Трейси Шевалье

Падшие ангелы

И опять посвящается Джонатану

Январь 1901

Китти Коулман

Проснувшись утром, я обнаружила у себя в постели какого-то незнакомого типа. Светловолосая голова принадлежала явно не моему мужу. Я не знала, плакать мне или смеяться.

Ну что же, подумала я, вот вам новый способ начать новый век.

Потом я вспомнила вчерашний вечер, и мне стало нехорошо. Интересно, где в этом громадном доме сейчас Ричард и каким образом мы должны поменяться обратно. Все остальные здесь — включая мужчину, лежавшего рядом, — были куда как опытнее в таких делах, чем я. Чем мы. Сколько бы там ни блефовал Ричард прошлой ночью, он действовал так же наобум, как и я, а нервничал еще сильнее. Гораздо сильнее. Это меня удивило.

Я пихнула спящего локтем — сначала слегка, потом сильнее, пока он наконец, всхрапнув, не проснулся.

— Пшел вон, — сказала я.

Что он и сделал — безропотно. Слава богу, не пытался меня поцеловать. Как я вытерпела вчера эту бороду — так никогда и не вспомню, думаю, помог кларет. Щеки у меня красные, расцарапанные.

Когда несколько минут спустя вошел Ричард, неся свою свернутую кое-как одежду, я была не в силах на него смотреть. Мне было стыдно, и я злилась — злилась из-за того, что мне стыдно, но в то же время от него подобных чувств я никак не ожидала. И уж я совсем вышла из себя, когда он просто поцеловал меня, сказал: «Привет, дорогая» — и начал одеваться. Я чувствовала запах ее духов у него на шее.

И тем не менее ничего на это сказать не могла. Я ведь сама постоянно твердила, что я женщина широких взглядов и горжусь этим. Вот они мне теперь и аукнулись — мои же слова.

Лежа в кровати, я смотрела, как Ричард одевается, и вдруг поймала себя на том, что думаю о брате. Гарри всегда дразнил меня за то, что слишком много думаю. Вот только он никак не хотел признать, что ответственность за это лежит на нем. Все те вечера, что он проводил со мной, повторяя то, чему обучали его преподаватели утром (он говорил, что так лучше запоминает пройденное), — разве они не научили меня думать и формулировать мысли? Возможно, впоследствии он пожалел об этом. Теперь я этого уже никогда не узнаю. Траур по нему только закончился, а мне в иные дни кажется, что я все еще сжимаю в руке ту телеграмму.

Гарри был бы в ужасе, если бы увидел, куда завели меня его уроки. Не то чтобы для таких дел нужно быть семи пядей во лбу, ведь большинство из тех, что внизу, непроходимо глупы, включая и мою светлую бороду. Ни с одним из них я даже толком поговорить не могла. Пришлось прибегнуть к помощи вина.

Откровенно говоря, я испытываю облегчение оттого, что не принадлежу к их кругу, — для меня вполне достаточно грести на этом мелководье раз в год. Подозреваю, что у Ричарда на сей счет иное мнение, но если ему нужен такой образ жизни, то он женился не на той женщине. А может, это я сделала неправильный выбор, хотя подобная мысль мне и в голову не могла прийти в те времена, когда мы с ним с ума сходили от любви.

Я думаю, Ричард заставил меня сделать это, чтобы продемонстрировать свою незаурядность, в которой я уже начала сомневаться. Но на меня это произвело противоположное впечатление. Когда мы женились, я и думать не думала, что он превратится во все, чем стал теперь. А стал он как все вокруг.

Сегодня утром я чувствую себя опустошенной. Папочка и Гарри посмеялись бы надо мной, но я втайне надеялась, что изменение века изменит и всех нас, что Англия сбросит с себя свою старушечью морщинистую кожу и под ней обнажится что-то новое и сверкающее. Новому двадцатому веку всего одиннадцать часов, но я знаю, что ничего, кроме цифр, не изменилось.

Хватит. Сегодня они собираются кататься в автомобиле — меня это совершенно не интересует, я со своим кофе скроюсь в библиотеке. Она наверняка будет пуста.

Ричард Коулман

Я думал, что, если проведу ночь с другой женщиной, это вернет мне Китти, что ревность снова откроет для меня дверь ее спальни. Но вот прошло уже две недели, а она впускает меня к себе не чаще, чем прежде.

Мне не хочется думать, что мой брак — дело безнадежное, но я не понимаю, почему с моей женой так трудно. Я обеспечил ей пристойную жизнь, а она при этом так несчастна, хотя и не может — или не хочет — сказать почему.

Этого вполне достаточно, чтобы у любого мужчины возникло желание сменить жену, пусть хотя бы и на ночь.

Мод Коулман

Когда папочка увидел ангела на могиле рядом с нашей, он воскликнул: «Что за черт!»

Мамочка только рассмеялась.

Я смотрела и смотрела, пока шея у меня не начала болеть. Он возвышался над нами, выставив одну ногу вперед, указывая рукой в небеса. На нем был длинный балахон с квадратным вырезом под шею, а его распущенные волосы ниспадали на крылья. Он смотрел вниз прямо в мою сторону, но, как я ни сверлила его взглядом, он меня, казалось, не замечал.

Мамочка и папочка начали спорить. Папочке ангел не нравился. Не знаю, нравился ли он мамочке, — она об этом не сказала. Думаю, что урна, которую папочка поставил на нашу могилу, беспокоит ее больше.

Я хотела сесть, но не осмелилась. Было очень холодно, слишком холодно, чтобы садиться на камень, и потом, королева мертва, а это, как мне казалось, означает, что никто не может сидеть, или играть, или делать что-нибудь для своего удовольствия.

Прошлой ночью, лежа в кровати, я слышала звон колоколов, а сегодня утром пришла нянюшка и сказала, что вчера вечером умерла королева. Я очень медленно ела кашу, пытаясь понять, отличается ли ее вкус от вчерашнего теперь, когда королевы не стало. Но вкус остался тем же самым — каша была слишком соленой. Миссис Бейкер всегда такую готовит.

Все, кого мы видели по пути на кладбище, были одеты в черное. На мне было серое шерстяное платье и белый передник — я бы его так или иначе надела, но нянюшка сказала, что именно такая одежда и подобает девочке, если кто-то умер. Девочкам не обязательно надевать черное. Нянюшка помогла мне одеться. Она позволила мне надеть черно-белое клетчатое пальто и шапочку в тон, а вот насчет муфты из кроличьего меха она была не уверена, так что мне пришлось спросить у мамочки, а та сказала, что как я оденусь, так и оденусь — это не имеет значения. Мамочка надела синее шелковое платье и шаль, что не понравилось папочке.

Пока они спорили насчет ангела, я зарылась лицом в муфту. Мех был таким мягким. Потом я услышала какой-то звук, будто кто-то стучит по камню, а когда подняла голову, то увидела пару голубых глаз, смотревших на меня с надгробья, что рядом с нашим. Я уставилась на них, а затем из-за камня появилось лицо мальчика. В волосах у него была грязь, и щеки тоже были измазаны. Он подмигнул мне и снова исчез за надгробьем.

Я посмотрела на папочку и мамочку — они прошли немного дальше по дорожке, чтобы посмотреть на ангела с другой стороны. Мальчика они не видели. Я пошла назад между могил, не спуская глаз с родителей.

Убедившись, что они не смотрят, я нырнула за камень.

Мальчик сидел на корточках, прислонившись к камню спиной.

— Почему у тебя грязь в волосах? — спросила я.

— В могилу лазал, — сказал он.

Я внимательно посмотрела на него. Он был весь в грязи — перепачканы были его куртка, колени, башмаки. У него даже на ресницах были комочки грязи.

— Можно мне потрогать мех? — спросил он.

— Это муфта, — сказала я. — Моя муфта.

— Можно ее потрогать?

— Нет, — ответила я и тут же пожалела об этом, а потому протянула ему муфту.

Мальчик поплевал на пальцы, вытер их о куртку, потом протянул руку и погладил мех.

— А что ты делал в могиле? — спросила я.

— Помогал нашему па.

— А чем занимается твой папа?

— Могилы копает, конечно. А я ему помогаю.

Потом мы услышали звук — словно котенок мяукнул. Мы высунулись из-за надгробья, и прямо мне в глаза заглянула девочка, стоявшая на дорожке, — все точь-в-точь как недавно с мальчиком. Она была очень хорошенькая — яркие карие глаза, длинные ресницы, фарфоровая кожа — и вся в черном. Ее длинные вьющиеся каштановые волосы были гораздо лучше моих, которые висят себе, как белье на веревке, и цвет их даже невозможно определить. Бабушка называет его светло-болотным. Может, это и правда, только вот слышать такое не очень приятно. Бабушка всегда говорит что думает.

Эта девочка напомнила мне мои любимые шоколадки с ореховым кремом — лишь только взглянув на нее, я сразу же поняла, что хочу, чтобы она стала моей лучшей подружкой. У меня не было подруги, и я всегда молилась, чтобы Бог послал ее мне. Когда я прихожу в церковь Святой Анны, сижу там и дрожу от холода (и почему в церквях так холодно?), то часто спрашиваю себя: а откликается ли Господь вообще на молитвы; но похоже, в этот раз он все же откликнулся.

— Лайви, детка, возьми платочек, вытри слезки. Будь умницей. — Мать девочки шла по дорожке, держа за руку девочку помладше. За ними следовал высокий рыжебородый мужчина. Девочка помладше была не такой хорошенькой. Хотя она и была похожа на первую девочку, подбородок у нее был не такой остренький, волосы не такие кудрявые, губы не такие большие. Глаза посветлее, чем у сестренки, и смотрела она на мир так, словно ее ничто не могло удивить. Она сразу же заметила меня и мальчика.

— Лавиния, — произнесла старшая девочка, пожав плечами и тряхнув головой так, что ее кудряшки взметнулись. — Мама, я хочу, чтобы вы с папой называли меня Лавиния, а не Лайви.

Тотчас же я решила, что никогда и ни за что не буду звать ее Лайви.

— Не груби матери, Лайви, — сказал мужчина. — Для нас ты — Лайви, и точка. Лайви — прекрасное имя. Когда станешь постарше, будем называть тебя Лавиния.

Лавиния нахмурилась, уставясь в землю.

— И прекрати эти слезы, — продолжал он. — Она была хорошей королевой и прожила долгую жизнь, но пятилетней девочке не нужно из-за этого уж так убиваться. И потом, ты напугаешь Айви Мей. — Он кивнул в сторону ее сестренки.

Я снова посмотрела на Лавинию. Насколько я могла судить, она вовсе не плакала, хоть и мяла в руке носовой платок. Я помахала ей.

Лавиния улыбнулась. Когда родители повернулись к ней спиной, она сошла с дорожки и нырнула за камень.

— Мне тоже пять, — сказала я, когда она подошла к нам. — Хотя в марте мне будет шесть.

— Правда? — сказала Лавиния. — А мне шесть будет в феврале.

— А почему ты своих родителей называешь мама и папа? Я своих зову мамочка и папочка.

— Мама и папа гораздо элегантнее. — Лавиния разглядывала мальчика, стоявшего на коленях у надгробья. — А тебя как зовут?

— Мод, — ответила я, не успев сообразить, что она обращается к мальчику.

— Саймон.

— Ты очень грязный мальчик.

— Прекрати, — сказала я.

Лавиния посмотрела на меня.

— Прекратить что?

— Он могильщик, поэтому такой грязный.

Лавиния сделала шаг назад.

— Пока еще только ученик могильщика, — сказал Саймон. — Сначала я был плакальщиком на похоронных процессиях, но, как только научился держать лопату, отец взял меня к себе.

— На похоронах моего дедушки было три плакальщика, — сказала Лавиния. — Одного из них высекли за то, что он смеялся.

— Моя мама говорит, что таких похорон сейчас очень мало, — сказала я. — Она говорит, это слишком дорого, а деньги нужно тратить на живых.

— В нашей семье на похоронах всегда бывают плакальщики. На моих тоже будут.

— Ты что — умираешь? — спросил Саймон.

— Конечно нет!

— Ты тоже свою нянюшку оставила дома? — спросила я, решив, что нужно поговорить о чем-нибудь еще, прежде чем Лавиния расстроится и уйдет.

Она вспыхнула.

— У нас нет нянюшки. Мама вполне способна сама за нами ухаживать.

Я не знала детей, у которых не было бы нянюшки. Лавиния смотрела на мою муфту.

— Так тебе нравится мой ангел? — спросила она. — Папа разрешил мне самой выбрать его.

— Моему папе он не понравился, — заявила я, хоть и знала, что не стоит повторять слова, сказанные папочкой. — Он называет это сентиментальной чепухой.

Лавиния нахмурилась.

— Ну, а мой папа ненавидит вашу урну. А что такого плохого в моем ангеле?

— Мне он нравится, — сказал мальчик.

— И мне тоже, — солгала я.

— Мне кажется, он прекрасен, — вздохнув, сказала Лавиния. — Когда я отправлюсь на небеса, я хочу, чтобы меня унес такой вот ангел.

— Это самый красивый ангел на кладбище, — сказал мальчик. — А я знаю их всех. Их тута тридцать один. Хочите покажу?

— Тридцать один — это простое число, — сказала я. — Оно делится только на само себя и на единицу. — Папочка как раз недавно объяснял мне простые числа, хотя многого я так и не поняла.

Саймон вытащил кусок угля из кармана и начал выводить что-то на надгробии сзади. Скоро мы увидели череп со скрещенными костями — круглые глазницы, черный треугольник вместо носа, ряды квадратных зубов и тень, нацарапанная на одной стороне лица.

— Не делай этого, — сказала я. Он не послушался. — Нельзя это делать.

— А я делаю. Все время. Ты посмотри на надгробья вокруг.

Я посмотрела на могилу нашего семейства. У самого низа цоколя, на котором стояла урна, был выцарапан маленький череп со скрещенными костями. Папочка пришел бы в ярость, если бы узнал. Потом я увидела, что на всех надгробиях вокруг нас были нарисованы черепа со скрещенными костями. Прежде я никогда их не замечала.

— Я их нарисую на всех надгробиях, — продолжал он.

— Почему ты их рисуешь? — спросила я. — Почему череп и кости?

— Чтобы напоминало о том, что лежит внизу. Там внизу всюду кости, что бы вы ни поставили сверху.

— Гадкий мальчишка, — сказала Лавиния.

Саймон поднялся на ноги.

— Я и для тебя нарисую, — пообещал он. — На спине твоего ангела.

— Только посмей, — процедила Лавиния.

Саймон тут же уронил уголек.

Лавиния огляделась, словно собираясь уходить.

— Я знаю стихотворение, — внезапно объявил Саймон.

— Какое стихотворение? Теннисона?

— Не знаю я никакого тяни сына. А стихотворение вот какое:

Он проснулся со злости

Под землей на погосте

И захлопал глазами:

Что ж вы мне не сказали,

Что маленько откинул я кости?

— Фу! Это отвратительно! — воскликнула Лавиния.

Мы с Саймоном рассмеялись.

— Наш па говорит, что многих людей хоронят живьем, — сказал Саймон. — Он говорит, что слышал, как они скребутся в ихних гробах, когда он их закапывает.

— Правда? Моя мамочка боится, что ее похоронят живьем, — сказала я.

— Я не хочу это слышать, — закричала Лавиния, закрыв уши руками. — Я ухожу. — Она прошла мимо могил, возвращаясь к родителям. Я хотела пойти за ней, но Саймон снова заговорил.

— Тут на лужку похоронен наш дедушка.

— Глупости.

— Правда.

— Покажи мне его могилу.

Саймон показал на ряд деревянных крестов по другую сторону тропинки. Это могилы бедняков — мне мамочка о них говорила: людям, у которых нет денег, чтобы их похоронили как полагается, выделен отдельный участок.

— И какой из этих крестов его? — спросила я.

— У него нету креста. Кресты долго не стоят. Мы посадили туда розовый куст, так что мы всегда знаем, где он лежит. Украли этот куст в одном из садов внизу холма.

Я увидела куцый куст, обрезанный к зиме. Мы живем внизу холма, и перед нашим домом много роз. Может, это и наш куст.

— Он тоже тута работал, — сказал Саймон. — Как наш па и я. Он говорил, что это лучшее кладбище в Лондоне и он не хотел бы быть похороненным ни на каком другом. Он столько историй знал про эти другие. Там всюду груды костей. Мертвецов хоронят, едва присыпав землей. Вонища! — Саймон помахал рукой у себя перед носом. — А по ночам приходят расхитители могил. Тута он по крайней мере в безопасности — тута и забор высокий, и пики наверху.

— Мне пора, — сказала я.

Я не хотела показаться испуганной, как Лавиния, но у меня не было ни малейшего желания слушать о том, как пахнут покойники.

Саймон пожал плечами.

— Я бы мог тебе показать кой-чево.

— Может, в другой раз. — Я побежала за нашими семьями, которые шли рядом. Лавиния взяла меня за руку и сжала, а я была так этому рада, что поцеловала ее.

Мы шли, держась за руки, вверх по холму, а я краем глаза видела фигуру, прыгавшую, словно призрак, с надгробия на надгробие, — сначала он двигался следом за нами, а потом убежал вперед. Мне было жаль, что мы с ним расстались.

Я толкнула в бок Лавинию.

— Смешной мальчик, — сказала я, кивая в сторону тени, исчезнувшей за обелиском.

— Он мне нравится, — ответила Лавиния, — хоть и рассказывает ужасные вещи.

— А тебе бы не хотелось, чтобы мы умели бегать, как он?

Лавиния улыбнулась мне.

— А хочешь, побежим за ним?

Я не ожидала от нее такого. Я бросила взгляд на остальных — на нас смотрела только сестра Лавинии.

— Давай, — прошептала я.

Она сжимала мою руку, пока мы носились в поисках мальчика.

Китти Коулман

Не смею никому об этом сказать, иначе меня обвинят в государственной измене, но я ужасно обрадовалась, узнав, что королева умерла. Скука, которую я испытывала с самого Нового года, улетучилась, и мне стоило немалых трудов, чтобы изображать из себя благопристойную даму. Окончание века было всего лишь сменой цифр, но теперь нам предстоит настоящая смена власти, и я не могу не думать, что Эдуард будет представлять нас лучше, чем его мать.

Хотя пока что никаких изменений не произошло. Предполагалось, что мы все бросимся на кладбище, чтобы изображать траурную скорбь, хотя там не похоронен ни один из членов королевской семьи и ту же королеву похоронят не там. Просто кладбище — это смерть, и в этом, наверно, все дело.

Треклятое кладбище. Всегда его ненавидела.

Ну, если уж быть справедливой, то само по себе это место ни в чем не повинно, напротив, оно обладает каким-то скорбным очарованием — ряды могил, притиснутых одна к другой, гранитные надгробия, египетские обелиски, готические шпили, цоколи с колоннами, плачущие дамы, ангелы и, конечно, урны, устремляющиеся по склону холма к величественному ливанскому кедру наверху. Я даже готова закрыть глаза на некоторые наиболее нелепые монументы — показные сооружения, призванные подтвердить семейный статус. Но чувства, которые это место будит в скорбящих, на мой вкус, уж слишком раздуты. Ну и потом, это кладбище Коулманов, а не моей семьи. Я тоскую по маленькому кладбищу в Линкольншире, где похоронены мамочка и папочка и где теперь появилось еще одно надгробие — на могиле Гарри, хотя его тело и лежит где-то в Южной Африке.

Все эти излишества — частью которых стала и наша нелепая урна — действуют мне на нервы. Насколько эта урна выбивается из всего окружающего! Если бы только Ричард сначала посоветовался со мной! Это было на него не похоже — несмотря на все недостатки, он все же человек благоразумный и должен был бы увидеть, что урна уж слишком велика. В этом выборе я вижу руку его матери. У нее вкус всегда был отвратительный.

Забавно было наблюдать сегодня, как он расшумелся из-за этого ангела, возведенного на могиле близ урны (я бы даже сказала, слишком близко — ощущение такое, что они в любой момент могут наброситься друг на друга). А я только изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Какое они имеют право навязывать нам свои вкусы? — сказал он. — Мы, что, теперь должны каждый раз, приходя сюда, видеть это сентиментальное идиотство? Меня от этого просто наизнанку выворачивает.

— Он сентиментальный, но безобидный, — отвечала я. — По крайней мере, он из итальянского мрамора.

— Плевать мне на мрамор! Я не хочу, чтобы этот ангел торчал рядом с нашей могилой.

— А ты не думал, что они, может быть, то же самое говорят о нашей урне?

— С нашей урной все в порядке!

— А они наверняка считают, что с их ангелом все в порядке.

— Этот ангел выглядит нелепо рядом с нашей урной. Самое главное, он стоит слишком близко.

— Вот именно! — сказала я. — Ты же не оставил им места.

— Очень даже оставил. Еще одна урна смотрелась бы здесь прекрасно. Может, чуть поменьше нашей.

Я подняла брови, как делаю это, когда Мод говорит какую-нибудь глупость.

— Да пусть бы даже такого же размера, — снизошел Ричард. — Да, вот это бы смотрелось впечатляюще — две урны рядом. А у нас вместо этого такая вот ерунда.

И так мы продолжали до бесконечности. Хоть я и не особо высокого мнения о пустолицых ангелах, разбросанных по всему кладбищу, но все же они меньше действуют мне на нервы, чем урны. Когда подумаешь, что люди ставят на могилы, — оторопь берет, ведь эти самые урны использовались римлянами как хранилище человеческого праха. Языческий символ в христианском обществе. Но тут полно и всякой египетской символики. Когда я сказала об этом Ричарду, он только раздраженно хмыкнул; но вот единственное возражение, что у него нашлось: «Могиле Коулманов эта урна добавляет достоинства и изящества».

У меня на этот счет большие сомнения. Я бы сказала, что это скорее крайняя пошлость и неуместная символика. Но мне хватило такта промолчать.

Он продолжал распространяться по поводу ангела, когда — пожалуйста — появились и его хозяева в полном трауре. Альберт и Гертруда Уотерхаус — никакого отношения к художнику,[1] по их собственному признанию. (И слава богу — мне криком хочется кричать, когда я вижу его бездарные картины в Тейте.[2] У леди из Шалота[3] в ее лодке такой вид, будто она нанюхалась опия.) Мы не встречались с ними прежде, хотя эта могила принадлежит им уже несколько лет. Они какие-то ни рыба ни мясо: у него рыжая борода и вечная улыбочка на лице, она — из тех женщин, чьи талии безвозвратно исчезают после родов, а потому платья на них сидят как на корове седло. Волосы у нее не волнистые, а в мелкую кудряшку и выбиваются из-под шпилек.

У ее старшей дочери Лавинии, которой, похоже, столько же лет, сколько и Мод, чудные волосы, каштановые, шелковистые, вьющиеся. Она капризная, избалованная девчушка, и отец явно купил этого ангела по ее настоянию. Ричард чуть не поперхнулся, услышав это. И на девочке было черное платье, отделанное траурным крепом, — вещь вульгарная и ненужная для ребенка ее возраста.

Мод, конечно, сразу же влюбилась в эту девочку. Когда мы все вместе обходили кладбище, Лавиния все время прикладывала к глазам платочек с черной оборочкой, а стоило нам оказаться у могилы маленького мальчика, умершего пятьдесят лет назад, как она разрыдалась. Мне остается только надеяться, что Мод не будет копировать ее поведение. Мне такие глупости невыносимы. Мод — девочка очень благоразумная, но я видела, как она старается подражать своей новой знакомой. Они исчезли вместе — Господь знает, что у них было на уме. Они появились снова уже лучшими подружками.

Сомневаюсь, что мы с Гертрудой Уотерхаус могли бы стать подругами. Когда она в очередной раз повторила, как ее опечалила смерть королевы, я не сдержалась и сказала, что Лавиния, похоже, очень даже наслаждается трауром.

Гертруда несколько мгновений помолчала, потом заметила:

— Какое у вас миленькое платьице. Такой необычный голубой оттенок.

Ричард фыркнул. Мы с ним полаялись из-за моего платья. Откровенно говоря, теперь я и сама была смущена своим выбором — выйдя из дома, я не встретила ни одного взрослого человека, одетого не в черное. Мое платье было темно-синим, но в нем я все же выделялась из толпы гораздо сильнее, чем это входило в мои намерения.

Я решила быть откровенной.

— Да, я подумала, что черный — не очень подходящий цвет в честь королевы Виктории, — объяснила я. — Теперь многое меняется. При ее сыне все будет иначе. Я уверена, Эдуард будет превосходным королем. Он довольно долго ждал.

— Слишком долго, если уж хотите знать мое мнение, — сказал мистер Уотерхаус. — Бедняга — лучшие его годы уже позади. — Вид у него был сконфуженный, словно он сам удивился тому, что высказал свое мнение.

— Но не в том, что касается дам, — парировала я, не в силах противиться искушению.

— Боже мой! — в ужасе произнесла Гертруда Уотерхаус.

— Бога ради, Китти! — прошипел Ричард. — Моя жена всегда говорит вещи, которые говорить не следует, — извиняющимся тоном сказал он Альберту Уотерхаусу, на что тот выдавил из себя смешок.

— Ничего страшного. Она наверняка компенсирует это чем-то другим, — сказал он.

Последовала пауза — мы все пытались осмыслить суть его замечания. В течение одного головокружительного мгновения я думала, что он, возможно, имеет в виду канун Нового года. Но он, конечно же, ничего не мог об этом знать — это не его круг. Я сама изо всех сил старалась не думать об этом. Ричард с тех пор на эту тему не заговаривал, но я чувствую, что в ту ночь пережила маленькую смерть и теперь уже ничто не будет так, как прежде, с новым королем или без.

Потом вернулись девочки, обе запыхавшиеся, что очень кстати позволило всем нам отвлечься. Уотерхаусы быстренько извинились и откланялись. Думаю, все, кроме девочек, испытали при этом облегчение. У Лавинии на глазах были слезы, и я побаивалась, как бы Мод не последовала ее примеру. После этого она рта не закрывала — говорила о своей новой подружке, и мне наконец пришлось пообещать ей, что я устрою им встречу. Надеюсь, она все же забудет об этом, поскольку Уотерхаусы из того разряда семейств, которые вызывают во мне чувство стыда за себя.

Лавиния Уотерхаус

Сегодня на кладбище у меня было приключение с моей новой подружкой и одним гадким мальчишкой. Я уже много раз бывала на кладбище, но прежде мама не спускала с меня глаз. А сегодня мама и папа познакомились с семейством, которому принадлежит могила рядом с нашей, и, пока они говорили о всяких взрослых вещах, мы с Мод убежали вместе с Саймоном, мальчишкой, который работает на кладбище. Мы пробежали по Египетской аллее и вокруг склепов, что стоят рядом с ливанским кедром. Там так замечательно, что я чуть в обморок не упала от возбуждения.

Потом Саймон повел нас на экскурсию по ангелам. Он показал нам чудесного ангелочка неподалеку от Террасных катакомб.[4] Я его прежде не видела. На нем короткая туника, на спине маленькие крылышки, а голова повернута в сторону, словно он сердится и только что топнул ножкой. Он такой миленький — я даже чуть не пожалела, что не выбрала его для нашей могилы. Но его не было в каталоге ангелов, который показывали нам камнерезы. Как бы там ни было, но я уверена: мама и папа согласны, что тот, которого я выбрала для нашей могилы, лучше всех.

Саймон провел нас мимо некоторых других ангелов, а потом сказал, что хочет показать нам могилу, которую они только что выкопали с отцом. Ну, я-то ее видеть не хотела, но Мод было интересно, и мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я трушу. Меня к тому же обуяло страннейшее чувство, будто мне хочется лежать в этой яме. Конечно, ничего подобного я не сделала — не в моем же хорошеньком платьице.

Потом, когда мы собрались уходить, появился какой-то жуткий человек. У него было очень красное лицо и царапины на щеках, и пахло от него выпивкой. Я не смогла сдержать крика, хотя сразу же поняла, что это отец Саймона, потому что у них одинаковые голубые глаза небесного цвета. Он принялся нещадно ругать Саймона, где, мол, тот был и что мы тут делаем, и он употреблял ужасные слова. Если бы Айви Мей или я сказали такое, то папа бы выпорол нас. А папа вовсе не любитель порки. Вот какие это были плохие слова.

Потом этот человек принялся бегать за Саймоном вокруг могилы, и он гонялся за ним до тех пор, пока Саймон не спрыгнул прямо вниз! Ну и ну. Я не стала ждать, что будет дальше, — мы с Мод, как сумасшедшие, понеслись вниз по холму. Мод сказала, может, нам следует вернуться и посмотреть, не случилось ли чего плохого с Саймоном, но я сказала «нет», потому что родители будут о нас беспокоиться. Хотя на самом деле я больше не хотела видеть этого человека, потому что он меня напугал. Этот гадкий мальчишка сам может о себе позаботиться. Он наверняка немало времени проводит в могилах.

Итак, Мод — моя новая подружка, а я — ее, хоть я и не понимаю, почему у такой простенькой девочки такая красивая муфта да еще и няня, а у меня нет ни того ни другого. И такая красивая мать с тоненькой талией и большими темными глазами. Я же не могла смотреть на маму, не испытывая чувства стыда. Все это так несправедливо.

Гертруда Уотерхаус

После того как это печальное известие дошло до нас, я всю ночь пролежала без сна, размышляя, как нам одеться. Альберт мог бы надеть свой черный рабочий костюм с темными запонками и черную ленту на шляпу. Мужчинам легче найти траурную одежду. Айви Мей еще слишком мала, и о ее одежде можно не думать.

Но мы с Лайви в дни траура по королеве должны быть одеты подобающе. Что до меня, то мне, в общем-то, все равно, что надеть, но Лайви — она такая привередливая и, если не получает то, чего хочет, становится очень трудным ребенком. Я терпеть не могу эти ее сцены — ощущение такое, будто она ведет меня в танце, в котором я не знаю ни одного па, а она знает их все, а потому к концу чувствуешь себя полной идиоткой с оттоптанными ногами. А ведь ей всего только пять лет! Альберт говорит, что я слишком мягка с ней, а сам купил ей ангела на могилу, потому что тот ей понравился. А ведь знает же, что у нас на такие вещи почти нет денег, я уж молчу о том, что мы откладываем на новый дом. И все же я не могу его в этом винить. Важно, чтобы могила правильно отражала чувства, которые питает семья к своим усопшим. Лайви это прекрасно понимает, и она была права — могиле и в самом деле нужно было уделить некоторое внимание, в особенности после появления рядом с нами этой жуткой урны.

Сегодня утром я поднялась ни свет ни заря и умудрилась найти кусочек крепа, оставшийся после похорон моей тетушки. Я его спрятала, потому что вообще-то должна была сжечь и Лайви устроила бы истерику, если бы увидела его в доме. Этого куска было мало, чтобы сделать оторочку для обоих наших платьев, поэтому я сделала оторочку для нее одной, а себе оставила только кусочек для шляпки. Когда я кончила шить, проснулась Лайви, и ей так понравилась оторочка из крепа, что она не стала спрашивать, откуда он взялся.

Я плохо спала и рано поднялась, а потому, когда мы добрались до кладбища, была такой уставшей, что чуть не вскрикнула, увидев синий шелк на Китти Коулман. Это было оскорбительно для глаз, словно павлин распустил хвост на похоронах. Я почувствовала себя замухрышкой, и мне было стыдно стоять рядом с ней, — сравнение было явно не в мою пользу и напоминало о том, что фигура у меня уже не та, что прежде.

У ее дочки Мод вид простенький, и это единственное, что меня утешило (мне стыдно за подобные мысли, и я прошу у Господа прощения). Я чувствую гордость за то, что Лайви смотрится так хорошо рядом с серенькой малышкой Мод.

Я, конечно же, была максимально вежлива, но по виду Китти Коулман было ясно, что мое общество ее не устраивает. Потом она отпустила колкие замечания в адрес Лайви и сказала кое-что уж совсем непочтительное, и, хотя ее слова не относились напрямую к королеве, я все равно почувствовала, что Виктории некоторым образом нанесено оскорбление. Мой бедный Альберт от этого чуть не впал в ступор и сказал нечто совершенно ему не свойственное. Я даже не осмелилась потом спросить у него, что он имел в виду.

Ну да и бог со всем этим — нам с ней вовсе не обязательно встречаться еще раз. За все те годы, что мы владеем соседними могилами на кладбище, мы встретились лишь однажды. Если повезет, то больше никогда и не увидимся, хотя теперь я всегда буду опасаться встречи. Боюсь, с этого дня кладбище уже не будет доставлять мне такого удовольствия, как прежде.

Альберт Уотерхаус

Чертовски привлекательная женщина. Впрочем, не знаю, чем я думал, когда сказал то, что сказал. Завтра придется замаливать этот грех — купить Труди ее любимые фиолетовые леденцы.

Но я тем не менее рад был знакомству с Ричардом Коулманом, несмотря на эту урну и все такое. («Что сделано — то сделано, — говорю я Труди. — Она теперь там стоит, и что толку расстраиваться?») У него довольно высокое положение в одном из банков. Живут они у подножья холма, и, судя по тому, что он говорит, мы вполне могли бы тоже там поселиться, если решим уехать из Айлингтона. Там неплохая местная крикетная команда, и он мог бы меня им представить. Полезный парень.

Но что касается его жены, то тут я ему не завидую, какой бы хорошенькой она ни была. Упаси бог от такого наказания. С Лайви и той хлопот не оберешься.

Саймон Филд

После ухода девочек я еще некоторое время остаюсь в могиле. Чего вылезать-то? Наш па от меня отстал — и в могилу не полез, и сверху орать прекратил. Если захочет, он меня всегда достанет.

«Вокруг этого кладбища высокая стена, — частенько говорит он. — Перелезть через нее ты можешь, но в конце концов все равно сюда же и вернешься — через главные ворота вперед ногами».

С глубины восемь футов небо кажется таким красивым. Оно похоже на мех у этой девочки. На ее муфте, как она это называет. Мех там такой мягонький. Я хотел зарыться в него лицом, как это делала она.

Я лежу на спине и смотрю на небо. Иногда высоко надо мной пролетает птица. Кусочки грязи со стенок падают мне прямо на лицо. Я не боюсь, что могила может обрушиться. У могил поглубже мы укрепляем стенки, но если вот такие — мелкие, то мы особо не утруждаемся. А эта еще вырыта в глине, такой надежной и влажной, что она хорошо держится. Такое случалось прежде — что могила заваливалась, но это бывает в песке или если глина сухая. В могилах и люди погибали. Наш па всегда говорит, что если я буду в могиле и она начнет рушиться, то нужно закрыть лицо рукой, а другую руку поднять вверх. Тогда в земле у меня будет отверстие для воздуха, а по моим торчащим пальцам они увидят, где я.

Тут кто-то подходит и заглядывает в могилу. На фоне света он весь черный, а потому я не вижу, кто это такой. Но я знаю: это не наш па — от него не пахнет выпивкой.

— Ты чего там делаешь, Саймон? — спрашивает человек.

Теперь я знаю, кто это. Я вскакиваю на ноги и отряхиваю грязь со спины, задницы и ног.

— Да так, сэр, отдыхаю.

— Тебе платят не за то, чтобы ты тут отдыхал.

— Мне ничего не платят, сэр, — говорю я, хотя лучше бы мне помолчать.

— Вот как? А я думал, ты немало получаешь, учась здесь. Ты получаешь профессию.

— Учение меня не кормит, сэр.

— Хватит с меня твоей наглости, Саймон. Ты — служащий Лондонской похоронной компании. За воротами кладбища немало людей, которые с радостью займут твое место. Не забывай об этом. Ты уже закончил эту могилу?

— Да, сэр.

— Тогда прикрой ее и найди своего отца. Ему нужно убирать инструмент, а сам он уже с этим наверняка не справится. Понятия не имею, почему я его еще не выгнал.

Я имею. Наш па знает это место лучше любого другого. Он какую хочешь могилу может разобрать, помнит, кто на какой глубине похоронен и песок там или глина. Всему этому он выучился у нашего деда. И он очень быстро копает, когда хочет. Руки у него сильные — не руки, а камни. Лучше всего он работает, когда выпьет, но только если немного. Тогда они с Джо копают и смеются, а я поднимаю наверх ведро и опорожняю его. Но если он выпьет слишком много, то копать приходится мне на пару с Джо.

Я оглядываюсь в поисках длинных веток с сучками, по которым я обычно выбираюсь из неглубоких могил. Но наш па, наверно, уже их вытащил.

— Мистер Джексон, — кричу я, но он уже ушел. Я кричу еще раз, но он не возвращается. Наш па решит, что я вылез и накрыл могилу, — он тоже сюда не вернется.

Я пытаюсь вырыть ступеньки в стене могилы, чтобы выбраться, но лопаты нет — только руки, а земля слишком твердая. Но хоть она пока и твердая, я вовсе не уверен, что это надолго. А мне не хочется, чтобы эти стенки обрушились на меня.

Теперь, когда я застрял в этой могиле, мне становится холодно. Я сажусь на корточки и обхватываю колени руками. Время от времени я кричу. Сегодня копают еще четыре могилы и ставят два памятника, но все это далеко отсюда. И все же меня может услышать какой-нибудь посетитель или одна из этих девчонок может вернуться. Иногда я слышу голоса и тогда кричу: «Помогите! Помогите!» Но никто ко мне не приходит. Люди держатся подальше от свежевыкопанных могил. Они думают, оттуда может что-то выскочить и схватить их.

Небо у меня над головой сереет, и я слышу звон колокольчика, предупреждающий посетителей о закрытии кладбища. Каждый день перед закрытием кладбище обходит мальчик с колокольчиком. Я кричу так, что у меня начинает болеть горло, но за звоном колокольчика меня не слышно.

Проходит еще немного времени — колокольчик смолкает, и на кладбище опускается темнота. Я прыгаю, чтобы согреться, а потом снова сажусь, обхватив себя за колени.

В темноте в могиле сильнее пахнет глиной и сыростью. По кладбищу протекает подземный приток Флит-ривер. Я чувствую, он где-то совсем рядом.

Небо проясняется, и я начинаю видеть маленькие точечки звезд, их становится все больше и больше, и наконец лоскут неба надо мной заполняется целиком, словно кто-то просыпал муку на небо и теперь собирается раскатывать на нем тесто.

Всю ночь я смотрю на эти звезды. А что еще делать в могиле? Я вижу на небе разные фигуры — лошадь, мотыгу, ложку. Иногда я отворачиваюсь, а потом смотрю снова и вижу, что они немного подвинулись. Спустя какое-то время лошадь исчезает за кромкой неба, а следом за ней и ложка. Один раз я вижу падающую звезду — она пересекает небо. Интересно, куда она потом девается.

Я вспоминаю девочек — ту, что с муфтой, и ту, что хорошенькая. Они спят себе в своих кроватках в тепле и уюте. Жаль, что я не такой, как они.

Пока я не шебаршусь, все вроде бы ничего. Но когда я двигаюсь, меня словно доской кто огревает. Спустя какое-то время я чувствую, что вообще не могу пошевелиться. У меня, наверно, кровь замерзла.

Труднее всего приходится к концу ночи, когда уже собирается светать, но еще не светает. Наш па говорит, что именно в это время и умирает большинство людей, потому что они не в силах больше ждать, когда наступит день. Я смотрю на звезды. Мотыга исчезает, и я тихонько плачу, а потом, наверно, засыпаю, потому что, когда я снова смотрю на небо, звезд там уже нет, оно просветлело, а слезы на моих щеках замерзли.

Становится все светлей и светлей, но никто не приходит. Во рту у меня пересохло, и мне очень хочется пить.

И тут я слышу гимн «Свят, Свят, Свят» — его любит насвистывать во время работы наш па. Это смешно, потому что в церкви он лет сто не был. Свист приближается, и я пытаюсь кричать, но в горле у меня все болит.

Я слышу, как он ходит вокруг могилы, раскладывает доски, а потом зеленые ковры, чтобы было похоже на траву и земля вокруг могилы казалась приятной и аккуратной. Потом он кладет на могилу веревки, чтобы после спустить на них гроб, а затем по концам могилы ставит две деревянные подпорки — тоже для гроба. В могилу он не заглядывает. Он их выкопал столько, что внутрь заглядывать у него нет никакой нужды.

Я пытаюсь открыть рот, но не могу. Потом я слышу храп лошадей, скрип хомута, скрежет колес по дорожке и понимаю, что должен выбраться отсюда, иначе останусь здесь навсегда. Я выпрямляю ноги и кричу от боли, только без звука кричу, потому что рот у меня все еще не открывается. Мне удается встать на ноги, и тут я заставляю свой рот работать и кричу: «Па! Па!» И мой крик похож на карканье ворон. Поначалу ничего не происходит. Я кричу снова, и наш па склоняется над могилой и, прищурившись, смотрит вниз.

— Господи Иисусе! Ты что это там делаешь?

— Вытащи меня отсюда, наш па! Вытащи меня!

Наш па свешивается над краем могилы и протягивает руки.

— Скорее, парень! Хватай меня за руки. — Но мне до него не дотянуться. Наш па поворачивается на звук лошадей и качает головой. — Нет времени, парень. Нет времени. — Он поднимается и уходит, а я снова кричу.

Наш па возвращается с мистером Джексоном, который смотрит на меня с выражением ужаса на лице. Некоторое время он стоит молча, а потом уходит, а наш па провожает его взглядом. Наконец мистер Джексон возвращается и сбрасывает вниз веревку, которой мы измеряем глубину выкопанных могил. На ней через каждый фут по узлу. Я хватаюсь за узел и крепко держусь, а они с нашим па вытаскивают меня из могилы, и я оказываюсь на зеленом ковре, который похож на траву. Я вскакиваю на ноги, хотя все тело у меня болит, и вот я стою перед могильщиками в цилиндрах и мальчиками-плакальщиками в аккуратных черных костюмах, и лошади качают головами, и прикрепленные к ним черные перья шевелятся. За телегой, на которой лежит гроб, стоят провожающие в черном и глазеют на меня. Меня смех разбирает — такие у них лица, но я вижу жуткое лицо мистера Джексона и убегаю прочь.

Потом уже наш па, влив в меня ром, усаживает рядом с костром и, укутав одеялом, отвешивает мне затрещину.

— Не смей больше так делать, понял? — говорит он так, словно я нарочно остался в могиле на всю ночь. — Я потеряю работу, и что тогда с нами будет?

Потом появляется мистер Джексон и сечет меня кнутом, чтобы я получше запомнил урок. Но мне все равно — кнута я почти не чувствую. Ничего нет больнее, чем этот могильный холод.

Декабрь 1901

Ричард Коулман

Я сказал Китти, что на Новый год мы приглашены к тем же людям, что и в прошлый раз. Она встретила это известие молча, изучая меня своими темно-карими глазами, которые соблазнили меня несколько лет назад, а теперь только осуждают. Если бы она не смотрела на меня так, то я, может, и не добавил бы того, что добавил.

— Я им уже ответил, что мы принимаем их приглашение, — сказал я, хотя ничего такого им еще и не говорил. — С удовольствием.

Мы теперь каждый год будем принимать их приглашения, пока Китти снова не станет моей женой.

Март 1903

Лавиния Уотерхаус

Это просто чудо. Оказывается, моя лучшая подружка — наша соседка! Что может быть замечательнее этого?

Сегодня утром, когда я причесывалась и смотрела из окна на наш новый сад, настроение у меня было решительно мрачное. Хотя местечко тут и миленькое и наша с Айви Мей спальня выходит в сад, я все равно тоскую по нашему старому дому. Он был меньше и располагался на людной улице, а не рядом с таким прекрасным местом, как Хемпстед-Хит.[5] Но там я родилась, и он полон воспоминаний моего детства. Я хотела отодрать кусок обоев из коридора, где папа каждый год отмечал, насколько мы с Айви Мей выросли, но папа сказал, что нельзя этого делать, потому что я изуродую стену. Когда мы уезжали, я поплакала.

И тут краем глаза я увидела какое-то мельтешение, а когда оглядела дом, соседний с нашим, то там в окне оказалась девочка, которая махала мне! Ну и ну. Я прищурилась и через секунду узнала ее — это была Мод, та самая девочка с кладбища. Я знала, что мы переехали в район неподалеку от кладбища, но не знала, что и она живет здесь. Я взяла платок и принялась махать ей в ответ, пока у меня рука не начала болеть. Даже Айви Мей, которая никогда ни на что не обращает внимания, если я ее не ущипну (а иногда и это не помогает), встала с кровати, чтобы посмотреть, что тут происходит.

Мод прокричала мне что-то, но она была слишком далеко, и я не расслышала. Тогда она показала на забор, разделяющий наши сады, и подняла десять пальцев. Мы такие родственные души, что я сразу же поняла, что она имеет в виду: встретимся там через десять минут. Я послала ей воздушный поцелуй и бросилась прочь от окна, чтобы поскорее одеться.

— Мама! Мама! — кричала я, бегом спускаясь по лестнице.

Мама побежала мне навстречу с кухни, решив, что я заболела или ушиблась. Но когда я рассказала ей про Мод, она вроде бы не проявила к этому ни малейшего интереса. Она не хотела, чтобы я встречалась с Коулманами, хотя так и не сказала почему. Может, она успела забыть про них, но я никогда не забывала про Мод, хотя и прошло немало времени. Я знала, что наша судьба — быть вместе.

Я побежала вниз к ограде сада, но она была слишком высокой, и увидеть, что там за ней, было невозможно. Я окликнула Мод, и она ответила, а мгновение спустя ее голова появилась над оградой.

— Ой, как ты туда забралась? — воскликнула я.

— Я стою на ванночке для птиц, — сказала она, чуть раскачиваясь.

Потом она подтянулась и — я и глазом не успела моргнуть, как она оказалась на моей стороне и спрыгнула на землю! Бедняжка поцарапалась о розовый куст. Я обняла ее, поцеловала и отвела к маме, которая, к счастью, была с ней очень мила и намазала царапины йодом.

Затем я повела ее в свою спальню и стала показывать кукол.

— Я тебя не забыла, — сказала я. — Искала тебя каждый раз, когда мы приходили на кладбище, надеялась — увижу.

— И я тоже, — сказала она.

— Но я так ни разу тебя и не встретила — только иногда попадался тот гадкий мальчишка.

— Саймон. Который копает вместе со своим отцом.

— Теперь, когда я здесь, мы можем ходить туда вместе, и он покажет нам всех остальных ангелов. Вот будет замечательно!

— Да.

Тут Айви Мей попыталась все испортить — начала стукать моих кукол головами друг о друга с такой силой, что я думала, они расколются. Я сказала, чтобы она ушла, но Мод не возражала против ее присутствия, потому что у самой Мод нет ни брата, ни сестры и играть ей не с кем. Так вот. Айви Мей была рада-радешенька — насколько она вообще может чему-то радоваться.

Ну да бог с ним. Потом Мод позавтракала с нами, и мы никак не могли наговориться.

Это настоящий подарок небес, что ангелы привели нас в этот дом, а меня — к моей лучшей подружке.

Мод Коулман

И чего только не случается в мире. Папочка говорит, что совпадения, стоит в них повнимательнее разобраться, на самом деле никакие не совпадения. Сегодня он получил еще одно подтверждение этому.

Я выглянула в окно и увидела девочку, которая стояла в окне напротив и причесывалась. Прежде я ее там никогда не видела; в том доме жили две старые девы, но они выехали оттуда несколько недель назад. Потом она вскинула голову и пожала плечами, и тогда я поняла, что это — Лавиния. Я так удивилась, увидев ее, что просто замерла на месте.

Я столько времени ее не видела — со дня смерти королевы, больше двух лет назад. Хоть я несколько раз и спрашивала маму, не можем ли мы встретиться, она всегда выдумывала какие-нибудь отговорки, чтобы не делать этого. Она обещала узнать на кладбище адрес Уотерхаусов, но, думаю, так этого и не сделала. Потом я перестала у нее спрашивать, потому что знала — это у нее такой способ говорить «нет». Я не понимала, почему она не хочет, чтобы у меня была лучшая подружка, но поделать с этим ничего не могла, разве что гулять по кладбищу: вдруг Уотерхаусы тоже туда придут. Но они так ни разу и не появились. Я уже оставила надежду обзавестись лучшей подружкой. И я не знала ни одной другой девочки, которой нравилось бы бродить со мной по кладбищу, как Лавинии.

И вот она стояла передо мной — в окне напротив. Я начала ей махать, и она, заметив меня наконец, принялась бешено махать в ответ. Я была так счастлива, поняв, что она рада меня видеть. Я дала ей знак — давай, мол, встретимся в саду, а потом побежала к родителям сообщить им об удивительном совпадении.

Мамочка и папочка уже сидели за завтраком и читали газеты — папочка погрузился в «Мейл», а мамочка — в «Сент-Панкрас газет». Когда я сообщила им, кто наши соседи, папочка ничуть не удивился — он рассказал, что сам и сообщил Уотерхаусам об этом доме.

Мамочка внимательно на него посмотрела.

— Не знала, что ты с ними общаешься, — сказала она.

— Он нашел меня в банке, — ответил папочка. — Уже довольно давно. Сказал, что они подумывают переехать в этот район, и спросил, не посоветую ли я им что-нибудь. Когда этот дом выставили на продажу, я дал ему знать.

— Значит, мы теперь с ними соседи не только по смерти, но и по жизни, — проговорила мамочка, сильно ударив ложкой по яйцу, разбивая скорлупу.

— Он, судя по всему, великолепный бэтсмен,[6] — сказал папочка. — Нашей команде такой не помешает.

И когда стало ясно, что никакое это не совпадение, что это папочка привел сюда Уотерхаусов, я почему-то ужасно расстроилась. Мне хотелось верить в Судьбу, но папочка еще раз доказал, что ничего такого не бывает.

Гертруда Уотерхаус

Я не собираюсь критиковать решения Альберта. Он в таких вопросах разбирается лучше, и мне, без всяких сомнений, очень нравится наш новый маленький дом, который на этаж выше нашего прежнего айлингтонского, да и сад, усаженный розами, — это куда как лучше, чем соседские куры, копошащиеся в грязи.

Но сердце у меня упало, когда я узнала, что мы не просто соседи с Коулманами, а что их дом стоит чуть ли не стена к стене с нашим. И конечно же, он на этаж выше нашего и сад при нем великолепный. Когда меня никто не мог увидеть, я встала на стул и потихоньку рассмотрела что там и как. Там растет ива, есть пруд и клумба с рододендронами, а еще чудесный длинный газон, на котором наверняка девочки все лето будут играть в крокет.

Китти Коулман работала в саду — высаживала примулы. На ней было платье такого же, как примулы, кремового цвета и очень миленькая шляпка с широкими полями, подвязанная шифоновым шарфиком. Она даже для сада одевается изысканно. Слава богу, она меня не заметила, иначе я бы свалилась со стула от ужаса. А так я просто быстро спрыгнула на пол и только ушибла коленку.

Ни за что бы в этом никому не призналась, даже Альберту, но меня раздражает, что она поддерживает сад в таком идеальном состоянии. Конечно, он выходит на юг и там много солнца, что облегчает ей задачу. К тому же ей, должно быть, кто-то помогает, по крайней мере с газоном, у которого такой ухоженный вид. Я попытаюсь сделать все, что смогу, с розами, но у меня растения непонятно почему гибнут. В саду от меня правда мало толку. К тому же наш сад выходит на север. И в данный момент мы не можем позволить себе нанять помощника. Надеюсь, она не предложит прислать нам своего — я бы не нашлась что ответить.

После того как Мод перелезла через забор, стало ясно, что мы должны нанести им визит, хотя бы для того, чтобы объяснить царапины. Фасад их дома такой элегантный, в саду полно розовых кустов, а ступеньки, ведущие к двери, выстланы черно-белой плиткой. (Дверь нашего дома выходит прямо на тротуар. Но я должна попытаться не делать сравнений.)

Я надеялась, что только оставлю визитку, но Китти Коулман любезно пригласила нас в свою дневную гостиную. Меня покоробило, когда я увидела цвета, в которых выполнена эта комната, — горчично-желтый с темно-коричневым бордюром; наверно, это сейчас в моде. Она их назвала «золотисто-желтый» и «шоколадно-коричневый», что звучит лучше, чем выглядит. Я предпочитаю наш бордовый. Ничто не может сравниться с гостиной в простом бордовом цвете. И потом, у меня нет дневной гостиной — возможно, если бы у меня была такая светлая комната, как у нее, на первом этаже, то и я бы покрасила ее в желтый цвет.

Хотя сомневаюсь.

У нее очень утонченный вкус — расшитые шелковые шали на диванах, папоротники в горшках, вазы с сушеными цветами, детский рояль. Несколько шокировал современный кофейный сервиз в мелкую черно-желтую клетку, от которой у меня закружилась голова. Лично я предпочитаю простой рисунок из роз. Но chacun à son goût.[7] Ай-ай! Я совершила ошибку, сказав это вслух, на что она ответила по-французски. Я ни слова не поняла! Сама виновата — не нужно было выделываться.

Ушла я из их дома, втайне утешенная одним соображением. Даже двумя. По крайней мере, девочки в восторге друг от друга, а Лайви не помешает благоразумная подружка. Думаю, Мод может оказать на нее хорошее влияние, если только сама, как все мы, не подпадет под чары Лайви; все, за исключением милашки Айви Мей, на которую никак не действует неумеренность ее сестры. Она не перестает меня удивлять. Такая спокойная и не позволяет Лайви брать над ней верх.

И второе утешение: приемы у Китти Коулман по вторникам — в тот же день, что и у меня. Когда мы это выяснили, она улыбнулась едва заметной улыбкой и сказала: «Ах, какая жалость». Но я свои переносить не буду — есть традиции, которые я не собираюсь нарушать. И я знаю, что она свои тоже не станет переносить. Так что мы, по крайней мере, можем не посещать приемы друг друга.

Не могу даже сказать, почему она мне не нравится. Она безукоризненно вежлива, у нее прекрасные манеры и приятная внешность. А к этому отличный дом, красивый муж и умная дочка. Но я бы не хотела поменяться с ней местами. В ней чувствуется какая-то неудовлетворенность, распространяющаяся на все, что ее окружает. И я знаю, что с моей стороны нехорошо так думать, но я сомневаюсь, что она добропорядочная христианка. Мне кажется, она слишком много думает и слишком мало молится. Но они единственные люди поблизости, с кем мы знакомы, и девочки уже успели подружиться, а потому, боюсь, нам придется часто встречаться.

Когда мы вернулись домой и уселись в нашей маленькой гостиной, я не могла заставить себя не поглядывать в окно на их великолепный дом. Он всегда будет торчать там, напоминая мне об их более высоком положении. Это меня так расстроило, что дорогая чашка выскользнула из руки, ударилась о блюдце и треснула. И тут я разрыдалась, и даже ручки Айви Мей, обвившие мою шею (обычно она не любит обниматься), ничуть меня не успокоили.

Июнь 1903

Мод Коулман

Нам с Лавинией просто не терпится попасть на кладбище. Теперь, когда мы можем ходить туда вместе, это будет гораздо веселее, чем прежде. Но со времени переезда Уотерхаусов в дом, стоящий в нижней части сада, нам это так ни разу и не удалось, все время что-нибудь да помешает: то мы ездили к тетушке Саре на Пасху, то Лавиния заболела, то мамочке или миссис Уотерхаус нужно нанести кому-то визит, то исполнить какое-то поручение. Вот ведь незадача: мы живем рядом с кладбищем, но никто не может отвести нас туда, а одних нас не отпускают. Жаль, что нянюшка уехала к своей старенькой матери, а то бы она могла нас сводить.

Вчера я спросила мамочку, не сходит ли она с нами.

— Я очень занята, — ответила она.

Мне она вовсе не показалась занятой — просто читала книгу. Но я ей ничего не сказала. Теперь, когда нянюшка уехала, считается, что за мной ухаживает мамочка. Но все заканчивается тем, что мне приходится обращаться к Дженни и миссис Бейкер.

— У Дженни слишком много дел, чтобы таскаться туда с тобой.

— Ну пожалуйста, мамочка. Ну совсем ненадолго.

— Прибереги этот жалостливый тон для кого-нибудь другого. Научилась у Лавинии, но тебе не идет.

— Извини. Но может… может, ты давала Дженни какие-нибудь поручения в Виллидже. Тогда она могла бы взять нас.

— Тебе разве уроки делать не надо?

— Я уже сделала.

Мамочка вздохнула:

— Осенью пойдешь в школу. Твоей гувернантке за тобой не угнаться.

Я попыталась облегчить ей задачу:

— Может, тебе нужно книги вернуть в библиотеку?

— А знаешь — нужно. Ну хорошо, иди скажи Дженни, чтобы пришла ко мне. И заодно, когда будет в Виллидже, пусть узнает, привезли ли ткань, что я заказывала.

Мы с Лавинией мчались вверх по холму, увлекая за собой Дженни. Та всю дорогу жаловалась, а потому здорово запыхалась, хотя если бы она не тратила силы на причитания, то не устала бы так. Как мы ни торопились, проку от этого было мало — Айви Мей бежать не хотела, и Дженни сказала, чтобы Лавиния вернулась за ней. Иногда брать с собой Айви Мей сущая морока, но на этом настояла миссис Уотерхаус. Когда мы добрались до кладбища, Дженни позволила нам делать что душе угодно, при условии, что Айви Мей будет с нами. Мы сразу же пустились искать Саймона.

Как это было здорово — быть на кладбище без присмотра взрослых. Всякий раз, когда я иду на кладбище с мамочкой и папочкой или бабушкой, я чувствую, что должна вести себя тихо и торжественно, тогда как на самом деле мне хочется делать то, что делали мы с Лавинией, — носиться повсюду и все исследовать. Разыскивая Саймона, мы играли в разные игры — перепрыгивали с могилы на могилу, не касаясь земли (это не так уж трудно, потому что могилы расположены очень близко друг к другу); шли каждая по своему краю дорожки, и у кого попадался обелиск или женщина, прислонившаяся к урне, или животное, тот получал очко; играли в пятнашки на Ливанском участке. Лавиния ужасно визжит, когда за ней бежишь, и несколько взрослых сказали нам, чтобы мы не шумели и вели себя подобающе. После этого мы старались не шуметь, но удержаться было трудно — нам было очень весело.

Наконец мы нашли Саймона — в самом конце кладбища, недалеко от северных ворот. Сначала мы увидели его папу, который стоял над только что выкопанной могилой и вытаскивал из нее на веревке ведро с землей. Там у них специальное колесо на раме, которое они ставят над ямой и крутят. Он вывалил землю в такой большой деревянный ящик на колесах; у ящика высота несколько футов, и он наполнен землей.

Мы подобрались поближе и спрятались за надгробием, чтобы его отец нас не увидел — он такой грязный, краснолицый и с бакенбардами, и даже на расстоянии чувствовалось, что от него несет выпивкой.

Лавиния говорит, что он — типичный диккенсовский персонаж. Наверно, все могильщики такие.

Мы слышали, как Саймон поет в могиле — эту песенку иногда напевает и Дженни вместе с толпой на Хите в праздничные дни:

Повеселиться хочешь ты?

Бери с собою милку,

Ступай скорее в Хэмпстед

И не забудь бутылку.

Отец Саймона даже не глянул в нашу сторону, но он почему-то знал, что мы рядом, иначе бы не крикнул:

— Ну, маленькие дамы, вам чего надо?

Саймон перестал петь, а его отец сказал:

— Ну-ка, идите сюда все трое.

Мы с Лавинией посмотрели друг на друга, но прежде чем решили, что будем делать, из-за надгробия вышла Айви Мей, и нам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

— Сэр, мы бы хотели увидеть Саймона. — Я сама удивилась, назвав его «сэр».

Он тоже, казалось, был удивлен — смотрел так, будто поверить не мог, что мы и вправду стоим перед ним. Потом он прокричал прямо в яму:

— Эй, парень, к тебе гости!

Мгновение спустя над могилой показалась голова Саймона, который уставился на нас.

— Ну, гадкий мальчишка, — проговорила Лавиния, — скажешь уже что-нибудь?

— Наш па, можно мы ненадолго поменяемся местами? — спросил мальчик.

— Для меня и Джо там маловато места, — сказал отец Саймона. Саймон ничего не ответил, и его отец прыснул со смеху. — Ладно уж давай вылезай к своим девицам.

Саймон вылез из могилы, а его отец спустился туда — он усмехнулся нам, прежде чем исчезнуть из вида. Саймон вытащил ведро и вытряхнул его содержимое в деревянный ящик. Он был весь перепачкан землей.

— Это что? — спросила я, показывая на ящик.

— Лоток, — сказал Саймон. — Сыплешь туда, что выкапываешь, а потом, когда гроб опускают вниз, переворачиваешь его, открываешь боковину — видишь, тут есть петли — и высыпаешь землю прямо в могилу. Так что вокруг могилы никакой грязи. Тут есть еще два таких — уже наполненные. — Он махнул рукой в сторону двух других ящиков, стоявших у ограды. — Только оставляешь немного земли в конце могилы, чтобы провожающие бросали ее вниз.

— А можно нам посмотреть в могилу?

Саймон согласно кивнул, и мы подошли к краю.

Она оказалась глубже, чем я предполагала. Папа Саймона был внизу вместе с другим человеком. Я видела только их макушки — у папы Саймона волосы как шерсть стального цвета, а второй был абсолютно лысый. Они подравнивали стенки могилы лопатами. Там было так тесно, что они едва могли развернуться. Лысый поднял голову и посмотрел на нас. У него было длинное лицо и нос сосиской. Они с папой Саймона вроде как работают на пару, а Саймон им помогает.

Саймон вытащил еще одно ведро, наполненное землей. Я увидела, как наверху извивается червячок.

— А вы, когда копаете, еще что-нибудь там находите, кроме червей? — спросила я.

Саймон вытряхнул землю в лоток и снова опустил ведерко в могилу.

— Черепки фарфора. Иногда вечные перья. Волчок. Прежде чем эту землю отвели под кладбище, тут была школа. А еще раньше — сад при большом доме.

Из могилы донесся голос папы Саймона.

— Тут еще крепеж нужен, парень.

Саймон передал вниз несколько досок из груды. Я обратила внимание, что стенки могилы через одинаковые интервалы укреплены досками.

— А какая у нее глубина? — спросила я.

— Пока что двенадцать футов, — сказал Саймон. — Но мы дойдем до семнадцати, правда, наш па?

Я посмотрела вниз.

— Так глубоко?

— Тут ведь нужно будет захоронить много людей. Гроб восемнадцать дюймов плюс по футу между каждым гробом, этого хватит на шесть гробов. Целая семья будет.

Я произвела арифметические действия в уме — это было похоже на задачки, которые задает мне гувернантка.

— Семь гробов.

— Не, над верхним должно остаться еще больше фута.

— Конечно. Шесть футов под землей.[8]

— Да нет, — сказал Саймон. — Это только так говорят. Мы оставляем два фута над верхним гробом.

— Да о чем вы тут говорите? — вмешалась Лавиния.

Отец Саймона принялся обстукивать доску колотушкой.

— А с ними там ничего не случится? — спросила я.

Саймон пожал плечами.

— Да ничего. Доски удерживают стенки. И потом тут глина — глина редко обваливается. Она сама себя держит. Вот если песок, то тут нужно быть осторожным. Копать песок легче, но держится он плохо. С песком работать опасно.

— Ой, хватит обо всей этой скукотище! — воскликнула Лавиния. — Мы хотим, чтобы ты показал нам ангелов.

— Оставь его, Лавиния, — сказала я. — Ты же видишь — он работает. — Хоть я и люблю Лавинию (она ведь моя лучшая подруга), ее редко интересует то же, что и меня. Ей, например, никогда не хочется смотреть в телескоп, который папочка устанавливает в саду, или копаться в «Британике» в библиотеке. Я хотела еще порасспрашивать Саймона о могилах и копании, но Лавиния мне не дала.

— Может, попозже, когда закончим с этим, — сказал Саймон.

— У нас есть только полчаса, — объяснила я. — Дженни так сказала.

— Кто такая Дженни?

— Наша горничная.

— А где она сейчас?

— Там, в Виллидже. Она оставила нас у ворот.

— Она встретила одного человека, — сказала Айви Мей.

Саймон посмотрел на нее.

— А это кто?

— Айви Мей. Моя младшая сестренка, — сказала Лавиния. — Но она что-то перепутала. Ведь ты не видела никакого человека, Мод?

Я покачала головой, хотя и не была уверена.

— Он катил тачку, и она пошла за ним на кладбище, — гнула свое Айви Мей.

— У него еще волосы рыжие? — спросил Саймон.

Айви Мей кивнула.

— А, этот. Он ее оттрахает.

— Что? Кто-то побьет Дженни? — воскликнула я. — Тогда мы должны бежать и спасать ее!

— Не, не побьет! Он… — Саймон посмотрел на меня и Лавинию и замолчал. — Да ерунда. Не берите в голову.

Отец Саймона рассмеялся из могилы.

— Что, парень, запутался там совсем?! Забыл, с кем разговариваешь? Ты думай, прежде чем сказать, когда беседуешь с такими девочками!

— Да ладно, наш па.

— Пожалуй, нам пора, — сказала я, беспокоясь о Дженни. — Полчаса уже наверняка прошло. Как быстрее всего пройти к главным воротам?

Саймон показал на статую лошади чуть поодаль.

— Идите на ту лошадь, а от нее вниз.

— Только не туда! — воскликнула Лавиния. — Это же прямо через раскольников!

— Ну и что? — сказал Саймон. — Они вас не укусят. Они мертвы.

На участке раскольников лежат те, кто не принадлежал к англиканской церкви, в основном католики, а также баптисты, методисты и всякие такие. Я слышала, что там хоронят и самоубийц, хотя Лавинии не стала об этом говорить. Сама я проходила там только два раза. Этот участок не очень отличается от остального кладбища, но мне там было как-то не по себе, словно я попала в чужую страну.

— Идем, Лавиния, — сказала я. Мне не хотелось, чтобы Саймон думал, будто мы осуждаем раскольников. — Это не имеет значения. И потом, разве твоя мама не была католичкой, прежде чем выйти за твоего папу!

Недавно под подушкой в доме Лавинии я нашла четки, а потом их приходящая горничная Элизабет рассказала мне об этом.

Лавиния вспыхнула.

— Нет! А если бы и так, то что с того?

— Да ничего. Я об этом и говорю.

— Ну, хорошо, — вставил Саймон. — Если хотите, можно вернуться мимо спящего ангела. Видели его? Он на главной дорожке и не у раскольников.

Мы отрицательно покачали головами.

— Я вам покажу — это недалеко. Наш па, я счас, — крикнул он в могилу.

Отец Саймона покатился со смеху.

— Давайте быстро. — Саймон побежал по тропинке, а мы поспешили за ним. Теперь даже Айви Мей побежала.

Того ангела, что он нам показал, мы еще не видели. Все остальные ангелы на кладбище идут, или летят, или указывают куда-то, или по крайней мере стоят опустив голову. А этот лежал на боку, сложив крылья, и спал. Я не знала, что ангелам нужен сон, как и людям.

Лавиния, конечно, при виде его пришла в восторг. Я больше предпочитала говорить о могилах и копании, но когда повернулась к Саймону, чтобы спросить у него что-то о лотке, то его уже не было. Он убежал к своей могиле, даже не попрощавшись.

Наконец мне удалось оттащить Лавинию от ангела, но, когда мы вернулись к главным воротам, Дженни там не оказалось. Я так и не поняла, что имел в виду Саймон, говоря о ней и том человеке, а потому немного беспокоилась. Лавинию это мало волновало.

— Давай зайдем к каменщикам и посмотрим на ангелов, — предложила она. — Всего на минуточку.

Я еще никогда не была у каменщиков. На площадке у них было полно всяких камней — большие глыбы и плиты, голые надгробия, постаменты, а еще несколько обелисков в углу, которые опирались один на другой. Там было много пыли, а земля — вся сплошной песок. Отовсюду доносилось «тюк-тюк-тюк» — работали каменщики.

Лавиния вошла во двор.

— Можно нам посмотреть книгу ангелов? — спросила она человека за конторкой.

Я решила, что она очень смелая.

Но он, казалось, ничуть не удивился. Вытащил с полки у себя за спиной большую пыльную книгу и положил ее на конторку.

— Нашего ангела мы отсюда и выбрали, — объяснила Лавиния. — Я люблю ее разглядывать. Тут сотни ангелов. Они такие милые.

Она начала листать страницы. Там были всякие ангелы — стоящие, коленопреклоненные, поднявшие голову к небесам, смотрящие вниз, с закрытыми глазами, держащие венки, трубы, придерживающие на себе туники. Там были ангелы-младенцы, ангелы-близнецы, херувимы, головки маленьких ангелов с крылышками.

— Хорошенькие, — сказала я.

Не знаю точно почему, но мне не очень нравятся кладбищенские ангелы. Они какие-то гладкие и правильные, а глаза у них такие пустые — даже если я встаю прямо перед ними, они, кажется, никогда на меня не смотрят. Какая польза от посланника, если он тебя даже не замечает?

Папочка ненавидит ангелов, потому что, по его словам, это сентиментальщина. Мамочка называет их пресными. Я нашла это слово в словаре — оно означает «неинтересные, пустые». Думаю, она права. Именно такие у них глаза. Мамочка говорит, что ангелы привлекают внимания больше, чем заслуживают его. Когда на надгробии ангел, то все смотрят на него, а не на другие памятники вокруг, но на самом деле — что на него смотреть? Ничего в нем такого нет.

— Почему ты так любишь ангелов? — спросила я Лавинию.

Она рассмеялась.

— Разве их можно не любить? Они посланники Бога, и они несут любовь. Когда я смотрю на их лица, мне становится так спокойно и надежно.

Я думаю, это и есть пример того, что папочка называет сентиментальным мышлением.

— А где именно находится Бог? — спросила я, думая об ангелах, которые перелетают между Ним и нами.

Лавиния была потрясена моим вопросом и перестала листать страницы.

— Там, наверху, где же еще? — Она показала на небеса. — Ты что — ничего не слушаешь в воскресной школе?

— Но там звезды и планеты, — сказала я. — Я знаю — я их видела в папочкин телескоп.

— Осторожнее, Мод Коулман, — сказала Лавиния, — не богохульствуй.

— Но…

— Прекрати! — Лавиния закрыла уши руками. — Я не могу это слушать!

Айви Мей захихикала.

Я сдалась.

— Ну, хорошо. Идем к Дженни.

На этот раз Дженни ждала нас у главных ворот, вся красная и запыхавшаяся, словно ей опять пришлось подниматься в гору, но живая и здоровая, чему я очень обрадовалась.

— Где вы были, девочки? — воскликнула она. — Я тут вся изволновалась!

Мы начали спускаться вниз, когда я спросила у нее, узнала ли она про материю для мамочки.

— Книга! — взвизгнула она и побежала назад на кладбище. Мне очень не хочется думать о том, где она могла ее оставить.

Дженни Уитби

Бегать по поручениям хозяйки мне было ох как не по душе, доложу я вам. И прекрасно знает ведь, как я занята. Встаешь ни свет ни заря и до девяти вечера на ногах. И всего один выходной в году, не считая Рождества и следующего за ним дня. А ей взбрендило, чтоб я отнесла книги и захватила на обратном пути материю — хотя вполне могла бы сделать это сама. У меня на чтение времени нет, даже если бы захотела, да я и не хочу.

И все же день был теплый, солнечный, и, должна признать, выйти на улицу было очень даже неплохо, хоть я и не люблю взбираться вверх по холму в Виллидж. Мы добрались до кладбища, и там я собиралась оставить девочек и пробежаться по магазинам. Но тут я увидела его собственной персоной. Он, шагая чуть подпрыгивающей походочкой, катил по двору тачку. Он повернул голову и улыбнулся мне, и я подумала:

«Ну-ка, погоди минуточку…»

И тогда я сказала девочкам, что у них есть полчаса — не больше, пусть делают что хотят. Они собирались разыскать мальчишку, с которым играют, и я предупредила их, чтобы были с ним поосторожнее, они тут такие грубияны. И чтобы за маленькой присматривали — за Айви Мей. У нее вроде такая привычка — вечно тащиться сзади, хотя, уверена, ей просто так нравится. Я заставила их всех взяться за руки. И они понеслись в одну сторону, а я — в другую.

Ноябрь 1903

Китти Коулман

Сегодня мы с Уотерхаусами ходили на костер на Хите. Девочки этого хотели, мужчины между собой неплохо ладят (хотя Ричард втайне и посмеивается над Альбертом Уотерхаусом), а нам с Гертрудой Уотерхаус остается лишь улыбаться и терпеть общество друг друга, насколько это удается. Мы стояли вокруг огромного костра на Парламент-Хилл, держа свои сосиски и печеный картофель, и восхищались тем, что собрались на том самом холме, где в свое время Гай Фокс[9] ждал, когда взлетит на воздух Парламент. Я смотрела, как люди то подходят ближе к костру, то отодвигаются от его жара, пытаясь найти место, где им будет лучше всего. Но если нашим лицам было жарко, то наши спины мерзли, это как с картошкой: снаружи она подгорела, а внутри — сырая.

Мой порог чувствительности к жару гораздо выше, чем у Ричарда или Мод, да и вообще, чем у большинства людей. Я подходила к костру все ближе и ближе, пока мои щеки не заалели. Когда я оглянулась, кольцо людей было далеко за мной — я одна стояла у самой кромки огня.

Ричард даже не смотрел на костер — его взгляд был устремлен куда-то вверх. В этом весь он — он любит не жар, а холодные пространства Вселенной. Когда наш роман только начинался, он водил меня, прихватив Гарри в качестве компаньона, смотреть на звезды вместе с другими астрономами-любителями. Тогда мне это казалось таким романтичным. Сегодня же, увидев, как он задирает голову к звездному небу, я почувствовала лишь пустое пространство между этими крохотными бриллиантиками и мною, и оно было похоже на тяжелое одеяло, готовое упасть на меня. Я испытала такое же удушье, как при мысли о том, что меня могут похоронить заживо.

Не понимаю, что он находит в этих звездах — он, а теперь еще и Мод, потому что, уходя по вечерам со своим телескопом на Хит, он начал брать ее с собой. Я ничего не сказала — мне, в общем-то, жаловаться не на что, а Мод так просто счастлива, что он уделяет ей столько внимания. Но у меня руки опускаются, потому что я вижу, как он воспитывает в ней тот же холодный рационализм, который я обнаружила в нем самом после свадьбы.

Конечно, это смешно. Меня отец тоже воспитывал в строгих рамках логики, и я презираю сентиментальщину нашей эпохи, ту самую сентиментальщину, которая возведена в культ Уотерхаусами. Но втайне я радуюсь дружбе Лавинии и Мод. Пусть Лавиния экзальтированная, пусть она вызывает у меня раздражение, но она не холодная, и она служит противовесом этой мертвящей тяге к астрономии.

Я стояла у огня среди царившего вокруг меня веселья и размышляла о том, какое я все-таки странное существо; даже мне это известно. Слишком большое пространство пугает меня, слишком маленькое — тоже. Не могу найти себе подходящего места: я либо слишком близко к огню, либо слишком далеко от него.

У меня за спиной стояла Гертруда Уотерхаус, обняв за плечи обеих своих дочерей. Мод стояла рядом с Лавинией, и они над чем-то смеялись, Мод — немного стесняясь, словно не была уверена, стоит ли ей разделять веселье с остальными. Я посмотрела на нее, и у меня вдруг екнуло сердце.

Временами общество Уотерхаусов довольно тягостно. Лавиния, наверное, командует своей матерью, но между ними явно существует взаимная любовь, что у меня с Мод никак не налаживается. Проведя в их обществе несколько часов, я ухожу полная решимости взять Мод под руку по дороге, как это делает Гертруда с Лавинией. И еще я собираюсь больше бывать с нею — читать ей, помогать с шитьем, брать ее в сад, водить в город.

Я никогда не уделяла ей должного внимания. Рождение Мод стало для меня шоком, и я так до сих пор и не пришла в себя. Когда я очнулась после эфира и в первый раз взяла ее на руки, у меня возникло такое чувство, будто меня пригвоздили к кровати, будто ее рот на моей груди — это ловушка для меня. Конечно, я любила ее — люблю, — но моя жизнь, какой я представляла себе ее прежде, в тот день кончилась. Во мне возникло какое-то низкое чувство, которое теперь все чаще дает о себе знать.

Но хотя бы с доктором мне повезло. Когда он зашел ко мне несколько дней спустя после родов, я выпроводила няньку из комнаты и сказала ему, что больше не хочу иметь детей. Он меня пожалел и рассказал, когда и при каких симптомах вероятность забеременеть особенно высока, он также объяснил, что я должна говорить мужу, чтобы он в такие дни не совался ко мне. Это распространяется не на всех женщин, но со мной так оно все и вышло, а Ричард до сих пор ни о чем не подозревает, хотя в последнее время он вообще не так часто бывает в моей постели. Мне, конечно, пришлось расплатиться с доктором: он запросил ироническую плату («чтобы я не сомневался, что вы правильно поняли мои инструкции», — так он это сформулировал), и я с ним расплатилась, когда мое тело пришло в норму. Я закрыла глаза, и все было не так уж плохо. Мне пришло в голову, что он может воспользоваться этим против меня, шантажировать, требовать еще оплаты натурой, но ничего такого не последовало. За это и за его урок биологии я ему всегда была благодарна. Я даже пролила слезу, когда узнала, что он умер. Понимающий доктор иногда может быть очень полезен.

Не хочу наговаривать лишнее на Мод — у меня это ощущение ловушки появилось еще до ее рождения. Я почувствовала его как-то утром, когда мы с Ричардом только вернулись после медового месяца и поселились в нашем новом лондонском доме. Я сидела в своей новой дневной гостиной (я решила, что она у меня будет в передней части дома с окнами на улицу, а не в сад, чтобы я могла видеть внешний мир), и он, уходя, поцеловал меня — торопился на поезд, чтобы не опоздать на работу. Я смотрела в окно, как он идет, и вдруг почувствовала ту же зависть, какую испытывала, видя, как уходит в школу мой брат. Ричард исчез за углом, а я повернулась и посмотрела на тихую скромную комнату на окраине города, который является центром мира, и начала плакать. Мне было двадцать лет, и моя жизнь определилась — меня ждало долгое, медленное, неторопливое плавание, а штурвал корабля был не в моих руках.

Я, конечно же, взяла себя в руки. Я прекрасно знала, что во многом мне повезло: я получила образование, и у меня был отец либеральных взглядов, у меня красивый и обеспеченный муж — его средств хватает на кухарку и на проживающую в доме горничную, к тому же он не возражает против того, чтобы я совершенствовалась, пусть он и не может дать мне тот большой мир, к которому я стремлюсь. В то утро я вытерла слезы, радуясь уже тому, что хотя бы моя свекровь их не видит. Малые блага — я благодарю за них Господа.

Мой брак перестал быть тем, чем был прежде. Теперь я с трепетом жду приближения кануна Нового года — что на сей раз придумает Ричард. Не знаю, получает ли он удовольствие от подобных вещей. Скорее всего, он делает это, чтобы наказать меня. Не думаю, что вновь способна стать той, какой он хочет меня видеть — жизнерадостной женой, считающей мир разумным местом, а его — разумным человеком.

Если бы я могла ею стать или по крайней мере притвориться, то мы провели бы Новый год дома. Но я не могу.

Сегодня вечером я старалась подавить свою черную тоску и хотя бы не пренебрегать Мод. Когда мы возвращались домой, я подошла к ней, взяла ее руку и сунула себе под локоток. Мод подпрыгнула, как ошпаренная, а потом заглянула мне в лицо виноватым взглядом. Она неловко держала меня под руку, но мы смогли пройти так всего несколько минут, после чего она извинилась и побежала догонять свою подружку. К стыду своему, я почувствовала облегчение.

Май 1904

Мод Коулман

Знаю, не следовало бы так говорить, но бабушка всегда умудряется испортить нам день своим визитом, еще даже не успев прийти. Вчера, пока не пришло письмо от нее, мы так хорошо проводили время — сидели за столом в патио и читали друг другу выдержки из газет. Это мое любимое время с мамочкой и папочкой. Был теплый весенний день, цветы в мамочкином саду только-только начали распускаться, и мамочка наконец-то казалась счастливой.

Папочка читал маленькие выдержки из «Мейл», а мамочка — из местной газеты обо всех преступлениях, совершенных за эту неделю, в основном мошенничествах, избиениях жен, мелких кражах. Она любит криминальную страничку.

— Послушайте-ка, — сказала она. — «Джеймс Смитсон предстал перед судом по обвинению в похищении соседского кота. В свою защиту мистер Смитсон заявил, что приготовил кусок мяса на воскресенье, а кот его сожрал. Поэтому он теперь заявляет свои права на собственность, находящуюся внутри кота».

Мы все втроем рассмеялись, но, когда появилась Дженни с письмом, улыбка сползла с мамочкиного лица.

— И что, черт возьми, я с ней буду делать целый день? — сказала она, дочитав письмо.

Папочка не ответил — только нахмурился и продолжил чтение своей газеты.

Вот тогда-то я и предложила посетить колумбарий. Недавно при кладбище открылся колумбарий, и, хотя я не очень хорошо представляла себе, что это такое, слово это звучало достаточно величественно, чтобы сводить туда бабушку.

— Хорошая идея, Мод, — сказала мамочка. — Если только она согласится.

Папочка оторвался от газеты.

— Буду удивлен, если она согласится смотреть на нечто столь непривлекательное.

— Ну, не знаю, — сказала мамочка. — Мне кажется, идея совсем неплоха. Странно, что у тебя другое мнение, учитывая, как ты любишь урны.

Услышав слово «урна», я поняла, что сейчас они начнут ссориться, а потому побежала в нижнюю часть сада сказать Лавинии, что завтра мы, может, пойдем на кладбище. Папочка и мистер Уотерхаус установили приставные лестницы, чтобы нам легче было перебираться через забор — до этого я как-то раз упала и растянула связки на запястье.

Бабушку я побаиваюсь. Вид у нее такой, словно она проглотила рыбью кость и никак не может от нее избавиться, а еще она говорит такие вещи, за которые меня бы наказали. Приехав сегодня, она посмотрела на меня и сказала: «Господи, детка, какая же ты дурнушка. Никто бы и не догадался, что ты — дочка Китти. Или моя внучка, уж если на то пошло». Ей всегда нравится всем напоминать, что в молодости она была красавицей.

Мы прошли в дневную гостиную, и бабушка в очередной раз сказала, что ей не нравятся цвета, которые мамочка выбрала для этой комнаты. Мне-то они нравятся. Напоминают кафе для рабочих, куда Дженни иногда водит меня, — там на каждом столике стоят горшочек с горчицей и бутылочка с коричневым соусом. Может, мамочка тоже увидела там эти цвета и решила использовать их в своей дневной гостиной, хотя мамочку трудно представить в кафе для рабочих, где столько дыма, грязи и небритых мужчин. Мамочка всегда говорит, что предпочитает гладковыбритых мужчин — таких, как папочка.

Мамочка не обратила внимания на бабушкино замечание.

— Дженни, кофе, пожалуйста, — распорядилась она.

— Мне не надо, — сказала бабушка. — Просто чашечку горячей воды с долькой лимона.

Я устроилась у них за спиной рядом с окном, чтобы можно было смотреть сквозь жалюзи. На улице пыль стояла столбом, потому что там было сильное движение — лошади тащили телеги, груженные молоком, углем, льдом, мальчик от булочника шел от двери к двери с корзинкой, наполненной выпечкой, посыльные разносили почту, горничные неслись по улице, выполняя поручения. Дженни всегда говорит, что она сражается с пылью и проигрывает.

Мне нравилось смотреть на улицу. Когда я снова повернулась в комнату, где в солнечных лучах оседала пыль, там все, казалось, было тихо-мирно.

— Ну, что ты там высматриваешь на улице? — спросила бабушка. — Иди сюда, чтобы мы тебя видели. Сыграй-ка нам что-нибудь на рояле.

Я в ужасе посмотрела на мамочку. Она знала, что я терпеть не могу играть на рояле. Но она мне ничуть не помогла.

— Давай, Мод, — сказала она. — Сыграй нам что-нибудь из твоего последнего урока.

Я села за рояль и вытерла руки о передник. Я знала, что бабушка хотела бы услышать гимн Моцарту, а потому начала играть «Будь со мной».[10] Я знаю, что мамочка ненавидит эту вещь. После нескольких тактов бабушка сказала:

— Господь милосердный, детка, это ужасно. А лучше ты играть не можешь?

Я прекратила играть и уставилась на клавиши. Руки у меня дрожали. Я ненавидела, когда к нам приезжала бабушка.

— Да ладно вам, матушка Коулман, ей всего девять лет, — сказала наконец мамочка в мою защиту. — Она давно не брала уроков.

— Девочка должна уметь играть такие вещи. Как у нее с шитьем?

— Не очень, — откровенно ответила мамочка. — Это она унаследовала от меня. Но зато она очень хорошо читает. Она сейчас читает «Разум и чувства»,[11] правда, Мод?

Я кивнула.

— А еще перечитываю «Алису в Зазеркалье». Мы с папочкой воссоздавали шахматную партию оттуда.

— Чтение, — сказала бабушка — теперь рыбья кость в ее горле, казалось, саднила еще сильнее. — Это девочке ни к чему. Только лишние мысли будут в голове. Особенно если читать всякую чушь про Алису.

Мамочка села чуть прямее. Сама она все время читала.

— А что плохого, если у девочки мысли в голове, матушка Коулман? — спросила она.

— Если она начнет размышлять о всякой ерунде, то перестанет радоваться жизни, — сказала бабушка. — Как и вы. Я всегда говорила моему сыну, что вы не будете счастливы. «Женись на ней, если иначе не можешь, — сказала я ему. — Только она никогда не будет довольна». Я была права. Вам вечно нужно что-то большее, но только ваши мысли не говорят вам — что.

Мамочка ничего не ответила, просто сидела, сжав руками колени так сильно, что я видела, как побелели костяшки ее пальцев.

— Но я знаю, чего вам надо.

Мамочка скользнула по мне взглядом, потом посмотрела на бабушку и покачала головой — это значило, что бабушка собирается сказать что-то такое, чего я не должна слышать.

— Вам нужно родить еще детей, — сказала бабушка, игнорируя жест мамочки. Она всегда игнорирует мамочку. — Доктор говорит, что физиологически у вас нет к этому никаких препятствий. Ты ведь хотела бы братика или сестричку, правда, Мод?

Я перевела взгляд с бабушки на мамочку.

— Да, — сказала я, желая наказать мамочку за то, что она заставила меня играть на рояле.

Я тут же пожалела о том, что сказала, хоть это и было правдой. Я часто завидую Лавинии, что у нее есть Айви Мей, хотя от нее столько мороки, когда она всюду таскается за нами.

Тут появилась Дженни с подкосом, и мы облегченно вздохнули. Она накрыла на стол, и мне удалось выскользнуть вместе с ней из комнаты. Мамочка говорила что-то о летней выставке в Королевской академии.

— Наверняка чушь какая-нибудь, — услышала я слова бабушки, закрывая за собой дверь.

— Чушь, — повторила Дженни, когда мы оказались на кухне, тряся головой и морща нос.

Она сделала это точно как бабушка, и я расхохоталась.

Иногда я спрашиваю себя, зачем бабушка вообще к нам приезжает. Они с мамочкой почти во всем расходятся, и бабушка не всегда ведет себя вежливо. Мамочке вечно приходится сглаживать их конфликты.

— Привилегия возраста, — говорит папочка всякий раз, когда мамочка ему жалуется.

Несколько минут я корила себя, мол, не нужно было оставлять мамочку наверху, но я все еще злилась из-за того, что она сказала, будто шью я так же плохо, как и играю на рояле. А потому я осталась на кухне помогать миссис Бейкер с ланчем. Она готовила холодный говяжий язык и салат, а вместо пудинга «дамские пальчики».[12] Ланчи с бабушкой никогда не бывают интересными.

Спустилась Дженни с кофейным подносом и сказала, что бабушка вроде хочет сходить в колумбарий, «пусть он и для язычников». Я не стала дожидаться, когда она закончит, и побежала за Лавинией.

Китти Коулман

Откровенно говоря, я удивилась, когда миссис Коулман изъявила такое желание посмотреть колумбарий. Наверно, сама идея подобного места отвечает ее представлениям о чистоте и экономии, хоть она и дала понять, что для христиан это совершенно неприемлемо.

Так или иначе, но я испытала облегчение оттого, что нам с ней будет чем заняться. Я всегда страшусь ее визитов, хотя сейчас переношу их легче, чем в начале замужества. Мне потребовалось десять лет брака, чтобы научиться управлять ею как лошадью, вот только я никогда не ездила на лошади — они такие большие и неуклюжие.

Но управлять ею я научилась. Например, портреты. На свадьбу она подарила нам несколько потемневших масляных портретов разных Коулманов, живших когда-то в прошлом веке, у всех на лицах одно и то же строгое выражение, похожее на то, что я вижу на ее лице, а это весьма примечательно, так как сама она по происхождению не Коулман и унаследовать этот взгляд не могла.

Портреты ужасные, но миссис Коулман настояла, чтобы они висели у нас в прихожей, где их может видеть (и восхищаться ими) каждый посетитель, а Ричард даже не пытался ее разубедить. Он редко ей противоречит. Единственный его поступок против ее воли — это женитьба на дочери линкольнширского врача, и он, видимо, собирается провести всю свою остальную жизнь, избегая других конфликтов с матерью. И вот портреты оказались на стенах. Спустя полгода я нашла ботанические акварели таких же размеров и заменила ими портреты, но перед каждым визитом миссис Коулман возвращала их на место. К счастью, она не из тех женщин, что наносят неожиданные визиты, — неизменно предупреждает о своем приезде за день, так что у меня всегда было достаточно времени, чтобы сделать замену.

Прошло несколько лет, я обрела большую уверенность в себе и наконец почувствовала, что могу оставить акварели. В свой очередной визит она, конечно же, сразу же заметила перемены — еще и пальто не успела расстегнуть.

— А где семейные портреты? — спросила она. — Почему их нет на месте?

К счастью, я была к этому готова.

— Ах, матушка Коулман (ненавижу ее так называть — тоже мне еще матушка нашлась), я боялась, как бы сквозняк им не навредил, поэтому перевесила их в кабинет Ричарда, где он может наслаждаться обществом своих предков.

Ее ответ был предсказуем.

— Не понимаю, почему вы столько времени держали их здесь. Я давно хотела сказать, но это в конечном счете ваш дом, и с чего мне указывать вам, как им управлять.

Дженни едва сдержалась, чтобы не захихикать, и чуть было не уронила пальто миссис Коулман на пол — уж она-то прекрасно знала, сколько хлопот доставляли эти картины, ведь мы с ней вместе перевешивали их к каждому приезду матери Ричарда.

Я таки одержала одну победу над миссис Коулман в начале моего замужества, и это утешало меня, когда я была вынуждена проводить с ней мучительные часы, после которых ложилась без сил, приняв таблетку Бичама.[13] Миссис Бейкер была моим триумфом. Я взяла ее кухаркой из-за фамилии, не в силах противиться капризам разума.[14] И не удержалась — сказала об этом миссис Коулман.

Услышав это, она от возмущения чуть не поперхнулась чаем.

— Выбрали из-за фамилии? Не смешите меня! Разве так ведут хозяйство?

К моему огромному удовлетворению, миссис Бейкер — маленькая, сдержанная женщина, чем-то напоминающая мне вязанку хвороста, — оказалась настоящим сокровищем: экономная, умелая кухарка, она инстинктивно понимает определенные вещи, так что мне не приходится их ей разжевывать. Когда я, например, говорю, что у нас на ланч будет миссис Коулман, то миссис Бейкер знает, что нужно приготовить бульон, а не какой-нибудь острый суп, а вместо омлета — яйца-пашот. Да, она — настоящее сокровище.

С Дженни проблем побольше, но мне она симпатичнее, чем миссис Бейкер, у которой привычка искоса на всех поглядывать, отчего у нее всегда подозрительный вид. Лицо у Дженни будто создано для смеха — большой рот и широкие щеки. Работу по дому она всегда выполняет с глуповатой улыбкой, словно вот-вот разразится какой-нибудь остроумной шуткой. Частенько это и случается — иногда я слышу, как ее хохот доносится даже с кухни. Стараюсь об этом не думать, но не могу не задаваться вопросом: уж не надо мной ли она смеется? Уверена, что надо мной.

Миссис Коулман, конечно же, говорит, что Дженни нельзя доверять. Наверное, она права. В Дженни есть что-то беспокойное, и это наводит на мысль, что в один прекрасный день она выкинет какой-нибудь номер, а нам всем придется это расхлебывать. Но я намерена держать ее, пусть хотя бы только для того, чтобы досадить миссис Коулман.

И Дженни хорошо относится к Мод — она душевная девушка. (Миссис Бейкер холодна, как оловянная кружка.) После того как ушла нянька Мод и предполагается, что за ней должна ухаживать я, Дженни стала незаменимой — она приглядывает за девочкой. Она часто водит Мод на кладбище — каприз Лавинии, который, к сожалению, переняла и Мод, а я не пресекла в зародыше, как это следовало бы сделать. Дженни особо не жалуется — подозреваю, она рада возможности передохнуть. Она всегда уходит на кладбище в каком-то приподнятом настроении.

Мод сказала, что Уотерхаусы тоже хотят пойти посмотреть колумбарий, что было весьма кстати. Подозреваю, что Гертруда Уотерхаус, если и не принадлежит к тому типу женщин, из которых миссис Коулман была бы счастлива выбрать жену для своего сына (я-то уж точно не принадлежу), то по меньшей мере более совместима с моей свекровью. В конце концов, они могут говорить о своем общем преклонении перед покойной королевой, если других тем не найдется.

Колумбарий расположился в одном из склепов на Ливанском участке, где вокруг большого ливанского кедра было выкопано что-то вроде канала, а вдоль него построено два ряда фамильных склепов. Чтобы добраться туда, нужно пройти по Египетской аллее, по краю которой в тени рододендронов стоит ряд мрачных склепов, вход оформлен в египетском стиле — с витиеватыми колоннами, украшенными цветками лотоса. Все это имеет довольно театральный вид — наверняка это было очень модно в 1840-е годы, а теперь у меня только смех вызывает. По крайней мере, дерево очень красивое, его пышные ветви тянутся почти горизонтально, словно зонтик из сине-зеленых иголок. Когда над головой такое голубое, как сегодня, небо, просто сердце радуется.

Наверное, мне нужно было лучше подготовить девочек к тому, что им предстояло увидеть. Мод довольно флегматичная и здравомыслящая, а Айви Мей, младшая дочь Уотерхаусов, девочка с большими карими глазами, она себе на уме. Но вот Лавиния всегда найдет повод свалиться в обморок, что она тут же и сделала, заглянув сквозь чугунную решетку в колумбарий. Хотя особо там и смотреть не на что — небольшой высокий склеп с ячейками размером около фута в высоту и восемнадцати дюймов в ширину. Все пустые, кроме двух наверху — эти заделаны каменными досками с именами, а еще в одной стоит урна, и доски там пока нет. Урны здесь на могилах повсюду, и не очень понятно, что произвело на Лавинию такое впечатление.

Должна признаться, что втайне получила от случившегося удовольствие, поскольку до этого момента Гертруда Уотерхаус и миссис Коулман были в полном ладу. Ни за что не сказала бы, что испытала укол ревности, но все равно мне было как-то не по себе. Когда Гертруда стала хлопотать над своей распростертой на земле дочерью — подносила склянку с нюхательной солью ей под нос, в то время как Айви Мей обмахивала ее платочком, — миссис Коулман приняла неодобрительный вид.

— Что это такое с девочкой? — прокаркала она.

— Боюсь, она слишком чувствительна, — ответила бедняжка Гертруда. — Такие зрелища не для нее.

Миссис Коулман хмыкнула. Ее хмыканье зачастую звучит еще более оскорбительно, чем слова.

Пока мы ждали, когда Лавиния придет в себя, Мод спросила меня, почему это называется колумбарием.

— С латинского это переводится как голубятня — место, где живут эти птицы.

— Но там птицы вовсе не живут.

— Нет. Видишь, эти маленькие полочки? Они предназначены для урн — таких, как стоит у нас на могиле, только намного меньше.

— А почему они держат урны там?

— Когда люди умирают, их по большей части хоронят в гробах. Но некоторые хотят, чтобы их сжигали. В урнах хранится их прах, а сами урны хранятся на этих полочках.

— Сжигают? — Вид у Мод был потрясенный.

— Вообще-то это называется «кремируют», — сказала я. — Ничего страшного в этом нет. В некотором роде это даже лучше, чем быть закопанным в землю. По крайней мере, гораздо быстрее. В последнее время такой способ становится все более популярным. Возможно, я попрошу, чтобы и меня кремировали.

С моей стороны было довольно легкомысленно говорить это — ведь никогда раньше я о таких вещах и не думала. Но теперь, когда я смотрела на урну в одной из ячеек, идея эта начала мне нравиться, хотя я и не желала бы, чтобы мой прах лежал в урне. Я бы предпочла, чтобы его развеяли где-нибудь, — пусть цветы лучше растут.

— Чушь! — прервала мои мысли миссис Коулман. — И это совершенно недопустимо — рассказывать подобные вещи девочке в таком возрасте. — Сказав это, она, однако, не остановилась, а продолжила: — И потом, это противоестественно и не по-христиански. Не знаю, может быть, строительство таких сооружений вообще противозаконно. — Она махнула рукой в сторону колумбария. — Если это приводит к преступным последствиям.

Пока она это говорила, по лестнице рядом с колумбарием, соединяющей верхний и нижний уровни участка, рысцой сбегал мужчина. Услышав ее слова, он резко остановился.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он, кланяясь миссис Коулман. — Я случайно услышал ваш разговор. На самом деле кремация не противозаконна. В Англии она никогда не была незаконной — ее просто не одобряло общество, а потому она у нас и не привилась. Но крематории здесь существуют уже давно — первый был построен в Уокинге в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году.

— А вы кто такой? — спросила миссис Коулман. — И какое вам дело до того, что я говорю?

— Прошу прощения, мадам, — повторил человек, поклонившись еще раз. — Я — мистер Джексон, смотритель кладбища. Просто я решил сообщить вам некоторые факты о кремации, потому что хотел заверить вас: в колумбарии нет ничего незаконного. Акт о кремации, выпущенный два года назад, регулирует процедуру и практику этого действия по всей Британии. Кладбище просто отвечает на требования общества и отражает его мнение по этому вопросу.

— Но вот мое мнение по этому вопросу вы не отражаете, молодой человек, — раздраженно пробурчала миссис Коулман. — А я владею здесь могилой — вот уже почти пятьдесят лет.

Я улыбнулась ее представлению о молодости — человеку этому было не менее сорока, и в его пышных усах пробивалась седина. Он был довольно высок и одет в темный костюм и котелок. Если бы он не представился, я бы решила, что он здесь на похоронах. Скорее всего, я видела его раньше, просто не могла вспомнить.

— Я не говорю, что кремацию надо запретить, — продолжала миссис Коулман. — Для нехристианина это может быть вполне приемлемо — для индусов и иудеев, атеистов и самоубийц, для тех, кто не заботится о своих душах. Но я воистину шокирована тем, что подобное место возведено на освященной земле. Нужно было разместить его на раскольнической части, где земля не освящена. Здесь же это пощечина христианству.

— Те, чьи останки покоятся в колумбарии, были истинными христианами, мадам, — сказал мистер Джексон.

— Но как же быть с воссоединением? Как душа и тело смогут воссоединиться в День Воскресения, если тело было… — Миссис Коулман не закончила предложение, а просто махнула рукой в сторону ячеек.

— Сожжено дотла, — договорила за нее Мод.

Я подавила смешок.

Мистер Джексон вовсе не отступил под этим напором, напротив, он, казалось, обрел еще большую уверенность. Он стоял довольно спокойно, сцепив руки за спиной, словно обсуждал математическое уравнение, а не двусмысленный теологический вопрос. Мы с Мод и Уотерхаусы (Лавиния к тому времени уже пришла в себя) — все смотрели на него, ожидая, что он скажет.

— Нет никакой разницы между разложившимися останками захороненного тела и пеплом, — сказал он.

— Огромная разница! — чуть не брызгая слюной, сказала миссис Коулман. — Но это самый отвратительный аргумент, который можно было привести, особенно в присутствии девочек, одна из которых только что пришла в себя после обморока.

Мистер Джексон оглянулся, словно только теперь увидел нас.

— Мои извинения, леди, — в который раз поклонился он. — Не хотел оскорбить ваши чувства. — Однако он ответил на возражение миссис Коулман, хотя она явно не хотела этого: — Я бы на это сказал так: Господь всемогущ, и, что бы мы ни делали со своими останками, это не может помешать Ему воссоединить наши тела и души, если Он того возжелает.

Последовала короткая пауза, нарушенная лишь еле слышным вздохом Гертруды Уотерхаус. Истинный смысл его слов (из которых вытекало, что миссис Коулман с ее аргументами, возможно, сомневается во всемогуществе Господа) не прошел мимо нее. Как не прошел он и мимо миссис Коулман, которая в первый раз за все то время, что я ее знаю, кажется, не нашла что ответить. Длилось это, конечно, недолго, хотя удовольствие мне доставило огромное.

— Молодой человек, — проговорила наконец миссис Коулман, — если бы Господь хотел, чтобы мы сжигали наших мертвецов, он сообщил бы об этом в Библии. Идем, Мод, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной, — пора нам посетить нашу могилу.

Она повела за собой сопротивлявшуюся Мод, а мистер Джексон посмотрел на меня. Я ему улыбнулась. Он поклонился в четвертый раз, пробормотал, что, мол, очень занят, и с пунцовым лицом припустил прочь.

«Так-так, — подумала я. — Так-так».

Лавиния Уотерхаус

Я правда не собиралась падать в обморок, правда. Знаю, Мод думает, что я сделала это намеренно, но это не так — не в этот раз. Просто, когда я заглянула в колумбарий, там было какое-то движение — я в этом уверена. Я подумала, что это призрак одной из тех несчастных душ, чей пепел покоится там, что он рыщет в поисках своего тела. И тут я почувствовала чье-то прикосновение к своей шее и решила, что это и есть призрак, ну и потеряла сознание.

Когда позже я рассказала о случившемся Мод, она предположила, что это, скорее всего, была просто тень кедра на задней стене колумбария. Но я-то знаю, что я видела, и было оно не из этого мира.

После этого я чувствовала себя совершенно разбитой, но никто не обращал на меня ни малейшего внимания, даже стакана воды не принесли — они во все глаза смотрели на этого человека, который говорил о сожжении и еще бог знает о чем. Я не вслушивалась в то, что он говорил, все это такая скукотища.

Потом бабушка Мод потащила ее прочь, а наши матери пошли следом, и только Айви Мей дождалась меня. Иногда она бывает такой душкой. Я поднялась на ноги и отряхивала платье, и тут сверху раздался какой-то шум, а когда я подняла голову, то на крыше колумбария увидела Саймона! Я не смогла сдержать крика, потому что у меня из головы еще не выходил этот призрак. Думаю, никто, кроме Айви Мей, меня не услышал — никто не вернулся узнать, что случилось.

Придя в себя, я сказала:

— Что ты там делаешь наверху, гадкий мальчишка?

— Смотрю на тебя, — нахально ответил он.

— Значит, я тебе нравлюсь? — спросила я.

— Конечно.

— Больше, чем Мод? Я красивее?

— Красивше всех — ее мама, — сказал он.

Я нахмурилась. Мне хотелось услышать от него совсем другое.

— Пошли, Айви Мей, — сказала я, — нам нужно найти остальных. — Я протянула ей руку, но она и не подумала ее взять. Она просто смотрела на Саймона, сцепив за спиной пальцы и словно исследуя что-то.

— Айви Мей не слишком большая говорунья? — спросил он.

— Ага, не слишком.

— Иногда я очень даже… — сказала она.

— Вот это другое дело, — кивнул Саймон. Он улыбнулся ей, и, к моему удивлению, Айви Мей улыбнулась ему в ответ.

Тогда-то и вернулся этот человек — мистер Джексон, тот самый, который говорил про все эти сожжения. Он вышел из-за угла, увидел меня и Саймона и остановился.

— Ты что тут делаешь, Саймон? Ты здесь, чтобы помогать отцу. И что ты делаешь с этими девочками? Ты им не ровня. Он вам не досаждал, юная леди? — обратился он ко мне.

— Да-да, он мне ужасно досаждал, — сказала я.

— Саймон! За это я уволю твоего отца. Иди скажи ему, чтобы прекратил копать. Все, на этом твои дела тут кончились!

Я не могла понять — запугивает он его или говорит серьезно. Но Саймон поднялся на ноги и уставился на мистера Джексона. Вид у него был такой, словно он что-то хочет сказать, но он только посмотрел на меня и промолчал. Потом он неожиданно сделал несколько шагов назад и, прежде чем я успела понять, что происходит, перепрыгнул через наши головы на участок с кедром посредине. Я так удивилась, что просто стояла разинув рот. Прыгнул он, должно быть, футов на десять.

— Саймон! — снова прокричал человек.

Саймон вскарабкался по кедру и начал двигаться по одной из ветвей. Проделав довольно большой путь, он остановился, сел на ветке спиной к нам и принялся покачивать ногами. Обуви на них не было.

— Она солгала. Он нам не докучал.

Айви Мей нередко решает заговорить как раз в тот момент, когда мне это нужно меньше всего. Мне захотелось ее ущипнуть.

Мистер Джексон поднял брови.

— А что он в таком случае делал?

Я не могла сообразить, что ему ответить, и посмотрела на Айви Мей.

— Он показывал нам, куда идти, — сказала Айви Мей.

Я кивнула.

— Да. Видите ли, мы заблудились.

Мистер Джексон вздохнул. Его челюсть двигалась так, словно он что-то жевал.

— Юные леди, позвольте мне проводить вас к вашей матушке. Вы знаете, где она?

— У нашей могилы, — сказала я.

— А как вас зовут?

— Лавиния Эрминтруда Уотерхаус.

— А-а, это там, где ангел.

— Да, это я его выбрала.

— Тогда идемте со мной.

Когда мы повернулись, чтобы идти за ним, я таки здорово ущипнула Айви Мей, но это не принесло мне удовлетворения, потому что она даже не пикнула. Наверное, решила, что для одного дня достаточно наоткрывала рот.

Эдит Коулман

Я сократила свой визит. Собиралась остаться на ужин и повидаться с Ричардом, но поход на кладбище был таким утомительным, что, когда мы вернулись в дом моего сына, я попросила горничную найти мне кеб. Девица эта стояла в прихожей с пилюлями Бичама на подносе — хоть раз сумела предвидеть чьи-то нужды. Она приправила их лаймовой водой, в чем не было никакой необходимости, и я не преминула сказать ей об этом, но она в ответ только хихикнула. Нахалка. Я бы ее тут же выставила на улицу, но Китти, казалось, ничего не заметила.

Меня вывело из себя, что Китти не сказала, кто такие Уотерхаусы, — тогда бы я избежала этой неприятной неловкости. (Меня не покидает мысль, что она сделала это намеренно.) Когда мы пришли на нашу могилу, я высказалась насчет ангела по соседству. Ричард говорил, что собирается попросить владельцев могилы заменить его урной вроде нашей. Я просто спросила у Гертруды Уотерхаус ее мнение, не обратив при этом внимания на имя, начертанное на надгробии. Узнав, что это их ангел, я удивилась не меньше, чем Гертруда Уотерхаус, узнав, что он нам не по душе. Я люблю откровенность — ведь должен же, в конце концов, хоть кто-то говорить правду, и эта роль всегда достается мне, — а потому, отринув ложные представления о правилах приличия, я сказала ей, что всем бы хотелось, чтобы на могилах стояли похожие урны. Но тут Китти решила мне насолить и сказала, что ей ангел скорее нравится, хотя Гертруда Уотерхаус в тот же самый момент призналась, что им абсолютно не нравится наша урна. (Подумать только!)

Потом вылезла эта их неугомонная девчонка и заявила, что если бы на могилах стояли одинаковые урны, то все бы думали, что тут похоронены родственники. Это замечание, должна сказать, заставило меня задуматься. Не думаю, что родство с Уотерхаусами сделало бы честь семье Коулманов.

И мне не нравится, что девчонка Уотерхаусов оказывает влияние на мою внучку, — у этой Лавинии нет чувства меры, и она вполне может испортить Мод. А Мод могла бы найти себе в подружки кого получше.

Что касается ангела и урны, то тут я умываю руки. Я попыталась, но решать такие вещи должны мужчины, а уж наш женский удел — нести на своих плечах последствия. Вряд ли Ричард предпримет что-нибудь теперь, поскольку прошло уже больше трех лет, с тех пор как был установлен этот ангел, и к тому же они с Альбертом Уотерхаусом на дружеской ноге — играют вместе в крикет.

Все так неловко получилось, и я сильно разозлилась на Китти. Это так в ее духе — ставить меня в дурацкое положение. С ней всегда было нелегко, но я старалась быть к ней терпимой, когда они с Ричардом только поженились, потому что знала — она делает его счастливым. Но вот в последние годы у них что-то явно не ладится. Конечно же, я бы никогда не заговорила с Ричардом на эту тему, но, если быть откровенной, мне думается, она не очень-то пускает его к себе в постель, иначе у них были бы еще дети, а Ричард не выглядел бы таким мрачным. Я только и могу намекнуть Китти, что нужно жить иначе, но это бесполезно, она больше не делает Ричарда счастливым и, похоже, больше уже не сделает меня бабушкой.

Чтобы немного сгладить ситуацию с Гертрудой Уотерхаус, я перевела разговор на поддержание порядка на кладбище, поскольку была уверена, что тут мы все сойдемся во мнении. Когда я вышла замуж, мой супруг привел меня на кладбище и показал семейную могилу Коулманов, что еще больше убедило меня — я сделала правильный выбор, когда вышла за него. Место это казалось надежным, безопасным и аккуратным: стены, ограждающие кладбище, были высокими, клумбы и дорожки ухоженными, персонал ненавязчивым и профессиональным. Хваленый ландшафтный дизайн не очень меня интересовал, как не волновали излишества Египетской аллеи и Ливанского участка, но должна отдать им должное — именно они и создали репутацию кладбищу как месту для захоронения людей нашего класса. Тут мне жаловаться было не на что.

Но теперь стандарты падают. Сегодня я вижу на клумбах отцветшие тюльпаны. Тридцать лет назад такое было невозможно — тогда стоило цветку подвять, как его тут же заменяли. И дело тут не только в администрации. Некоторые владельцы сами сажают дикие цветы на своих могилах! Того гляди, коров начнут сюда водить как на пастбище!

Как пример того, что стандарты явно далеки от прежних, я указала на плющ, вьющийся на соседней могиле (не Уотерхаусов) и добравшийся до нас. Если ничего не предпринять, скоро он обовьет урну и опрокинет ее. Китти хотела было его оборвать, но я ее остановила, сказав, что это обязанность администрации кладбища следить, чтобы плющ не заползал на нашу собственность. Я настояла на том, чтобы она оставила этот плющ как свидетельство — пусть смотритель сам исправит ситуацию.

К моему удивлению, она тут же отправилась на поиски смотрителя, оставив Гертруду Уотерхаус и меня наедине — разговор у нас не клеился, и мы с трудом дождались возвращения Китти, которая отсутствовала довольно долго. Наверное, обошла все кладбище.

Нужно отдать должное Гертруде Уотерхаус — она довольно приятная женщина. Ей только не хватает характера. Ей бы взять немного у моей невестки, у которой этого добра хоть отбавляй.

Саймон Филд

Мне нравится на дереве. Видно все кладбище аж до города. Сидишь себе тихо-мирно, и никто тебя не видит. Прилетает здоровенная черная ворона и садится на ветку рядом со мной. Я в нее ничего не бросаю и не кричу на нее. Пусть себе сидит.

Но долго я там не остаюсь. Девочки уходят, и я через пару минут слезаю вниз и пускаюсь за ними. Я бегу по главной дорожке, но тут вижу мистера Джексона, идущего навстречу, и мне приходится нырять за надгробие.

Он разговаривает с одним из садовников.

— Кто эта женщина с девочками? — спрашивает он. — Та, что в светло-зеленом платье?

— Это миссис Коулман, хозяин. Китти Коулман. Знаете эту могилу, что за бедняцкими, — с большой урной? Это ихняя.

— Да, конечно. Урна и ангел, слишком близко друг к другу.

— Точно. Она такая красотка.

— Следи за языком, парень.

Садовник усмехнулся.

— Конечно, хозяин. Конечно, буду следить.

Когда они проходят, я продолжаю путь к ихним могилам. Мне приходится прятаться от садовников, работающих на лугу. Тут все аккуратненько, травка подстрижена, сорняки выдраны, дорожки разграблены. На некоторые участки кладбища садовники почти и не заглядывают, но на лугу всегда что-нибудь делается. Мистер Джексон говорит, что луг должен выглядеть хорошо, иначе посетители не будут покупать участки и не будет денег, чтобы нам платить. Наш па говорит, это чушь — люди каждый день умирают, и их надо где-то хоронить, а потому они будут платить, подстрижена трава или нет. Он говорит: нужно, чтобы могила была хорошо выкопана, а все остальное не имеет значения.

Я прячусь за могилой с ангелом. Это могила Лайви. На ней еще нет ни черепа, ни скрещенных костей, хотя у меня руки чешутся, когда я вижу, что еще не успел здесь поработать. Но я сдержал слово.

Леди стоят возле могил и разговаривают, а Лайви с Мод сидят в траве и плетут венки из маргариток. Время от времени я выглядываю, но они меня не видят. Только Айви Мей замечает. Она смотрит прямо на меня своими большущими зеленовато-карими глазами, как кошка, которая, увидев вас, замирает и ждет, что вы сделаете — то ли пнете ее, то ли погладите. Она ничего не говорит, а я прикладываю палец к губам — шшшш. Я ее должник — если бы не она, наш па потерял бы работу.

Потом я слышу, как леди в зеленом платье говорит:

— Пойду поищу смотрителя, мистера Джексона. Может быть, он поручит кому-нибудь приглядывать здесь за порядком.

— Это не поможет, — говорит старая дама. — Просто отношение изменилось. Отношение нового века, который не уважает мертвых.

— Тем не менее он может хотя бы прислать кого-нибудь, чтобы убрали этот плющ, раз мне вы не разрешаете, — говорит леди в зеленом. Она брыкается в своих юбках. Мне нравится, как она это делает. Словно пытается разорвать их на себе. — Пойду поищу его. Я скоро. — Она уходит по дорожке, а я следую за ней, перебегая от могилы к могиле.

Хотел бы я ей сказать, где теперь мистер Джексон, но я и сам этого не знаю. Сегодня копают три могилы, и будут четыре погребения. Около араукарии возводят колонну, а еще несколько новых могил просело, и на них нужно накидать земли. Мистер Джексон может быть в любом из этих мест — присматривать, как там идут дела. А то он еще может свою кофу пить у себя в конторке или могилу кому продавать. Она этого, конечно, не знает.

На главной дорожке она чуть не попадает под упряжку с лошадьми, которые тащат гранитную плиту. Она отпрыгивает в сторону, но не вопит, как большинство леди. Просто стоит там вся побледневшая, а мне приходится прятаться за тисом, пока она достает платок и прикладывает его ко лбу и шее.

Около Египетской аллеи ей навстречу попадается еще бригада землекопов с лопатами на плечах. Они такие хулиганистые ребята — мы с нашим па держимся от них подальше. Но когда она их останавливает и говорит что-то, оба они смотрят в землю, словно заколдованные. Один показывает куда-то вдоль дорожки и направо, и она благодарит их и идет, куда они показали. Когда она отходит, они смотрят друг на друга, и один что-то говорит, но мне не разобрать, что именно, а потом оба смеются.

Они не видят, что я иду за ней. Я сигаю с могилы на могилу, прячась за надгробиями. Гранитные плиты под моими ногами теплые от лучей солнца. Время от времени я просто останавливаюсь на них ненадолго, чтобы ощутить это тепло, а затем бегу ее догонять. Со спины она похожа на песочные часы. У нас тут на могилах есть песочные часы с крыльями. Время уходит — вот что они означают, говорит наш па. Ты думаешь, что у тебя его много, ан нет.

У статуи лошади она сворачивает с дорожки в сторону раскольников, и тут я вспоминаю, что они там подрезают ветки на конском каштане. Мы поворачиваем за угол и видим мистера Джексона с четырьмя садовниками — двое на земле, а двое вскарабкались на большой каштан. Один из них оседлал ветку и ползет по ней, крепко обхватив ее ногами. Садовник на земле шутит: представьте, мол, что эта ветка — женщина, и все смеются, кроме мистера Джексона и леди, правда, они еще не знают, что она там. Хотя она тоже улыбается.

Они обвязали ветку веревками, и двое садовников, что на дереве, начинают водить по ней взад-вперед двуручной пилой. Они останавливаются, чтобы вытереть пот с лица или вытащить пилу, когда ее заклинивает.

Кто-то из них замечает леди в зеленом платье. Они толкают друг друга в бока, но мистеру Джексону никто ничего не говорит. Когда она наблюдает за людьми на дереве, вид у нее гораздо счастливее, чем когда она была с теми леди. Глаза у нее темные, словно бы подведены углем, а прядки волос немного выбиваются из-под шпилек.

Внезапно раздается треск, и ветка в том месте, где ее пилили, ломается. Леди вскрикивает, и мистер Джексон поворачивается и видит ее. Садовники спускают ветку на веревках и, когда она оказывается на земле, принимаются пилить ее на части.

Мистер Джексон подходит к леди. Лицо у него красное, словно это он пилил ветку все это время, а не указывал другим, что и как нужно делать.

— Извините, миссис Коулман, я вас не заметил. Давно вы здесь стоите?

— Достаточно давно, чтобы услышать, как ветку сравнивают с женщиной.

Мистер Джексон кашляет, словно у него пиво попало не в то горло.

Миссис Коулман смеется.

— Да ничего, — говорит она. — Вообще-то это было как глоток свежего воздуха.

Мистер Джексон, кажется, не знает, что ей ответить. К счастью для него, один из садовников кричит сверху:

— Еще ветки тут срезать, хозяин?

— Нет, отнесите эту к костру, а здесь больше ничего не надо.

— Вы здесь жжете костры? — спрашивает миссис К.

— Да, по ночам — сжигаем ветки, листья и прочий мусор. Чем могу быть вам полезен, мадам?

— Хотела поблагодарить вас за то, что вы просветили мою свекровь относительно кремации, — говорит она. — Это было очень познавательно, хотя ее, думаю, такие прямые ответы застали врасплох.

— Тем, кто придерживается твердых убеждений, и отвечать нужно твердо.

— Кого вы цитируете?

— Себя.

— Правда?

Они молчат какое-то время. Затем она продолжает:

— Думаю, мне бы хотелось быть кремированной, потому что теперь я знаю — это ничуть не больший вызов Господу, чем обычное погребение.

— Это дело такое, мадам, что, прежде чем что-нибудь решать, все нужно тщательно обдумать и взвесить. Такие решения не принимаются легкомысленно.

— Не знаю, — говорит она. — Иногда мне кажется, делай я что-нибудь, не делай или надумай кто-нибудь сделать что-то после моей смерти со мной, это не имеет ровно никакого значений.

Он глядит на нее, потрясенный, словно она сказала что-то кощунственное. Потом прибегает один из сторожей и говорит:

— Хозяин, тут процессия Андерсонов, они уже у Суэйнс-лейн.

— Уже? — переспрашивает мистер Джексон. Он вытаскивает часы из кармана и говорит: — Черт, они слишком рано. Пошли мальчика к могиле, пусть скажет могильщикам, чтобы были готовы. Я приду через минуту.

— Хорошо, хозяин, — говорит сторож и припускает по дорожке.

— Тут всегда такая суета? — спрашивает миссис К. — Такая бурная деятельность не способствует тихому созерцанию. Хотя, думаю, на участке раскольников поспокойнее.

— Кладбище — это бизнес, как и любой другой, — говорит мистер Джексон. — Люди склонны забывать об этом. Сегодня еще довольно спокойно — похорон мало. Но боюсь, мы не можем гарантировать мир и покой, разве что по воскресеньям. Что поделаешь — невозможно предсказать, когда человек отправится в мир иной. Мы должны быть готовы к быстрым действиям — ничто не планируется заранее. Как-то раз тут было двадцать похорон в один день. А бывают дни — ни одного покойника. Простите, мадам, вы еще что-то хотели? К сожалению, мне нужно идти.

— Ну, теперь это кажется таким тривиальным по сравнению со всем этим. — Она делает круговое движение рукой. Нужно спросить у нашего па, что такое «тривиальный».

— Нет, у нас тут ничего тривиального не бывает. Так что у вас за проблема?

— Это по поводу нашей могилы. Туда заполз плющ с соседнего участка. И хоть я считаю, что мы сами могли бы его обрезать, моя свекровь очень расстроилась — она полагает, что кладбище должно предъявить претензии владельцам этой соседней могилы.

Теперь я понимаю, что такое «тривиальный».

Мистер Джексон улыбается той улыбкой, которая появляется на его лице лишь в разговорах с посетителями, — словно у него боль в спине, но он пытается это скрыть. У миссис К. смущенный вид.

— Я немедленно пошлю кого-нибудь, чтобы его срезали, — говорит он. — И поговорю с владельцами той могилы. — Он оглядывается, словно ищет мальчика, которому можно было бы отдать распоряжение, а потому я выхожу из-за камня, за которым стоял. Это рискованно, потому как я знаю — он все еще зол на меня из-за того, что я болтался с Лайви и Айви Мей вместо того, чтобы работать. Но я хочу, чтобы меня увидела миссис К.

— Разрешите мне, сэр, — говорю я.

Мистер Джексон смотрит на меня с удивленным видом.

— Саймон, ты что здесь делаешь? Ты что — докучал миссис Коулман?

— Я не знаю, что такое «докучал», сэр, но я ничего такого не делал. Я просто предлагаю срезать этот плющ.

Мистер Джексон собирается что-то сказать, но миссис К. опережает его.

— Спасибо, Саймон. Это будет очень мило с твоей стороны. — Она улыбается.

Еще ни одна леди не говорила со мной так по-доброму и не улыбалась мне. Пялясь на ее улыбку, я не могу пошевелиться.

— Иди, мальчик, иди, — тихим голосом говорит мистер Джексон.

Я улыбаюсь ей в ответ, а потом иду.

Январь 1905

Дженни Уитби

Вот уж, право слово, досада так досада. У нас с ним все шло как по маслу. Все были счастливы — хозяйка, девочки, он и я. (Я, как всегда, в конце списка.) Где-то раз в неделю я отвожу девочек на холм. Получаю то, что надо мне, они — то, что надо им, а хозяйке и делать ничего не требуется, сиди себе дома да читай.

Но тут ей взбрело в голову самой водить девочек на кладбище. Летом она стала шастать туда по два, а то и по три раза на неделю. Девочки были в раю, а я — я погрузилась в ад.

Потом она прекратила туда ходить и опять стала посылать меня, и я подумала: «Ну слава богу». Но вот теперь зима, девочки особо никуда не выходят, а если и выходят, то хозяйка опять хочет выводить их сама. Иногда она их тащит, даже когда те особо и не хотят. На улице холодно, а там столько камня. Им приходится бегать, чтобы не замерзнуть. Что до меня, то я-то уж знаю, как там согреться.

Один или два раза мне удалось убедить хозяйку, что я должна сходить вместо нее. А в остальное время мне приходится ускользать из дома незаметно во второй половине дня. По вечерам его там не бывает. У садовника рабочий день короче, чем у горничной, — мне нравится ему об этом напоминать.

— А платят нам в два раза больше, — сказал он. — Потому что собачья работа. Разве нет?

Я спросила у него, что такое с хозяйкой — она-то что забыла на кладбище.

— Может, то же, что и ты, — сказал он.

— Да ладно! — Я расхохоталась. — И к кому же ей там ходить? Неужто к могильщику какому?

— Уж скорее к хозяину, — сказал он.

Я снова расхохоталась, но он говорил серьезно — сказал, что тут их все видят вместе, как они беседуют у раскольников.

— Только беседуют?

— Ага, прям как мы с тобой, — сказал он. — Вот и теперича мы с тобой что-то забеседовались. Так что давай-ка закрывай рот и раздвигай ноги.

Вот нахал.

Октябрь 1905

Гертруда Уотерхаус

Как мне нравится готовиться к приемам. Я всегда устраиваю их в передней гостиной, беру чайный сервиз с розочками, а Элизабет печет какой-нибудь торт; на этой неделе — лимонный.

Альберт иногда спрашивает, почему бы нам не использовать переднюю гостиную как столовую, вместо того чтобы есть в дальней комнате, где становится тесновато, когда раздвигается стол. Вообще-то, Альберт в большинстве случаев прав, но, когда дело касается ведения домашнего хозяйства, тут я стою на своем. Мне нравится, что у нас есть «лучшая» комната, специально для гостей, даже если пользоваться ею всего раз или два в неделю. Поэтому я настояла, чтобы оставить комнаты как есть, хотя, должна признать, раскладывать стол три раза в день не очень удобно.

Все это очень глупо, и я бы никогда не призналась Альберту в этом, но главная причина, по которой я предпочитаю устраивать приемы в передней гостиной, заключается в том, что она не просматривается из дома Коулманов. Это правда очень глупо еще по одной причине: по словам Лайви, которая несколько раз бывала у них на приемах с Мод (я туда, конечно же, ни ногой), Китти Коулман принимает гостей в своей дневной гостиной, которая расположена в другом конце дома и выходит окнами вовсе не на наше жилище, а на улицу. Но даже если бы она выходила на эту сторону, вряд ли у Китти Коулман нашлось бы время выглядывать в окно, чтобы смотреть на нас. И все же мне бы не хотелось ощущать, что она где-то у меня за спиной, оценивает, что я делаю и как. Это бы меня нервировало и мешало заниматься гостями.

Я всегда немного волнуюсь, когда Лавиния отправляется к Китти Коулман на приемы, которые, к счастью, довольно редки. Вообще-то, гораздо чаще девочки после школы приходят к нам. Мод говорит, у нас намного уютнее, что, надо полагать, нужно расценивать как комплимент, а не как намек на тесноту. По крайней мере, я решила воспринять ее слова именно так. Она милая девочка, и я стараюсь не отождествлять ее с матерью.

Мне втайне доставляет удовольствие мысль о том, что, невзирая на весь простор и изящество дома Коулманов, девочки предпочитают бывать у нас. Лайви говорит, что у них в доме холодина и сквозняки гуляют повсюду, кроме кухни, и она боится подхватить простуду, хотя, если забыть об этих ее обмороках, она довольно крепенькая и аппетит у нее хороший. А еще она говорит, что ей больше нравятся наши удобные темные диваны, стулья и бархатные шторы, чем Киттины жалюзи и мебель из ротанговой пальмы.

Пока девочки не пришли из школы, на приемах мне помогает Айви Мей — раздает торт, относит чайник на кухню, чтобы Элизабет его наполнила. Приглашенные дамы — соседки с улицы и прихожанки из церкви, а также верные подруги, приезжающие из самого Айлингтона, чтобы повидаться со мной, благослови их Господь, — все ей улыбаются, хотя нередко она приводит их в замешательство.

Она и вправду такая забавная крошка. Поначалу ее нежелание говорить очень меня расстраивало, но со временем я к этому привыкла, а теперь люблю ее за это еще больше. Молчание Айви Мей может быть таким утешением после всей этой экзальтированности и слез Лайви. И с головкой у нее все в порядке — для семилетней девочки она очень неплохо пишет и читает, да и считает довольно сносно. Через год отправлю ее в школу с Лайви и Мод, тогда ей станет посложнее: учителя вряд ли будут с ней такими терпеливыми, как мы.

Как-то раз я спросила ее, почему она все время молчит, и лапочка ответила: «Зато когда я говорю, ты слушаешь». Удивительно, что такое юное создание додумалось до этого своим умом. Мне бы тоже не помешало выучить этот урок: сама-то я все время болтаю — то ли от нервов, то ли чтобы разрушить тишину. Иногда в обществе Китти Коулман я готова сквозь землю провалиться, слыша собственную болтовню, — тараторю, как обезьяна в цирке. Она же только улыбается, словно ей ужасно скучно, но из вежливости она это скрывает.

Когда девочки возвращаются домой, Лайви немедленно берет раздачу торта на себя, а маленькая Айви Мей тихонько садится в уголок. Иногда у меня сердце от этого разрывается. Все же я рада, когда девочки рядом со мной, и стараюсь сделать так, чтобы всем было хорошо. Здесь я, по крайней мере, имею на них некоторое влияние. Не знаю, чем с ними занимается Китти Коулман, когда они у Мод. Если верить Айви, то Китти их по большей части не замечает.

Они любят приходить сюда, но вот что они просто обожают — так это гулять по кладбищу. Мне пришлось ограничить Лайви в этих прогулках, иначе она ходила бы туда каждый день. У меня и так ощущение, что она мне лжет насчет кладбища. Одна из наших соседок сказала как-то, что вроде бы видела, как Лайви и Мод бегают среди могил с каким-то мальчиком, когда Лайви должна была играть с Мод у нее дома. Но когда я спросила об этом у Лайви, та ответила, что ничего такого не было, а соседке, мол, пора купить новые очки! Это меня не убедило, и тогда Лайви начала плакать из-за того, что я подозреваю ее во лжи. Поэтому не знаю, что и думать.

Я хотела поговорить с Китти Коулман об их хождении на кладбище — чаще всего туда их водит именно она. Ну и тяжелый же это был разговор! Она выставила меня полной дурой. Когда я высказала мнение, что детям, наверное, не очень полезно так часто ходить на кладбище, она ответила: «Ну что вы, девочки дышат свежим воздухом, а это им очень даже полезно. Но вообще-то в их желании гулять по кладбищу мы должны винить королеву Викторию — надо же было довести траурные мероприятия до такого абсурда, что девочки с их романтическими натурами просто опьянели от этого».

Ну и ну! Я пришла в ужас, но и разозлилась немало. Я уже не говорю о ее высокомерном отношении к Лайви, но ведь Китти Коулман прекрасно знает, как дорога мне покойная королева, да благословит Господь ее душу. О мертвых либо хорошо, либо ничего. Я так ей и сказала, прямо в лицо сказала. Она только улыбнулась и ответила:

— Если не теперь, то когда? Критикуй мы ее при жизни — и нас бы отдали под суд за государственную измену.

— Монархия выше критики, — ответила я со всем достоинством, на какое способна. — Они наши суверенные представители, и мы должны относиться к ним с почтением, иначе себя же выставим в дурном свете.

Вскоре после этого я извинилась и ушла, все еще злясь на нее. Только потом я вспомнила, что так толком и не поговорила с ней о том, чтобы сократить посещения кладбища для Лайви. Она невыносима — я ее никогда не пойму. А если говорить откровенно, то и не хочу понимать.

Февраль 1906

Мод Коулман

Мне теперь знаком каждый дюйм кладбища. Я знаю его лучше, чем собственный сад. Мамочка все время водит нас туда, даже зимой после школы, когда уже темно и когда мы вовсе и не просим ее об этом.

Конечно, там очень здорово. Сначала мы ищем Саймона, и он, если не занят, проводит с нами какое-то время. Мы играем в прятки, совершаем обход ангелов (появились два новых), а иногда сидим на наших могилах, и Лавиния рассказывает истории о похороненных здесь людях. У нее есть старый путеводитель по кладбищу, и она любит читать оттуда выдержки — о девочке, на которой загорелось платье, об убитом на бурской войне подполковнике, который был «отважным и добросердечным», или о человеке, погибшем на железнодорожных рельсах. Или же она просто выдумывает истории, которые мне кажутся довольно скучными, но нравятся Саймону. У меня нет ее воображения. Меня больше интересуют растения и деревья, или какой камень используется для памятников, или, если с нами Айви Мей, я по надгробным надписям проверяю, как она умеет читать.

Не знаю, чем занимается мамочка, пока мы играем. Она исчезает куда-то, и я обычно вижу ее, уже когда она приходит за нами и мы отправляемся домой. Она говорит, что нам полезно дышать свежим воздухом. Думаю, она права, но иногда здесь так холодно, и, должна признаться, это место начинает понемногу меня утомлять. Забавно, что я так отчаянно жаждала попасть на кладбище, когда мне это возбранялось, а теперь, когда я хожу сюда чуть не каждый день, оно потеряло для меня свое очарование.

Китти Коулман

Он меня не получит. Я с ума по нему схожу, но он меня не получит.

Вот уже почти два года, как я хожу на кладбище только для того, чтобы увидеть его. Но все же я ему не достанусь.

Поначалу я была осторожна — да, я искала его, но мне не хотелось, чтобы это так выглядело. Я всегда брала с собой девочек, отпускала их играть, а потом делала вид, что разыскиваю их, хотя на самом деле искала его одного. Я исходила здесь вдоль и поперек все тропинки, делая вид, что восхищаюсь католическими крестами больше, чем простыми, или обелисками из известняка — больше, чем гранитными, или надписями, высеченными в камне, — больше, чем выполненными металлическими буквами. Не знаю, что обо мне думают здешние рабочие, но они привыкли к моему присутствию и всегда уважительно мне кивают.

Я узнала много нового о кладбище. Я знаю, куда они сбрасывают излишки земли, место которой занимают гробы, где хранится древесина для крепежа глубоких могил, где — зеленые коврики, которые они кладут вокруг свежевыкопанных могил, чтобы было похоже на траву. Я знаю, кто из могильщиков поет во время работы и куда они прячут свои бутылки со спиртным. Я видела гроссбухи и подробные карты, на которых пронумерован каждый участок, — по ним легко можно найти любую могилу. Я привыкла к лошадям, которые тащат камни по дорожкам. Я научилась видеть в кладбище бизнес, а не место для духовных размышлений.

Он управляет им так, словно кладбище — это безукоризненный пассажирский корабль, пересекающий океан. Если нужно, он может быть резким и грубым с работниками — некоторые из них и в самом деле довольно трудные люди. Но я думаю, он справедлив и уважает хорошую работу.

Но самое главное, он добр ко мне и при этом не дает мне почувствовать свое превосходство.

Мы говорим обо всем на свете — о мире и о том, как он устроен, и о том, как Бог им управляет. Он интересуется моим мнением и не смеется над ним, а принимает во внимание. Он такой, каким я всегда хотела видеть Ричарда. Но я совершила ошибку, надеясь, что мой муж изменится после свадьбы, — он, напротив, еще больше замкнулся в себе.

Джон Джексон вовсе не красив и не богат, хотя и бедным его тоже не назовешь. Он не выходец из хорошей семьи. Не бывает на светских раутах, в театрах, на открытиях выставок. У него нет образования, но он очень эрудирован; показывая мне могилу Майкла Фарадея на участке раскольников, он сумел объяснить эксперименты с магнитными полями гораздо лучше, чем это сделал бы Ричард или даже мой брат.

Он человек правдивый, религиозный, принципиальный, нравственный. Именно эти качества меня и покорили.

Я не привыкла к тому, чтобы мной пренебрегали. Не то чтобы я предлагала себя прежде, но я люблю пофлиртовать и ожидаю ответной реакции, иначе зачем бы мне это делать. Но он не флиртует. Когда я попыталась проделать это с ним, он сказал, что не любит кокеток, что ему нужна только правда, и тогда я прекратила. И вот на протяжении нескольких месяцев, постоянно прерываемая его кладбищенскими обязанностями, я рассказывала ему то немногое, что можно рассказать о моей серой жизни: о том, как я тоскую по покойным родителям и брату, о тупом отчаянии, о бесплодных поисках места у огня, где не слишком холодно и не слишком жарко. (Лишь о нескольких вещах я умолчала — о моих познаниях относительно того, как избежать беременности, о моей пустой кровати и о том, как мы, по настоянию Ричарда, отмечаем Новый год. Последнее вызвало бы у него отвращение. Что до меня, то я испытываю не столько отвращение, сколько равнодушие.)

Когда наконец осенью, после целого лета, прошедшего под знаком того, что казалось мне платоническим романом, я без обиняков сказала ему, что готова на все, он ответил «нет». На какое-то время я прекратила свои походы на кладбище и стала посылать Дженни сопровождать девочек, когда им хотелось туда. Но долго сдерживаться я не могла. Что же касается прошедшего года, мы снова виделись, но не так часто и без всяких возвышенных ожиданий. Это мучительно, но он придерживается определенных принципов, а я была вынуждена смириться с тем, что его принципы важнее, чем я.

Итак, мы встречаемся, и он любезно со мной разговаривает. Сегодня сказал, что всегда мечтал о сестре и вот теперь она у него есть. Я не стала ему говорить, что у меня брат уже был и другой мне не нужен.

Апрель 1906

Лавиния Уотерхаус

Как это чудесно, когда у тебя есть кто-то, по кому ты можешь скорбеть как полагается. Мне уже одиннадцать, и я могу носить надлежащую траурную одежду. Дорогая тетушка была бы тронута, увидев меня в таком одеянии, а у папы слезы выступили на глазах, когда он увидел, как я похожа на его «дорогую сестру».

Я очень внимательно изучила «Куин» и «Касселл»,[15] чтобы не наделать ошибок, и даже написала собственное руководство для помощи другим девочкам в моем положении, если у них возникнут вопросы о должном этикете в трауре. Я попросила Мод помочь мне, но ее это не заинтересовало. Иногда она принимается рассуждать о созвездиях, или планетах, или камнях, которые нашла на Хите, или о растениях в саду ее матери, пока я криком не начинаю кричать.

Так что мне пришлось все делать самой. Думаю, у меня вышло очень хорошо, по крайней мере, и мама так говорит. Я написала его своим лучшим почерком на бумаге с черной рамкой и попросила Айви Мей нарисовать на обложке ангела. Ее рисунок довольно неплох, и книга получилась ужасно красивой. Я перепишу текст, чтобы он всегда был при мне.

ПОЛНОЕ РУКОВОДСТВО ПО ТРАУРНОМУ ЭТИКЕТУ

Составлено мисс Лавинией Эрминтрудой Уотерхаус

Очень грустно, когда кто-то умирает. Мы отмечаем это событие трауром. Носим специальную черную одежду и черные драгоценности, пишем письма на особой бумаге, не посещаем приемы и концерты.

Продолжительность траура зависит от того, кто из наших близких скончался.

Вдова пребывает в трауре дольше всех, потому что она сильнее всех скорбит. Какое это несчастье потерять мужа! Она носит траур два года — восемнадцать месяцев полного траура и шесть месяцев полутраура. Некоторые дамы носят траур еще дольше. Наша покойная королева носила траур по своему мужу Альберту всю оставшуюся жизнь — сорок лет!

Как печально для матери потерять ребенка или для ребенка — потерять мать. Они пребывают в трауре в течение одного года.

По братьям и сестрам — 6 месяцев.

По бабушкам и дедушкам — 6 месяцев.

По дядюшкам и тетушкам — 2 месяца.

По двоюродным дядюшкам и тетушкам — 6 недель.

По кузенам и кузинам — 4 недели.

По троюродным братьям и сестрам — 3 недели.

Одежда

Очень важно приобрести надлежащую траурную одежду. Она должна быть новой, и после траура ее нужно сжечь, потому что это плохая примета — хранить ее в доме.

Все приличные лондонские семьи покупают траурную одежду у «Джейса» на Риджент-стрит.

В полном трауре по мужьям, родителям или детям дамы носят платья из лучшего плотного шелка с отделкой из крепа. В трауре по бабушкам и дедушкам, а также по братьям и сестрам дамы носят платья из обычного черного шелка, также отделанные крепом. По всем остальным родственникам дамы носят простые черные платья без крепа.

Дамы носят черные перчатки и обшивают черным белые носовые платочки.

По прошествии некоторого времени креп можно снять. Это называется «ослабить» траур.

Потом идет полутраур. Дамам полагается надевать серое либо лавандовое, либо лиловое, либо же черное в белую полоску. А также серые перчатки.

Драгоценности

Во время полного траура дамам можно носить агатовые броши и серьги. Броши могут быть украшены волосами покойного. Во время полутраура дамам позволяется надевать немного золота, серебра, а также жемчуга и бриллиантов.

Бумага

На бумаге для письма должна быть черная рамка. Очень важно, чтобы рамка была достаточно широкой, дабы почтить память покойного, но не до вульгарности.

Джентльмены

Джентльмены носят то, что они обычно надевают на работу, но тоже с черными лентами на шляпах, черными галстуками и черными перчатками. Драгоценностей они не носят.

Дети (до десяти лет)

Дети могут надевать черное по желанию, но чаще всего они носят одежду белого цвета, а иногда лавандового, или розовато-лилового, или серого. Они могут носить перчатки. Дети старше десяти должны носить полный траур.

Мод Коулман

Когда мы пришли сегодня на кладбище, там разбирали могилу Уотерхаусов. Я знала, что похороны тетушки Лавинии назначены на следующий день, но думала, что они начнут копать могилу позже в этот день. Было странно наблюдать, как Саймон и его папа работают не на чьей-то чужой могиле, а на одной из наших. Наши могилы всегда представлялись мне чем-то постоянным и нерушимым, но теперь я знаю: можно взять лом и распотрошить их, даже ангела свалить.

Увидев вокруг могилы людей, Лавиния взяла меня под руку, и я подумала, что сейчас она закатит сцену. Должна признаться, что подустала от нее. С тех пор как умерла ее тетушка, она не говорит ни о чем другом — только о черных одеждах и о том, когда она снова сможет носить драгоценности, хотя ей в любом случае почти не разрешают их надевать! Правила поведения во время траура довольно суровые, судя по тому, что она рассказывает. Не думаю, что у меня бы получалось их соблюдать. Я бы все время что-то нарушала, даже не осознавая этого.

Потом мамочка вдруг закричала: «Джон!» Я никогда не слышала, чтобы она кричала так громко. Мы все подпрыгнули от неожиданности, а потом я увидела, как папа Саймона толкнул мистера Джексона и тот отлетел в сторону. А затем ангел Уотерхаусов рухнул на землю.

Все это было очень странно. Я никак не могла связать увиденное воедино. Не понимала, почему папа Саймона пихнул мистера Джексона и почему его за это благодарил мистер Джексон, белый как смерть. Не понимала, почему упал ангел. И не понимала, откуда мамочка знает имя мистера Джексона.

Когда я увидела, что голова ангела откололась от тела, то еле сдержалась, чтобы не засмеяться. Лавиния, конечно же, упала в обморок. Потом Саймон с головой ангела под мышкой куда-то убежал, и тогда я и в самом деле рассмеялась — мне это напомнило поэму об Изабелле, которая хоронит голову своего возлюбленного в горшке с базиликом.[16]

К счастью, Лавиния не слышала моего смеха — она уже очнулась, но была занята тем, что приходила в себя. Мамочка суетилась вокруг нее, как сумасшедшая, — обнимала, протягивала ей платочек.

Лавиния взглянула на мамочкин платок.

— Нет-нет, — произнесла она, — я должна пользоваться своим траурным платком.

— Это не имеет значения, — сказала мамочка. — Правда.

— Вы уверены?

— Господь не поразит тебя громом и молнией, если ты воспользуешься обычным платком.

— Но тут же дело не в Боге, — самым серьезным тоном сказала Лавиния. — А в уважении к мертвым. Моя тетушка была бы оскорблена, узнай она о том, что я могу делать хоть что-то, не думая о ней.

— Вряд ли твоей тетушке хотелось бы, чтобы ты думала о ней, вытирая рот, после того как тебя стошнило.

Айви Мей хихикнула. Лавиния зыркнула на нее.

— Времена меняются, — сказала мамочка. — Никто уже не ждет от тебя или твоих родителей полного траура. Возможно, ты этого и не помнишь, но король Эдуард сократил траур по своей матери до трех месяцев.

— Я помню. Но моя мама носила траур по королеве дольше, чем кто-либо. И мне было бы стыдно не носить траур по моей тетушке.

— Я могу чем-то помочь, мадам? — спросил мистер Джексон, подойдя к ним.

— Вы бы не могли заказать нам кеб, чтобы добраться до дома? — спросила в ответ мамочка, не глядя на него.

Мистер Джексон ушел ловить кеб. Когда он вернулся, Лавиния уже пришла в себя, но была все еще очень бледна и тряслась.

— Может быть, донести ее до двора? — спросил мистер Джексон. — Вы можете идти, юная леди, или хотите, чтобы я вас отнес?

— Я могу идти, — сказала Лавиния и сделала несколько нетвердых шагов.

Мамочка обняла Лавинию за плечи, а мистер Джексон взял ее под руку, и они медленно пошли по дорожке к выходу. Мы с Айви Мей шли следом за ними, и тут я заметила, что пальцы мамочки и мистера Джексона соприкасаются на руке у Лавинии под локтем. Я не была полностью уверена и даже в какой-то момент хотела спросить у Айви Мей, видит ли она что-то такое, но потом передумала.

Мистеру Джексону пришлось нести Лавинию вниз по ступенькам во двор, но потом она сказала, что уже достаточно оправилась и может идти сама. Когда мы добрались до главных ворот, там нас уже ждала двуколка — для четверых места в ней было маловато, даже несмотря на то что трое из нас были девочки. Я думаю, это был первый попавшийся экипаж. Мистер Джексон подсадил Лавинию — то есть на самом деле ему пришлось поднять ее, потому что она была слишком слаба. Затем он повернулся и помог сесть мне и Айви Мей. Айви Мей села мне на колени, чтобы осталось место для мамочки. Айви Мей сидела очень спокойно, не вертелась. Она довольно тяжелая, но мне нравилось держать ее на руках и обнимать, чтобы она не свалилась. И мне так захотелось, чтобы у меня был братик или сестричка и можно было сажать их на коленки время от времени.

Мистер Джексон помог сесть мамочке, а потом захлопнул за ней дверь. Она открыла окно, и он на минуточку просунул голову внутрь и сказал:

— До свидания, юные леди. Надеюсь, вам стало лучше, мисс, — добавил он, обращаясь к Лавинии. — Скоро ваш ангел будет стоять на месте целехонький.

Лавиния даже не посмотрела на него — откинулась назад и закрыла глаза.

Потом, когда двуколка начала двигаться, я услышала, как кто-то прошептал: «Завтра». Я подумала, что это, должно быть, мистер Джексон добавил, что ангел будет готов к завтрашним похоронам.

Мамочка, наверное, тоже это услышала, потому что вдруг выпрямилась, словно мисс Линден подошла к ней и ткнула ее линейкой в бок, как она это делает на уроках по этикету.

Потом мы понеслись вниз по холму, и я увидела Саймона — он выходил со двора каменщиков уже без головы ангела. Он нас тоже заметил, и я уголком глаза наблюдала, как он бежит рядом с двуколкой, пока не выдохся и не отстал.

Саймон Филд

Вот чего случилось. Я все видел.

Нам нужно отодвинуть мраморную плиту с могилы Уотерхаусов, а потом при помощи рычага отделить ее от основания постамента, на котором стоит ангел. Мы с Джо делаем это, а наш па и мистер Джексон стоят и смотрят. Мистер Джексон, по своему обыкновению, раздает советы. Мне хочется сказать ему, что мы и сами все знаем, но он хозяин и может говорить чего вздумается.

Когда Джо подсовывает под плиту лом, то облокачивается на постамент, чтобы надавить посильнее. Джо здоровенный парень, и спиной он изо всех сил упирается в постамент. Мы даже понять ничего не успеваем, как тот сдвигается с места. Эти каменщики, наверно, плохо укрепили фундамент, когда его клали, иначе такого бы не случилось. Я уже шесть лет копаю на кладбище, но еще не видел, чтобы постамент сходил с места.

Хуже того, цемент, который удерживает ангела на постаменте, не прочен. И я вижу, как ангела качнуло.

— Джо, — говорю я, — стой.

Джо прекращает работать ломом, но по-прежнему упирается в постамент, и ангела качает снова. Теперь я вижу в цементе трещину, но даже не успеваю ничего сказать, как ангел начинает падать. Я слышу женский крик в тот момент, когда он заваливается на бок и ударяется об урну Коулманов. Голова откалывается и катится в одну сторону, а тело — в другую. Оно падает прямо туда, где стоит мистер Джексон, то есть его там уже нет, потому что наш па его оттуда отпихнул.

Все это происходит медленно, но в то же время быстро. Потом Китти Коулман и девочки кидаются к нам. Лайви бросает взгляд на обезглавленного ангела, вскрикивает и падает в обморок, что для нее в порядке вещей. Миссис К. помогает мистеру Джексону подняться — лицо у него бледное и вспотевшее. Он тяжело дышит, вытаскивает платок и вытирает лицо. Потом он смотрит на основание постамента и треснутый цемент, откашливается и говорит:

— Я этого каменщика придушу голыми руками.

Я его понимаю.

Потом он говорит:

— Спасибо, Пол. — Он произносит это очень тихо и торжественно, обращаясь к нашему па. Звучит забавно, потому что он никогда не зовет нашего па по имени.

Наш па только пожимает плечами.

— И на кой им сдался этот ангел, — говорит он. — Все эти урны, ангелы, колонны и бог его знает что еще. Такая чепуха. Если уж ты помер — так помер. И не нужен никакой ангел, чтобы сообщить тебе об этом. Лично меня могила для нищих вполне устроит. — Наш па кивает в сторону одного из деревянных крестов на нищенской могиле. — Мой па был в такой похоронен, и для меня сойдет.

— Ну что ж, — говорит мистер Джексон, — там ты когда-нибудь, скорее всего, и окажешься.

Он произносит эти слова как-то так, что они нашего па вовсе не обижают, как вы могли бы подумать, а наоборот, вызывают у него улыбку. Хозяин тоже улыбается, и это забавное зрелище, потому как его только что чуть не пришибло до смерти. Выглядит все это так, будто они приятели — сидят себе в пабе за кружкой пива и посмеиваются над какой-нибудь шуткой.

— Ладно уж, теперича лучше девочкой заняться, — говорит наш па, кивая на Лайви.

Мод сидит рядом с ней на корточках, и миссис К. тоже хлопочет над ней. Лайви садится. Она в порядке — она всегда в порядке.

Айви Мей стоит рядом со мной.

— Надо было пометить этого ангела, — говорит она.

Я не сразу соображаю, что она имеет в виду череп и кости.

— Не могу, — говорю я. — Лайви не разрешает.

Айви Мей встряхивает головой, и мне становится не по себе, словно я подвел ее. Но я не успеваю ничего сказать, потому как мистер Джексон обращается ко мне:

— Саймон, беги к каменщикам и скажи мистеру Уотсону, чтобы явился сюда немедленно. А если будет артачиться, дай ему это. — Он вручает мне голову ангела с отломанным носом. Она тяжелая, и я чуть не роняю ее, отчего Лайви снова вскрикивает. Я сую голову под мышку и бегу.

Дженни Уитби

Я выбивала ковры в саду, когда он перемахнул через забор и приземлился прямо у моих ног.

— Ой! — вскрикнула я. — А ты что здесь делаешь? Ах ты, чумазый поганец, с чего это ты сигаешь через заборы, как у себя дома? И хватит стряхивать с себя эту кладбищенскую грязюку у нас в саду!

Наглый мальчишка только усмехнулся, глядя на меня.

— А чего — нельзя? — сказал он. — Ты эту грязюку сама сюда таскаешь с кладбища на полах своей юбки. Хотя в последнее время тебя что-то там не видать.

— Заткни свою пасть! — сказала я.

Ну и нахал! Саймон его зовут. На кладбище я с ним редко разговариваю, но девочки твердят о нем постоянно. Мне кажется, что Мод считает его братом, которого у нее никогда не было.

Я видела, как он прятался за могилами — подсматривал, когда я была со своим. Думал, хорошо схоронился, но я-то его видела. Хотел подглядеть, как это делается. А мне было все равно, я даже решила, что это забавно. Но теперь-то уже все. Садовник больше не хочет иметь со мной дел. Придурок.

— Я всегда был о нем невысокого мнения, — сказал Саймон, словно прочитал мои мысли. — Тебе же лучше, что избавилась от него, вот что я думаю.

— Заткнись, — сказала я. — Тебя забыли спросить. — Но на самом деле я на парнишку не злилась. Разговаривая с ним, я давала передохнуть спине, потому как выбивать ковры теперича мука смертная. — И вообще, чего ты сюда притащился?

— Хочу посмотреть, где живут девочки.

— И как же ты нас нашел?

— Да бежал за кебом. Потерял его сперва, так что просто шел наудачу, пока не увидел снова — Мод и ее мамаша вылазили из него здесь. А Лайви, наверно, уже сошла.

— Понятное дело, она живет вон там — мисс Лайви и ее сестренка. — Я показала на соседний дом.

Саймон внимательно на него посмотрел. Он такой костлявый парнишка, хоть и копает целыми днями. Кожа вокруг глаз у него натянутая, а запястья все краснючие и в цыпках, торчат из рукавов курточки, которая явно ему мала.

— Обожди минутку, — сказала я и пошла на кухню, где миссис Бейкер разделывала цыпленка.

— Что это за мальчик? — тут же спросила она.

Миссис Бейкер все замечает, и ничего от нее не скроешь. Я видела, как она искоса на меня поглядывает в последнее время, хоть и помалкивает.

Я ничего ей не ответила, отрезала ломоть хлеба, намазала маслом и отнесла Саймону, который здорово обрадовался. Он проглотил его в момент. Я покачала головой и пошла в дом, чтобы принести еще. Когда я намазывала масло — на сей раз слоем потолще, — миссис Бейкер сказала:

— Будешь прикармливать бродяжек — потом от них не отделаешься.

— Не лезь не в свое дело, — отрезала я.

— Этот хлеб — мое дело. Это я испекла его утром и больше сегодня печь не собираюсь.

— Тогда я сегодня обойдусь без хлеба.

— Обойдется она, — проворчала миссис Бейкер. — Позволь я тебе — ты бы тут всю кухню оприходовала за эти дни. Осторожнее, Дженни Уитби.

— Отстань, — отмахнулась я и выбежала, прежде чем она успела пробубнить что-то еще.

Пока Саймон жевал хлеб, я снова принялась за ковры.

— Смотри-ка, — сказал он немного спустя, — там Лайви в окне. Что это она делает?

Я посмотрела в окно.

— Они этим все время заняты — эти двое. Стоят в окнах своих комнат и подают друг дружке знаки. У них и язык свой для этих дел — никто его не понимает, кроме них самих.

— Спорим, я понимаю.

Я фыркнула:

— Ну и что же она говорит?

А в это время мисс Лайви показала рукой вверх и наклонила голову. Потом она провела пальцем по горлу и скорчила гримасу.

— Она говорит о кладбище, — сказал Саймон.

— Откуда ты знаешь?

— Так выглядит ангел на ее могиле. — Саймон наклонил голову и поднял руку. — Ну, по крайней мере, выглядел. Голова откололась — поэтому-то она и показала на свое горло.

Тут он рассказал мне, что случилось с ангелом и как его па спас хозяину жизнь. Ужас.

— Слышь, — сказал Саймон. — Лайви меня увидела.

Мисс Лайви показывала на Саймона.

Я услышала, как над нами открылось окно, а когда подняла глаза, то увидела мисс Мод, которая высовывала голову, чтобы посмотреть вниз.

— Мне пора, — сказал Саймон. — Нужно помочь нашему па с могилой.

— Остался бы. Мисс Мод сейчас к тебе спустится.

— Спасибо за хлеб, — сказал Саймон; он поднялся, пропустив мои слова мимо ушей.

— Если еще когда надумаешь прийти, тут для тебя всегда найдется кусочек хлеба, — сказала я, глядя куда-то в сад, а не на него. — И тебе вовсе не обязательно перебираться через забор. Если калитка заперта — найдешь ключ под камнем у лотка с углем.

Саймон кивнул и вышел через калитку.

Нужно было дать ему что-нибудь с собой. Ох, не люблю я, когда мальчишки такие голодные ходят. Сразу сама становлюсь голодная, как волк, только об этом подумаю. Я пошла на кухню взять себе хлеба. К чертям эту миссис Бейкер.

Лавиния Уотерхаус

Сегодня вечером я ходила на Хит смотреть на звезды вместе с Мод и ее папой. Я не была уверена, подобает ли мне заниматься такими вещами в самый день похорон моей дорогой тетушки, но мама и папа сказали, чтобы я шла. Оба они выглядели очень уставшими — мама даже прикрикнула на меня. Я просмотрела «Касселл» и «Куин», но там про звезды ничего не было, и сделала вывод, что пойти можно, если не слишком уж там веселиться.

И поначалу я ничуть не веселилась. Мы пошли уже в сумерки, потому что папа Мод хотел увидеть луну, как только она появится над горизонтом. Он искал что-то под названием Коперник. Я думала, это человек, но Мод сказала, что это кратер, который прежде был вулканом. Я никогда не уверена, что она и ее отец имеют в виду, когда говорят о луне и звездах. Они дали мне посмотреть в телескоп и спросили, вижу ли я какие-нибудь кратеры, — если бы я еще знала, что это такое. Вообще-то ничего я толком не увидела, но сказала, что вижу, чтобы им угодить.

Намного больше мне нравилось смотреть на луну без телескопа — так видно гораздо лучше. Было так здорово ее рассматривать — висит себе полумесяц бледно-оранжевого цвета над самым горизонтом.

Затем я легла на одеяло, что они взяли с собой, и стала смотреть на звезды, которые только-только начали появляться на небесах. Наверно, я задремала, потому что, когда проснулась, было темно, а звезд на небе стало гораздо больше. А потом я увидела падающего ангела и затем еще одного! Я стала показывать их Мод, но к тому времени, как она туда посмотрела, они уже, конечно, исчезли.

Мод сказала, их называют падающими звездами, хотя на самом деле они — крошечные горящие кусочки бывшей кометы и называются метеоритами. Но я знаю, что они на самом деле такое — это оступившиеся ангелы, которые доставляют нам послание от Господа. Их крылья прочерчивают на небе полосы, пока они пытаются снова встать на ноги.

Когда я попыталась объяснить это, Мод и ее отец смотрели на меня так, будто я умом тронулась. Я легла на спину и стала ждать появления новых ангелов, а когда увидела одного — сохранила это в тайне.

Ричард Коулман

Луна сегодня была просто великолепна, и Коперник виден отчетливо. Вспомнилась одна ночь много лет назад, когда я взял Китти и ее брата взглянуть на луну. Тогда мы почти так же отчетливо могли наблюдать Коперника, как сегодня. В лунном свете Китти выглядела так очаровательно, и я был счастлив, даже несмотря на Гарри, который что-то бубнил на заднем плане о Копернике-человеке — Гарри пытался произвести на меня впечатление. В ту ночь я решил сделать ей предложение.

Сегодня, впервые за долгое время, мне захотелось, чтобы Китти была с нами, а не сидела дома с книгой. Она больше не ходит смотреть на звезды. Что ж, хотя бы Мод это интересно. Иногда мне кажется, что моя дочь — спасательный круг этой семьи.

Китти Коулман

Когда наконец пришло время, он не колебался ни секунды. Он уложил меня на клумбу отцветающих примул, которые сломались под тяжестью моего тела, наполнив воздух вокруг нас своим миндальным ароматом. Над нами витал ангел, но Джон не захотел перейти в другое место. Бросал ему вызов — ну-ка, попробуй напугать меня, как это сделал вчера твой собрат. Я не возражала против его присутствия — пусть себе парит там, наклонив голову и глядя мне прямо в глаза, — у меня имелись все основания питать благодарность к ангелам, ведь один из них бросил Джона в мои объятия.

Я задрала подол своего серого платья и обнажила ноги. В тусклом свете они выглядели словно ножки грибов или же тычинки каких-нибудь экзотических цветов наподобие орхидей или лилий. Я почувствовала на себе его руки, он раздвинул мои губы там и вошел в меня. Все это мне было знакомо. В новинку было то, что он не убрал своих рук оттуда, продолжая настойчиво меня ласкать. Я притянула его голову к своей груди, и он укусил меня через платье.

Наконец та тяжесть, что поселилась во мне после замужества — а может, была там с самого рождения, — стала отходить, словно пытаясь вырваться из раздувающегося, медленно увеличивающегося пузыря. Ангел смотрел на меня своим пустым взглядом, и на сей раз я была рада, что у него нет глаз, чтобы меня осудить, особенно в тот момент, когда пузырь лопнул и из меня вырвался пронзительный крик.

Когда все кончилось, я осталась лежать в его объятиях и сквозь ветви кипариса над нами смотрела вверх. Полумесяц все еще низко висел в небе, но надо мной уже зажглись звезды, и я увидела, как одна из них упала, словно для того, чтобы напомнить мне о тех последствиях, которые меня ждут. В тот день я видела и чувствовала в себе все симптомы, но решила не замечать их. Я получила наконец свое наслаждение и знала, что заплачу за него. Я ничего ему не скажу, но для нас это будет конец.

Май 1906

Альберт Уотерхаус

Почему я получил два счета от каменщиков с кладбища, остается для меня загадкой. «За ремонт могильного инвентаря» — гласил один из них. Он был выписан отдельно от счета за высечку на надгробии имени моей сестры. На ее похоронах я не заметил, чтобы с могилой что-то было не в порядке. Труди говорит, что ей об этом ничего не известно, но у Лайви сделался совершенно расстроенный вид, когда я упомянул об этом, и она выбежала из комнаты. Позднее она сказала, что у нее случился приступ кашля, но я никакого кашля не слышал. А Айви Мей посмотрела на меня так, словно ей ответ был известен, но сообщать его мне она не собиралась.

Мои дочери для меня еще большая загадка, чем этот мошеннический счет, который я отослал смотрителю назад с вопросом. Пусть разберется с этим — он, кажется, неглупый малый.

Июль 1906

Эдит Коулман

Так уж получается, что в затруднительных ситуациях мне все приходится взваливать на свои плечи. Новое поколение распоясалось. Это проявляется повсюду: в глупых модах (и это у них называется женским платьем!), в шокирующей вседозволенности, что царит в театрах, в этом нелепом женском суфражистском движении, о котором столько разговоров. И даже — посмею сказать — в поведении нашего короля. Искренне надеюсь, что мать ничего не знала о его шашнях с этой миссис Кеппель.[17]

Молодым не хватает того нравственного стержня, какой был у нашего поколения, и к старшим же в конечном счете всегда бегут за помощью, когда требуется грудью закрыть пробоину. Я не жалуюсь — если я могу помочь, то сделаю все, что в моих силах, из одного только христианского милосердия. Когда же такое происходит в доме моего собственного сына, я воспринимаю это как личное оскорбление, поскольку это бросает тень на него самого и на доброе имя Коулманов.

А Китти словно слепая. И кому, как не мне, пришлось зажечь лампу, поднести ее к темным углам и осветить их для нее.

Я пришла на ланч, который подавали на этом жутком сервизе в черно-желтую клетку — еще один пример нынешних фривольностей. Но еще хуже было состояние их горничной. Она грохнула блюда на стол и снова вразвалочку удалилась. Я сидела как громом пораженная. Китти, избегая моего взгляда, ковырялась у себя в тарелке с вареной рыбой и молодой картошкой. Я не одобряю отсутствие аппетита — это верх эгоизма в мире, где столько лишений. Я бы развила эту тему, но в тот момент меня больше волновала проблема Дженни.

Начала я мягко.

— Моя дорогая, — сказала я, — у Дженни далеко не лучший вид. Вы с ней говорили об этом?

Китти посмотрела на меня недоумевающим взглядом.

— Дженни? — рассеянно переспросила она.

— Ваша горничная, — сказала я более твердо, — с ней не все в порядке. Вы наверняка уже заметили это.

— А что с ней такое?

— Ну же, дорогуша, откройте глаза. Это же ясно как божий день — что с ней такое.

— Правда?

Меня это уже начинало раздражать. Хотелось просто встать и хорошенько ее встряхнуть, как если бы она была маленькой девочкой вроде Мод. В некотором смысле Мод — более зрелая, чем ее мать. Я была разочарована, когда она не присоединилась к нам за ланчем, — иногда легче говорить с ней, чем с Китти. Мне сказали, что она у подружки. Но, по крайней мере, в отсутствие Мод я могла говорить с Китти более откровенно.

— Она вляпалась в неприятности. Нагуляла себе живот, — добавила я, чтобы не оставалось никаких сомнений.

Китти, нарушая все правила приличия, позвякивала ножом и вилкой о тарелку и пялила на меня свои темно-карие глаза, которые много лет назад одурачили моего сына. Она была очень бледна.

— Она по меньшей мере на шестом месяце, — продолжала я, а Китти, казалось, дар речи потеряла. — А может, и того больше. Я всегда знала, что эта девица добром не кончит. Она мне никогда не нравилась — уж слишком дерзкая. Да на нее достаточно раз глянуть. Еще и поет во время работы — я бы подобного от служанки не потерпела. Я так понимаю, этот ее хахаль жениться на ней не собирается, а даже если и женится — здесь ей, так или иначе, нельзя оставаться. Кому нужна замужняя горничная, да еще и с ребенком. Вам нужна девушка без хвоста.

Моя невестка продолжала пялиться на меня растерянным взглядом. Было совершенно очевидно, что ей с этим не справиться и мне нужно брать бразды правления в свои руки.

— Я поговорю с ней после ланча, — сказала я. — Предоставьте это дело мне.

Китти несколько секунд молчала, потом кивнула.

— А теперь ешьте свою рыбу.

Она еще какое-то время поковырялась в тарелке, а потом заявила, что у нее мигрень. Я видеть не могу, когда добро пропадает, но в данном случае ничего не сказала, поскольку она и в самом деле перенесла шок и выглядела больной. К счастью, у меня здоровье более крепкое, и я доела свою рыбу, которая была, кстати сказать, очень недурна, разве что соус — жирноват. Слава богу, в доме есть миссис Бейкер — придется ей взвалить хозяйство на свои плечи, пока мы не подыщем замену. У меня были сомнения насчет нее, когда Китти ее только наняла, но она хорошая кухарка и к тому же добрая христианка. Взять на работу вдову — хорошее дело, она, как и я, ничего особенного от жизни уже не ждет.

Дженни пришла убрать со стола, и я не сдержалась — покачала головой при виде этой наглости. Поразительно! Она что — думала, что может разгуливать по дому с таким животом и никто не заметит? Я полагаю, она хорошо знает свою хозяйку. Если бы я не ткнула Китти носом, она, может, так ничего и не заметила бы, пока в доме не раздался бы крик младенца! Я видела, как Китти разглядывает Дженни, когда та наклонилась, чтобы собрать наши тарелки, и как некая тень страха пробежала по ее лицу. Она явно была не готова уволить Дженни. Я же не испытывала никакого страха — только благочестивую решимость.

Китти не сказала ни слова, за исключением:

— Мне кофе не надо, Дженни.

— А мне не надо горячей воды, — добавила я.

Не имело никакого смысла откладывать это дело в долгий ящик.

Девица промычала что-то в ответ, а когда она ушла, я подумала, что это в своем роде скрытая благодать Божья — возможность избавиться от гнилого яблока.

Я велела Китти пойти прилечь, потом подождала немного, прежде чем спуститься на кухню, где миссис Бейкер вытирала со стола муку. Я туда нечасто захожу, потому, думаю, у нее были все основания удивляться. Но, помимо удивления, в ее взгляде было кое-что еще. Миссис Бейкер не дура — она сразу поняла, зачем я пришла.

— Рыба была очень неплоха, миссис Бейкер, — любезно сказала я. — Может, чуть меньше масла в соус в следующий раз.

— Спасибо, мадам, — ответила она довольно вежливо, но мне послышались вызывающие нотки.

— Где Дженни? Хочу перекинуться с ней словечком.

Миссис Бейкер прекратила вытирать стол.

— Она в буфетной, мадам.

— Так значит, вы в курсе.

Миссис Бейкер пожала плечами и снова принялась за стол.

— Любой, у кого есть глаза, в курсе.

Когда я повернулась, чтобы пройти в буфетную, она удивила меня, добавив:

— Не выгоняйте ее, мадам. Пожалуйста, не выгоняйте.

— Вы меня будете учить, как управлять этим домом? — спросила я.

Она не ответила.

— Тут нельзя сентиментальничать, миссис Бейкер. Это делается ради ее же блага.

Миссис Бейкер снова пожала плечами. Она меня удивила — обычно такая здравомыслящая женщина. Конечно, мы с ней разного происхождения, но порой у меня мелькала мысль, что не так уж мы отличаемся друг от друга.

Это не заняло много времени. Дженни, конечно, разрыдалась и выбежала из комнаты, но могло быть и хуже. В некотором роде она, вероятно, почувствовала облегчение оттого, что все открылось. Она прекрасно понимала, что рано или поздно кто-нибудь заметит. Ожидание, наверно, было мучительным, и я считаю, что помогла ей прекратить эти муки.

Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что при этом присутствовала Мод. Я-то думала, она у Уотерхаусов, но когда вышла из буфетной, то увидела ее в дверях кладовки. Я говорила с Дженни тихо и не думаю, что Мод разобрала мои слова, но она слышала, как Дженни закричала, и я бы предпочла, чтобы ее там не было.

— Дженни заболела? — спросила она.

— Да, — ответила я, полагая, что это наилучшее объяснение. — Ей придется нас покинуть.

Мод посмотрела встревоженным взглядом.

— Она умирает?

— Не говори глупостей. — Именно такой драматический вопрос непременно задала бы ее подружка Лавиния, а Мод повторяет за ней как попугай. Я знала, что эта девчонка оказывает на нее дурное влияние.

— Но что…

— Нам не хватало тебя за ланчем, — перебила я ее. — Я думала, ты у своей подруги.

Мод покраснела.

— Я… я была, — пробормотала она, — но Лавиния… у нее кашель, и я вернулась. Я помогала миссис Бейкер печь хлеб.

Врать она никогда не умела. Мне ничего не стоило вывести ее на чистую воду, но я так устала от всех этих дел с Дженни, что не стала продолжать. А если откровенно, то я и не хотела ничего выяснять. Мне было больно думать, что моя собственная внучка предпочитает печь хлеб с кухаркой, чем завтракать со мной.

Мод Коулман

В жизни бы не подумала, что бабушка может спуститься на кухню. Кухня была одним из тех мест, где я чувствовала себя в безопасности и могла дождаться ее ухода, чтобы не сидеть с ней за ланчем. Даже мамочка думала, что я у Лавинии. Я бы и была у Лавинии, если бы та не уехала навещать кузенов.

И мне почти что удалось спрятаться от бабушки. Я уже выходила из кладовки, где брала овес, муку и соду для миссис Бейкер, когда услышала, как бабушка вошла на кухню и заговорила с ней. Я шмыгнула назад, но не решилась закрыть за собой дверь — боялась, что бабушка может заметить.

Не заглянув внутрь, она прошла мимо кладовки и направилась в буфетную, где начала разговаривать с Дженни так тихо, что у меня мурашки побежали по коже. Она так разговаривает, когда хочет сказать что-то ужасное — к примеру, если узнает, что ты разбила вазу, или не ходила в церковь, или получила плохую отметку в школе. Дженни начала плакать, и, хотя в тот момент можно было закрыть дверь кладовки, я этого не сделала — хотела узнать, о чем они говорят. Я подкралась ближе к открытой двери и услышала, как бабушка говорит: «…жалованье до конца этой недели, но ты должна собраться немедленно». Тут Дженни расплакалась, выскочила из буфетной и побежала вверх по лестнице. Бабушка вышла из буфетной — а тут стою я, и передник у меня весь в муке.

Я удивилась, когда позже бабушка сказала мне, что Дженни больна, хотя та и вправду стала в последнее время какой-то медлительной и пополнела, словно у нее в желудке запор. Может, ей стоит попринимать рыбий жир. А потом бабушка сказала, что из-за этого Дженни придется от нас уйти. Я подумала, что у нее, наверное, какая-нибудь страшная болезнь, но бабушка больше ничего об этом говорить не стала.

К счастью, после этого бабушка решила уехать, иначе мне бы пришлось провести скучнейший день с ней наедине, потому что, как она сказала, мамочка лежит в кровати с мигренью. Я проводила ее до двери, а перед уходом она велела передать мамочке, что все разрешилось удовлетворительно. Я, конечно, не стала спрашивать, что она имеет в виду.

После ее отъезда я снова спустилась вниз и спросила у миссис Бейкер:

— Дженни от нас уходит?

После некоторой паузы миссис Бейкер сказала:

— Думаю — да.

— Она что — очень больна?

— Больна? У нее это так называется?

Тут послышался стук в дверь кухни.

— Это, наверное, Лавиния, — с надеждой воскликнула я и побежала к двери.

— Ничего ей не говорите, — предупредила миссис Бейкер.

— Почему?

Миссис Бейкер вздохнула и покачала головой.

— Неважно. Говорите ей что хотите. Все равно она скоро узнает.

Это оказался Саймон. Он не поздоровался. Он никогда не здоровается. Он вошел и оглянулся.

— А где наша Дженни? — спросил он. — Наверху?

Я бросила взгляд на миссис Бейкер — она убирала миску и сито, которыми мы пользовались, когда пекли хлеб. Она нахмурилась, но ничего не ответила.

— Она больна, — сказала я. — Ей, наверное, придется уехать.

— Ничего она не больна, — сказал Саймон. — Ее отшпокали.

— Отшпокали — это вроде как поколотили? — с тревогой спросила я. Неужели кто-то мог побить Дженни?

— Мод! — рявкнула миссис Бейкер так, что я от испуга подпрыгнула. Она никогда не повышала на меня голос — крикнуть могла разве что на мальчика мясника, если мясо было несвежее, или на булочника, которого как-то раз обвинила в том, что он подсыпает в хлеб опилки. Она повернулась к Саймону. — Это ты учишь ее таким грязным словам? Посмотри на нее — она же сама не понимает, что говорит. Как тебе не стыдно, мальчик!

Саймон как-то странно на меня глянул.

— Извиняюсь, — сказал он.

Я кивнула, хоть и не могла взять в толк, за что он просит прощения. Во многих отношениях он был сущий незнайка — в школу никогда не ходил, читал еле-еле, да и тому научился по надписям на могилах. Но он, несомненно, знал много такого, о чем я понятия не имела.

Саймон повернулся к миссис Бейкер.

— А хлебушка нету?

— Он в духовке, маленький попрошайка, — отрезала миссис Бейкер. — Придется подождать.

Саймон просто взглянул на нее. Он, казалось, ничуть не был смущен тем, что она назвала его попрошайкой. Она вздохнула, затем поставила миску и сито и пошла к буфету, в котором нашла горбушку.

— На, намажь маслом, — сказала она, протягивая ему хлеб. — Ты знаешь, где оно.

Саймон исчез в кладовке.

— Мод, сделай ему чашку чая, — велела она, собрав тарелки и направляясь в буфетную. — Сахара — одну ложку, — добавила она, повернув голову через плечо.

Я положила две.

Саймон умостил на хлеб такие толстые куски масла, словно это был сыр. Я смотрела, как он, сидя за столом, уплетает хлеб, как его зубы проделывают в масле прямоугольные борозды.

— Саймон, — прошептала я. — Что значит — отшпокали? — Теперь, когда я знала, что это плохое слово, произносить его было стыдно.

Саймон покачал головой.

— У меня не спрашивай. Спроси лучше у своей ма.

Я знала, что никогда этого не сделаю.

Саймон Филд

Хлеб вкусно пахнет, когда печется. Я хочу дождаться его, но знаю, мне и так повезло хоть что-то получить от миссис Бейкер. Она не так щедра на хлеб, как наша Дженни.

Я хочу увидеть нашу Дженни. Мод говорит, что она наверху в своей комнате. А потому, доев хлеб, я делаю вид, что ухожу, только не захлопываю заднюю дверь. Я подглядываю в окно и дожидаюсь, пока Мод и миссис Бейкер не уходят наконец в буфетную, и тогда потихоньку проскальзываю внутрь и бегу вверх по лестнице, прежде чем кто-то успевает меня заметить.

Я нигде, кроме кухни, не был в доме. Он большой, здесь уйма лестниц, и я все время останавливаюсь, потому как тут много чего интересного. На стенах картины и всякие рисунки — чего на них только нет: дома, люди, но больше всего птиц и цветов. Некоторые птицы известны мне по кладбищу, да и цветы тоже. Это хорошие рисунки, растения на них нарисованы со всеми подробностями, и цветы тоже. Я видел у мистера Джексона в конторке книжку с такими картинками.

Ковры на лестницах и в коридорах в основном зеленые, но в рисунке есть желтые, синие и красные цвета На каждой площадке стоит растение с такими длинными, тонкими листьями, которые колышутся, когда я прохожу мимо. Наша Дженни их ненавидит, потому как ей приходится протирать все эти листики и тратить на это уйму времени. «У меня никто не спрашивал, какие цветы им купить, — сказала она мне как-то раз. — Почему бы ей не купить какой-нибудь фикус — у них несколько больших листьев, и мыть их проще простого».

Я поднимаюсь на самый верх. Там две двери, обе закрыты. Мне нужно выбирать, потому я открываю одну и вхожу. Это комната Мод. Я долго стою и смотрю. Много игрушек и книг, я столько в одной комнате еще не видел. Целая полка с куклами, все разных размеров, и еще одна полка с играми — коробки со всякими вещами, головоломками и всяким таким. Много полок с книгами. Тут есть коричневая с белым лошадка, у нее черное кожаное седло, а под низом такие деревянные дуги — качайся себе туда-сюда. Еще деревянный кукольный дом со всякой чудной мебелью во всех комнатах, маленькими ковриками, стульями и столами. На стенках в комнате у Мод висят картинки — дети, собаки, кошки и что-то похожее на карту неба, все звезды там соединены линиями, отчего получаются рисунки вроде тех, что я видел на небе в ту холодную ночь в могиле.

В комнате тепло и уютно — есть камин, в котором горит огонь, а перед ним решетка, на которой висит одежда для просушки. Я хочу остаться здесь, но не могу — я должен найти Дженни.

Я выхожу из комнаты, подхожу к другой двери и стучусь.

— Уходи, — говорит она.

— Это я, наша Дженни, — говорю я.

— Уходи.

Я наклоняюсь и смотрю в скважину. Наша Дженни лежит на кровати, засунув руки под щеку. Глаза у нее красные, но она не плачет. Ее корсет лежит рядом. Я вижу ее большой живот под юбкой.

Я все равно вхожу. Она не кричит на меня, и потому я сажусь на стул. В ее комнате особо ничего и нет — стул и кровать, ночной горшок и ведерко с углем, зеленый коврик на полу и несколько крючков, на которых висит ее одежда. На подоконнике стоит пара цветных бутылок, синяя и зеленая. В комнате темно, потому что здесь всего одно маленькое окошко, которое выходит на улицу с северной стороны.

— Дженни, наша Дженни, — говорю я. — Что ты собираешься делать?

— Не знаю, — говорит она. — Вернусь к маме, наверно. Я должна уйти до конца дня.

— Тебе нужно пойти к нашей ма, она как раз этим занимается — принимает младенцев. Нелли с Лейтонстон-Хай-стрит, это неподалеку от «Розы и короны». Ее все знают. И вообще, тебе нужно было сходить к ней раньше — она бы помогла тебе избавиться от него.

— Я не могла этого сделать! — Наша Дженни, кажется, потрясена.

— Почему? Ты же не хочешь его?

— Это грех. Это убийство!

— Но ведь ты уже согрешила — разве нет? Какая теперь разница?

Она не отвечает, только качает головой и подтягивает ноги к животу.

— В любом случае уже поздно, — говорит она. — Ребенок скоро родится, и ничего с этим не поделаешь. — Она начинает громко и некрасиво рыдать. Я оглядываюсь и вижу коричневую вязаную шаль на стуле. Накидываю ее на Дженни.

— Боженьки мой, что мне делать? — плачет наша Дженни. — Мама меня убьет. Я отправляю ей большую часть моего жалованья — как она теперь без него?

— Найдешь другую работу, а твоя ма может присматривать за маленьким.

— Но меня никто не возьмет, если узнает, что случилось. Она ни за что не даст мне рекомендацию. У меня не было другой работы, кроме этой. Мне нужна ее рекомендация.

Я задумываюсь на минуту.

— Миссис К. даст, если ты ее заставишь, — произношу я наконец и тут же жалею об этом, потому что мне нравится мама Мод. Я все еще помню, как она улыбалась мне в тот день, когда на ней было зеленое платье.

Наша Дженни смотрит на меня теперь уже с любопытством.

— Ты это о чем?

— Ты ведь знаешь кое-что о ней, — говорю я. — О том, как она и мистер Джексон встречаются на кладбище. Ты могла бы сказать что-нибудь об этом.

Наша Дженни резко садится на кровати.

— Это подло. И потом греха в разговорах нет. А они только и делали, что говорили.

Я пожимаю плечами.

Она убирает с лица волосы, прилипшие к щекам.

— И что я ей скажу?

— Скажи, что, если она не даст тебе рекомендации, ты сообщишь ее мужу про нее и мистера Джексона.

— Нет, это подло. — Наша Дженни задумывается на минуту. Потом у нее на лице появляется такое забавное выражение, как у воришки, который увидел открытое окно в доме богача. — Может, мне и работу удастся сохранить. Ей придется оставить меня, если она не хочет, чтобы я рассказала ее мужу.

Мне становится не по себе, когда она это говорит. Я люблю нашу Дженни, но она жадная.

— Не знаю, — произношу я. — Наш па всегда говорит — никогда не проси слишком многого. Проси только самое необходимое, а то не получишь вообще ничего.

— Ну и смотри, куда это твоего па привело — копает могилы всю жизнь, — говорит наша Дженни.

— Не знаю, чем могильщик хуже горничной.

— Ладно уж. Давай-ка отсюда. Если пойду к ней, мне, пожалуй, лучше натянуть свой корсет обратно.

По выражению ее лица я понимаю: что бы я ни сказал — она уже не остановится. Поэтому я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Дохожу до следующей площадки и вижу там четыре закрытые двери. Прислушиваюсь минуту-другую, но ничего не слышу. Я еще не бывал в таких домах. Наша ма и мои сестры живут чуть не друг у дружки на голове — две комнаты на пятерых. Да в таком доме пять или шесть семей могло бы жить. Я смотрю на двери. Они все дубовые, с медными сверкающими ручками — это наша Дженни их так отполировала. Я выбираю одну из них и открываю.

Я слыхал о таких комнатах, но сам никогда не видел. Там повсюду изразцы — белые изразцы на полу и на стенах аж выше меня. Верхний ряд изразцов — с цветочками, типа тюльпанов, красного и зеленого цвета. Еще там есть большая белая ванна и белая раковина с серебряными трубками и краном, отдраенными до блеска нашей Дженни. На вешалке висят большие белые полотенца, и я дотрагиваюсь до одного из них. В этом месте на нем остается черное пятно, и мне становится стыдно, потому что здесь все такое чистое.

В маленькой комнатушке рядом с этой — нужник, тоже весь белый, с сиденьем из красного дерева, как гробы для богачей, что я вижу на кладбище. Я вспоминаю наш сортир и ведро, которым пользуемся мы с нашим па, и они так отличаются от того, что здесь, будто предназначены не для того же самого.

Я выхожу и открываю другую дверь — в комнату в передней части дома. Стены здесь желтые, и, хотя эта комната тоже выходит на север, как и комната нашей Дженни, тут два больших окна с балконами, куда можно выйти, а свет, который попадает сюда, добравшись до стен, золотит их. Здесь есть два дивана, стоящие буквой L и застеленные покрывалами с бабочками и цветами. Еще пианино и маленькие столики, на которых лежат книги и журналы. На буфете расставлены фотографии, а на них — она и Мод, па Мод и еще какие-то люди.

Тут до меня с лестничной площадки доносится голос нашей Дженни. Я уже не успеваю выбраться из комнаты, но просто чую, что она и миссис К. идут именно сюда. Я быстро прячусь за одним из диванов. Если бы я играл в прятки с моими сестрами, то именно с этого места они бы и начали меня искать. Но Дженни и миссис К. не играют со мной в прятки.

Дженни Уитби

Хоть я и куражилась перед Саймоном, разговаривать с хозяйкой мне было страшновато. Все эти годы она была добра ко мне, и потом, я действительно согрешила. К тому же мне вовсе не хотелось быть шантажисткой. Но мне нужно это место — нужно мое жалованье. Я будто мыла пол, забыв о том, что делаю, и вдруг глядь — я в углу, а вокруг меня мокрый пол. И теперь, чтобы выбраться из комнаты, мне нужно прыгнуть далеко-далеко.

Я расправила одежду, надела чепец, плеснула воды в лицо и пошла вниз. Когда я добралась до площадки, она появилась из своей спальни, и я сразу поняла, что должна сделать это сейчас. Я открыла рот, но, прежде чем успела произнести хоть слово, она сказала:

— Дженни, мне нужно с тобой поговорить. Пойдем в дневную гостиную.

Я пошла за ней.

— Садись, — сказала она.

Я села на диван. Я тут убираюсь каждый день, но никогда раньше не сидела. Милая комната.

Она подошла к одному из окон и выглянула сквозь жалюзи. На ней было платье серовато-белого цвета с приколотой под шеей камеей. Этот цвет ей не идет — она выглядела бледной и усталой.

Я сглотнула, потому что в горле у меня пересохло и я не могла говорить. Да я и не знала толком, что сказать.

Но потом все повернулось совсем не так, как я думала. Совсем не так. Я бы ни в жизнь не догадалась, что она скажет.

Она отвернулась от окна.

— Мне жаль, что у тебя неприятности, Дженни, — начала она. — И мне жаль, что миссис Коулман, наверное, наговорила тебе всякого. Она бывает очень грубой.

— Да сука она, — вырвалось у меня. И когда я это произнесла, то почувствовала, что могу продолжать дальше. — А теперь мне есть что сказать вам, мадам.

— Пожалуйста, послушай сначала меня. Не исключено, что нам удастся помочь друг другу.

— Мне — помочь вам? Нет, мадам, я так не думаю. Я ничего…

— Дженни, мне нужна твоя помощь.

— Вам — моя? После того как вы вышвырнули меня на улицу, словно старую швабру, и это после всего, что я сделала для вас, и мисс Мод, и мистера Коулмана? Только потому, что я… что я… — Я ничего не могла с собой поделать и разрыдалась.

Она дала мне поплакать какое-то время. А потом сказала что-то очень тихо. Я не расслышала, и ей пришлось повторить.

— У нас с тобой один и тот же казус.

Я понятия не имела, что это означает, но странное слово прозвучало достаточно серьезно, чтобы я перестала плакать.

— Правда, срок у меня поменьше, — сказала она. — И я могу еще что-то предпринять. Но я не знаю, куда пойти. У подруг своих я спрашивать не могу. И поэтому я прошу твоей помощи — скажи, куда мне можно пойти, чтобы… сделать это. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я посмотрела на нее и начала вспоминать, как часто она отказывалась в последнее время от еды, о ее постоянных мигренях, о том, что она стала дремать днем, о том, что вот уже пару месяцев я не помогала ей мыться, и тут меня осенило. Я не заметила этого раньше только потому, что была вся в своих проблемах.

— Да, — сказала я тихо. — Понимаю.

— Я не хочу идти туда, где меня могут узнать. Это должно быть какое-нибудь отдаленное место, но не слишком, чтобы туда можно было легко добраться. Ты знаешь такое место?

И тут меня опять осенило — до меня наконец дошло, чего она от меня добивается.

— Это грех, — сказала я.

Она снова выглянула в окно.

— Этот грех будет на моей душе — не на твоей.

Я молчала. Она сама поднесла мне шантаж на серебряном блюде — точно так я каждое утро приношу ей почту в эту самую комнату. Мне даже ничего про ее дела с мистером Джексоном не пришлось говорить. Ну, оно и к лучшему, потому что я же и сама толком не знала, что там у них было. Ну, до этого дня.

Зато я знала, почему теперь она обращается за помощью именно ко мне. Она думала, что поскольку избавляется от меня, то я никому ничего рассказать не смогу. Но мое молчание имеет свою цену. Вот он — шантаж.

— Это вам будет стоить кой-чего, — сказала я.

— И сколько же ты хочешь? — Она спросила это так, словно заранее знала, что я назову ей цену. Но я удивила ее.

— Я хочу это место.

Она уставилась на меня.

— А если я дам тебе денег? Для тебя и для маленького, чтобы вы могли прожить, пока ты не найдешь новое место.

— Нет.

— И я, конечно, дам тебе хорошие рекомендации. О ребенке мы упоминать не будем. Придумаем какую-нибудь другую причину, почему ты оставила работу у нас. Скажем, потому что у тебя заболела мать и тебе пришлось за ней ухаживать.

— Не вмешивайте в это мою маму.

— Я не говорю…

— Я хочу остаться здесь.

— Но… что я скажу миссис Коулман? Ведь это она тебя уволила. Я не могу менять ее решения. — В ее голосе слышалось отчаяние.

— Хозяйка этого дома — вы, мадам. Я так думаю, вы можете делать здесь что хотите. Вы и сделали уже.

Какое-то время она молчала. Ребеночек шевельнулся во мне — я почувствовала, как он двинул ножкой.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты можешь вернуться к работе сразу после рождения ребенка. Но сегодня тебе придется уйти. И тебе нельзя будет брать ребенка с собой, и никто не должен приносить его сюда к тебе. Ты сможешь видеться с ним по воскресеньям.

— И по вечерам в субботу. Я хочу быть свободной по субботним вечерам тоже. — Я сама себе удивлялась — успех шантажа придал мне наглости.

— Хорошо — и по субботним вечерам тоже. Но ты не должна никому ничего об этом говорить, иначе я сделаю так, что ребенка у тебя отберут. Это ясно?

— Да, мадам. — Было странно слышать, как она пытается говорить строго — у нее это плохо получалось.

— Хорошо. Так куда я могу пойти?

— В Лейтонстон, — сказала я. — К Нелли с Хай-стрит. Это рядом с «Розой и короной».

Тут я услышала какой-то шум за диваном, на котором сидела, и поняла, что там кто-то есть. Она, казалось, ничего не заметила, правда, в тот момент она опять смотрела в окно. Я заглянула за диван и увидела Саймона, притаившегося там. Меня не удивило, что он подслушивает, — это очень в духе маленького мошенника. Он вперился в меня взглядом, злющий за то, что я назвала его матушку. Я пожала плечами — а что еще я могла сказать?

— Теперь иди, — сказала она, не глядя на меня. — Иди и собери свои вещи. Я закажу тебе кеб.

— Да, мадам. — Я поднялась. Теперь, когда все было кончено, мне хотелось сказать ей что-нибудь, только я не знала, что именно. Поэтому просто сказала:

— До свидания, мадам.

А она ответила:

— До свидания, Дженни.

Я подошла к двери и открыла ее. Прежде чем выйти, я оглянулась, чтобы еще раз взглянуть на нее. Она все еще стояла у окна, закрыв глаза и сжав руки в кулаки у живота.

— Господи, — сказала она самой себе, тихонько вздохнув.

Саймон по-прежнему прятался за диваном. Надеюсь, его мать сделает ей все, как надо.

Сентябрь 1906

Альберт Уотерхаус

Не знаю, стоит ли кому-нибудь рассказывать об этом, даже Труди, но вчера вечером я провожал до дома Китти Коулман. Мы с Ричардом Коулманом возвращались с игры на Хите, когда я вспомнил, что Труди просила меня занести записочку викарию в церковь Святой Анны — что-то насчет цветов для алтаря или еще какой пустяк в этом же духе. Я стараюсь не заниматься подобными мелочами, оставляя это Труди. Но я сказал Ричарду, что присоединюсь к нему в «Быке и по одной», и припустил в церковь, как мальчик на посылках.

Уже потом по дороге к пабу я глянул на Суэйнс-лейн и увидел Китти Коулман — она шла медленно, опустив голову, путаясь в юбках. Мне подумалось, что она выглядит как-то необычно, к тому же сумерки уже опустились, она была одна, и казалось, идет неизвестно куда.

— Добрый вечер, миссис Коулман, — сказал я, приподнимая шляпу. — Хорошая погода для прогулки. Похоже, последние денечки лета. — Сказав это, я покраснел. Есть в Китти Коулман что-то такое, что заставляет меня каждый раз в ее присутствии нести всякий бред.

Но она, казалось, не обратила внимания на мои слова — просто смотрела на меня так, как будто перед ней призрак. Меня ужаснул ее вид. Ричард упоминал, что она больна и выглядит не лучшим образом. Но тут было нечто большее. Ее красота, как ни прискорбно мне это говорить, исчезла.

— Вы куда-то собрались?

Китти Коулман замешкалась.

— Я была… хотела подняться на холм, но не смогла.

— Подъем к кладбищу тут действительно очень крутой, а если вам нездоровится, его можно приравнять к восхождению на гору. Хотите, я провожу вас к вашему мужу? Я как раз собирался встретиться с ним в пабе.

— Я не хочу видеть Ричарда, — быстро сказала Китти Коулман.

Я не знал, что мне делать дальше, но не мог оставить ее там одну — она казалась такой больной и беззащитной.

— В таком случае позволите ли проводить вас домой?

Я предложил ей руку, чувствуя себя несколько глупо и представляя, что бы сказала Труди, увидев нас. Я знаю, она не очень высокого мнения о Китти Коулман. К счастью, Труди благополучно сидела дома с нашими девочками. Мод тоже была у нас — с ночевкой.

Поколебавшись минуту, Китти Коулман взяла меня под руку. Самый короткий путь к ее дому лежал мимо «Быка и по одной», но я выбрал другой маршрут. Было бы глупо прошествовать мимо паба, из окна которого Ричард Коулман мог случайно выглянуть и увидеть меня, разгуливающего под ручку с его женой, в то время как я якобы пошел к викарию. Я, конечно, мог все объяснить, но это в любом случае выглядело бы как-то неправильно. А потому я выбрал обходной путь, чего она даже не заметила. Я пытался поддерживать разговор, но она отвечала односложно, говорила лишь «да» или «спасибо», даже когда эти благодарности были ни к селу ни к городу.

Провожая ее домой, я чувствовал себя глуповато, но и гордился немного — пусть она сейчас и не такая уж красавица, но осанка у ней хороша, и на ней довольно милое серое платье, пусть и немного помятое. Прохожие задерживали на нас взгляд, и я поневоле расправлял грудь.

— С вами все будет в порядке, миссис Коулман? — спросил я, когда мы добрались до ее двери.

— Конечно. Спасибо.

— Берегите себя. Закутайтесь получше, выпейте «хорликс»[18] и ложитесь пораньше спать.

Она кивнула и скрылась в доме. И только по пути назад в паб я вдруг понял, что она ни разу не назвала меня по имени. И тогда я начал сомневаться, что она вообще узнала меня.

В «Быке и по одной» Ричард принялся поддразнивать меня по поводу того, что я столько времени провел у викария. Я только кивнул и заказал пинту пива.

Октябрь 1906

Лавиния Уотерхаус

Я была искренне потрясена, когда столкнулась с матерью Мод.

Мы и видели-то ее только мельком. К Мод по дороге из школы домой мы зашли только потому, что я хотела взять у нее книжку про растения, чтобы переписать оттуда отрывки для школьного сочинения. Мод согласилась неохотно, и я думала, что она просто не одобряет моего переписывания, ведь наши сочинения должны быть оригинальными. (Это так утомительно — выдумывать всякие вещи, в особенности о «жизненном цикле листьев»!) Но теперь я думаю, она просто не хотела, чтобы я видела ее мать. И в самом деле, теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Мод вот уже несколько месяцев чуть не каждый день приходит ко мне домой, даже чаще, чем раньше.

Она поскорее провела меня в свою комнату за книжкой и так же спешно назад. И тут миссис Коулман вышла из дневной гостиной. Она посмотрела на нас таким затуманенным взглядом — я даже не была уверена, что она нас видит, пока Мод не сказала: «Привет, мамочка», — тихо так сказала, и миссис Коулман едва заметно кивнула.

Меня так поразил ее вид, что я даже ничего не сказала об этом Мод, и от этого мне стало грустно, потому что я думала, мы с ней делимся всем. Но я не могла заставить себя спросить у нее, почему ее мать так похудела, а в волосах у нее появились седые пряди, а кожа была как стоялая вода. Хуже того — ведь седые волосы всегда можно закрасить или повыдергивать (как это делает мама), а на потускневшую кожу — наложить тоник, — миссис Коулман уже не блещет, как прежде. Да, ее блеск временами был какой-то порочный (вот почему мама ее недолюбливает), но без него она стала совсем некрасивой.

В семье Коулманов явно что-то не так. Не только мать Мод стала сама не своя — несколько месяцев назад внезапно заболела и уехала их горничная Дженни. Может, у них одна и та же болезнь. Мод говорит, что Дженни скоро вернется. Нужно будет посмотреть, не появились ли и у нее седые волосы. Хорошо, что она возвращается, потому что временные горничные были просто ужасны. Ни одна из них не понравилась Мод, и в доме стало не так чисто, судя по тому, что я видела. Растения на площадках покрылись слоем пыли.

Я, конечно, ничего этого не сказала Мод — бедная девочка. Когда мы шли ко мне домой, вид у нее был очень подавленный. Я старалась быть с ней особенно ласковой, даже предложила сходить на официальное открытие местной публичной библиотеки. Ее все лето строили на Честер-роуд, а в четверг днем состоится церемония открытия. Я не горю желанием туда идти, — слушать все эти скучные речи, — но это может взбодрить Мод, ведь она без ума от библиотек. А еще это хороший повод уйти пораньше из школы и пропустить последний урок — математику. Не выношу ее — все эти дурацкие цифры. Вообще-то, мне никакие уроки не нравятся, кроме домашних искусств и композиции, хотя мисс Джонсон говорит, что мое воображение нужно держать в узде — комплимент, я так полагаю!

Маме придется получать разрешение уйти из школы пораньше для нас обеих, потому что мать Мод явно не способна на такие сложные действия. И я думаю, маме и Айви Мей придется пойти с нами, хотя это всего в паре минут ходьбы. Нам с Мод по одиннадцать лет, но нам все еще не разрешают никуда ходить одним, разве что вместе в школу. Мама говорит — никогда не знаешь, что может случиться, и читает всякие ужасы из газет: про младенцев, оставленных замерзать на Хите, или о людях, утонувших в прудах, или о негодяях, ищущих девочек, чтобы замучить.

Когда мы пришли ко мне, я спросила у мамы, можем ли мы все вместе пойти на церемонию открытия библиотеки. Она сказала — «да», такая лапочка. Она никогда мне не отказывает.

Потом Мод попросила о довольно странной вещи.

— Миссис Уотерхаус, — сказала она, — вы бы не могли попросить мою маму пойти с нами? Пожалуйста. Ей нездоровилось последние несколько месяцев, и было бы полезно подышать немного свежим воздухом.

Маму, конечно, эта просьба поставила в тупик (почему Мод сама не может попросить свою родную мать?!), но она пообещала ее выполнить. Я немного расстроилась, потому что не очень-то хочется, чтобы тебя видели в обществе человека, который махнул на себя рукой. Тем не менее я должна поддерживать подругу. И потом, может, маме и не удастся убедить миссис Коулман пойти с нами — все же они не близкие подруги. А если она пойдет, то я, может, как-нибудь ночью прокрадусь к их дому и оставлю бутыль с краской для волос на пороге.

Гертруда Уотерхаус

У меня не хватило духа отказать Мод. Ужасно подумать, что девочка даже не может попросить собственную мать сходить с ней куда-нибудь. Я хотела было спросить почему, но у нее был такой кроткий и грустный вид, что я просто пообещала сделать все возможное, и на этом вопрос был закрыт. Я не думала, что от меня тут будет какая-то польза, хотя и дело-то пустяковое — совместная прогулка. Я никогда не имела на Китти Коулман ни малейшего влияния, и если уж Мод не может убедить ее пойти на столь незначительное мероприятие, то вряд ли это удастся мне.

Тем не менее я зашла к Китти следующим утром, когда девочки были в школе. Как только я ее увидела — почувствовала себя ужасно виноватой: почему я не пришла к ней раньше. Выглядела она ужасно — кожа да кости, и ее прекрасные волосы больше не отливали матовым блеском. Это такой шок — видеть, что жизненные силы совершенно покинули человека, когда-то такого энергичного. Будь я более недоброжелательной, я бы, может, испытала злорадное чувство при виде этой отцветшей красоты. Но мое сердце, напротив, устремилось к ней. Я даже стиснула ее руку, чему она удивилась, однако вырывать ее не стала. Пальцы у ней были холодны как лед.

— Господи, моя дорогая, вы как ледышка, — воскликнула я.

— Правда? — с отсутствующим видом спросила она.

Я сдернула желтую шелковую шаль со спинки дивана и накинула ей на плечи.

— Мне очень жаль, что вы заболели.

— Кто-то разве говорил, что я заболела?

— Нет, но… — Я смутилась. — Мод — она говорила, что у вас некоторое время назад вроде была пневмония. — Это, по крайней мере, было правдой, или так мне казалось, хотя, когда я увидела реакцию Китти Коулман, у меня возникли сомнения.

— Мод так сказала? — спросила она.

Интересно, подумала я, Китти может когда-нибудь не отвечать вопросом на вопрос? Но потом она пожала плечами.

— Впрочем, и это вполне может сойти, — пробормотала она.

Я не поняла смысла этих слов, но выяснять не стала.

Она позвонила в колокольчик, но, когда появилась девушка (это была не их постоянная горничная), Китти посмотрела на нее, словно забыла, зачем ее позвала. Девушка молча смотрела на нее и ждала указаний.

— Может быть, чашечку чая для вашей хозяйки? — предположила я.

— Да, — пробормотала Китти. — Это было бы неплохо.

Когда девушка ушла, я спросила:

— Вы показывались врачу?

— Зачем?

— Чтобы поправиться. Может быть, он пропишет вам что-нибудь тонизирующее. Или назначит водные процедуры. — Я тщетно пыталась припомнить какие-либо средства против поразившего ее недуга, что бы это ни было. Но в памяти всплывали лишь отрывки из прочитанных романов, в которых героиня уезжает лечиться на воды в Германию или отправляется на юг Франции, к солнышку.

— Доктор сказал, что для восстановления сил мне нужно хорошо питаться и дышать свежим воздухом, — механически повторила Китти. Однако же вид у нее был такой, будто в день она съедала не больше ложки, и у меня были большие сомнения, что она вообще выходила из дома.

— Вот об этом-то я и хотела с вами поговорить. На днях я собираюсь сводить своих девочек на открытие библиотеки на Честер-роуд, вот и подумала, что, может, вы с Мод к нам присоединитесь. А потом мы могли бы прогуляться в парк Ватерлоо. — Я чувствовала себя немного глупо, потому что у меня это прозвучало так, будто я предлагала минимум экспедицию в Антарктику, а не банальную прогулку.

— Не знаю, — ответила она. — Это далековато.

— Да библиотека-то совсем рядом, — тут же сказала я, — и нам вовсе не обязательно подниматься на холм, чтобы выпить чаю, — мы можем найти место и поближе. Или вы могли бы заглянуть ко мне. — Китти никогда не была в моем доме. Мне вовсе не хотелось, чтобы она увидела мою тесную гостиную, но я чувствовала, что должна ее пригласить.

— Я не…

Я ждала, пока Китти закончит предложение, но она остановилась на полуслове. Что-то с ней произошло — она была похожа на ягненка, который заблудился и теперь бесцельно бродит по полю. Я не была в восторге от того, что мне приходится играть роль ее пастыря, но я также знала, что Господь не велел пастырю судить стадо Его. Я снова стиснула ее руку.

— Что с вами случилось, моя дорогая? Что вас так огорчило?

Китти устремила на меня взгляд. Глаза у нее были такие темные — словно в колодец смотришь.

— Я провела жизнь в ожидании чего-то, — сказала она. — А теперь я понимаю, что ничего уже не будет. А может, оно уже и было, но я в тот момент моргнула и все пропустила. И я не знаю, что хуже — пропустить случившееся или знать, что тебе и пропускать-то нечего.

Я не знала, что ей ответить, потому что не поняла, о чем она толкует. Однако что-то сказать было нужно.

— Я думаю, что на самом деле вам очень повезло, — сказала я как можно строже — насколько духу хватило. — У вас прекрасный муж и замечательная дочь. У вас чудесный дом и сад. У вас есть пища на столе и кухарка, которая ее готовит. Многие позавидовали бы такой жизни. — «Хоть и не я», — добавила я про себя.

— Да, но… — Китти снова замолчала, выискивая что-то на моем лице. По всей видимости, она не нашла того, что искала, поскольку потупила взор.

Я отпустила ее руку.

— Я вам пришлю тонизирующее, которое готовила для меня моя матушка, когда мне нездоровилось, — бренди, яичный желток и немного сахара. Уверена, что это средство быстро поставит вас на ноги. И… у вас есть бриолин? Нанесите немного на гребень, и он сотворит чудо с вашими волосами. И, моя дорогая, приходите на церемонию в четверг. — Китти открыла рот, чтобы что-то сказать, но я храбро ее перебила. — Я настаиваю. Мод будет так рада — она очень хочет, чтобы вы пошли. Вы же не станете ее разочаровывать. Она такая хорошая девочка — лучшая в классе.

— Правда?

Как это так — не знать об успехах своей дочери?!

— Мы зайдем за вами в четверг в половине третьего. Свежий воздух пойдет вам на пользу. — Прежде чем она успела возразить, я поднялась и натянула перчатки. Не став дожидаться, пока подадут чай (их девушка уж очень медлительная), я поспешила откланяться.

Впервые со времени знакомства с Китти Коулман не она, а я задавала тон в наших отношениях. Но я не наслаждалась собственной властью — я чувствовала себя просто ужасно.

Никто не говорил, что исполнять христианский долг легко.

Мод Коулман

Не знаю, что вдруг Лавинии так захотелось на это открытие библиотеки. Она, похоже, думает, что я тоже жажду пойти, но ее интересует торжество, а не конечный результат. Конечно же, я рада, что у нас будет местная публичная библиотека, но мне нужны книги, а не церемония открытия. С Лавинией все наоборот — она всегда любила праздники больше, чем я, в библиотеке же ей не удается высидеть и пяти минут. Да ей и книги-то не особо нравятся, хотя она, конечно же, в восторге от Диккенса, и еще они с матерью обожают читать вслух сэра Вальтера Скотта. И она может продекламировать наизусть пару стихотворений — «Леди из Шалота» Теннисона и «Прекрасную даму, лишенную милосердия» Китса.

Но чтобы доставить ей удовольствие, я согласилась, а миссис Уотерхаус каким-то образом удалось уговорить мамочку пойти с нами — она выходит из дома в первый раз после болезни. Мне бы очень хотелось, чтобы она надела что-нибудь поярче, ведь у нее столько красивых платьев и шляпок, но она выбрала коричневое платье и черную фетровую шляпу, украшенную тремя черными розочками. Она была похожа на плакальщицу, оказавшуюся в нарядной толпе. Но по крайней мере, она пошла, а я радовалась уже тому, что иду рядом с ней.

Думаю, она не очень хорошо представляла, где находится новая библиотека. Мы с папочкой летними вечерами нередко ходили смотреть, как продвигается строительство, но мамочка ни разу не составила нам компанию. Теперь, когда мы свернули с Суэйнс-лейн на Честер-роуд, она очень разволновалась при виде южной кладбищенской стены, которая выходит на Честер-роуд. Она даже вцепилась в мою руку, и я, сама не зная почему, сказала: «Все хорошо, мамочка, мы туда не пойдем». Она немного расслабилась, но не отпускала меня, пока мы не прошли южные ворота и не присоединились к толпе у библиотеки.

Библиотека — красивое кирпичное здание с отделкой из желтовато-коричневого камня, четырьмя коринфскими колоннами у парадного входа и высокими арочными окнами в боковых стенах. По случаю открытия ее фасад был убран белой материей, а на парадной лестнице — установлена маленькая трибуна. Вокруг собралось множество людей — те, кто не уместились на тротуаре, толклись на дороге. Ветер, разыгравшийся в этот день, трепал материю на фасаде и срывал с мужчин котелки, а с женщин — цветы и перья.

Вскоре после нашего прихода начались выступления. На трибуну поднялся человек и сказал:

— Добрый день, леди и джентльмены. Как председатель Комитета по образованию и библиотекам муниципального совета округа Сент-Панкрас я имею удовольствие приветствовать вас на этом знаменательном событии — открытии первой бесплатной библиотеки в нашем округе, что станет первым шагом на пути к реализации Акта о публичных библиотеках в Сент-Панкрасе. Мы крайне признательны члену парламента и бывшему мэру Олдермену Идрису за его успешную попытку привлечения мистера Эндрю Карнеги из города Питтсбург, Соединенные Штаты, который пожертвовал 40 000 фунтов стерлингов на цели реализации Акта…

В этот момент я почувствовала, как чей-то локоть уперся мне в ребра.

— Смотри! — прошептала Лавиния, указывая на похоронную процессию, двигавшуюся по Честер-роуд. Увидев повозки, председатель на трибуне прервал речь, мужчины в толпе сняли шляпы, а женщины склонили головы. Я тоже опустила голову, но краем глаза поглядывала, насчитав, помимо повозки, на которой стоял гроб, еще пять.

Сильный порыв ветра заставил женщин схватиться за шляпки. На мне, Лавинии и Айви Мей были зеленые школьные береты, которые плотно обтягивают голову, но Лавиния свой стянула, словно его чуть не сорвало ветром, а потом тряхнула волосами. Не сомневаюсь, что сделала она это исключительно для того, чтобы продемонстрировать свои кудри.

Сопровождающие из похоронного бюро, шедшие рядом с передней повозкой, ухватились за цилиндры, но ветер все равно сдул один, и человеку пришлось бежать за ним в своем длинном черном пальто. Черные перья на лошадях рвало ветром, одна из них заржала и встала на дыбы, когда порыв ударил ей в морду, а потому извозчику пришлось хлестнуть ее кнутом, отчего некоторые дамы вскрикнули, а процессия остановилась. Мамочка задрожала и вцепилась в мою руку.

Ветер так ослабил крепление материи на фасаде, что следующий порыв вырвал часть полотнища и понес прочь. Длинный белый кусок ткани пронесся над нашими головами, исполнил пируэт над похоронной процессией, а потом, когда ветер внезапно стих, упал прямо на повозку с гробом. Толпа затаила дыхание, Лавиния, конечно же, вскрикнула, а нервная лошадь снова встала на дыбы.

Все это было ужасно неприятно. Но за криками, свистом ветра и ржанием лошади я услышала женский смех. Я огляделась и увидела ее — она стояла позади толпы, вся в белом, а ее многочисленные кружева развевались на ветру, как птичье оперение. Ее смех был вовсе не громок, но он проникал повсюду, как голос старьевщика, когда тот идет по нашей улице и выкрикивает: «Старье берем!»

Мистер Джексон появился из ворот кладбища, бросился к повозке и стащил с нее материю.

— Езжай! — выкрикнул он. — Скорее, пока лошади не понесли!

Он бегом пустился назад к воротам и распахнул их, делая знак головной повозке. Когда последний экипаж въехал на территорию кладбища, мистер Джексон закрыл ворота, а затем подобрал полотнище. Начав его складывать, он окинул взглядом толпу перед библиотекой, увидел мамочку и оставил свое занятие. Мамочка дернулась, словно кто-то похлопал ее по плечу, и выпустила мою руку.

После этого председатель сошел с трибуны и пересек дорогу, чтобы забрать материю. Мистер Джексон повернулся к нему, а мамочка внезапно обмякла. Новый порыв ветра пронесся над толпой, и мне показалось, что мамочка вот-вот упадет. Через мгновение смеющаяся женщина оказалась рядом с ней, небрежно ухватила мамочку под руку и помогла ей удержать равновесие.

— Ну и цирк, — проговорила она и снова рассмеялась. — А ведь речи еще толком и не начинались!

Она была небольшого роста, ниже мамочки, но с такой осанкой, что создавалось впечатление, будто перед вами высокая женщина. У нее были огромные карие глаза, посаженные так, что вы не могли избежать их взгляда. Когда она улыбалась, в уголке ее рта обнажался зуб, и мне это напоминало лошадиный оскал.

Я невзлюбила ее с первого взгляда.

— Каролина Блэк, — сказала она, протягивая руку.

Мамочка уставилась на протянутую руку и после некоторой паузы пожала ее.

— Китти Коулман, — произнесла она.

Я с ужасом вспомнила это имя, хотя мамочке оно явно ни о чем не говорило. Каролина Блэк была суфражисткой, которая на странице писем местной газеты вела длительную войну с разными скептически настроенными джентльменами за право женщин на голосование.

Папочка презрительно относится к суфражисткам. Он говорит, что само слово звучит как название какого-то способа перевязки, придуманного на Крымской войне. Суфражистки писали мелом на мостовых неподалеку от нашего дома лозунги к своим митингам, и папочка время от времени угрожал им — возможно, даже самой Каролине Блэк — ведром с водой.

Председатель снова начал говорить.

— …Совет открыл двери, в которые каждый житель Сент-Панкраса может войти без платы и не спрашивая разрешения, чтобы насладиться сокровищами литературы, хранящимися в этом здании.

Толпа начала аплодировать. Однако Каролина Блэк не хлопала. Не хлопала и мамочка. Я оглянулась в поисках Лавинии, но ее нигде не было видно. Миссис Уотерхаус и Айви Мей все еще были здесь, и я проследила за взглядом Айви Мей, которая смотрела куда-то через дорогу. Лавиния стояла у ворот кладбища. Она увидела меня и сделала мне знак идти к ней, показывая, что ворота не заперты. Я колебалась — не хотела оставлять мамочку одну с Каролиной Блэк. С другой стороны, речи были такие скучные (о чем, впрочем, я знала заранее), а кладбище обещало много чего интересного. Я сделала шаг по направлению к Лавинии.

— Все это хорошо и прекрасно, мистер Эшби, — возвысила внезапно голос Каролина Блэк. Я замерла на месте. — Я аплодирую идее свободного доступа к литературе и образованию. Но можем ли мы искренно радоваться этому событию, когда половина населения не способна применить ставшие доступными знания к той части жизни, которая столь важна для всех нас? Если у женщин нет права голоса, то зачем им читать все эти литературные сокровища?

Пока она говорила, люди вокруг нее расступались, так что она оказалась одна в круге зрителей, вот только мамочка и я неловко остались стоять рядом с ней.

Мистер Эшби попытался возразить, но Каролина Блэк продолжала ровным голосом, который разносился далеко над толпой и не допускал никаких возражений.

— Уверена, если бы наш член парламента, мистер Дикинсон, был здесь, он согласился бы со мной в том, что вопрос о голосовании женщин идет рука об руку с вопросом публичных библиотек и всеобщего образования. Даже теперь он надеется внести в парламент законопроект о предоставлении права голоса женщинам. Я взываю к вам, — она обвела рукой собравшихся, — как к заинтересованным, образованным членам общества: каждый раз, входя в это здание, учитывайте тот факт, что вам — а если вы мужчина, то вашим женам, сестрам и дочерям — отказано в праве быть ответственными гражданами, отказано в праве отдать свой голос за тех, кто будет представлять ваши интересы. Но вы можете сделать что-то, чтобы изменить такое положение вещей. Приходите на собрания местного отделения суфражистского движения, каждый вторник в четыре часа дня, в Берч-коттедж, Вест-Хилл в Хай-Гейте. Право голоса женщинам! — Она слегка поклонилась, словно принимая аплодисменты, слышные только ей, и отступила назад, оставив меня и мамочку одних в круге.

На окружавших нас лицах было написано любопытство — они явно гадали, уж не суфражистки ли мы тоже. Одна миссис Уотерхаус, шокированная до крайности, одарила меня взглядом, исполненным потрясенного участия. Стоявшая рядом с ней Айви Мей пялила глаза на мою маму. А сама мамочка рассматривала Каролину Блэк и, впервые за несколько месяцев, улыбалась.

Я перевела взгляд на ворота кладбища, но Лавинии там уже не было. Затем я мельком увидела ее уже на самом кладбище, прежде чем она исчезла из вида между двумя могилами.

Китти Коулман

Ее хохот звучал, как трубный зов, и меня словно встряхнуло, а глаза широко открылись. Мне казалось, был очередной мрачный, туманный день, но когда я оглянулась в поисках источника смеха, то обнаружила, что стоит один из тех бодрящих ветреных осенних дней, которые я так люблю; девчонкой я в такие дни любила есть яблоки и пинать опавшие листья.

Потом я увидела Джона Джексона у ворот, и мне пришлось замереть на месте, чтобы он меня не заметил. Но он заметил. Я много раз пыталась подняться на холм, чтобы увидеться с ним и объясниться. Но мне это так и не удалось. Я думаю, он понял — он много чего понимает.

Потом я снова услышала смех — рядом со мной. Каролина взяла меня под руку, и я поняла, что ничто уже не будет так, как прежде.

Саймон Филд

Я в могиле, стою на гробу, и тут появляется она. Процессия только что ушла, и я заполняю землей пустоты вокруг гроба. Мне нужно молотком выбить нижнюю крепь, а наш па и Джо вытащат ее на веревке. У этой могилы глубина двенадцать футов.

Наш па и Джо поют:

Она моя красотка,

Она моя голубка,

Она лагуны лилия

И королева снов.

Они замолкают, но тут подхватываю я:

Я знаю, что ей нравлюсь,

Я знаю, что ей нравлюсь, —

Она сама сказала.

Она лагуны лилия,

Бутон моей души.[19]

Потом я поднимаю голову и вижу Лайви — она стоит на краю могилы и смеется, глядя на меня.

— Черт, Лайви, — говорю я. — Что ты тут делаешь?

Она трясет головой и пожимает плечами.

— Смотрю на тебя, гадкий мальчишка, — отвечает она. — Ты не должен говорить «черт».

— Извини.

— Я сейчас спущусь к тебе.

— Нельзя.

— Нет, можно. — Она поворачивается к нашему па. — Вы мне поможете?

— Нет-нет, мисси, вам туда нельзя. Это для вас не место. И потом, вы перепачкаете вашу одежку и туфельки.

— Это не имеет значения — мне их потом почистят. Как вы туда спускаетесь — по лестнице?

— Нет-нет, никаких лестниц, — говорит наш па. — Если она глубокая, вроде этой, то мы в стены забиваем вона сколько всякого дерева, чтобы не обвалилось. И тогда уже взбираемся и спускаемся по нему. Но только вы уж не ходите туда, — добавляет он.

Но уже поздно, потому как Лайви начинает спускаться. Мне видны только ее ноги, торчащие из-под платья и нижних юбок.

— Не спускайся сюда, Лайви, — говорю я, хотя мне и хочется, чтобы она спустилась. Она спускается, цепляясь за доски, будто делала это всю жизнь. А потом она оказывается вместе со мной на гробу.

— Ну вот, — говорит она. — Ты рад меня видеть?

— Ну да.

Лайви оглядывается и ее пробирает дрожь.

— Ух, как здесь холодно. И грязища!

— А ты чего хотела? Это тебе могила — не что-нибудь.

Лайви соскребает глину с башмака о край гроба.

— А кто там?

Я пожимаю плечами.

— Откуда мне знать? Наш па, кто тут в гробу? — кричу я наверх.

— Нет, дай-ка я сама догадаюсь, — говорит Лайви. — Маленькая девочка, заболевшая пневмонией. Или человек, который утонул в одном из прудов на Хите, пытаясь спасти свою собаку. Или…

— Там старик, — говорит сверху наш па. — Естественной смертью. — Наш па любит узнавать что-нибудь про тех, кого мы хороним, обычно он делает это, слушая пришедших на похороны.

У Лайви разочарованное лицо.

— Я, пожалуй, прилягу, — говорит она.

— Не, не делай этого, — говорю я. — Тут грязно — сама ж сказала.

Она меня не слушает. Садится на крышку гроба, а потом вытягивается на ней, волоча волосы по грязи.

— Ну вот, — говорит она, скрещивая руки на груди, как у покойника. Она смотрит на небо.

Не могу поверить, что она не боится грязи. Может, она того — свихнулась?

— Не делай этого, Лайви, — говорю я. — Вставай.

Она продолжает лежать с закрытыми глазами, и я смотрю на ее лицо. Странно видеть такую красулю тут в грязи. У нее такой рот, что мне приходят на ум вишни в шоколаде — меня Мод как-то раз угостила. Интересно, у ее губ такой же вкус?

— А где Мод? — спрашиваю я, чтобы не думать об этом.

Лайви корчит гримасу, но глаза не открывает.

— Там, у библиотеки, вместе со своей матерью.

— Миссис К. вышла на улицу?

Не нужно было мне это говорить, особенно таким удивленным тоном. Лайви открывает глаза, словно покойник вдруг ожил.

— Что тебе известно о матери Мод?

— Ничего, — тут же отвечаю я. — Только то, что она болела. Больше ничего.

Я протараторил это слишком быстро. Лайви замечает это. Это удивительно, потому что обычно она не как Айви Мей, которая видит все. Но когда она захочет, то тоже замечает кой-какие вещи.

— Миссис Коулман болела, но это было больше двух месяцев назад, — говорит она. — Выглядит она действительно ужасно, но с ней еще что-то не так. Я просто знаю это. — Лайви садится. — И ты знаешь.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ничего я не знаю.

— Нет, знаешь. — Лайви улыбается. — Врать ты совсем не умеешь, Саймон. Ну, так что тебе известно о матери Мод?

— Ничего такого, о чем бы я тебе рассказал.

У Лайви довольный вид, и я жалею, что сказал ей даже это.

— Я знала, тут что-то не так, — говорит она. — И я знаю, ты мне расскажешь.

— С чего это мне тебе что-то рассказывать?

— Потому что, если расскажешь, я тебе позволю меня поцеловать.

Я смотрю на ее рот. Она только что облизнула губы, и теперь они блестят, как листья после дождя. Она меня поймала. Я подхожу к ней, но она отворачивается.

— Сначала расскажи.

Я качаю головой. Мне не нравится так говорить, но я не доверяю Лайви. Прежде чем я скажу хоть слово, я должен получить мой поцелуй.

— Я тебе скажу только после.

— Нет, поцелуй потом.

Я снова качаю головой, и Лайви видит, что я не уступлю. Она снова ложится в грязь:

— Ну, хорошо. Но я должна сделать вид, будто я Спящая Красавица, а ты — принц, который пробуждает меня.

Она закрывает глаза и опять скрещивает руки на груди, словно мертвец. Я смотрю наверх. Нашего па над могилой не видно. Он, наверно, где-то отдыхает с бутылочкой. Я не знаю, сколько еще мне будет везти, а потому быстро наклоняюсь и прижимаю рот к губам Лайви. Она лежит не двигаясь. Губы у нее мягкие. Я прикасаюсь к ним языком — вкус у них не похож на вишни в шоколаде, они соленые. Я отодвигаюсь от нее, и Лайви открывает глаза. Мы смотрим друг на друга, но ничего не говорим. Она едва заметно улыбается.

— Саймон, ну-ка, давай поторопись. Нам после этой еще одну могилу копать, — кричит вниз наш па. Он стоит наверху, заглядывая вниз, — вот-вот упадет. Не знаю, видел ли он, как мы целовались. Он ничего такого не говорит. — Вам помочь, мисси? — спрашивает он.

Я не хочу, чтобы он спускался сюда, когда тут со мной Лайви. Для троих в могиле слишком тесно.

— Не надо, — кричу я. — Я сам ей помогу.

— Я вылезу сама, как только Саймон ответит на мой вопрос, — говорит Лайви.

У нашего па такой вид, будто он сейчас спустится сюда, а потому я быстро шепчу:

— Миссис К. ходила к нашей маме.

— Это что — благотворительный визит?

— Кто сказал, что нам нужна благотворительность?

Лайви не отвечает.

— Это был деловой визит, а никакая не благотворительность.

— Твоя мать — повивальная бабка?

— Да, но…

— Ты хочешь сказать, что она родила еще одного ребенка? — Глаза у Лайви открываются шире некуда. — У Мод где-то есть тайный братик или сестричка? Вот это здорово! Надеюсь, это братик.

— Да нет, — тут же говорю я. — Нет у нее никакого братика. Тут все наоборот. Она избавилась от братика или сестрички, прежде чем они родились. Иначе это был бы незаконнорожденный. Ясно?

— Ой! — Лайви садится и смотрит на меня, глаза у нее по-прежнему больше некуда. Зря я ей об этом сказал. Некоторым людям лучше не знать о настоящей жизни, и Лайви из таких людей. — Ой! — снова говорит она и начинает плакать. И опять ложится в грязь.

— Ну все, Лайви, хватит, наша ма была очень аккуратна. Но ей нужно было время, чтобы прийти в себя.

— И что я скажу Мод? — рыдает она.

— Ничего ей не говори, — тут же отвечаю я — мне не хочется еще больше ухудшать то, что и так плохо. — Ей ничего об этом знать не нужно.

— Но она не может жить со своей матерью при таких обстоятельствах.

— Почему?

— Она может переехать и жить с нами. Я спрошу маму. Уверена, она разрешит, особенно когда узнает причину. — Лайви прекращает рыдать.

— Ничего не рассказывай ей, Лайви, — говорю я.

Тут я слышу крик наверху и поднимаю голову.

Мать Лайви смотрит на нас, а из-за ее плеча выглядывает Мод. Айви Мей стоит сама по себе с другой стороны могилы.

— Лавиния, что ты делаешь? Почему ты там лежишь? — кричит ее мать. — Немедленно вылезай!

— Привет, мама, — спокойно произносит Лавиния, словно и не плакала только что. Она садится. — Вы меня искали?

Мать Лайви опускается на колени и начинает рыдать — не тихо, как плакала Лайви, а шумно, со всхлипами.

— Все хорошо, миссис Уотерхаус, — говорит Мод, поглаживая ее по плечу. — Лавиния в порядке. Она сейчас поднимется, да, Лавиния? — Она поедает нас взглядом.

Лавиния улыбается странной улыбкой, и я знаю, что она думает о маме Мод.

— Не смей ей говорить, Лайви, — шепчу я.

Лайви ничего не отвечает, даже не смотрит на меня. Она быстро взбирается по доскам и исчезает из вида, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще.

Айви Мей кидает в могилу комок глины. Он падает у моих ног.

Когда они уходят, наступает тишина. Я начинаю набивать землю в пустоты вокруг гроба.

Появляется наш па и садится у края могилы, свесив вниз ноги. Я чую запах спиртного.

— Ты мне будешь помогать или как, наш па? — говорю я. — Уже можно подавать лоток.

Наш па качает головой.

— Нет толку целовать девчонок вроде нее, — говорит он.

Значит, он видел.

— Почему нет? — спрашиваю я.

Наш па снова качает головой.

— Эти девицы тебе не ровня, парень. И ты это знаешь. Ты им нравишься, потому что ты не такой, как они, вот и все дела. Они даже могут позволить тебе поцеловать их разок. Но дальше этого у тебя дело не пойдет.

— Я и не хочу, чтобы оно куда-то пошло.

Наш па начинает смеяться.

— Конечно не хочешь, парень. Конечно не хочешь.

— Хватит, наш па. Хватит, и все! — Я возвращаюсь к своей земле — это легче, чем разговаривать с ним.

Лавиния Уотерхаус

Наконец-то я приняла решение.

Мне было плохо с того самого момента, как Саймон мне все рассказал. Мама думает, я простудилась там, в могиле, но это не так. Я страдаю от нравственного отвращения. Даже поцелуй Саймона — о котором я не скажу ни одной живой душе — не может компенсировать ужас этой новости о Китти Коулман.

Когда они пришли за мной на кладбище, я едва могла смотреть Мод в глаза. Я знала, что она сердится на меня, но я и в самом деле была не в себе и не могла говорить. Потом мы вернулись назад к библиотеке, и мне стало еще хуже, когда я увидела мать Мод. К счастью, она меня не заметила — в нее вцепилась эта ужасная женщина, местная суфражистка, как мне сказала Мод. (Не понимаю я всей этой возни вокруг голосования. Политика — такое скучное дело. И зачем женщине вообще голосовать?) Они шли домой под ручку, разговаривая вполголоса, словно были знакомы всю жизнь, а на меня вообще не обращали внимания, что было как нельзя кстати. Нет, в самом деле, наглость матери Мод просто поразительна, учитывая, что она натворила.

С того дня я чувствовала себя неловко в обществе Мод и некоторое время и вправду была слишком больна, чтобы видеться с ней или ходить в школу. Я знаю, она думала, что я просто притворяюсь, но мне было очень тяжело. Потом, слава богу, закончилась четверть и Мод поехала к тетушке в Линкольншир, так что я могла некоторое время с ней не встречаться. Теперь она вернулась, и тяжесть моего знания стала еще невыносимее, чем прежде. Я не могу скрывать от нее эту тайну. И не только от нее — от всех. И от этого мне так плохо.

Маме я ничего не говорила, потому что не могу ее так шокировать. Я очень люблю папу и маму. И даже Айви Мей. Они простые люди, в отличие от меня, а я, напротив, сложная. Но я по крайней мере знаю, что они — люди честные. У нас нет скелетов в шкафу.

Я должна что-то сделать. Не могу сидеть сложа руки и смотреть, как в пороке, смердящем из самого сердца дома Коулманов, погрязнет и дорогуша Мод. И вот сегодня днем, после трех недель душевных мучений, я села в своей комнате и измененным почерком написала следующее письмо:

Уважаемый мистер Коулман!

Мой христианский долг — сообщить Вам о Неподобающем Поступке, который имел место в Вашем доме и касается Вашей жены. Сэр, спросите у Вашей жены об истинной природе ее болезни в этом году. Я думаю, Вы будете потрясены до глубины души.

Я пишу это как человек, которому небезразлично нравственное благополучие Вашей дочери, мисс Мод Коулман. Только ее интересы подвигли меня написать Вам.

С глубочайшим почтением

Искренне Ваш

Доброжелатель

Сегодня вечером я потихоньку выйду из дома и просуну письмо под их дверь. И тогда мне наверняка станет лучше.

Ноябрь 1906

Дженни Уитби

Прежде всего в доме оказалась грязь непролазная. Мне пришлось вылизывать его от первого до последнего этажа, а потом пройтись еще раз. Одно только хорошо, что у меня не было времени думать о Джеке. Да еще миссис Бейкер была искренне рада видеть меня снова. Я думаю, она этими временными горничными сыта по горло. А от них — от этих приходящих — проку никакого.

Потом еще мои сиськи. Каждые несколько часов они набухали и молоко, предназначавшееся для Джека, проливалось прямо на меня. Мне приходилось подкладывать ватные подушечки и все время их менять, но даже и тогда меня вполне могли засечь. К счастью, хозяйка ничего не видела — да она вообще ничего не замечает. Но раз это таки случилось, когда я чистила камин в комнате мисс Мод и та вошла. Мне пришлось быстро прижать к себе комки ваты; хорошо, что я была в угольной пыли и всякой грязи, — использовала это как предлог, чтобы выйти. Она все же посмотрела на меня каким-то странным взглядом, хоть ничего и не сказала. Она так рада моему возвращению, что жаловаться не будет.

Не знаю, что ей известно, — миссис Бейкер думает, что немного, что она все еще невинная овечка. Не знаю — иногда я ловлю на себе ее взгляд, временами вижу, как она смотрит на мать, и думаю: она совсем не дурочка.

Ее мать — вот кто странная так странная. Я вернулась на цыпочках, страшась встречи с ней после того нашего прощания. Я думала, ей будет неловко со мной, но, когда я появилась, она сжала мою руку и сказала:

— Как я рада, что ты вернулась, Дженни. Входи! Входи! — Она привела меня в дневную гостиную, где беспокойная маленькая женщина, некая мисс Блэк, вскочила и тоже пожала мне руку.

— Дженни — наше сокровище, — сказала хозяйка, обращаясь к мисс Блэк. Ну, я от этого покраснела, думая, что она поддразнивает меня. Но она вроде была вполне искренна, словно начисто забыла о моем шантаже.

— Я только отнесу вещи к себе в комнату и сразу начну, — сказала я.

— Мы с мисс Блэк замышляем всякие великие дела, правда, Каролина? — сказала хозяйка так, словно и не слышала меня. — Ты нам наверняка сможешь помочь.

— Ох, не знаю, мадам. Может, я лучше принесу вам чаю?

— Скажите, Дженни, — обратилась ко мне мисс Блэк, — что вы думаете о суфражистском движении?

— Бывало, и с упряжью приходилось иметь дело, — аккуратно сказала я, не зная толком, что ответить.

Мисс Блэк и хозяйка рассмеялись, хоть я ничуть не шутила.

— Нет, я имею в виду право голоса для женщин, — объяснила мисс Блэк.

— Но женщины не голосуют, — сказала я.

— Женщинам не разрешают голосовать, но они должны иметь право голоса — такое же, как и мужчины. Мы за это и боремся, понимаете? Неужели вы не чувствуете, что у вас такие же права, как у вашего отца, брата, мужа, что вы тоже должны выбирать тех, кто правит этой страной?

— Нет у меня никого. — Про сыновей она не сказала.

— Дженни, мы боремся за твое равенство с мужчинами, — сказала хозяйка.

— Это очень любезно с вашей стороны, мадам. Так что вам подать — чай или кофе?

— Пожалуй, кофе. А вы, Каролина?

Они теперь все время вместе, строят заговор против правительства или что-то в этом роде. Я должна радоваться за хозяйку, потому что она теперь, кажется, счастливее, чем прежде. Но я не радуюсь. В ней что-то кажется каким-то не таким, как волчок, который слишком сильно раскрутили, — он вращается, как ему должно, но может в любой момент упасть.

Хотя меня это теперь не очень-то и волнует — у меня другие заботы. В первую субботу, когда я поехала к маме и увидела Джека, то расплакалась. Всего пять дней отсутствия, а он словно чей чужой ребеночек. Во мне еще оставалось немного молока, но он не стал сосать, ему нужна была девчонка, что живет напротив, — она его кормит, потому что своего младенчика потеряла. Я снова расплакалась, увидев, как он сосет ее сиську.

Как я заплачу ей за все эти месяцы — ума не приложу. Жаль, что не подумала об этом, когда выторговывала себе условия работы у хозяйки. Четыре месяца назад она бы мне что угодно дала, но теперь, если у нее попрошу прибавки, она мне прочтет лекцию про женские движения. Одно я твердо усвоила — если хочешь, чтобы шантаж сработал, он должен пугать. А ее, кажется, ничто сейчас не заботит — одни только голоса для женщин.

Вот еще одна забавная вещь — хозяйка такая деловая теперь, словно ничего и не случилось этим летом, но вот только кое-кто этого не забыл. Я выставляла обувку в коридор — всю начищенную и готовую к завтрему, когда под дверь просунули письмо для мистера Коулмана. Я его подняла и посмотрела. Почерк какой-то уж больно смешной, словно школьница писала на раскачивающемся стуле. Я открыла парадную дверь и выглянула наружу. День был туманный, и я лишь с трудом разглядела мисс Лавинию — она бежала прочь и тут же исчезла в тумане.

Я не положила письмо на поднос для хозяина, а оставила его себе. На следующее утро я присела выпить чашку чаю на кухне и показала письмо миссис Бейкер. Странно, как мы с ней подружились, после того как Джек появился. Она не знала о шантаже, но, видать, что-то подозревала. Она так ни разу и не спросила, как мне удалось получить назад свое место.

— Чего ей еще писать хозяину, если только не скандал какой учинить? — спросила я.

Миссис Бейкер некоторое время рассматривала письмо, потом поднесла к кипящей кастрюле, и на пару оно через минуту открылось. Вот что мне в ней нравится — она решительная, хоть иногда и бывает ужасно противной.

Я читала через ее плечо. Закончив, мы посмотрели друг на друга.

— Откуда ей все это известно? — выразила я вслух свое недоумение и только потом уже сообразила, что миссис Бейкер, возможно, и не знает ничего о хозяйкиных делах.

Но она знала. Миссис Бейкер вовсе не глупа. Она, наверно, сама догадалась.

— Вот глупая девчонка, — сказала она. — Хочет устроить тут бучу. — Она открыла дверку плиты и бросила письмо в огонь.

Я уже сказала — она женщина решительная.

Эдит Коулман

Когда она открыла дверь, мне на мгновение показалось, что я сплю. Но я прекрасно знала, что сна у меня ни в одном глазу, — я не из тех, кто грезит среди бела дня. Конечно, на ее лице была эта ехидная улыбочка, показывающая мне, что она прекрасно понимает, как я удивлена.

— А ты что здесь делаешь? — спросила я. — Где поденщица, которую я наняла? — Я взяла на себя заботы по дому, когда Китти болела, и нанимала поденщиц, пока не нашла настоящую горничную.

— Я здесь снова работаю, мадам, — ответила эта наглая девка.

— Это по какому праву?

— Лучше спросите об этом у моей хозяйки, мадам. Позвольте ваше пальто, мадам?

— Не прикасайся к моему пальто. Иди и жди в кухне. Я сама разденусь.

Я хотела сказать что-нибудь еще, но не стала — говорить мне нужно не с ней. Конечно же, Дженни не работала бы здесь, если бы Китти не приняла ее назад — у меня за спиной и против моих распоряжений.

Я вошла в дневную гостиную без предупреждения. Китти сидела с мисс Блэк, которую я видела мельком как-то раз прежде. В тот раз у меня о ней сложилось не очень хорошее мнение. Она все распространялась о женщинах-суфражистках — предмет, который мне поперек горла.

Теперь они обе встали, а Китти подошла и поцеловала меня.

— Позвольте я возьму ваше пальто, матушка Коулман, — сказала она. — Почему этого не сделала Дженни в прихожей?

— Вот именно это я и хочу с вами обсудить, — ответила я, оставаясь еще на какое-то время в пальто: я не была уверена, что задержусь. К сожалению, Китти была не одна, а мне не хотелось говорить о Дженни в присутствии посторонних.

— Матушка Коулман, вы уже знакомы с Каролиной Блэк, — сказала Китти. — Каролина, вы наверняка помните мою свекровь — миссис Коулман.

— Конечно, — сказала мисс Блэк. — Рада видеть вас снова, миссис Коулман.

— Вы присядете с нами? — спросила Китти, показывая на диван. — Дженни как раз только что принесла чай, а миссис Бейкер испекла печенье.

Я села, чувствуя себя неловко в пальто. Но никто из них, казалось, этого не заметил.

— Мы с Каролиной разговаривали о Социальном и политическом союзе женщин, — сообщила Китти. — Вы знаете, что они открыли представительство в Лондоне, неподалеку от Олдвича?[20] Там рядом редакции всех газет, и оттуда они смогут гораздо эффективнее лоббировать интересы суфражистского движения, чем из Манчестера.

— Не одобряю я все эти движения, — прервала я ее. — Зачем женщинам голосовать? За них это прекрасно могут делать их мужья.

— Есть множество незамужних женщин — включая меня, — и они заслуживают того, чтобы быть представленными в парламенте, — сказала мисс Блэк. — И потом, женщина не обязательно придерживается тех же взглядов, что и ее муж.

— В любом хорошем браке женщина во всем должна быть согласна с мужем. Иначе зачем им вообще было жениться?

— Правда? А вы, Китти, всегда бы голосовали так, как ваш муж? — спросила мисс Блэк.

— Я бы, скорее всего, голосовала за консерваторов, — ответила Китти.

— Вот видите? — обратилась я к мисс Блэк. — Коулманы всегда голосуют за консерваторов.

— Но это только потому, что теперешний депутат от консерваторов, скорее всего, будет активно поддерживать суфражистское движение, — добавила Китти. — Если бы кандидаты от либералов или лейбористов открыто высказывались в поддержку движения, я бы голосовала за них.

Я пришла в ужас от такого заявления.

— Не глупите. Ничего бы вы за них не голосовали.

— Меня не столько заботят политические партии, сколько вопросы нравственности.

— Вам бы лучше интересоваться вопросами нравственности поближе к вашему дому, — парировала я.

— Что вы хотите этим сказать? — Я обратила внимание, что Китти произнесла это, не глядя на меня.

— Почему Дженни здесь? Я уволила ее в июле.

Китти пожала плечами и улыбнулась мисс Блэк, словно извиняясь за меня.

— А я наняла ее опять в октябре.

— Китти, я уволила вашу горничную четыре месяца назад за безнравственное поведение. То, что она совершила, исправить нельзя, и она не годится для работы в этом доме.

Наконец моя невестка посмотрела мне в глаза. Вид у нее был чуть ли не скучающий.

— Я попросила Дженни вернуться, потому что она очень хорошая горничная, а нам нужна хорошая горничная. Поденщицы, которых нанимали вы, неприемлемы.

Что-то в выражении ее лица говорило мне, что она лжет, но я не могла понять, в чем заключается эта ложь.

— Вы что — забыли, что она натворила? — спросила я.

Китти вздохнула:

— Нет, не забыла. Просто я не думаю, что это так уж важно. Я думаю о других делах, и мне всего лишь хотелось нанять кого-то, кто будет заведомо хорошо работать по дому.

Я распрямила спину:

— Это смешно. Вы не можете держать здесь девицу, которая… — Я остановилась и посмотрела на мисс Блэк, которая спокойно смотрела на меня. Я не хотела прибегать к мягким формулировкам, но откровенность перед лицом чужого человека казалась мне неприличной. Я не закончила предложение, зная, что Китти вполне может сделать это сама. — Какой пример она подает Мод или моему сыну?

— Они ничего не знают. Они думают, что Дженни болела.

— Нравственная основа этого дома будет подорвана ее присутствием, знают они все обстоятельства или нет.

Китти улыбнулась — такая реакция показалась мне совершенно неподобающей.

— Матушка Коулман, — сказала она, — вы знаете, как я вам благодарна за то, что вы приглядывали за домом, пока я болела. Вы не жалели времени и сил. Но теперь пришло время, когда я снова могу отвечать за свой дом. Я решила, что Дженни может снова работать у нас, и больше говорить здесь не о чем.

— А что об этом думает мой сын?

— Ричард, к счастью, совершенно не интересуется домашними делами. По-моему, именно этому вы меня и учили: управлять домом так, чтобы у мужа не болела об этом голова.

Я проигнорировала ее замечание, но не забыла его.

— Придется мне с ним поговорить.

— Вы думаете, ему это понравится?

— Я думаю, любой мужчина должен знать, если в его доме подрываются нравственные устои.

— Вы останетесь на чай? — любезным тоном осведомилась Китти. Но в голосе ее прозвучал намек, что я, конечно же, захочу уйти. Мне и в самом деле не терпелось поскорей уйти.

— Я не останусь на чай, — сказала я, вставая. — Ноги моей не будет в этом доме, пока она здесь. До свидания, Китти.

Я повернулась и пошла прочь. Китти не стала меня провожать, и очень кстати наглой горничной не было в коридоре, а то и не знаю, что бы я ей наговорила.

Одно из неприятных последствий моих, как я бы это назвала, твердых взглядов состоит в том, что время от времени я оказываюсь перед нелегким выбором. Я, не колеблясь ни минуты, порву отношения с Китти, если это будет необходимо, но я не могу того же сказать о моей внучке и сыне. В конечном счете это не их вина, что у Китти низкие нравственные устои. Но мне не хотелось впутывать Ричарда в то, что — как сама Китти напомнила мне — является исключительно женским делом.

И тем не менее я полагала, что он должен знать о неприличном поведении его жены — если не о ее решении принять назад Дженни, то по крайней мере о ее дружбе с сомнительной женщиной. Как-то вечером я пригласила его одного под предлогом обсуждения кое-каких вопросов, связанных с собственностью его покойного отца. Но, увидев его, я поняла, что не скажу ему ни слова ни о Дженни, ни о Каролине Блэк. Он сиял, хотя позади был целый рабочий день, и это напомнило мне, как он выглядел, когда они с Китти вернулись после их медового месяца.

Так вот оно что, подумала я. Она снова приняла его в свою постель, а потому может вить из него веревки.

А она не промах — моя невестка. Она проделала немалый путь с того дня, когда Ричард представил ее мне — хрупкую, застенчивую провинциалочку в платьях, уже два года как вышедших из моды. Не умею я в игры играть, и теперь, посмотрев на сына, я поняла: она меня переиграла.

Ричард Коулман

В этот раз Новый год мы будем отмечать дома.

Февраль 1907

Гертруда Уотерхаус

Боже мой — только что вернулась с приема у Китти Коулман с ужасной головной болью.

В январе случилось то, чего я всегда боялась. Китти Коулман перенесла свои приемы на среду, чтобы по вторникам ходить на какие-то собрания на Хайгейте. (По крайней мере, это означает, что на мои приемы она приходить не сможет!) Но я чувствовала себя обязанной ходить к ней, пусть не каждую неделю, а хотя бы раз-два в месяц. Первые несколько раз мне удалось пропустить, сказав, что у меня простуда или что девочки болеют, но я не могла прибегать к этим отговоркам постоянно.

И вот сегодня я пошла к ней, взяв с собой для поддержки Лавинию и Айви Мей. Когда мы пришли, в комнате уже была целая толпа женщин. Китти Коулман встретила нас, потом без всяких представлений провела в комнату. Должна сказать, что на таких шумных приемах я еще не бывала. Говорили все и одновременно, и я не уверена, что кто-то слушал. Кроме меня. И чем больше я слышала, тем шире у меня открывались глаза и сильнее сжимался рот. Я не отважилась произнести ни слова. Комната была набита суфражистками.

Две женщины обсуждали митинг в Уайтчепеле, на который они собирались. Еще одна раздавала всем проект плаката — женщина в окне поезда, размахивающая бумагой с призывом: «Право голоса женщинам». Увидев это, я повернулась к дочерям.

— Лавиния, — сказала я. — Иди помоги Мод. — Мод подавала чай собравшимся, и вид у нее был такой же несчастный, как мои чувства. — И не слушай, что говорят вокруг тебя, — добавила я.

Лавиния во все глаза смотрела на Китти Коулман.

— Лавиния, ты меня слышишь? — спросила я. Она покачала головой и пожала плечами, словно отмахиваясь от моих слов, потом скорчила гримаску и направилась к Мод.

— Айви Мей, — сказала я, — спустись-ка по лестнице на кухню — узнай у кухарки, не нужна ли ей помощь.

Айви Мей кивнула и исчезла. Вот умница.

Женщина рядом со мной рассказывала, как она недавно выступала на митинге в Манчестере и в нее кидали гнилые помидоры.

— Это, по крайней мере, не тухлые яйца! — воскликнула другая женщина, и все рассмеялись.

То есть почти все рассмеялись. Несколько женщин, как и я, молчали и взирали на все это с таким же ужасом. Вероятно, это были прежние подружки Китти, которые пришли в надежде на любезный разговор и великолепные лепешки миссис Бейкер.

Одна из них, менее застенчивая, чем я, наконец спросила:

— А о чем вы говорите на этих митингах в Манчестере?

Помидорная женщина недоуменно посмотрела на нее.

— О том, что женщины должны иметь право голоса, — о чем же еще?!

Бедная женщина стала пунцовой, словно помидор попал в нее, и я прониклась к ней сочувствием.

Нужно отдать должное Каролине Блэк — она пришла к ней на помощь.

— Социальный и политический союз женщин ведет кампанию за принятие парламентом закона, предоставляющего женщинам право голосовать на выборах, как это делают мужчины, — объяснила она. — Мы проводим митинги по всей стране в поддержку мужчин и женщин, устраиваем публичные выступления, пишем в газеты, лоббируем наш законопроект в парламенте, подписываем петиции. Вы читали когда-нибудь брошюры СПСЖ? Возьмите и прочтите хоть одну. Вы можете внести пожертвование в пользу союза на столике при выходе. И не забудьте передать брошюру другому, когда прочтете. Воистину удивительно, сколько энергии может оказаться в маленькой брошюре, когда ее передают из рук в руки.

Она была в своей стихии — говорила ровно и мягко, но в то же время так убедительно, что несколько женщин и в самом деле взяли по брошюрке и оставили монетки на столике у дверей. Со стыдом признаюсь, что и я оказалась в их числе, — Каролина Блэк наблюдала за мной с такой милой улыбкой, что я не могла не взять одну из этих книжиц. Я не смогла заставить себя спрятать ее за спинку дивана, что было бы для меня предпочтительнее. Я сделала это позднее — придя домой.

Китти Коулман не произносила речей, как Каролина Блэк, но тем не менее пребывала в возбужденном состоянии, глаза ее блестели, щеки раскраснелись, словно она пришла на бал и танцевала до упаду. Вид у нее был не очень здоровый.

Я знаю, мне не следовало бы так говорить, но я жалею, что она встретилась с Каролиной Блэк. Китти изменилась катастрофически. И хотя это знакомство явно вывело ее из прежнего недужного состояния, она не стала той Китти, которой была до болезни, — она превратилась в нечто более радикальное. Не то чтобы я была в восторге от прежней Китти, но ту ее я предпочитаю нынешней. На своих приемах, где повсюду суфражистки, она ведет бесконечные разговоры о политике, женщины то, женщины се — мне просто уши хочется руками закрыть. Она купила себе велосипед и ездит на нем даже в дождь и слякоть, юбки у нее все заляпаны грязью или запачканы мелом, которым она пишет на мостовых оповещения о митингах, собраниях и тому подобное. Если я вижу, что она присела где-то на улице с кусочком мела, то перехожу на другую сторону и делаю вид, что не замечаю ее.

Днем ее теперь не бывает дома — она вечно на митингах, бесстыдно пренебрегая бедняжкой Мод. Иногда я думаю о Мод как о моей третьей дочери — так часто она бывает в нашем доме. Не то чтобы я жалуюсь — Мод очень предупредительная, помогает мне с чаем, а Айви Мей — с уроками. Она подает хороший пример Лавинии, которая, к моему сожалению, похоже, у нее не учится. Любопытно получается: дочь, мать которой не обращает на нее внимания, тем не менее неплохо успевает, а с другой мать пылинки сдувает, а та растет трудной и эгоистичной девочкой.

Я испытала облегчение, покинув дом Китти. Лавинии, казалось, тоже не терпелось уйти. Дома она была очень внимательна ко мне — отправила меня в кровать, чтобы я отлежалась и голова у меня прошла, а сама занялась обедом. Я даже не расстраиваюсь, что суп у нее подгорел.

Дженни Уитби

Господи Иисусе, надеюсь, эти приемы долго не продлятся. С тех пор как хозяйка перешла на среды, я просто без ног. Хорошо хоть Мод помогла, хотя не думаю, что она и дальше будет это делать. Весь день вид у нее был такой, словно она хочет сбежать, даже когда Лавиния пришла и составила ей компанию.

Меня от этого смех разбирает. Когда она здесь, то смотрит на хозяйку с гневным выражением на лице. А когда дома хозяин, выражение у нее недоуменное и опечаленное. Но она ничего не сказала и писем новых послать не пыталась — я за этим приглядываю. Я не хочу, чтобы она погубила эту семью, — мне жалованье нужно получать. И так не хватает, чтобы платить за Джека. По правде говоря, хватает, потому как мне приходится делать вещи, на какие я и не думала, что способна: беру в буфете ложки из старого серебряного набора, который хозяйке оставила ее мать, и продаю. Они ими не пользуются, и никто их, кроме меня, не чистит. Я знаю, что это плохо, но выбора у меня нет.

Наконец сегодня, подавая этим суфражисткам лепешки, послушала я, о чем они говорят. Меня от этого тошнит. Они болтают о помощи женщинам, но оказывается, что они еще и выбирают, кому им помогать. Они не сражаются за мой голос — только за тех женщин, у которых есть собственность или которые учились в университетах. А у этой Каролины Блэк еще хватило нахальства попросить меня пожертвовать из моего жалованья «на великое дело». Я сказала, что и пенни не дам, пока это дело не будет иметь отношения ко мне!

Я так разозлилась, что высказала все миссис Бейкер, когда мы потом мыли посуду.

— И что она на это сказала? — спросила миссис Бейкер.

— Ну, что мужчины никогда не согласятся дать право голоса всем сразу, так что приходится начинать с части женщин, а когда они получат это, то начнут бороться и за права для всех. Но разве не всегда так — они непременно себя ставят на первое место? Почему они сначала не могут бороться за нас? Пусть рабочие женщины решают, что к чему.

Миссис Бейкер фыркнула.

— Да дай тебе право голоса, ты даже не будешь знать, за кого тебе голосовать, и ты сама это прекрасно знаешь.

— Нет, буду! — воскликнула я. — Не такая уж я дура. За лейбористов, конечно. Лейбористы — они за трудящихся женщин. А эти леди наверху не будут голосовать за лейбористов. И даже за либералов не будут. Они все тори, как и их мужья, а эти тори никогда не дадут голоса женщинам, что бы они там ни говорили.

Миссис Бейкер ничего на это не ответила. Может, ее удивило, что я говорю про политику. Откровенно говоря, я сама себе поразилась. Слишком много бываю среди суфражисток, а из-за этого начинаю нести всякие глупости.

Июль 1907

Мод Коулман

Мы с папочкой были на Хите, когда я почувствовала это. Был пятничный вечер, и мы проводили его вместе. Мы поставили телескоп на парламентском холме. Посмотрели на несколько звезд и ждали, когда появится Марс. Я не торопилась. Изредка мы говорили, но по большей части просто сидели и смотрели.

Я нацедила чашечку чая из нашей фляжки и тут ощутила какую-то тупую боль в животе, словно переела. Но ведь за обедом я едва прикоснулась к гренкам с сыром по-уэльски — в жаркую погоду у меня никогда не бывает аппетита. Я заерзала на своем раскладном стульчике и попыталась сосредоточиться на том, что говорит папочка.

— На собрании общества кто-то недавно говорил, что в этом месяце противостояние Марса будет очень хорошо видно, — сказал он. — Не знаю, хватит ли мощности у этого телескопа. Нужно было взять в обществе посильнее, хотя сегодня им мог воспользоваться кто-то еще из членов. Все станет намного проще, когда построят обсерваторию.

— Если построят, — напомнила я ему.

Хэмпстедское научное общество пыталось найти место на Хите, где можно было бы построить обсерваторию, но на любое предложенное место находилось возражение, и в местной газете возникала бурная дискуссия.

Вдруг я почувствовала страшный зуд между ног, а потом там стало мокро, словно я пролила чай на колени. Внезапно я поняла, что происходит.

— Ой! — вскрикнула я и лишь потом поняла, что лучше мне было помолчать.

Папочка поднял брови.

— Нет, ничего. Это… — Я замолчала, скорчившись от боли.

— С тобой все в порядке, Мод?

От боли мне вдруг стало тяжело дышать. Потом она на мгновение прекратилась, а затем началась снова, словно кто-то рукой сжимал мой живот, а потом отпускал — сжимал и отпускал.

— Папочка, — выдохнула я. — Мне, кажется, нехорошо. Извини, но я должна вернуться домой.

Папочка нахмурился.

— Что такое? Что случилось?

Я так смутилась, что даже не знала, что ответить.

— Это что-то… я должна поговорить об этом с мамочкой. — И тут же я пожалела — нужно было просто сказать, что у меня болит живот. Врать у меня плохо получается.

— Почему… — Папочка замолчал на полуслове. Думаю, он догадался. По крайней мере, вопросов больше не задавал. — Я тебя провожу, — сказал он, потянувшись к гайке, закреплявшей телескоп на треноге.

— Я сама дойду. Тут недалеко, а ты ведь не хочешь устанавливать все заново.

— Да нет, я тебя обязательно провожу. Я не допущу, чтобы моя дочь одна ходила вечером по Хиту.

Я хотела ему сказать, что, с тех пор как мамочка занялась всякими делами с суфражистками, я повсюду начала ходить одна — на кладбище, до самого Виллиджа, даже через Хит в Хэмпстед. Иногда со мной была Лавиния, но она побаивалась уходить далеко. Правда, сейчас было не время говорить папочке такие вещи. И потом, он не знал, как сильно мамочка втянулась во все эти дела — она говорила о суфражистском движении со всеми, кроме него, и по большей части работала в СПСЖ днем, а если по вечерам, то когда папочка был занят. А он, наверное, думал, что она, как прежде, целыми днями сидит дома или занимается садом.

Мы собирались молча. Я была рада, что папочка не видит моего лица, потому что оно стало пунцовым. Я шла за ним вниз по холму, замедляя шаг, когда боль становилась слишком сильной. Папочка, казалось, ничего не замечал, он продолжал идти вниз по дорожке, словно все было в порядке. Когда могла, я догоняла его и шла рядом.

Мы дошли до конца Хита, где из паба на улицу со своими кружками высыпали люди.

— Пап, я отсюда сама дойду, — сказала я. — Тут уже недалеко, и на улице много людей. Со мной все будет в порядке.

— Чепуха. — Папочка шел к дому, не останавливаясь.

Когда мы добрались, он отпер дверь. На столике в коридоре горела лампа. Папочка откашлялся.

— Твоя мать отправилась посетить заболевшую подругу, но Дженни тебе поможет.

— Хорошо. — Я стояла спиной к стене, чтобы не было видно пятен на платье, если они там есть. Я бы умерла со стыда, если бы папочка их увидел.

— Ну, хорошо. — Папочка повернулся к двери, но задержался на секунду. — Ты уверена, что все будет хорошо?

— Да.

Когда дверь за ним закрылась, я застонала. Мои бедра изнутри были липкие и опрелые. Хотелось прилечь. Но прежде всего мне требовалась помощь. Я зажгла свечу и пошла вверх по лестнице, помедлив немного около мамочкиной дневной гостиной, — может, она все-таки дома. Она бы тогда подняла голову и сказала, как делает это обычно: «Эй, привет. Ну, какие божественные виды вам там открылись?»

Я открыла дверь. Мамочки там, конечно, не было. Иногда мне казалось, что это больше не мамочкина комната, а суфражистская. Прежние мамочкины вещи (желтая шелковая шаль на диване, рояль с вазой сушеных цветов на нем, гравюры растений) все еще оставались здесь. Но в глаза бросалось совсем другое — наброшенный на диван незаконченный транспарант со словами ДЕЛА, А НЕ СЛОВА, пачка брошюр СПСЖ на рояле, альбом для газетных вырезок на столе, вырезки из газет, письма, фотографии, лежавшие рядом с ножницами и клеем, коробочка с мелками, афишки, листы бумаги со списками. Папочка сюда никогда не заходил. А если бы зашел, то сильно бы удивился.

Я закрыла дверь, поднялась по лестнице к комнате Дженни, постучала.

— Дженни? — позвала я.

Сначала никто не ответил, но, когда я постучала еще раз, оттуда донеслось что-то вроде мычания, а потом Дженни открыла дверь — она смотрела на меня, сощурившись, на щеке, в том месте, где она лежала на подушке, краснело пятно. На ней была длинная ночная рубашка.

— Что случилось, мисс Мод? — пробормотала она, потирая лицо.

Я уставилась на толстые, желтые ногти на пальцах ее босых ног.

— Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, — прошептала я.

— Это не может подождать до утра? Я, понимаете, спала. Мне ведь приходится вставать раньше, чем всем вам.

— Извини. У меня начались… месячные, и я не знаю, что делать.

— Что?

Я повторила сказанное и снова покраснела.

— Боже мой, месячные, — пробормотала Дженни. Она смерила меня взглядом. — Ну и ну, мисс Мод, в двенадцать-то лет — рановато. У вас еще и сисек-то не видать!

— Не такая уж я маленькая. Мне будет тринадцать — через восемь месяцев. — Я поняла, как глупо это прозвучало, и расплакалась.

Дженни распахнула дверь.

— Ну-ну, тут плакать нечего. — Она обняла меня за плечи. — Заходите-ка — если будете стоять там и рыдать, так оно все и останется.

В комнате Дженни прежде, когда я была маленькой, жила моя нянька. И хотя после появления у нас Дженни я была здесь раз или два, обстановка по-прежнему казалась мне знакомой. Здесь пахло теплой кожей, шерстяными одеялами, камфорным маслом, как от компрессов, которые разогревала нянька, чтобы положить мне на грудь, когда я простужалась. На крючках висели платье, фартук и чепец Дженни. На каминной полке лежал ее гребешок, а еще там стояла фотография Дженни с ребеночком на коленях. Они сидели на фоне пальмовых листьев, и на Дженни было ее лучшее платье. Вид у обоих был серьезный и удивленный, словно они не ожидали вспышки фотокамеры.

— А это кто? — спросила я.

Я никогда не видела эту фотографию.

Дженни надевала халат и даже не подняла глаз.

— Мой племянник.

— Ты о нем никогда не говорила. Как его зовут?

— Джек. — Дженни сложила руки на груди. — Ну, так вам ваша мама чего говорила об этом? Или, может, чего подготовила?

Я отрицательно покачала головой.

— Ну, конечно же, нет — я должна была догадаться. Ваша мама теперь так занята, что за своим чадом ей и присмотреть некогда.

— Я знаю, что происходит. Читала об этом в книгах.

— Но вы не знаете, что делать. А ведь это самое важное: что делать. А что уж там происходит — дело десятое. «Дела, а не слова» — разве не так всегда говорит ваша матушка?

Я нахмурилась.

Дженни вытянула губы.

— Извините, мисс Мод, — сказала она. — Ничего — я дам вам из своих припасов, пока мы не найдем для вас что-нибудь более подходящее.

Она встала на колени перед маленьким комодом, в котором держала свои вещи, и вытащила несколько длинных кусков материи и странный пояс, каких я раньше не видела. Она показала, как нужно сложить ткань втрое и прикрепить к поясу. Объяснила, что нужно взять ведерко с соленой водой, чтобы пропитывать в нем материю, и что держать его нужно под кроватью рядом с ночным горшком. Потом она спустилась по лестнице за ведерком и бутылью с горячей водой от боли, а я тем временем вымылась в своей комнате и примерила на себя полотенце и пояс. Ощущение было такое, будто нижние юбки и штанишки слиплись между ног, отчего я переваливалась с ноги на ногу, как утка. Я прекрасно понимала, что это будет заметно всем и каждому.

Ужасно, что все это произошло, когда я была с папочкой, но слава богу, что там не было Лавинии. Она бы ни за что мне не простила, если бы узнала, что у меня началось у первой. Она всегда считалась хорошенькой, женственной, даже когда мы были совсем маленькими, она со своими кудрями и пухленькой фигуркой напоминала мне женщин с картин прерафаэлитов. Дженни была права — я простовата, и, как сказала когда-то бабушка, одежда висит на мне, как стиранное белье на веревке. В наших с Лавинией разговорах всегда подразумевалось, что месячные у нее начнутся раньше, что она первой наденет корсет, первой выйдет замуж и первой родит маленького. Иногда меня это расстраивало, но нередко я втайне чувствовала облегчение. Я никогда ей этого не говорила, но я вовсе не уверена, что хочу замуж и детей.

Теперь мне нужно будет скрывать от нее мои пояса и полотенца, мою боль. Мне не нравится иметь тайны от лучшей подружки. Но ведь и у нее есть от меня секрет. С тех пор как мамочка сошлась с Каролиной Блэк, Лавиния как-то странно на нее поглядывает, но не говорит почему. Когда я у нее спрашиваю, она просто отвечает, что суфражистки плохие, но я уверена, что за этим кроется что-то еще. Это как-то связано с Саймоном и ее спуском в могилу. Но она не признается. И Саймон тоже молчит. Я сама ходила на кладбище и спрашивала у него, но он только плечами пожал и давай себе копать дальше.

Вернулась Дженни с ведром и обняла меня.

— Ну вот, теперь вы — женщина. Еще немного, и корсет начнете носить. Будет вам что рассказать маме завтра утром.

Я кивнула. Но я знала, что ничего завтра мамочке не скажу. Ее не было здесь сегодня, когда она была так мне нужна. А завтра уже не имело значения.

Февраль 1908

Китти Коулман

К моему удивлению, разговор с Мод оказался труднее, чем с Ричардом.

Реакция Ричарда была предсказуемой — бешенство, которое он скрывал перед полицией, но которому дал волю в кебе по пути домой. Он кричал о семейной чести, о позоре для его матери, о бесполезности нашего дела. Всего этого можно было ожидать — я знала реакцию других мужей. Мне еще повезло, что Ричард столько времени не говорил ни слова. Он считал, что моя деятельность в СПСЖ — невинная забава, которой я предаюсь между чаепитиями. И только теперь он по-настоящему понял, что я — суфражистка.

Одна вещь, сказанная им в кебе, действительно меня удивила.

— А как насчет твоей дочери? — прокричал он. — Теперь, когда она почти женщина, ей нужен пример получше того, что подаешь ты.

Я нахмурилась — как-то витиевато он это сказал. За его словами скрывалось что-то еще.

— Что ты имеешь в виду?

Ричард уставился на меня с недоумением и смущением.

— Она тебе не сказала?

— Что не сказала?

— Что у нее начались э-э-э… — Он неопределенно помахал рукой у моей юбки.

— Начались? — воскликнула я. — Когда?

— Уже несколько месяцев.

— А почему ты об этом знаешь, а я — нет?!

— Я был с ней в тот момент, вот почему! Это была такая унизительная ситуация для нас обоих. В конечном счете ей пришлось обратиться к Дженни — тебя дома не было. Мне уже тогда нужно было догадаться, как глубоко ты увязла в этих глупостях.

Ричард мог бы сказать и больше, но, видимо, почувствовал, что в этом нет нужды. Я вспоминала то время, когда у меня начались месячные, — как я со слезами побежала к своей матери и как она меня успокоила.

Остальную часть дороги до дома мы молчали. Когда мы вернулись домой, я взяла свечку со стола в коридоре и пошла прямо в комнату Мод. Я села к ней на кровать и посмотрела на нее в тусклом свете, спрашивая себя, какие еще тайны прячет она от меня и как ей сказать то, что я должна.

Она открыла глаза и села, прежде чем я успела произнести хоть слово.

— Что, мамочка? — спросила она таким голосом, что у меня возникли сомнения — спала ли она.

Лучше всегда быть откровенной и говорить без обиняков.

— Ты знаешь, куда я сегодня ездила, пока ты была в школе?

— В штаб СПСЖ?

— Я была в Какстон-холле — там проводилось собрание за женский парламент. Но потом я с некоторыми дамами пошла на Парламент-сквер — мы пытались пройти в Палату общин.

— И что — удалось?

— Нет. Меня арестовали. Мы с твоим отцом только что вернулись из полицейского участка на Каннон-роу. Отец, конечно, в ярости.

— Но почему тебя арестовали? Что ты сделала?

— Я ничего не сделала. Мы просто пытались пройти сквозь толпу, когда полицейские схватили нас и швырнули на землю. Мы встали, а они снова бросили нас на землю, а потом еще и еще раз. Синяки у меня на плечах и груди довольно впечатляющие. У нас у всех такие.

Я не добавила, что многие из этих синяков были получены во время поездки в «черном вороне», что кучер закладывал крутые повороты, отчего нас бросало на стенки, что боксы в карете были ужасно маленькие и мне казалось, будто меня заперли в вертикальном гробу, что там пахло мочой, а мочились там наверняка сами полицейские, чтобы еще больше нас унизить.

— А Каролину Блэк тоже арестовали?

— Нет, она отстала — ей нужно было поговорить с кем-то из знакомых, а когда она попыталась присоединиться к нам, полиция нас уже схватила. Она ужасно расстроилась, что ее не арестовали. Она даже сама пришла на Каннон-роу и села с нами.

Мод молчала. Я хотела спросить у нее о том, о чем мне рассказал Ричард по пути домой, но не смогла себя заставить. Легче было говорить о том, что случилось со мной.

— Завтра утром я иду в суд, — продолжила я. — Меня могут отправить прямо в Холлоуэй.[21] Я хотела попрощаться.

— Но сколько… тебя продержат в… тюрьме?

— Не знаю. Может быть, до трех месяцев.

— Три месяца! Что же мы будем делать?

— Ты? С тобой все будет в порядке. Но я хочу попросить тебя кое о чем.

Мод взволнованно посмотрела на меня.

Но еще до того, как я вытащила учетную карточку и начала рассказывать ей о неделе самоограничения — кампании, предпринятой СПСЖ для сбора денег, — я поняла, что делаю не то. Я — ее мать, я должна была успокаивать и утешать ее. Но я, видя, как помрачнело ее лицо, продолжала говорить ей о том, что она должна просить наших соседей, а также всех гостей вносить пожертвования на эту карточку, чтобы она потом отправила их в контору СПСЖ в конце недели.

Не знаю, почему я была такой жестокой.

Дороти Бейкер

Я, как правило, не ввязываюсь во всякие семейные дрязги. Я прихожу в половине восьмого утра, а ухожу в семь вечера. Или в шесть, если подается холодный обед. Я ни во что не вмешиваюсь, у меня нет никаких мнений. А если и есть, то я держу их при себе. У меня есть собственный маленький домик, взрослые дети с их собственными драмами — мне хватает. Дженни — та другая, ей только дай волю, она во все будет нос совать. Чудо, что ей его еще не прищемили.

Но вот кого мне жалко, так это мисс Мод. На днях вечером я шла домой в густом тумане и увидела ее впереди себя. Я никогда прежде не видела ее в Тафнел-парке. Нет у нее поводов, чтобы туда ходить, ее жизнь течет в других направлениях — к северу и западу, к Хайгейту и Хэмпстеду, а не к Тафнел-парку и Холлоуэю.[22] Нечего девочке из семьи с таким достатком делать в этих местах.

Улицы здесь не то чтобы уж очень опасные, но все равно, не понравилось мне, что она гуляет здесь, особенно в этом молоке. Тут можно исчезнуть, и никто потом не найдет. Я решила, что должна незаметно проводить ее, чтобы ничего не случилось. Куда она идет, было ясно как божий день. Не могу сказать, что я ее порицаю, будь я на ее месте — сделала бы то же самое, хотя если живешь, как я, вблизи от этого заведения, то особого желания ходить туда не возникает. Правда, никого из моей семьи там нет. Мои дети разыгрывают свои драмы, не перешагивая рамки закона.

Мисс Мод нашла дорогу туда без особого труда — даже в таком тумане и на незнакомых улицах голову она не потеряла. Добравшись до места, она остановилась и принялась разглядывать здание. Вид этого заведения, выступавшего из тумана своей громадой, должно быть, напугал ее. Тут эту тюрьму называют «Замок». Она и правда похожа на замок — вход большой, арочный и каменные башни над высокими стенами. Очень уж необычная тюрьма. Мои дети когда-то играли перед ней в «рыцарей и дев», если у них духу хватало. Там еще есть ряды маленьких окошек в кирпичной стене далеко от дороги, где, наверно, и содержатся заключенные.

И тут нас обеих ждал сюрприз — разорвите меня, если перед входом не маршировала туда-сюда эта самая Блэк. Она сама невысокая, но на ней было длинное серое пальто, полы которого бились по ее щиколоткам, отчего она казалась выше. Она напевала вот что:

Двадцать суфражисток составили план:

Насиделись досыта в тюремном воронке

И к Палате Общин пустились налегке.

Получай подарочек, Кэмпбел-Баннерман.[23]

Асквит[24] в казначействе денежки считает,

Ллойд Джордж[25] средь либералок улыбки расточает.

И порешили тут они: «Что спорить, право слово,

Пусть голосуют женщины — друзьями станем снова».

Потом она повернулась к маленьким окошкам и прокричала: «Держитесь, моя дорогая, — половина уже прошла. Осталось всего три недели. А когда выйдете, нас ждет много дел!» Ее голос вряд ли проникал сквозь туман. Неужели она думала, что кто-то внутри тюрьмы может ее услышать?

Мисс Мод увидела достаточно — она развернулась и побежала. Я — следом за ней, но те деньки, когда я могла бегать, давно прошли, и скоро я потеряла ее из вида. На город уже опустились сумерки, и я начала беспокоиться: магазины закрыты, и скоро на улицах не останется приличных людей, у которых она могла бы спросить дорогу, чтобы не заблудиться.

Потом я повернула за угол и увидела ее — она бежала мне навстречу из тумана, и вид у нее был очень испуганный.

— Мисс Мод, господи, что вы здесь делаете? — спросила я, напуская на себя невинный вид, будто ничего не знаю.

— Миссис Бейкер! — Она явно испытала облегчение, увидев меня, и даже вцепилась мне в руку.

— Вы должны быть дома, — строго сказала я, — а не бродить по улицам.

— Я… я вышла погулять и заблудилась.

Я посмотрела на нее. Тут не имело смысла притворяться.

— Хотели посмотреть, где она?

— Да. — Мисс Мод понурилась.

Меня пробрала дрожь.

— Мрачное место. Мне никогда не нравилось, что оно рядом с моим домом. Эй, ну-ка погоди! — крикнула я проходящей мимо фигуре.

— Здравствуйте, миссис Бейкер.

— Мисс Мод, это Джимми, сын моей соседки. Он проводит вас до Бостон-Армс, хорошо, Джимми? А там она сама найдет дорогу.

— Спасибо, миссис Бейкер, — прошептала Мод.

Я пожала плечами.

— Это не мое дело, — сказала я. — Я буду нема как рыба. Осторожнее в тумане.

Я свое слово держу.

Март 1908

Саймон Филд

На улице дождь, и наша Дженни впускает меня в дом. Миссис Бейкер не говорит ни слова, когда видит меня, — только хмыкает. Но все же готовит мне яйцо всмятку.

— Господи Иисусе, — говорит наша Дженни, выглядывая в окно. Я сижу за столом и ем. — Не лучший денек для посещения тюрьмы.

— А кто идет в тюрьму? — спрашиваю я.

Миссис Б. шарахает кастрюлю с водой на плиту и выразительно смотрит на нашу Дженни. Дженни не обращает на нее внимания — она всегда говорит то, что хочет.

— Хозяин и мисс Мод. Раньше они не могли — к суфражисткам первые четыре недели никого не пускают. Сначала хозяин хотел идти один, но я слышала, как они спорили и мисс Мод настояла на своем, дай ей бог здоровья. Она тоскует по своей мамочке. Хоть я никак не могу взять в толк почему — мать ведь ее почти и не видела.

— Хватит, Дженни, — говорит миссис Б.

— А, ерунда — это же Саймон.

— Что ерунда? — Мод спустилась по лестнице и стоит, сцепив руки на животе. Вид у нее нездоровый.

Наша Дженни и миссис Б. обе быстро поворачиваются к ней.

— Ничего, мисс Мод, — говорит наша Дженни. — Есть не хотите?

— Я не голодна, спасибо.

— Вот невезение — мало вам бед, так еще и во впускной день этот проклятый дождь.

Мод смотрит на меня, потом бросает взгляд на Дженни.

— Бога ради, Дженни, оставь ты ее в покое! — Миссис Б. нечасто повышает голос. — Иди наверх и принеси тарелки.

Наша Дженни убегает. Мне хватает ума ничего не ляпнуть о бедах. Я только говорю:

— Привет.

— Привет.

Трудно представить маму Мод в тюрьме. Кто бы мог подумать, что она туда попадет?! Мне об этом Дженни сказала, а я потом как бы невзначай обронил при мистере Джексоне, что миссис К. в Холлоуэе. Он подпрыгнул словно ужаленный.

— Господи Иисусе! Почему она там?

По правде говоря, я так толком и не знал почему.

— Женские дела, сэр.

Он так уставился на меня, что мне пришлось сказать что-то еще.

— Ну, вы знаете таких женщин, что раскатывают тут на велосипедах, пишут мелом лозунга на мостовых, кричат на митингах и все такое.

— Ты имеешь в виду суфражисток?

— Наверно, сэр.

— Господи Иисусе, — снова сказал он. — Тюрьма — страшная вещь для женщины. Надеюсь, с ней обходятся по-человечески.

— Наверно, не лучше, чем со всеми другими в тюрьме, сэр. Моя кузина после шести месяцев вышла, так у нее ничего хуже блох не было.

— Это не очень утешительно, Саймон.

— Мне очень жаль, сэр.

Мне хочется сказать Мод что-нибудь еще, но в голову ничего такого не приходит. Потом раздается стук в дверь, и входит Лайви — вода с нее так и капает, и тут уж мне слова не вставить. Мод не очень-то рада ее видеть. Лайви подбегает и обнимает ее. Она видит меня за плечом Мод, но ничего не говорит. Она меня чурается, после того как я ее поцеловал. Это было уже год назад, но она с тех пор изменилась. Наверно, наш па был прав.

Это в первый раз, что мы все трое опять вместе после долгого времени. Не то что в те времена, когда девочки были маленькие и все время приходили на кладбище.

— Ах, дорогая, ты такая бледненькая! — говорит Лайви. — Наверно, предстоящее посещение ужасно тебя расстроило.

Беда с Лайви в том, что она всегда говорит не то, что думает. Например, ее ничуть не огорчает, что миссис К. сейчас в Холлоуэе, — для нее это радость, хотя она в этом ни за что не признается. Вид у нее такой возбужденный, и я знаю, что последует за этим.

Она сажает Мод за стол.

— Я, — говорит она, — хочу тебе кое-что предложить. — Она ведет себя так, будто здесь никого больше нет, будто я не сижу за этим же столом, а миссис Бейкер не чистит картошку у буфета, а наша Дженни не несет поднос с сервизом для завтрака в буфетную. Но она прекрасно знает, что мы здесь и слушаем. — Я знаю, ты будешь возражать, а потому прошу тебя молчать, пока я не закончу. Обещаешь?

— Хорошо, — говорит Мод.

— Я хочу сегодня сходить с тобой к твоей матери.

— Это невозможно…

— Я еще не закончила.

Мод хмурится, но замолкает.

— Ты знаешь, это будет ужасно, и ты расстроишься. Разве ты не хочешь, чтобы рядом с тобой в этот момент была подруга, которая держала бы тебя за руку и помогала быть как можно храбрее перед лицом твоей матери?

Мы все ждем, что скажет Мод, — наша Дженни стоит в дверях буфетной, миссис Б. хмурится на картофельную кожицу, словно и не слушает.

— Но что скажет твоя мать? — говорит Мод. — А папочка? Он наверняка не разрешит.

Лайви улыбается.

— Моей маме не обязательно об этом знать, а насчет своего отца можешь не беспокоиться. Он возражать не будет — уж тут я постараюсь.

Что-что, а это она умеет. Лайви из мужчин может веревки вить. Я видел ее на кладбище — закатывает глаза и крутит своей юбкой, и мужчины делают то, что ей хочется. Даже мистер Джексон приносит ей лейку, если она просит, хотя, может, он делает это из-за того битого ангела. Если не приглядываться, то шов у него на шее и не заметен — там, где голову поставили на место, но вот с носом у них совсем неважно получилось. Может, лучше было оставить его отбитым. Как-то раз я провел Лайви по всем ангелам, показал все царапины и сколы на них. Думал, у нее от этого поднимется настроение, но, похоже, случилось как раз наоборот.

— Мод, ты готова?

Все поворачиваются и смотрят на па Мод, спускающегося по лестнице. По тому, как ведут себя Дженни и миссис Б. (у Дженни глаза как тарелки, а у миссис Б. нож выскальзывает из рук, она ранит большой палец и засовывает его в рот), мне ясно, что он вообще сюда никогда не заходит. Наверно, он нервничает перед визитом в Холлоуэй, или ему не нравится, что весь дом над нами пуст, а потому он ищет людей.

Даже Мод подпрыгивает, увидев его здесь.

— Да, папочка, мне только надо… надо взять кое-что в моей комнате. Я сейчас вернусь. — Она смотрит на Лайви, потом проскальзывает мимо своего па и бежит наверх. Он по-прежнему стоит внизу лестницы, и вид у него такой, будто он и сам удивлен, что спустился сюда.

Лайви пускает в ход свое обаяние.

— Мистер Коулман…

Но тут мистер К. замечает меня.

— Миссис Бейкер, кто этот мальчик, который ест наш хлеб?

Миссис Б. даже глазом не моргнула.

— Это сын садовника, сэр. — Она попала в точку: сад — это территория миссис К. Мистер К., наверно, туда и не ходит, разве что сигару покурить. Он даже не знает, о каком садовнике идет речь.

Мистер К. выглядывает в окно — там хлещет дождь.

— Он умеет выбирать дни для работы.

— Да, сэр. Слышишь, Саймон? Работы для тебя сегодня не будет. Давай-ка отсюда.

Я дохлебываю остатки чая, ставлю чашку и выхожу под дождь. Мод мне ничего не нужно говорить, и слушать болтовню Лайви мне тоже ни к чему. Да и бог с ним. По крайней мере, живот у меня набит.

Лавиния Уотерхаус

На самом деле это было вовсе несложно. Я просто воззвала к его мягкому сердцу. А сердце у него и в самом деле мягкое. Его жена в тюрьме, и он теперь явно человек сломленный — любому, кто приглядится, это очевидно. Вот только я не уверена, что кто-то приглядывается. И еще я чувствую, что между нами есть какая-то особая связь из-за моего письма. Хоть он и не знает, что это я его написала, но зато ему известно, что кто-то о нем беспокоится.

Долгое время я не могла понять, почему он не вышвырнул жену из дома, после того как прочитал мое письмо, но теперь, когда я стала старше и начала лучше понимать мужчин, я вижу, что он по-рыцарски пренебрег собственными чувствами, чтобы защитить от скандала доброе имя семьи.

Он не возражал, когда я попросила разрешения сопровождать их в Холлоуэй. Я повторила приблизительно то, о чем сказала Мод, — что я буду поддержкой для нее в трудных обстоятельствах, — и еще добавила, что он примерный отец и джентльмен, раз учитывает нужды дочери.

Я не могу не думать, что частично он согласился потому, что предпочитал мое общество обществу Мод. Конечно, по дороге в кебе я была куда как интереснее, чем она. Но разве могло быть иначе — ведь нам предстояло войти не куда-нибудь, а в тюрьму! Я и представить себе не могу, что может быть увлекательнее.

Немного холодного душа (если не считать дождя — ха-ха!) я получила, когда мы проезжали мимо нашего дома и я увидела Айви Мей — она отодвинула штору и выглядывала из окна. Казалось, она смотрит прямо на меня, и мне оставалось только молиться, чтобы она на меня не наябедничала, — мама думает, что мы с Мод в библиотеке.

Я никогда еще не видела тюрьму Холлоуэй. Мы шли к арочным деревянным дверям, и я сжимала руку Мод.

— Похоже на замок, — прошептала я.

К моему удивлению, Мод выдернула свою руку из моей.

— Это не сказка! — прошипела она.

Ну-ну. Я немного расстроилась, но, увидев женщину, открывавшую нам боковую дверь, очень скоро пришла в себя. Она была невысокой и толстой, в серой форме, с большой связкой ключей на поясе. Но самое главное, у нее была огромная родинка на верхней губе. Она была настоящим диккенсовским персонажем, хоть я и не сказала об этом Мод. Мне пришлось зажать рот рукой, чтобы женщина не заметила, как я смеюсь. Но она все же заметила — настоящий тролль.

Войдя в приемную, мы с Мод сели на узкую скамью, а Тролль открыла свой журнал и записала имя мистера Коулмана. Я была потрясена тем, что она умеет читать и писать.

Тролль посмотрела на нас.

— Пройти сможет только одна из вас, — сказала она, глядя на меня и Мод. — Одновременно разрешается проходить только трем посетителям, а один там уже есть. Одной придется остаться здесь. — Она уставилась на меня своими желтыми глазами.

— Посетитель? — недоуменно переспросил мистер Коулман. — Кто же это?

Тролль ткнула пальцем в свою книгу.

— Мисс К. Блэк.

— Черт ее побери! Какого дьявола ей там нужно?

— Она, как и вы, записалась заранее.

— Она не родственница моей жены. Скажите ей, пусть уходит.

Тролль лукаво улыбнулась.

— Она имеет такое же право увидеться с заключенной, как и любой другой. Ваша жена решает, с кем ей встречаться, а с кем — нет.

Бедный мистер Коулман был в бешенстве, но поделать ничего не мог.

— Вы вдвоем ждите меня здесь, — сказал он нам.

— Но я пришла, чтобы увидеть мамочку! — воскликнула Мод.

— Лучше тебе побыть здесь с Лавинией. Мы не можем оставить ее одну. — Он повернулся к женщине. — Можно девочкам подождать меня здесь?

Тролль в ответ только хмыкнула.

Я улыбнулась, восхищаясь его благородством.

— Но Лавиния может побыть здесь и одна, — гнула свое Мод. — Правда, Лавиния?

Я открыла было рот, чтобы возразить, но тут встряла эта противная женщина.

— Мне тут ни к чему, чтобы вы вдвоем рассиживались на моей скамье. — Она показала на Мод. — Ты давай иди с отцом, а ты, — она показала на меня, — останешься здесь. — Она подошла к двери и крикнула что-то в коридор.

Я была так потрясена, что не могла произнести ни слова. Остаться одной в тюрьме с этой жуткой троллихой! И по такой дурацкой причине, будто на этой жесткой скамейке мало места! Ясно, что Тролль сказала это, чтобы досадить мне. Я повернулась к мистеру Коулману, надеясь на его помощь. К сожалению, тут-то и обнаружилось, что он вовсе не так галантен, как я думала, — он просто кивнул Троллю.

Тут вошла другая женщина, на сей раз — высокая, тоже в серой форме. Она появилась, отвратительно позвякивая связкой ключей.

— Эйч пятнадцать, вторая секция, — сказала ей Тролль. — Одна там уже есть.

Надзирательница кивнула и жестом пригласила мистера Коулмана и Мод следовать за ней, что они и сделали, — ни он, ни она даже взглядом меня не удостоили, уходя.

Ну-ну. Когда они ушли, Тролль усмехнулась, посмотрев на меня из-за своего стола. Я удивилась, увидев у нее полный ряд зубов, — я думала, они у нее черные, а половины нет. Я проигнорировала ее и сидела на скамейке очень тихо, как мышка. Мне и в самом деле было страшновато.

Но мышка ничего не может с собой поделать — она постоянно ищет корочки, чтобы погрызть. В комнате ничего особенного не было — стол и несколько пустых скамеек, а потому я принялась изучать Тролля. Она сидела за столом и что-то писала в своей книге. Она и вправду отвратительная, Диккенсу даже и в голову бы не пришло ничего подобного. На ее верхней губе красовалась родинка. Интересно, подумала я, растут ли из нее волосы. Меня смех пробрал от этой мысли. Я не думала, что она видит, как я ее изучаю, — я ведь смотрела из-под опущенных ресниц, делая вид, что разглядываю свои ногти, но она вдруг заворчала.

— Ты чему это там смеешься, девица?

— Да так, своим мыслям. К вам это не имеет никакого отношения, — храбро сказала я. — И вообще-то я бы попросила называть меня мисс Уотерхаус.

Ей хватило наглости рассмеяться на это, а потому я сочла необходимым объяснить, что почти наверняка состою в родстве с художником Дж. У. Уотерхаусом, хотя папа так и не считает, но я сама ему написала, чтобы выяснить наши родственные связи. (Я не стала ей говорить, что мистер Уотерхаус так и не ответил на мое письмо.) Конечно же, я слишком хорошо подумала о тюремной надзирательнице с родинкой на губе: пусть она и умеет писать, но ни о каком Дж. У. У. она явно не слышала, даже когда я описала ей картину «Леди из Шалота», что висит в «Тейте», она на это никак не отреагировала. Она о такой картине ничего и не слышала! Может быть, она еще спросит у меня, кто такой Теннисон!

К счастью, этот бесплодный разговор был прерван появлением еще одной надзирательницы. Тролль сказала, что рада ее видеть, так как я, мол, ей совсем голову заморочила какой-то чепухой.

Я поборола искушение показать ей язык — чем дольше я там сидела, тем меньше боялась. Но тут зазвонил звонок, и она пошла к двери. Другая надзирательница стояла и смотрела на меня, словно я экспонат в музее. Я тоже на нее уставилась, но ее это ничуть не смутило. Наверно, они не часто видят таких девочек, как я, на этой скамейке — не удивительно, что она на меня пялилась.

Тролль вернулась с мужчиной в темном костюме и котелке. Он стоял у стола, а Тролль, полистав свою книгу, сказала:

— У нее на сегодня было уже достаточно посетителей. Популярная дама. Вы подавали заранее заявление на встречу с ней?

— Нет, — ответил мужчина.

— Вам нужно заранее испросить разрешение, — с веселым видом сказала Тролль. Она явно получала удовольствие, видя неприятности других людей. — А потом она уж сама скажет, хочет вас видеть или нет.

— Понятно. — Мужчина повернулся, собираясь выходить.

Ого-го! Вот это сюрприз. Когда он увидел меня, то припустил, как норовистый конь, а я просто улыбнулась самой милой своей улыбкой и сказала:

— Здравствуйте, мистер Джексон.

К счастью, он ушел до возвращения Мод с отцом, иначе получилась бы довольно неловкая сцена. На сей раз Тролль попридержала язык и не стала усугублять чужие несчастья. Я тоже помалкивала. Странно, с чего это вдруг мистер Джексон решил наведаться к матери Мод.

День был такой трудный, что, добравшись до дома, я прилегла и проспала бог знает сколько, а потом, словно больная и чтобы успокоиться, съела целую тарелку хлебного пудинга. А в голове у меня все время вертелись всякие мысли, которые пытались сойтись воедино. Мысли о матери Мод и мистере Джексоне. Но я изо всех сил старалась не дать этим мыслям сойтись, и думаю, мне это удалось.

Мод Коулман

Мы с папочкой прошли по коридору за надзирательницей в большой внутренний двор. Оттуда было видно все здание до крыши. В стенах один ряд над другим было проделано множество дверей. Снаружи перед ними проходили черные железные мостки, по которым прогуливались другие надзирательницы, одетые в серую форму.

Наша надзирательница провела нас на два лестничных пролета вверх. От металлических перил с одной стороны до другой в пустых пространствах была натянута проволочная сетка. На ней валялись всякие странные вещи — деревянная ложка, белая шляпка, потрескавшийся кожаный башмак.

В центре двери каждой камеры висел кожаный клапан. Двигаясь по мосткам, я испытывала непреодолимое желание приподнять один из них. Я замедлила шаг, отстала немного от надзирательницы и папочки и, быстро приподняв клапан, заглянула в глазок.

Камера была очень маленькой — футов пять на семь, не больше нашей буфетной. Видела я очень мало — деревянную доску, прислоненную к стене, полотенце, висящее на гвозде, и женщину на табуретке в уголке. У нее была копна каштановых волос, оливковая кожа и сильная челюсть. Рот у нее был сжат, как у солдата, марширующего на параде. Держалась она очень прямо — бабушка вечно нудит, говорит, чтобы я так держала спину. На женщине были темно-зеленое платье с вышитыми на нем белыми стрелами — знак заключенного, — клетчатый передник и белый чепец вроде того, что я видела на сетке во дворе. На коленях у женщины лежал клубок шерсти и спицы.

Мне хотелось, чтобы она посмотрела на меня. Когда наконец наши взгляды встретились, я сразу поняла, кто это. Я никогда не видела миссис Панкхерст раньше — знаменитую Эмелину Панкхерст,[26] вождя суфражисток. Мамочка всегда надеялась, что миссис Панкхерст придет к ней на прием, но та так и не появилась. Один раз я слышала, как Каролина Блэк рассказывала о глазах их лидера: «Темно-голубые и такие пронзительные, что ты для них что угодно готова сделать — взять лопату и разровнять Сноудон,[27] если Эмелина скажет, что та загораживает ей вид».

Миссис Панкхерст улыбнулась мне.

— Мод!

Я отпрыгнула от глазка. Папочка в ужасе смотрел на меня. Надзирательница продолжала идти вперед, но, услышав папочкин крик, остановилась.

Я побежала к нему.

— Ты что, черт возьми, делаешь? — прошептал он, хватая меня за руку.

— Извини, — прошептала я в ответ.

Надзирательница проворчала:

— Живее, держитесь за мной, а то вы ее вообще никогда не увидите.

Дальше на мостках у дверей камеры стояли две женщины: первая — надзирательница, вторая — Каролина Блэк. Под серым пальто на ней было блестящее белое платье с несколькими рядами кружев на груди и шляпка, украшенная увядшими примулами. Вид у нее был такой, словно она вышла прогуляться по Гайд-парку. Мои собственные синее пальто и старая соломенная шляпка были в сравнении с ее одеждой старым хламом.

Когда мы подошли, она говорила в камеру:

— Цвета должны символизировать: пурпурный — достоинство, белый — чистоту и зеленый — надежду. Разве не прекрасная идея? Я бы сама сегодня так оделась, только мне хотелось порадовать вас примулами. Подумайте, как впечатляюще это бы выглядело, если бы на митинге все были одеты одинаково! — Она посмотрела в нашу сторону, улыбнулась и сообщила: — К вам еще посетители!

— Кто? — услышала я из камеры.

— Мамочка! — крикнула я и ринулась вперед, но тут же остановилась — хотя дверь была открыта, дверной проем преграждала металлическая решетка. Я была готова зарыдать.

Камера мамочки ничем не отличалась от камеры миссис Панкхерст — вплоть до клубка шерсти, лежавшего на табуретке; между спиц я увидела почти законченный серый носок с красными полосками. Мамочка стояла у черной стены.

— Привет, Мод, — сказала она. — Пришла посмотреть на старушку мать за решеткой? — Как и миссис Панкхерст, она была одета в темно-зеленый костюм с белыми стрелами. Это одеяние было ей слишком велико — ног совсем не видно, как и талии. Но по ее осунувшемуся лицу я все равно поняла, что она похудела. Под глазами у нее были круги, а кожа покрылась угрями и пожелтела. Ее глаза блестели, словно в лихорадке.

— Привет, Ричард, — сказала она папочке, который стоял за мной и Каролиной Блэк.

Все втроем мы неловко толпились в дверях, переступали с ноги на ногу и, мешая друг другу, заглядывали внутрь, словно в клетку с животным в зоопарке. Две надзирательницы стояли по сторонам двери, как часовые.

— Китти, боже мой, ты что здесь — совсем не ешь? — спросил папочка.

Я вздрогнула, а Каролина Блэк чуть заметно покачала головой — примулы на ее шляпке зашевелились. Неужели он не мог найти других слов — ляпнул первое, что пришло в голову. Но мне и его было жалко — он стоял весь такой напряженный и неловкий.

Мамочку это, казалось, ничуть не задело — она улыбнулась, словно папочка пошутил.

— Если бы ты увидел, что нам дают, то и сам бы не стал есть. На днях я повредила зуб о камушек в хлебе. Меня это расстроило.

— Мамочка, я тебе написала, — проговорила я, — но письмо вернулось.

— В течение первых четырех недель письма тут запрещены, — сказала мамочка. — Каролина могла бы вам об этом сказать. А сколько вам удалось собрать в ходе недели самоограничения? Я надеюсь, достаточно.

— Я… я не помню, — прошептала я.

— Ты не помнишь? Да все ты помнишь. Это было всего четыре недели назад, а у тебя хорошая память на числа. Или тебя смущает, что не удалось собрать много? Это ничего — я и не надеялась, что ты соберешь столько, сколько собрала бы я. Так сколько? Десять фунтов?

Я опустила голову. Мне и десятой части этого не удалось собрать. Я должна была просить соседей и гостей делать пожертвования, но не могла себя заставить. Вместо этого я вложила туда все свои карманные деньги за месяц, да миссис Бейкер и миссис Уотерхаус дали мне несколько шиллингов. Я возненавидела эту учетную карточку.

— А вы знали, — произнесла Каролина Блэк, — что некоторые женщины целую неделю ели только черный хлеб и овсянку в знак солидарности с теми, кого держат здесь? А те деньги, что они сэкономили, посадив себя на «тюремную диету», пожертвованы в СПСЖ.

Они с мамочкой рассмеялись, и у Каролины обнажились зубы.

— Как поживает миссис Панкхерст? — спросила она. — Вы ее видели?

— Мы немного обеспокоены, — сказала мамочка. — Вчера она не выходила на прогулку, и утром в часовне ее не было видно. Надеюсь, она не заболела.

— Я ее видела, — сказала я, довольная, что могу сообщить что-то полезное.

— Видела? Когда ты ее видела? — спросила мамочка.

— Только что — она тут, в соседней камере.

Мамочка и Каролина довольно посмотрели на меня. Но наша надзирательница нахмурилась.

— И как она выглядит? — с тревогой спросила мамочка. — Что она делала?

— Она вязала.

— Она что-нибудь говорила?

— Нет, она мне только улыбнулась.

— Сейчас же прекратите это! — крикнула надзирательница. — Говорить о таких вещах не разрешается. Иначе вы немедленно уйдете отсюда.

— Это хорошая новость, — сказала мамочка, не обращая внимания на надзирательницу. — Вязала, говоришь? Как и я. — Она посмотрела на шерсть на табуретке и рассмеялась. — Они заставляют меня делать то, что я умею хуже всего. Когда я выйду отсюда, то стану мастерицей по вязанию носков.

— А эти носки для тебя? — Мне трудно было представить мамочку в серых носках в красную полоску.

— Нет-нет. Это для заключенных-мужчин. Чтобы нас чем-то занять. Иначе тут и в самом деле скука смертная. Поначалу я думала, что с ума сойду. Но не сошла. Да, у меня же есть Библия для чтения. — Она показала на полку, где стояли две книги, а еще неглубокая тарелка и чашка, деревянная солонка, кусочек желтого мыла и маленькие щеточка и расческа. — И посмотрите, что нам дали! — Она показала на вторую книгу. Я прищурилась, читая название — «Здоровый дом и как его содержать». — Я прочла ее от корки до корки. И знаете, что там написано? Нужно спать с открытым окном по ночам! — Мамочка посмотрела на маленькое, забранное решеткой окно высоко у нее над головой и снова рассмеялась. К ней присоединилась Каролина Блэк.

— Китти, — тихо сказал папочка.

К моему облегчению, мамочка перестала смеяться.

— Ну, ты получила урок?

Мамочка нахмурилась.

— Что ты подразумеваешь под словом «урок»?

— Я хочу сказать, что хватит уже. Когда ты выйдешь, мы сможем вернуться к нормальной жизни.

— Ну, это зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «нормальной».

Папочка не ответил.

— Ты предлагаешь мне отказаться от борьбы, когда я выйду?

— Но неужели же ты хочешь продолжать?

— Напротив, Ричард, я думаю, тюрьма сформировала меня. Как это ни странно, но скука меня закалила — я теперь железная. «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Это, как тебе известно, сказал Ницше.[28]

— Ты слишком много читаешь.

Мамочка улыбнулась.

— Ты так не думал, когда мы познакомились. Впрочем, когда я выйду, у меня будет слишком много дел — не до чтения.

— Мы поговорим об этом, когда ты вернешься домой, — сказал папочка, бросив взгляд на Каролину Блэк. — Нельзя же ожидать, что в этих условиях ты можешь нормально мыслить.

— Тут не о чем говорить. Я приняла решение. К тебе оно не имеет никакого отношения.

— Все это имеет ко мне самое прямое отношение — я твой муж!

— Извини меня, Ричард, но все, чем я занималась в своей ничтожной жизни, не имело никакого смысла, пока я не вступила в СПСЖ.

— Как ты можешь говорить такое при Мод?

Мамочка посмотрела на меня. Вид у нее был искренно удивленный.

— А при чем тут Мод?

— Ты хочешь сказать, что рождение ребенка не имело смысла?

— Конечно, имело. Именно из-за Мод я и сижу в тюрьме. Я делаю это для того, чтобы у нее было право голоса.

— Нет, ты делаешь это для того, чтобы носиться по городу, преисполнившись чувством собственной важности, чтобы произносить дурацкие речи, пренебрегая домом и семьей.

— Да, я чувствую себя важной, — ответила мамочка. — Может быть, впервые в жизни у меня появилось какое-то дело, Ричард. Я работаю! Может, я и не такая оптимистка, как Каролина и Панкхерсты, которые верят, что женщины непременно получат право голоса. Но в один прекрасный день наша работа приведет к этому. Если я не увижу плоды своих трудов, то их увидит Мод.

— Да спустись же ты с небес на землю! — воскликнул папочка. — Ты утверждаешь, что делаешь это ради дочери. А ты когда-нибудь спрашивала у Мод, как она относится к тому, что ты бросила ее на произвол судьбы? Спрашивала?

Пять пар глаз уставились на меня. Папочка смотрел с бешенством, мамочка — с любопытством. Две надзирательницы взирали на меня без всякого интереса. Только похожие на собачьи карие глаза Каролины Блэк смотрели с сочувствием. Я покраснела. У меня болел живот.

Я сделала шаг назад, потом еще один и, даже не успев понять, что со мной происходит, пустилась бежать.

— Эй! Стой! — услышала я крик надзирательницы.

Я продолжала бежать по мосткам — назад, туда, откуда мы пришли, — вниз по лестнице, по двору, потом по коридору, постоянно слыша за собой крики женщин в серых формах, которым никак не удавалось меня догнать. Я добежала до двери, распахнула ее, бросилась к скамейке и упала в объятия Лавинии.

— Ой, бедняжка, — сказала Лавиния, поглаживая меня по спине. Я не могла сдержать рыдания. — Ну-ну, успокойся. Успокойся. Видишь, как хорошо, что я тоже пошла. Я так думаю.

Ричард Коулман

Когда мы вернулись из Холлоуэя, я сразу же пошел в дневную гостиную Китти, где она держит свои книги. И там я увидел, как глубоко она погрязла в этих своих делах.

Я думал найти и сжечь Ницше, но вместо этого сжег все объявления, все газеты, все плакаты, которые попались мне под руку.

Май 1908

Альберт Уотерхаус

Бедняга Ричард. Никогда не думал, что буду чувствовать за него смущение, но вот чувствую. Я всегда говорил, что его жена плохо кончит.

Сегодня как раз была наша очередь убирать крикетное поле, и мы шли на Хит, когда увидели ее. Слава богу, что Труди никогда не просила меня купить ей велосипед. Китти Коулман весело катила на двух колесах, платье ее было задрано до колен. Я хорошо успел разглядеть ее щиколотку — и, должен сказать, очень привлекательную щиколотку, — прежде чем отвел взгляд.

Ричард сделал вид, что не заметил ее, и я тоже притворился, что не вижу, но тут она звякнула в колокольчик, и нам пришлось снять шляпы, приветствуя ее. Она махнула нам и поехала дальше, мелькнув другой щиколоткой.

Мне показалось, что выглядит она просто шикарно, — это после шести-то недель в Холлоуэе, но ничего этого я Ричарду не сказал. Напротив, молчание в этой ситуации казалось наиболее адекватным.

Но к моему удивлению, Ричард заговорил сам, хотя мы никогда не поверяли друг другу тайные свои мысли.

— Скажите мне, Альберт, как вы управляетесь со своей женой?

Я споткнулся о тротуарную плитку.

— Как я управляюсь с женой? — «С любовью и твердостью», — подумал я, восстановив равновесие. Хотя ничего такого я не сказал — есть вещи, которые мужчина не должен произносить вслух.

— Китти шантажирует меня, — продолжал Ричард.

— Каким образом?

— Она говорит, что если я попытаюсь запретить ей работать на суфражисток, то она начнет произносить речи на митингах. Вы можете себе представить имя Коулманов на всех этих дьявольских бумажках, что они распространяют? Или на плакатах? Или написанное мелом на мостовой? Моя мать чуть не умерла со стыда, когда узнала про Холлоуэй, а это ее совсем доконает. Что бы вы сделали в моей ситуации?

Я попытался представить себе Труди, которая угрожает мне подобным образом, но вообразить такое было невозможно. Честь Уотерхаусов заботит ее чуть ли не больше, чем меня. И она скорее съест свою шляпу, чем выступит на митинге. Если я и слышу от нее какие-то угрозы, то связаны они с цветом штор в передней или выбором приморского городка для отдыха.

Ричард смотрел на меня так, словно ждал ответа.

— Возможно, это просто очередной этап в жизни вашей жены, — предположил я. — Возможно, суфражистское движение сойдет на нет. Они собираются устроить демонстрацию в Гайд-парке в июне. Это даже Труди знает, хоть она и не суфражистка. Возможно, этим они и удовольствуются, а ваша жена после этого остепенится.

— Возможно, — повторил Ричард, но, боюсь, сказал он это без особой убежденности.

Китти Коулман

Мод вот уже несколько недель меня избегает — с того самого дня, как я вышла из Холлоуэя. Поначалу я этого не замечала, поскольку дел у меня было по горло — взять хотя бы один июньский марш. Этот марш должен собрать невообразимое количество людей — такого еще не было нигде в мире. Мы с ног валимся от усталости — заказываем билеты на поезда со всех концов страны, получаем разрешения на маршруты и использование Гайд-парка, договариваемся с полицией, находим ораторов и оркестры, готовим плакаты. Это все равно что планировать сражение. Да что там сражение — целую войну.

Тут Каролине пришла в голову замечательная идея относительно нашей одежды на марше. Она должна быть очень эффектной, и этим костюмом я собираюсь отметить свое освобождение как из Холлоуэя, так и из бездны отчаяния.

Но среди всех этих дел я все же заметила, что стоит мне войти в комнату, как Мод выходит оттуда, а ест она чаще у Уотерхаусов, чем дома.

Ричард просто пожал плечами, когда я сказала ему об этом.

— А чего ты хочешь? — спросил он. Говорить с ним теперь — после моего выхода из Холлоуэя — трудно, он тоже меня избегает. Что ж, хорошо, что шкура у меня задубела!

Я даже не удивилась, когда увидела, что он сделал с моей дневной гостиной. Мужья других суфражисток позволяли себе вещи и похуже. Чтобы пресечь такое поведение, мне пришлось прибегнуть к шантажу — я этим не горжусь, но другого выхода у меня не было. Мой план сработал — ему может не нравиться то, что я делаю, но матушку свою он боится еще больше.

В субботу утром я увидела, как Мод подметает в гостиной, и тут мне в голову пришла одна мысль.

— Поехали со мной в город, — предложила я. — Нас подвезут на машине. Смотри. — Я показала в окно на автомобиль Дженкинсов, стоявший перед нашим домом. Миссис Дженкинс, богатый член СПСЖ с Хай-Гейта, любезно предоставила его для нужд СПСЖ в городе. Муж ее не в курсе — мы пользуемся автомобилем, только когда он на работе или в отъезде, и нам приходится задабривать Фреда, шофера, чтобы тот помалкивал. Но эти затраты вполне окупаются.

Мод, раскрыв рот, разглядывала автомобиль, сверкавший на солнце. Я видела, она хочет поехать, но чувствует, что не должна этого делать.

— Поехали, — сказала я. — День такой хороший — мы можем ехать со спущенным верхом.

— А куда ты едешь?

— В «Клементс-инн»,[29] — ответила я, но, зная, что ей не нравится СПСЖ, тут же добавила: — Это совсем ненадолго. А оттуда — на Бонд-стрит. Потом можем попить газировки у «Фортнум и Мейсонс»[30] и поесть мороженого — мы сто лет там не были.

Не знаю, зачем я так старалась. Я никогда не была заботливой матерью, но теперь чувствую, что борюсь за что-то ради Мод и хочу вовлечь в это и ее, даже если для этого нужно подкупать ее мороженым.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Мод и Дженни помогли мне вынести кипу транспарантов, которые я вышивала (вернее, я их начала, но скоро мне стало ясно, что у меня на них не хватает времени, а потому я доплатила миссис Бейкер и Дженни, чтобы они мне помогли). Мне все еще далеко до того количества, которое я обещала сделать. Я собираюсь привлечь Мод, хотя шьет она хуже меня.

Ехать по Лондону было упоительно. Я делаю это уже не в первый раз, но по-прежнему прихожу в восторг. Фред надевает защитные очки, садясь за руль, но я отказываюсь — мне кажется, в них я ничего не увижу. Мы привязали наши шляпки шарфами — у меня трехцветный: пурпурный, зеленый и белый, обозначающий «Голоса женщинам» (я предложила такой же Мод, но она отказалась). Ветер пытался их сорвать, а пыль с улицы оседала у нас в волосах. Ощущение захватывающее. Скорость сумасшедшая — мы проносились мимо телег молочников, омнибусов, мужчин на велосипедах, мчались на равных с моторизованными кебами и частными автомобилями. Пабы, прачечные, чайные — все это сливалось в одно и оставалось позади.

Даже Мод наслаждалась, хоть и помалкивала, правда, когда грохочет двигатель, особо не поговоришь. Впервые за несколько месяцев она, казалось, расслабилась, уютно устроившись на заднем сиденье между мной и кипой транспарантов. Когда мы проезжали по улице, высаженной платанами, которые своими кронами касались друг друга с разных сторон, она откинула голову и посмотрела на небо.

Она помогла мне выгрузить транспаранты в «Клементс-инн» (Фред никогда и пальцем не пошевелит, чтобы помочь: он не одобряет суфражисток), но в офисе не осталась — предпочла ждать меня на улице с Фредом. Я старалась закруглиться поскорее, но там было столько товарищей, с которыми хотелось поздороваться, столько вопросов, ждавших ответа, столько проблем для обсуждения, что, когда я вернулась в автомобиль, и Фред, и Мод — оба сидели надутые.

— Прошу прощения, — весело сказала я. — Забудем об этом. Поехали. «Коллингвудс»[31] на Бонд-стрит, пожалуйста, Фред. — Эта остановка не имела прямого отношения к СПСЖ, но, несомненно, была связана с суфражистками.

Мод посмотрела на меня удивленными глазами.

— Папочка купил тебе что-то новое? — Ричард обычно именно там покупал мне драгоценности.

Я рассмеялась.

— В некотором роде. Увидишь.

Но когда она увидела ожерелье в коробочке на черном бархате, торжественно врученное мне продавцом, то отреагировала совсем не так, как я ожидала. Она ничего не сказала.

Ожерелье было украшено изумрудами, аметистами, жемчугом, которые образовывали пурпурно-белые цветы с зелеными листьями. Все эти камни были извлечены из моих прежних ожерелий: жемчуг я получила в подарок на конфирмацию, аметист достался в наследство от матери, а изумруды — из ожерелья, подаренного мне на свадьбу миссис Коулман.

— Прекрасная работа, — сказала я ювелиру. — Очень элегантно.

Мод продолжала во все глаза смотреть на ожерелье.

— Тебе разве не нравится? — спросила я. — Это те самые цвета. Цвета СПСЖ. У многих женщин похожие украшения.

— Я думала… — Мод замолчала.

— Что ты думала?

— Я… я думала, что унаследую ожерелья, из которых теперь сделано это.

— И всего-то и дел? Ну что ж — теперь ты унаследуешь вместо них это.

— Папочка будет в ярости, — тихо сказала Мод. — И бабушка. Это были ее изумруды.

— Она подарила мне ожерелье, и я вольна делать с ним что захочу, — она не может мне диктовать.

Мод промолчала; это молчание было хуже, чем ее надутые губы чуть раньше.

— Ну что — поехали есть мороженое к «Фортнуму и Мейсонсу»? — спросила я.

— Нет, мамочка, спасибо. Теперь я хотела бы вернуться домой. Пожалуйста, — тихо сказала Мод.

Я думала, ожерелье ей понравится. Кажется, я ничем не могу ей угодить.

Ричард Коулман

Я сразу же их заметил. Китти прихорашивалась перед зеркалом в прихожей — мы собирались на прием к моей матери. Дженни стояла рядом с ней — держала ее пелерину. Мод наблюдала с лестничной площадки. Платье на Китти было с глубоким вырезом, и, приглядевшись, я узнал изумруды у нее на шее. Моя мать много раз надевала их, отправляясь с отцом на приемы и торжества, а однажды — на встречу с королевой. Теперь, в этом новом ожерелье, рядом с другими камнями, они выглядели омерзительно.

Я не сказал ни слова — шантаж Китти наглухо запечатал мне рот. Вместо этого я разозлился на собственное бессилие, неумение совладать с женой. Что это за муж — беспомощный, без всякого авторитета? Китти точно знала, что делает.

Позже, увидев выражение лица матери, когда ее взгляд упал на новое ожерелье Китти, я был готов задушить свою жену, собственными руками стиснуть эту хорошенькую белую шейку.

Эдит Коулман

Я думаю, ей нравится мучить меня.

В последний год все и так было хуже некуда в те несколько раз, что я, ради соблюдения приличий, была вынуждена посещать своего сына в их доме. Еще хуже стало, когда ее отправили в Холлоуэй и имя Коулманов появилось в газетах. Я была в шоке, но все забылось скорее, чем я ожидала. Мои друзья — мои добрые друзья — не поднимали эту тему, щадя меня. Мне оставалось только радоваться, что Джеймса нет в живых и он не видит этого позора.

Но хуже всего были изумруды. Их подарила мне мать Джеймса вечером перед нашей свадьбой, подарила, зная, что я сохраню их в целости и передам жене своего сына. В те времена о таких вещах даже не говорилось — это и так было понятно. Мне бы и в голову не пришло ничего иного, кроме как носить их с гордостью, а потом, когда придет время, передать по наследству. Никто из нас, женщин, носящих фамилию Коулман, не смог бы осквернить их так, как это сделала Китти.

Она надела их на мой ежегодный майский прием вместе с темно-зеленым платьем со слишком глубоким декольте. Я сразу же поняла, что это за изумруды, хотя ожерелье и было мне незнакомо. Я бы свои изумруды где угодно узнала. Она тоже увидела, что я их узнала. Бедный Ричард, стоявший рядом с ней, и понятия не имел о том, что произошло. Изумруды — мужчины в них не разбираются, только женщины. Я ему никогда не скажу.

Я не устроила сцены — не могла же я это сделать перед всеми. К тому же это только доставило бы ей удовольствие. Нет, я дождалась, когда уйдет последний гость, и тогда уже села в темноте и разрыдалась.

Июнь 1908

Лавиния Уотерхаус

Поначалу я отказывалась помогать Мод. Я не хотела иметь ничего общего с этими суфражистскими транспарантами. Но Мод никудышная белошвейка, и когда однажды в школе я увидела ее бедные пальчики, все исколотые и разодранные иголкой (кто-то должен научить ее пользоваться наперстком), то пожалела ее и стала приходить к ней днем помогать.

Здорово, что я это надумала! Она, бедняжка, такая медлительная, а ее ужасная мать оставила ей невероятную кипу этих транспарантов. Сначала я чувствовала себя не в своей тарелке, сидя в их дневной гостиной и нашивая буквы на транспаранты, — боялась, что в любую минуту может войти мать Мод, а с тех пор как я все про нее узнала, мне в ее присутствии не по себе. Но она редко бывает дома, а когда говорит по телефону, который у нее недавно появился, то нас даже не замечает. Я от этого телефона дергаюсь — всегда подпрыгиваю, когда он звонит, и я бы ни за что не стала отвечать по нему. Мод приходится делать это постоянно. Когда ее матери нет дома, она записывает бесконечные послания о грядущих митингах, петициях и другой чепухе.

К счастью, вышиваю я неплохо — я сделала целых три транспаранта, пока Мод возилась с одним, и у нее все стежки видны. Забавно сидеть там вместе — мы болтаем и поем, а Мод иногда совсем перестает шить, когда у нее все пальцы в крови, и начинает читать вслух книгу, а я тем временем работаю. Дженни без конца приносит нам чай, а раз или два даже кофе, когда мы ее очень просим.

Слава богу, кроме шитья от нас ничего не требуется. Мы получаем материю и уже вырезанные буквы, а лозунг написан на листе бумаги, пришпиленной к материи. Буквы обычно белые, материя зеленая или черная. Мне хоть заплати, я бы не смогла выдумать лозунга. Некоторые из них такие сложные, я в толк не могу взять, к чему они призывают. Что, черт возьми, может означать

«НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ БЕЗ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА ЕСТЬ ТИРАНИЯ»?

А то и еще хуже:

«"ДА" ЖЕНЩИН ПОБЕЖДАЕТ «НЕТ» АСКВИТА».

Какое отношение имеет к этому премьер-министр?

Смешнее всего — это ошибки. Первая случилась, когда я пришивала буквы для одного из транспарантов —

«ДЕЛА, А НЕ СЛОВА».

(Меня тошнит до смерти от этих слов!) Складывая законченный транспарант, я мельком взглянула на него и обнаружила, что пришила:

«СЛОВА, А НЕ ДЕЛА».

Я уже собиралась отпороть буквы, но посмотрела украдкой на Мод и увидела, что она ничего не заметила, — она сидела, нахмурившись, над своим транспарантом, засунув в рот в очередной раз уколотый палец. И тогда я тихонько сложила транспарант и, улыбаясь про себя, бросила его на готовую кипу. Видимо, должны быть изготовлены тысячи и тысячи транспарантов — этим заняты женщины по всей стране. Каждые несколько дней мать Мод вбегает сюда, хватает кипу готовых и уносится прочь, даже не сказав спасибо. Вряд ли кто сможет найти виновника этой ошибки.

После этого я стала делать новые «ошибки» — еще несколько раз «СЛОВА, А НЕ ДЕЛА», потом я нашила «ЕЛА», а не «СЕЛА». «Лишние» буквы я засовывала себе в карман фартука. Придумывать ошибки было ох как весело:

«РАБОЧИЕ ЖЕНЩИНЫ ТРЕБУЮТ ГОЛОСА»

превратилось в

«ГОЛОСУЮЩИЕ ЖЕНЩИНЫ ТРЕБУЮТ РАБОТЫ»,

а

«СИЛЬНЫ НАДЕЖДОЙ»

в

«СЛАБЫ НЕВЕЖДОЙ».

Я сделала с десяток таких, когда Мод меня поймала. Она помогала мне складывать один из транспарантов и вдруг сказала:

— Постой. — Она развернула транспарант.

На нем было написано:

«КТО ОКОВЫ НОСИТ, ПУСТЬ САМ И БУДЕТ УДИРАТЬ».

— Лавиния, тут должно быть написано:

«Тот, кто оковы сбросит, пусть сам и будет ударять».[32]

— Ты же знаешь — это из Байрона.

— О господи! — сказала я и захихикала.

— Ты хоть читаешь, что пришиваешь? И где остальные буквы?

Я глуповато улыбнулась и вытащила из кармана буквы.

— Я думала, это лишние или ошибка какая, — сказала я.

— Ты прекрасно знаешь, что здесь должно быть, — пробормотала Мод. — Что мы теперь будем делать? Менять что-то уже поздно, и спрятать мы не можем — мамочка их пересчитывает и наверняка спросит, почему одного не хватает.

Я стукнула себя по лбу.

— Нет, мне, пожалуй, лучше удирать.

Это было глупо, но Мод рассмеялась. Скоро мы уже смеялись до слез. Я была рада видеть, как она смеется. В последние дни она такая серьезная. В конце концов мы просто сложили транспарант и сунули его в кипу с другими.

Я не собиралась в Гайд-парк на марш — у меня мурашки бежали по коже при мысли о том, что я окажусь среди тысяч суфражисток. Но после стольких дней пришиваний буковок и постоянных разговоров о предстоящем марше, я стала подумывать, что там, наверно, будет забавно. Туда съедутся женщины со всей страны, и не все они будут настоящими суфражистками, к тому же там будут оркестры, и ораторы, и всякие представления. Потом Мод сказала мне, что все должны надеть белое, зеленое и пурпурное, и я придумала для нас идеальные костюмы. Мы наденем наши белые платья, а шляпки украсим цветами из сада Коулманов. Может, мать Мод и грешница, но цветы она выращивает замечательные.

— Дельфиниумы, васильки, жасмин и нигелла, а вокруг зеленые листья, — решила я. — Выглядеть мы будем великолепно.

— Но ты же говорила, что не собираешься идти, — сказала Мод. — И потом — что скажет твоя мать?

— Мама пойдет с нами, — ответила я. — И нам совершенно не обязательно маршировать — мы можем оставаться зрителями.

Мод думает, что моя мама ни за что не пойдет, но она всегда делает то, что хочу я.

Гертруда Уотерхаус

Я чувствовала себя последней идиоткой, проделывая это, но другого способа остановить ее не видела. Когда Лайви и Айви Мей вернулись из школы, щиколотка моя уже была забинтована, а нога лежала на скамеечке.

— Зацепилась за порог, — сказала я Лайви, когда та вскрикнула, увидев мою ногу. — Ничего страшного, обычное растяжение, перелома, слава богу, нет.

— Ах мама, ты такая неловкая, — сказала она.

— Да, я знаю.

— И сколько, сказал доктор, ты не должна выходить?

— Не меньше недели.

— Но это значит, что ты не сможешь сводить нас на марш в воскресенье.

— Да, я знаю. Мне очень жаль, дорогая, — я знаю, с каким нетерпением ты этого ждала. — Сама я с ужасом думала об этом марше.

Лайви воскликнула:

— Но мы должны пойти! Мы не можем такое пропустить, правда, Айви Мей?

Айви Мей разглядывала бинт на моей ноге. Нужно было затянуть его туже.

— Может, папа нас отведет? — сказала Лайви.

— Нет, — тут же ответила я. Не хочу втягивать в это Альберта. — Утром вы пойдете с ним в церковь, а днем он играет в крикет. Нет, я думаю, вам лучше всего остаться дома.

— Ну, тогда мы можем пойти с Мод и ее матерью.

— Нет, — сказала я, чуть не оборвав ее на полуслове.

— Мы будем в полной безопасности.

— Нет.

Лайви так уставилась на меня, что я едва сдержалась, чтобы не отвести взгляда.

— Лайви, дорогая, послушай, — сказала я как можно спокойнее. — Я не могу понять, почему ты так хочешь туда пойти. Тебя это вовсе не интересует. Да и не должно интересовать. Я уверена, тот, за кого ты выйдешь замуж, сам вполне сможет решить за тебя, кому отдать голос.

— А вот и нет, — заявила Лайви. — Я поддерживаю женское суфражистское движение.

Тут захихикала Айви Мей.

— Лайви нужно, чтобы на нее обращали внимание, — сказала она.

— Замолчи, Айви Мей. Я уверена, тебе тоже хочется в Гайд-парк, — сказала Лайви.

— Ты действительно поддерживаешь женское суфражистское движение? — спросила я, пораженная словами дочери.

— Да, поддерживаю! Я считаю, цвета у них великолепные — шарфики и драгоценности в пурпурных, зеленых и белых тонах. И женщины, разъезжающие в автомобилях, — такие живые и страстные… — Лайви замолчала, увидев мое лицо.

— Я не одобряю ни суфражисток, ни их марша, — твердо сказала я, надеясь, что на этом вопрос будет закрыт.

Но вопрос, конечно же, закрыт не был. Лайви два дня плакала и не разговаривала со мной, пока в конце концов вечером перед маршем я не сдалась. Ничто не может ее остановить — даже глупые выдумки матери; она всегда получает то, что хочет. Мне не хотелось, чтобы Лайви узнала, что я пыталась ее обмануть, так что даже пойти с ними я не могла. Пришлось перепоручить их заботам Китти Коулман.

Айви Мей заметила, что я, не хромая, наступаю на «растянутую» ногу. Но она умница — никому ни слова не сказала.

Мод Коулман

Мы вышли из омнибуса на Юстон-стейшн и стали пробираться сквозь толпу, уже собравшуюся на улице. Из вокзала выходили люди, приехавшие специальными поездами с севера. Мы с Лавинией ухватили Айви Мей за руки и крепко держали, проталкиваясь через людское море и слыша разные диалекты, — бирмингемский, манчестерский, ланкастерский.

Мамочка быстро продвигалась сквозь толпу — давка, казалось, мало ее смущала, что меня удивило, ведь я знала, как она ненавидит тесноту. Когда мы добрались до дороги перед Сент-Панкрас-стейшн, она принялась заглядывать в лица женщин, одетых в белые платья и стоявших на дороге с транспарантами.

— А, вот они! — воскликнула она и принялась протискиваться сквозь толпу на тротуаре, чтобы выбраться на дорогу.

Там я вздохнула свободнее, потому что на дороге места было больше. Странно было стоять посреди такой широкой дороги и не уворачиваться от экипажей телег или кебов — теперь тут была только длинная колонна женщин, растянувшаяся в обе стороны. А на тротуарах стояли мужчины и женщины, наблюдавшие за нами.

Мамочка подвела нас к группе женщин, многих из которых я знала по ее приемам.

— Вот они, Юнис, — сказала мамочка, прикоснувшись к руке высокой женщины с веснушчатым лицом. На женщине была лента с надписью: «ТРАНСПАРАНТ-МЕНЕДЖЕР». — А вот и Каролина, — воскликнула мамочка, махая рукой. — Каролина!

Каролина Блэк, раскрасневшаяся, с волосами, выбившимися из-под шляпки, протиснулась к нам. На плече она несла большой тюк, привязанный к палке. Мамочка поцеловала ее.

— Ну, у вас все есть?

— Да, кажется, — сказала запыхавшаяся Каролина Блэк, — слава богу, я вчера отдала доспехи мальчику, чтобы он сам их принес. Иначе я бы не добралась.

Я не знала, о чем они говорят, но, прежде чем успела спросить, мамочка повернулась ко мне.

— А теперь, Мод, я оставлю вас с Юнис — она за вами присмотрит.

— Но ты ведь тоже участвуешь в марше? — спросила я, пытаясь скрыть панику, прорывавшуюся в моем голосе. — Ты будешь участвовать в марше с нами?

— Да, я буду в колонне, но у меня дела в другой ее части. Здесь вы будете в порядке — большинство из этих женщин вам знакомо.

— А ты куда идешь? Что будешь делать?

— Это сюрприз.

— Но мы думали, что будем с тобой. Мы сказали миссис Уотерхаус, что будем под твоим присмотром.

Мамочка нетерпеливо тряхнула головой.

— То, что мне предстоит делать, — гораздо важнее, чем присматривать за вами. И, по правде говоря, Юнис в этой роли выступит куда как лучше меня. Она — транспарант-менеджер в этой части процессии и знает, что нужно делать. С ней вы в надежных руках. Я найду вас в конце дня — после Великого крика в пять часов. Подходите к пятой трибуне, где будет выступать миссис Панкхерст. Там и встретимся. А теперь нам пора. Ну, веселитесь, девочки! Запомни, Мод, — пятая трибуна после Великого крика. — Она взяла Каролину Блэк под руку, и вместе они ринулись в толпу. Я старалась не смотреть им вслед, но не могла отвести взгляд — это было все равно что наблюдать, как стремительный водный поток уносит прутик.

Лавиния побледнела.

— Что мы будем без нее делать? — простонала она.

«Какое лицемерие, — подумала я, — ведь она мамочку терпеть не может».

— Ну, девочки, нам предстоит великий день! — воскликнула Юнис, которая только что помогла двум женщинам рядом с нами закрепить их транспарант, на котором было написано «СИЛЬНЫ НАДЕЖДОЙ». — Мне нужно проверить другие транспаранты в нашей колонне. Побудьте здесь, пока я не вернусь. — Она ушла, прежде чем мы успели что-либо сказать.

— Черт побери! — тихо произнесла я. Мы оказались брошенными.

Лавиния посмотрела на меня, потрясенная, я думаю, не только моей бранью, но и трудной ситуацией, в которой мы оказались.

— Пожалуй, мама была права, — сказала она. — Пожалуй, мне нужно было остаться дома. Я чувствую ужасную слабость.

— Прекрати, — резко сказала я. — Все будет в порядке. — День нам предстоял нелегкий, а если она начнет падать в обмороки, то все станет еще хуже. — Ты посмотри на оркестр — «Духовой оркестр Хэкни-бара», — прочла я на транспаранте. — Какая у них красивая форма. — Я знала, что Лавиния обожает мужчин в форме. Она уже говорила, что хочет выйти замуж за солдата. Музыканты, ухмыляясь, поглядывали на окружающих их женщин. Один из них подмигнул мне, прежде чем я успела отвернуться.

Лавиния смотрела на транспарант, которого мы должны были держаться.

— Слабы невеждой, — вдруг произнесла она и хихикнула.

— Что ты сказала?

— Нет-нет, ничего.

Прошло немного времени, и мы стали чувствовать себя получше. Женщины вокруг нас говорили и смеялись, явно пребывая в возбужденном состоянии. В воздухе витал невнятный гул женских голосов, иногда высоких и громких, но не пугающих, как могло бы быть, соберись здесь мужчины. Трудно было не заразиться их воодушевлением. И они вовсе не были похожи на суфражисток. Многие из них были такие же, как мы, — вышли на улицу из любопытства и вовсе не размахивали транспарантами и не кричали. Здесь было много женщин с дочерьми, некоторые совсем молодые. Тут были даже совсем маленькие девочки с зелеными и пурпурными лентами в волосах. Они сидели в коляске неподалеку от нас.

Лавиния сжала мою руку и сказала:

— Это ужасно волнительно. Тут все!

«Кроме мамочки», — подумала я. Интересно, чем они там занимаются с Каролиной Блэк.

Потом оркестр, которым дирижировал человек с пышными усами, начал играть марш из «Аиды», и все встали ровнее, словно вдоль процессии натянули провод. Над толпой повис гул ожидания. Откуда ни возьмись появилась Юнис и выкрикнула: «Прекрасно! Теперь транспаранты поднять!» Женщины вокруг нее подняли древки и вставили в держатели по своим сторонам, потом другие, увидев наши поднятые транспаранты, подняли свои, и теперь далеко впереди и позади я видела транспаранты, плывущие над морем голов. И мне впервые тоже захотелось нести транспарант.

Через несколько минут гул смолк, потому что мы так и остались стоять на месте.

— Ну, мы уже пойдем когда-нибудь? — воскликнула Лавиния, подпрыгивая от нетерпения. — Если мы сейчас же не пойдем, я умру!

И вдруг мы тронулись. Транспаранты впереди дернулись, и перед нами образовалось свободное пространство.

— Вперед! — крикнула Юнис. — Пошли, девочки!

Мы начали двигаться, и зрители на тротуаре оживились, а я почувствовала, как мурашки побежали у меня по коже. Кроме нашей тут были еще шесть колонн, идущих из разных мест Лондона по направлению к Гайд-парку. Это было так захватывающе — чувствовать себя частью чего-то огромного, тысяч и тысяч женщин, делающих то же самое одновременно с нами.

Колонне потребовалось какое-то время, чтобы начать двигаться размеренным шагом. Мы все время останавливались и трогались опять, так мы миновали Сент-Панкрас и Юстон-стейшн. Мужчины по обе стороны дороги смотрели на нас, некоторые хмурились, некоторые свистели, но большинство улыбались, как улыбается мой дядя, когда думает, что я сказала какую-нибудь глупость. Женщины были настроены более сочувственно, они улыбались и махали нам. Некоторые даже к нам присоединялись.

Сначала Лавиния была очень возбуждена: подпевала оркестру, рассмеялась, когда транспарант впереди нас стал развеваться на ветру. Но когда мы, пройдя Юстон, перешли на размеренный шаг и направились в сторону Грейт-Портланд-стейшн, Лавиния тяжело вздохнула. Она едва волочила ноги.

— И это все? Мы теперь так и будем идти? — жалобным голосом спросила она.

— В Гайд-парке будут произносить речи. Это недалеко. И мы пройдем по Оксфорд-стрит, там можно будет посмотреть магазины.

Я сказала это убежденным голосом, хотя на самом деле не знала, каким маршрутом мы пойдем. Мои познания в географии Лондона были более чем поверхностными — я редко выезжала в город, а если и выезжала, то всегда просто шла за мамочкой или папочкой. Главные реки Африки я знала лучше улиц Лондона.

— А вон Саймон, — показала Айви Мей.

Увидеть знакомое лицо было облегчением. Саймон вышел из толпы и присоединился к нам.

— А ты что здесь делаешь, гадкий мальчишка? — спросила Лавиния, сжимая его руку.

Саймон покраснел.

— Пришел вас искать.

— И ты пойдешь с нами в колонне? — спросила я.

Саймон оглянулся.

— Но тут же одни женщины?

— Нет, вон в оркестре одни мужчины. Оставайся с нами.

— Ну, разве что немного. Но мне нужно идти за лошадью к Гайд-парку.

— За какой лошадью?

Саймон удивленно посмотрел на меня.

— Лошадь для дам. Для твоей мамы. Она тебе не говорила?

— У мамочки нет никакой лошади. Она ненавидит лошадей.

— Лошадь есть у одного приятеля мистера Джексона. Они ее одолжили на день.

— Мистера Джексона? А он-то тут при чем?

По виду Саймона было ясно — он жалеет, что затеял этот разговор.

— Твоя мама спросила мистера Джексона, не знает ли он кого-нибудь, кто мог бы одолжить лошадь. Ей была нужна белая лошадь. А у его приятеля на Бейкер-стрит есть белая лошадь. И он одолжил ей эту лошадь, а меня попросил забрать ее и привести назад.

Оркестр начал играть песню короля пиратов из «Пиратов Пензанса».[33] Я пыталась понять, что сказал Саймон, но в окружении стольких людей и в таком шуме думать было трудно.

— Мамочка никогда не ходит на кладбище. Где она могла увидеть мистера Джексона?

Саймон пожал плечами.

— Он приходил к ней в Холлоуэй. И я слышал, как они недавно разговаривали на кладбище — о суфражистках и всяком таком.

— Но она хоть не едет на этой лошади? И где она?

Саймон снова пожал плечами.

— Сама увидишь. Она в голове колонны.

— А это далеко?

— Я тебе покажу. — Саймон тут же нырнул назад в толпу на тротуаре, кажется испытывая облегчение — ему не нравилось идти в колонне женщин.

Я пошла было за ним, но мне в руку вцепилась Лавиния.

— А как же я? — воскликнула она.

— Будь здесь. Я вернусь.

— Нет, ты не можешь оставить меня одну!

— Ты не одна — ты с Айви Мей. Держись этого транспаранта, — добавила я, показывая на «СИЛЬНЫ НАДЕЖДОЙ». — Я вернусь. И потом, Юнис скоро должна появиться. Скажи ей, что я пошла посмотреть на транспаранты. Не говори, что я пошла искать мамочку.

— Мы идем с тобой! — крикнула она, но я вывернула свою руку из ее и слилась с толпой, прежде чем Лавиния успела двинуться за мной. Что бы ни делала мамочка, я не хотела, чтобы Лавиния ее видела.

Саймон Филд

Я могу только сказать, что на миссис К. этого не было, когда я раньше передавал ей лошадь. Наверно, оно было на ней под платьем.

Я удивлен, но стараюсь этого не показывать. Не могу оторвать глаз от ее ног. Я видел вот так женские ноги только один раз — на представлении про Дика Уиттингтона,[34] но там-то на ней были рейтузы и туника до самых колен. А миссис К. одета не как Дик, а как Робин Гуд. На ней короткая зеленая туника, схваченная поясом, маленькие зеленые сапожки и зеленая с пурпуром шляпка с белым пером. Ноги у нее голые от щиколоток до… до самого верха.

Она ведет белую лошадь, на которой сидит мисс Блэк. Но только одета мисс Блэк вовсе не как дева Мэрион или брат Тук,[35] чего можно было бы ожидать, вместо этого на ней полные рыцарские доспехи и серебряный шлем с воткнутым в него белым пером, которое покачивается вниз и вверх в такт движениям лошади, как страусиные перья на лошадях в похоронной процессии. В одной руке она держит вожжи, а в другой — флаг с какими-то словами, которые мне не прочесть.

Мод молча смотрит на мать. Кто может ее обвинять — все глазеют на ноги Китти Коулман. Должен сказать — ножки ничего себе. Я, глядя на них, краснею как рак, и у меня встает, хотя вокруг столько людей. Приходится держать руку перед собой, чтобы никто этого не заметил.

— А кого изображает мисс Блэк? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Жанну д'Арк, — отвечает Мод, словно процеживая слова.

Я ничего не знаю об этой Жанне, но не говорю об этом Мод. Вижу — ей не до разговоров.

Мы постояли немного на тротуаре впереди них, чтобы было видно, как они приближаются. Когда они проходят мимо, я смотрю на Мод — ей словно хочется сказать что-то своей матери, но она молчит. Миссис К. не глядит на нее — у нее на лице странная улыбка, и она как бы смотрит далеко вперед, будто видит что-то на горизонте и спешит поскорее попасть туда.

Потом они уходят вперед. Мод ничего не говорит, и я тоже молчу. Мы просто смотрим, как мимо нас идет колонна. Потом Мод фыркает.

— Что? — спрашиваю я.

— На транспаранте у Каролины Блэк ошибка, — сообщает она, но что это за ошибка — не говорит.

Китти Коулман

Большую часть марша у меня было такое ощущение, будто я иду во сне.

Я пребывала в таком возбуждении, что не слышала ни слова. Гул зрителей, позвякивание и скрип уздечки, бряцание доспехов Каролины — все это было, но где-то далеко. Копыта цокали приглушенно, словно лошадиные ноги были завернуты в одеяла или дорогу посыпали опилками, как это делают иногда на похоронах.

И видеть я тоже ничего не видела. Я старалась вглядываться в лица на пути нашего шествия, но все они сливались в одно. Я заставляла себя думать, что вижу знакомые лица — Ричарда, Джона Джексона, Мод, даже моей покойной матери, — но они были лишь бледными тенями. Легче было смотреть вперед — в направлении места нашего назначения, каким бы оно ни было.

Но вот что я чувствовала вполне отчетливо, так это солнце и ветер на моих ногах. После целой жизни в тяжелых платьях с их юбками, словно бинтами опутывающими ноги, ощущение было невероятное.

Потом я услышала словно удар колокола, прозвучавший громко и отчетливо. Внезапно обретя способность видеть, я посмотрела в толпу и на тротуаре прямо напротив меня увидела кого-то, похожего на моего покойного брата.

Он смотрел на Каролину с таким встревоженным выражением, что я не удержалась — сделала шаг в сторону, чтобы увидеть, на что он там смотрит.

Потом раздался еще один удар. Перед тем как лошадь встала на дыбы, я увидела транспарант Каролины, на котором было нашито:

«СЛОВА — НЕ ДЕЛА».

«Черт! — подумала я. — Кто сделал такую дурацкую ошибку?»

И тут копыто ударило меня в грудь.

Лавиния Уотерхаус

Когда Мод и Саймон вернулись, я с Мод не разговаривала — всю дорогу, пока мы шли по Портланд-плейс и Аппер-Риджент-стрит, и когда мы сделали остановку на Оксфорд-стрит — тоже. Не могла простить ее за то, что она бросила меня вот так.

Она тоже не говорила со мной, просто шла с лицом мрачнее тучи и, похоже, даже не замечала, что я с ней в ссоре. Нет ничего хуже, когда человек не замечает, что ты его наказываешь. Наоборот, мне казалось, будто это я наказана — мне было ужасно любопытно, что там такое с матерью Мод и лошадью, но поскольку я не разговаривала с Мод, то и спросить ее об этом не могла. Мне бы хотелось, чтобы Айви Мей заговорила со мной, тогда бы стало заметнее, что я не разговариваю с Мод. Я поправила на Айви Мей шляпку, так как та была слишком уж заломлена назад, но Айви Мей только благодарно мне кивнула. У нее такая привычка — помалкивать, если кто-то хочет, чтобы она говорила.

Потом колонна снова остановилась. Саймон побежал вперед за своей лошадью, а мы двинулись ко входу в Гайд-парк через Марбл-арч. В толпе становилось все теснее, потому что многие с тротуаров тоже пытались протиснуться ко входу. Я чувствовала себя как песчинка в песочных часах, ожидающая своей очереди просочиться через узкое горлышко. Стало так тесно, что я ухватила Мод и Айви Мей за руки.

Потом мы вошли, и сразу же возникло ощущение простора, солнца, зелени и свежего воздуха. Я глотнула его как воду при сильной жажде.

Целое море людей собралось возле различных повозок, на которых стояли группки суфражисток. В своих белых платьях они возвышались над толпой, напоминая мне перистые облака над горизонтом.

— Двигайтесь вперед, двигайтесь вперед! — сказала женщина за нами — на ней была лента с надписью «ГЛАВНЫЙ КООРДИНАТОР». — Сзади еще тысячи людей, которые хотят войти. Подходите к трибунам, пожалуйста, оставайтесь в колонне.

Мы должны были идти до самого конца к трибунам, но, оказавшись в парке, все стали носиться туда-сюда, и порядок нарушился. Мужчины, которые были зрителями, пока мы шли, теперь смешались с женщинами, участвовавшими в марше, и, по мере того как мы волей-неволей продвигались к трибунам, снова становилось тесно, все вокруг толкались. Мама пришла бы в ужас, увидев нас без присмотра среди всех этих мужчин. На мгновение я увидела эту идиотку Юнис — она кричала кому-то, чтобы принесли ее транспарант. Безумием было поручать ей приглядывать за нами.

Транспаранты были повсюду. Я все время искала какой-нибудь сделанный мной, но их было так много, что мои ошибки терялись среди них. Я и представить себе не могла, что столько людей может собраться одновременно в одном месте. Это и пугало, и захватывало, как будто тигр в зоопарке смотрит на тебя своими желтыми глазами.

— Ты видишь пятую трибуну? — спросила Мод.

Я нигде не видела номеров, но Айви Мей указала на какую-то трибуну, и мы начали пробираться к ней. Мод тащила меня сквозь стену людей, и мне приходилось изо всех сил цепляться за вспотевшую руку Айви Мей.

— Давай не пойдем дальше, — крикнула я Мод. — Тут так тесно.

— Еще немного — я ищу мамочку. — Мод продолжала тащить меня за руку.

Внезапно людей вокруг стало слишком много. Щелочки, в которые нам еще недавно удавалось протискиваться, превратились в глухую стену ног и спин. Толпа напирала сзади, и незнакомые люди толкали меня со всех сторон.

Потом я почувствовала чью-то руку у себя на ягодицах — пальцы легонько меня поглаживали. Я была так поражена, что поначалу даже ничего не предприняла. Затем рука задрала мое платье и начала шарить в моих штанишках прямо посреди всей этой толпы людей. Я не могла поверить, что никто ничего не заметил.

Когда я попыталась отодвинуться, рука последовала за мной. Я оглянулась — мужчина, стоявший сзади, был приблизительно папиного возраста, высокий, седоволосый, с тонкими усиками и в очках. Его взгляд был устремлен на трибуну. Я не могла поверить, что это его рука — вид у него был такой респектабельный.

Я приподняла ногу и со всей силы ударила каблуком по туфле позади себя. Мужчина сморщился и убрал руку. Еще через несколько мгновений он исчез, а его место занял кто-то другой.

Меня пробрала дрожь, и я прошептала Мод:

— Давай уйдем отсюда. — Но мои слова заглушил звук горна. Толпа дернулась вперед, Мод откинуло на спину стоявшей перед ней женщины, и она отпустила мою руку. Потом меня с силой отбросило влево. Я оглянулась, но Мод не было видно.

— Если позволите, то я бы хотела открыть наш митинг в Гайд-парке, посвященный событию исключительной важности, — услышала я звонкий голос. Женщина забралась на ящик, возвысившись над остальными дамами на трибуне. В своем розовато-лиловом платье она напоминала лаванду, посыпанную поверх ванильного мороженого. Держалась она очень прямо и спокойно.

— Это миссис Панкхерст, — зашептали женщины вокруг меня.

— Я рада видеть перед собой такое множество людей — как женщин, так и мужчин — сторонников мнения, что женщины имеют право занять место рядом с мужчинами и голосовать так же, как и они. Премьер-министр Асквит сказал, что он должен быть уверен — за нашим требованием предоставить женщинам право голоса стоит воля народа. Что ж, мистер Асквит, я обращаюсь к вам: если бы вы стояли здесь вместе со мной и видели это огромное море людей перед собой, то вам бы не понадобилось более убедительных доказательств!

Толпа разразилась одобрительными криками. Я положила руки на плечи женщины, стоявшей передо мной, и подпрыгнула, чтобы посмотреть поверх людских голов.

— Мод! — крикнула я, но было так шумно, что она бы меня в жизни не услышала. Женщина нахмурилась и сбросила мои руки.

Миссис Панкхерст подождала когда смолкнет шум.

— Ораторы у нас расписаны на весь день, — начала она, когда стало потише, — и без дальнейшего промедле…

— Мод! Мод! — кричала я.

Миссис Панкхерст помолчала немного, потом чуть дернула головой.

— Я бы хотела представить вам…

— Мод!

— Лавиния! — услышала я и увидела руку, мелькнувшую над головами далеко справа от меня.

Я махнула в ответ и продолжала махать, проталкиваясь к этой руке.

Миссис Панкхерст снова замолчала.

«Шш-ш-ш! Шш-ш-ш!» — зашипели женщины на трибуне.

Я продолжала протискиваться к Мод, раздвигая людей вокруг себя и не обращая внимания на то, что происходит на трибуне. Потом впереди я увидела венок из дельфиниумов и жасмина, который сама сплела этим утром для соломенной шляпки Мод. Еще одно, последнее усилие — и я добралась до нее.

Мы крепко вцепились друг в дружку. Сердце Мод бешено колотилось, а я дрожала.

— Давай уйдем от всех этих людей, — прошептала Мод. Я кивнула и, продолжая держаться за Мод, позволила ей прокладывать нам дорогу прочь от трибуны и из толпы людей, слушающих миссис Панкхерст.

Наконец мы оказались на свободном пространстве. Когда мы добрались до деревьев, возле которых заканчивалось столпотворение, я остановилась.

— Меня сейчас вырвет, — сообщила я.

Мод подвела меня к дереву, где я, никем не замеченная, могла опуститься на колени. После этого мы нашли тенистое место и сели под деревом. Несколько минут мы молча глядели на неспешно прогуливающихся либо же торопящихся людей, которые отделялись от одной группы, стоящей вокруг трибуны, и присоединялись к другой. С того места, где мы сидели, были видны четыре трибуны. Издалека женщины, выступавшие на них, казались крохотными, их руки молотили воздух, как крылья ветряной мельницы.

Мне ужасно хотелось пить.

Я знала, что Мод в конце концов заговорит и задаст тот вопрос, который должно было задать и которого я страшилась.

— Лавиния, — сказала она наконец, — а где Айви Мей?

Впервые за весь этот день я начала плакать.

— Не знаю.

Мод Коулман

Мамочка сидела всего через два дерева от нас. Но нашли мы ее, только когда митинг закончился.

Искать кого-либо, пока произносились речи и толпа стояла плотной стеной, было бессмысленно. Лавиния пребывала в отчаянии, но я знала, что Айви Мей — разумная девочка. Может, она и мало говорит, но все слышит и наверняка знает, что мы должны встретиться с мамочкой у пятой трибуны после «Великого крика», уж не знаю, что у них так называлось.

Это то, о чем я не переставала твердить себе и что повторяла Лавинии, когда она была в состоянии слушать. В конечном счете она положила голову мне на колени и уснула. Как это на нее похоже: уснуть в такой драматический момент. Она любит мелодраму, настоящая же драма для нее скукотища. Я нервничала, ожидая, когда кончатся речи и проснется Лавиния.

Наконец раздался звук горна. Когда горн прозвучал во второй раз, Лавиния села. Лицо у нее было красное и помятое.

— Который час? — спросила она, зевая.

— Не знаю точно. Около пяти, я думаю.

Толпа вдалеке махала руками и весело кричала. Горн прозвучал еще раз. Звук голосов, слившийся в единый крик, нарастал, словно симфонический оркестр, начинающий играть крещендо. Это было похоже на что-то вроде «Красим вещи». И только на третий раз я поняла, что они кричат: «Голоса женщинам!» Последний крик прозвучал как удар грома, а последовавшие за ним смех и одобрительные восклицания напоминали хлынувший из туч дождь.

Потом толпа внезапно начала разделяться и потекла в нашу сторону. Я оглядывала лица людей, проходивших мимо нас, — нет ли среди них знакомых. Я увидела Юнис, которая пронеслась мимо с одиноким транспарантом и древком. Она нас не заметила, а мы не попытались ее остановить.

— Нужно идти к трибуне номер пять, — сказала я. — Там непременно кто-нибудь будет.

Мы взялись за руки и начали продвигаться сквозь толпу, что было нелегко, поскольку все шли в противоположную сторону. Повсюду были видны усталые лица: дети, просящие пить, нетерпеливые женщины, озабоченные мужчины, не знающие, как им добраться до дома в такой толпе. Теперь, когда люди больше не двигались организованными колоннами, на улицах, примыкающих к Гайд-парку, должно быть, воцарится хаос, они будут заполнены людьми, кебами и битком набитыми омнибусами. Чтобы добраться до дома, понадобится не один час.

Наконец мы оказались у трибуны, которая, по моим представлениям, должна была иметь пятый номер, но транспарант с этой цифрой уже сняли. Миссис Панкхерст и другие женщины сошли с повозки, и теперь мужчина впрягал в нее лошадь.

— Они увозят трибуну! — воскликнула я. — Как же мы теперь найдем мамочку?

— Вон Каролина Блэк, — сказала Лавиния, дернув меня за рукав. — Что это на ней такое надето?

Каролина Блэк переминалась с ноги на ногу — на ней все еще были доспехи Жанны д'Арк. Белое перо на шлеме покачивалось вверх-вниз в такт ее движениям. Вид у нее был очень мрачный, а когда я увидела, что она одна, к горлу у меня подступила тошнота.

— Вот вы где! — воскликнула она на этот раз без своей обычной милой улыбки. — Где вы были? Я вас повсюду ищу!

— А где мамочка?

Каролина Блэк смотрела на меня так, словно едва сдерживала слезы.

— Твоя мама… с ней произошло несчастье.

— Что случилось?

— Все шло так хорошо, что даже и представить себе трудно. — Каролина Блэк покачала головой. — Все было замечательно, нас поддерживали наши товарищи и зрители. И лошадь была такой послушной, такой мягкой — ехать на ней одно удовольствие. Вот только…

— Что случилось? Где она? — Я не могла произнести больше ничего — срывалась на крик.

— В толпе у Оксфорд-стрит кто-то запустил фейерверк. Лошадь испугалась, а Китти в тот момент стояла перед ней — рассматривала мой транспарант, уж не знаю зачем. Лошадь встала на дыбы — я сама едва удержалась в седле. А опускаясь, лошадь ударила Китти копытом в грудь.

— И где она теперь?

— Упрямица — она непременно хотела идти дальше, вести лошадь, будто ничего не случилось. Сказала, с ней все в порядке, только дышать трудно. И я сдуру ей разрешила. Потом она не хотела уходить, пока произносят речи, — сказала, что должна быть здесь и встретить вас, когда все кончится.

— Бога ради, где она? — воскликнула я.

Лавиния подпрыгнула, услышав мой голос, а люди вокруг стали оглядываться на нас. Но Каролина Блэк и бровью не повела.

— Она сидит там, под деревьями, — сказала она, указывая в ту сторону, откуда мы только что пришли.

Я направилась к деревьям, но тут Лавиния схватила меня за руку.

— А Айви Мей? — крикнула она. — Мы должны ее найти!

— Давай сначала посмотрим, что с мамочкой, а потом будем искать Айви Мей. — Я знала, что Лавиния злится на меня, но, не обращая на нее внимания, пошла к мамочке.

Мамочка сидела спиной к дереву, подогнув одну ногу под себя и вытянув другую.

— Боже мой! — пробормотала Лавиния. — Я забыла, что она не видела мамочку в этом костюме.

Мамочка улыбнулась, увидев нас, но лицо у нее было напряженное, словно она изо всех сил пыталась скрыть что-то. Дышала она тяжело.

— Привет, Мод, — сказала она. — Ну, как тебе понравился марш?

— Мамочка, как ты себя чувствуешь?

Мамочка похлопала себя по груди.

— Болит.

— Мы должны доставить вас домой, моя дорогая, — сказала Каролина Блэк. — Вы можете идти?

— Ей нельзя двигаться, — оборвала я ее, вспомнив школьные уроки по оказанию первой помощи. — От этого может стать хуже.

— Собираешься стать доктором? — сказала мамочка. — Это хорошо. Я думала, ты могла бы быть астрономом, но я так часто ошибаюсь. Я не возражаю, кем бы ты ни пожелала стать, лишь бы пожелала кем-то. Кроме разве что жены. Только папе не говори. — Она вздохнула и сморщилась от боли. — Поступай в университет.

— Пожалуйста, мамочка, не разговаривай.

Я оглянулась. Каролина Блэк и Лавиния смотрели на меня так, словно я тут принимала решения.

Потом я увидела направляющуюся к нам знакомую фигуру.

— Слава богу, вы здесь, мистер Джексон! — воскликнула Лавиния, хватая его за руку. — Вы поможете нам найти Айви Мей?

— Нет, — оборвала я ее. — Вы должны донести мамочку до кеба. Ей срочно нужен врач.

Мистер Джексон посмотрел на мамочку.

— Что случилось, Китти?

— Ее лягнула лошадь, и она не может дышать, — сказала я.

— Привет, Джон, — пробормотала мамочка. — Вот как оно получилось — я нарядилась Робином Гудом, а меня лягнула кобыла, участвовавшая в этом шутовском представлении.

— Мистер Джексон, Айви Мей потерялась! — прокричала Лавиния. — Моя сестренка потерялась в этой жуткой толпе!

Мистер Джексон перевел взгляд с мамочки на Лавинию. Я знала — сам принять решение он не сможет, это должна была сделать я.

— Мистер Джексон, найдите кеб, — распорядилась я. — Вы его скорее поймаете, чем я или Лавиния, и вы сможете отнести туда мамочку. Каролина, вы ждите здесь с мамочкой, а мы с Лавинией пойдем искать Айви Мей.

— Нет! — воскликнула Лавиния, но мистер Джексон уже убежал.

Мамочка кивнула.

— Молодец, Мод. Ты можешь брать ответственность на себя. — Она осталась сидеть спиной к дереву, а Каролина Блэк, неловкая в своих доспехах, опустилась рядом с ней на колени.

Я взяла Лавинию за руку.

— Мы ее найдем, — сказала я. — Я тебе обещаю.

Лавиния Уотерхаус

Мы ее не нашли. Мы искали повсюду, но так ее и не нашли.

Мы вдоль и поперек исходили парк, где еще недавно стояли толпы — трава была примята, словно по ней пробежало стадо слонов. Людей здесь теперь было гораздо меньше, так что найти маленькую девочку, гуляющую одну, казалось, можно было бы без труда. Но ее нигде не было. Тут теперь появились группки шатающихся молодых людей, вид которых заставлял меня нервничать, особенно когда они нас окликали. Мы с Мод шли, крепко держась за руки.

Это было ужасно — нам не встретился ни один полисмен, и даже суфражистки, те, что еще недавно толклись тут в лентах с надписями ТРАНСПАРАНТ-МЕНЕДЖЕР или ГЛАВНЫЙ КООРДИНАТОР, все куда-то испарились. Там не было ни одного ответственного взрослого, который мог бы нам помочь.

Потом группка очень грубых молодых людей прокричала: «Эй, девчонки! Как насчет выпить?!» — и двинулась к нам. Ой-ой… Мы с Мод со всех ног понеслись из парка. Они не стали нас преследовать, но я отказалась туда возвращаться — это было слишком опасно. Мы стояли у Марбл-арч и смотрели в глубь парка, держа ладони козырьком перед глазами от раннего вечернего солнца.

Я высматривала не только Айви Мей, но и Саймона. Мы не видели его с тех пор, как он оставил колонну, чтобы забрать лошадь (которую мать Мод вела в этом своем костюме! У меня просто слов нет. Неудивительно, что лошадь ее лягнула). Он сказал, что, может быть, вернется в парк позже. Я вглядывалась вдаль, представляя, что они появятся вместе — что Саймон приведет Айви Мей за руку. Мы их накормим мороженым — пусть наедятся и за меня, и за Мод. Айви Мей, улыбаясь, нахально посмотрит на меня своими сверкающими глазами, а я ее ущипну, чтобы больше так меня не пугала.

— Ее здесь нет, — сказала Мод. — Будь она здесь, мы бы ее уже увидели. Наверно, она ушла домой. Она вполне могла запомнить маршрут, которым мы шли от Юстона, а там — сесть на омнибус. Она такая умненькая, Айви Мей.

Я подняла руку — на запястье у меня висел кошелек.

— У нее нет денег на омнибус, — прошептала я. — Я заставила ее отдать мне кошелек, чтобы она его не потеряла.

— Она вполне могла найти обратную дорогу, — повторила Мод. — Может, нам стоит пойти назад маршрутом колонны и искать ее по пути.

— Я так устала. Я больше и шага ступить не могу. Давай побудем здесь еще немного.

Потом мы и в самом деле увидели его — он шел к нам и казался таким маленьким среди этого бескрайнего луга. Он размахивал руками, пиная всякие брошенные в траву вещи — клочок бумаги, цветок, женскую перчатку. Он, казалось, ничуть не удивился, увидев нас, так же как не удивился, когда Мод сказала:

— Айви Мей пропала.

— Айви Мей нет, — сказала я. — Ее нет. — Я начала плакать.

— Айви Мей пропала, — повторила Мод.

Саймон уставился на нас. Я еще не видела его таким мрачным.

— Мы думаем, она могла пойти назад тем путем, которым мы пришли, — сказала Мод. — Идем с нами ее искать.

— Что на ней было надето? — спросил Саймон. — Я не обратил внимания, когда видел ее.

Мод вздохнула.

— Белое платье. Белое платье, как и у всех. И соломенная шляпка с венком из цветов по полям, как у нас.

Саймон присоединился к нам, и мы пошли назад по Оксфорд-стрит. Теперь мы уже не могли идти посредине улицы, потому что на ней было полно кебов, омнибусов и автомобилей. Мы шли по тротуару, заполненному людьми, возвращающимися с демонстрации. Саймон перешел на другую сторону, чтобы не пропустить ее там. Он заглядывал в двери, проулки, обшаривал взглядом лица людей вокруг.

Я не могла себе представить, что нам снова придется пройти всю дорогу пешком: меня мучила жуткая жажда, а ноги натерла так, что мне просто было не осилить этот путь. Но потом, когда мы проходили по Аппер-Риджент-стрит, я увидела конюшни, а за ними колонку, из которой текла вода, чтобы поить лошадей. Я подошла к ней и подставила лицо под струю воды. Мне было все равно — пусть вода плохая, пусть у меня намокнут волосы. Меня так мучила жажда, что я должна была напиться.

Куранты на часовой башне Сент-Панкрас-стейшн пробили восемь часов, когда мы наконец вернулись в ту точку, откуда начался марш.

— Мама с ума сойдет от беспокойства, — сказала я. Хоть я и валилась с ног от усталости, но явиться домой без Айви Мей не могла.

— Еще достаточно светло, — сказала Мод. — Сегодня самый долгий день в году — вы об этом знали? Ну, может, второй по долготе после вчерашнего.

— Мод, да ради всего святого, помолчи. — Мне было невыносимо слышать, как она говорит — словно учитель в классе. А кроме того, у меня началась ужасная головная боль.

— Лучше нам поехать домой, — сказала Мод, не обращая на меня внимания. — Мы расскажем твоим родителям, а они обратятся в полицию. А я смогу узнать, как там мамочка.

— Твоя мать… — начала я. Я вдруг так разозлилась, что захотела плюнуть. Мод отправила мистера Джексона со своей матерью, не позволив ему помочь нам. А он бы наверняка нашел Айви Мей. — Твоя проклятая мать втянула нас во все это!

— Не смей так говорить! — воскликнула Мод. — Ты сама из кожи вон лезла, чтобы попасть на марш!

— Твоя мать, — повторила я. — Да если бы ты про нее хоть что знала.

— Прекрати, Лайви, — строго сказал Саймон. — Только посмей.

Мод смотрела то на него, то на меня.

— Что бы это ни было, я ничего не хочу знать, — сказала она мне. — И не смей больше даже заикаться об этом.

— Ну-ка, вы обе, езжайте домой! — сказал Саймон. Я никогда еще не слышала, чтобы он повышал голос. — Вон идет омнибус. — Он даже подтолкнул нас к нему.

— Мы не можем оставить Айви Мей, — сказала я, замерев на месте. — Мы не можем просто сесть на омнибус и оставить ее одну в этом жутком городе.

— Я вернусь и поищу ее, — сказал Саймон.

Я бы расцеловала его за это, но он уже исчез — убежал назад по Юстон-роуд.

Дженни Уитби

Вот не ожидала увидеть такое.

Я понятия не имела, кто бы это мог быть, когда в воскресенье вечером позвонили в дверь. Я только-только вернулась от мамы, еще не успела даже надеть чепец и передник. Да и оказалась-то я там в такое время случайно — обычно я прихожу позднее, когда Джек уже уснет, но сегодня он так устал от беготни, что после чая просто свалился в кровать.

Может, это была хозяйка с мисс Мод, а ключи у них украли в толпе. Или соседка забежала одолжить марку или масла для лампы. Но когда я открыла дверь, то увидела человека с кладбища — он нес хозяйку на руках. Мало того — на ней еще и юбки-то толком не было. Ноги у нее были голые, как в тот день, когда она родилась. А глаза открыты, словно она только что проснулась.

Прежде чем я успела хоть слово произнести — стояла, вытаращив глаза, — мистер Джексон вошел внутрь, а следом за ним протиснулась эта леди-суфражистка — мисс Блэк.

— Мы должны отнести ее в кровать, — сказал он. — Где ее муж?

— В пабе, — сказала я. — Он всегда заходит туда после крикета.

Я провела их в ее комнату. На мисс Блэк были какие-то металлические доспехи, которые звенели, пока она поднималась по лестнице. Вид у нее был такой странный, что я начала сомневаться — уж не снится ли мне все это.

Мистер Джексон положил хозяйку на кровать и сказал:

— Оставайтесь с ней — я схожу за ее мужем.

— А я — за доктором, — сказала мисс Блэк.

— Один доктор живет на Хайгейт-роуд немного выше паба, — сказала я. — Я могу…

Но они ушли, прежде чем я успела предложить им сходить за доктором, чтобы мисс Блэк могла остаться со своей подругой. Она вроде как не хотела оставаться.

И вот я осталась с хозяйкой. Она лежала и смотрела на меня, а я не знала, что делать. Я зажгла свечу и собиралась задернуть шторы, но тут она прошептала:

— Не закрывай их. И окно распахни.

Она выглядела так нелепо в своем зеленом одеянии с голыми ногами. Мистер Коулман упал бы без чувств, увидев ее. Открыв окно, я села на кровать рядом с ней и начала снимать с нее маленькие зеленые сапожки.

— Дженни, я хочу попросить тебя кое о чем, — очень тихим голосом произнесла она.

— Да, мадам.

— Кто-нибудь знает о том, что со мной было?

— Что с вами было, мадам? — переспросила я. — Маленький несчастный случай, только и всего.

Глаза хозяйки загорелись, и она покачала головой.

— Дженни, для этих глупостей нет времени. Давай хоть теперь будем откровенны друг с другом — кто-нибудь знает, что со мной было два года назад?

Я-то сразу поняла, о чем она говорит, хоть и прикинулась дурочкой. Я поставила ее сапожки на пол.

— Никто, кроме меня. И миссис Бейкер — она догадалась. Ах да, еще Саймон.

— Мальчик с кладбища? А он откуда знает?

— Потому как его мама вам и сделала это.

— И это все? Больше никто не знает?

Я, не глядя ей в глаза, стащила у нее с головы зеленую шапочку.

— Нет.

Я не стала ничего говорить про письмо мисс Лайви. Не имело смысла волновать ее в таком состоянии. Саймон, миссис Бейкер и я — мы-то будем немы как рыбы, но кто знает, что вдруг может взбрести в голову Лайви, а то и взбрело уже. Но хозяйке это знать было ни к чему.

— Я не хочу, чтобы мужчины узнали.

— Нет-нет. — Я засунула руку ей за спину и стала расстегивать пуговицы на ее тунике.

— Обещай, что они не узнают.

— Не узнают.

— Обещай мне еще кое-что.

— Да, мадам.

— Обещай, что не позволишь моей свекрови наложить лапы на Мод.

Я стащила с нее тунику и охнула. Грудь у нее была один сплошной синяк.

— Господи, что с вами случилось, мадам?

— Обещай мне.

Теперь я поняла, почему она так говорит.

— Что вы, мадам, вы через день-другой поправитесь. Скоро придет доктор — он вас вылечит. Мисс Блэк сейчас его приведет. А мистер… этот джентльмен приведет вашего мужа. — Хозяйка хотела что-то сказать, но я ей не дала: я говорила и говорила — первое, что приходило мне в голову. — Он сейчас в пабе, но оттуда пути всего одна минута. Давайте наденем эту ночную рубашку, пока они не пришли. Она такая хорошенькая, вот эта, с кружевом и манжетиками. Давайте проденем сюда вашу головку и натянем ее на вас. Вот так. А теперь ваши волосы. Так уже лучше.

Она снова легла на спину, как если бы ей не хватало сил бороться с моими словами. Дыхание у нее было прерывистым. Слушать его было невыносимо.

— Я сейчас сбегаю зажгу лампы, — сказала я. — Для доктора и хозяина. — Я выбежала, прежде чем она успела что-нибудь сказать.

Мистер Коулман пришел домой, когда я зажигала лампы в передней, а потом появились доктор и мисс Блэк. Они прошли наверх, и потом там все стихло. Я не удержалась — поднялась и встала у дверей послушать, что там происходит.

Голос у доктора был такой тихий, что я услышала только «внутреннее кровотечение».

Потом мистер Коулман набросился на мисс Блэк.

— Почему, черт возьми, вы не обратились к врачу сразу же, как это случилось? — закричал он. — Вы хвастались, что соберете огромную толпу, — неужели среди двухсот тысяч человек не нашлось ни одного доктора?!

— Вы не понимаете, — сказала Каролина Блэк. — Там была такая давка, что не то что двигаться — говорить было трудно. Что уж там искать доктора.

— Почему вы не доставили ее домой немедленно? Если бы вы проявили хоть каплю здравого смысла, то, может, с ней сейчас все было бы в порядке, не считая нескольких синяков.

— Вы полагаете, я не умоляла ее об этом? Вы абсолютно не знаете свою жену, если думаете, что она сделала бы то, о чем я ее просила. В этот исторический день она хотела добраться до Гайд-парка и слушать речи, и что бы я или кто-либо другой — даже вы, сэр, — ни сказали, разубедить ее было невозможно.

— Преувеличение! — выкрикнул мистер Коулман. — Даже в такую минуту вы, суфражистки, прибегаете к преувеличениям. Будь проклят этот ваш исторический день! Вы хоть посмотрели на ее грудь, после того как это случилось? Вы хоть видели эти повреждения? И какой идиот поручил Китти вести лошадь? Она лошадей как огня боится!

— Она сама вызвалась. Ее никто не заставлял. Она мне ничего не говорила о том, что боится лошадей.

— А где Мод? — спросил мистер Коулман. — Что случилось с моей дочерью?

— Она… она на пути домой, я уверена. — Каролина Блэк плакала.

Я больше не могла это выдержать. Я спустилась на кухню и поставила чайник. А потом села за стол и сама начала плакать.

Айви Мей Уотерхаус

Через его плечо я увидела, как упала звезда. Это была я.

Саймон Филд

Я никогда прежде не видел мертвеца Из уст могильщика это, наверно, звучит странно. Весь день вокруг меня мертвецы, но они лежат в гробах, заколоченные гвоздями и засыпанные землей. Иногда я стою на гробу в могиле, и от мертвеца меня отделяет всего один дюйм дерева. Но я его не вижу. Если бы я меньше времени проводил на кладбище, то все время видел бы мертвецов. Забавно. Наша ма и сестры видели их сотни — всех этих женщин и мертворожденных младенцев, соседей, умерших от голода или холода.

Странно видеть кого-то, кого я знаю, вот так. Если бы я не знал, что ищу ее, я бы ее не узнал. Не потому, что она зарезана, или удавлена, или что-нибудь в этом роде. Просто ее здесь нет. Вот руки, ноги, голова — все на своих местах — лежат за грудой кирпичей позади конюшен. И лицо чистое, даже спокойное, рот сжат, глаза немного приоткрыты, словно она поглядывает сквозь ресницы, но не хочет, чтобы ты об этом знал. Но когда я смотрю на это лицо, я ее просто не вижу. Она уже больше не человек, а предмет, как мешок картошки.

— Айви Мей, — тихо зову я, присаживаясь рядом с ней. Я ее зову, хоть и знаю, что она мертва. Может, я надеюсь, что она вернется, услышав свое имя.

Но она не возвращается. Она не открывает глаз и не смотрит на меня этим своим взглядом — я, мол, все вижу, только никогда никому не говорю. Она не сидит, вытянув ноги перед собой, как любит это делать. Она не стоит неподвижно с таким видом, что кажется, ты ее в жизни с места не сдвинешь, как бы ни старался.

Ее тело просто лежит там. И мне нужно каким-то образом доставить ее назад — из конюшен на Эджвер-роуд у Дартмут-парка.

«Как мне это сделать, чтобы меня никто не увидел?» — спрашиваю я себя.

Если меня кто увидит, то решат, что это я ее убил.

Потом я поднимаю голову и в конце конюшен вижу человека. Он стоит там, высокий такой. Лица его толком не разобрать, я только вижу в свете уличного фонаря, как посверкивают его очки, вижу тонкие усики. Он смотрит на меня, а когда видит, что и я смотрю на него, то отступает за угол здания.

Может, он думает, что это я сделал, и теперь идет сообщить кому надо. Но я знаю — это не так. Это его рук дело. Наш па говорит, что человека тянет на место преступления — он приходит туда снова и снова, это как больной зуб или короста — все время будешь подносить руку к щеке или чесать.

Я выбегаю из конюшен следом за ним, но его уже нет. Я знаю, что он вернется сюда снова и что, если я не заберу ее сейчас, это сделает он.

Я немного расправляю на ней платье, привожу в порядок волосы и застегиваю пряжку на одной из туфелек, чтобы не свалилась. Когда я взваливаю ее себе на спину, то вижу на земле, на том месте, где она лежала, ее соломенную шляпку. Она вся изломана, цветы помяты, и мне ее никак не подобрать с Айви Мей на спине. Так что я оставляю шляпку на земле.

Если кто спросит, я скажу, что это моя сестра, что она устала и заснула. Но я держусь подальше от пабов, пробираюсь темными улочками и парками — Риджентс, потом Приммерс-Хилл, потом по низу Хита, и люди мне почти не попадаются. И никто ни о чем не спрашивает. В это время люди слишком пьяны, чтобы на что-то обращать внимание, или же у них на уме собственные козни и они не хотят привлекать к себе внимание.

Всю дорогу домой у меня не выходит из головы эта шляпка. Жаль, что я ее не подобрал. Не хочу я, чтобы там оставалась хоть какая-то ее часть. А потому когда все заканчивается, когда я приношу ее домой, то возвращаюсь назад по всем этим паркам и улицам. Груза у меня на спине нет, и я быстро добираюсь до места. Но когда я оказываюсь у конюшен и принимаюсь искать за кирпичами, ни шляпки, ни цветов там уже нет.

Мод Коулман

Я ждала на металлических ступеньках, ведущих от балконных дверей в сад. В воздухе пахло жасмином, мятой и росистой травой. Из пруда в конце сада доносилось кваканье лягушек, а из окна кухни подо мной — рыдания Дженни.

Я никогда не умела ждать — ожидания кажутся мне пустой тратой времени, и я всегда чувствую себя виноватой, словно должна в этот момент делать что-то другое. Но ничего другого я сейчас делать не могу — нечего сейчас делать. Приехала бабушка. Сидит в дневной гостиной — яростно вяжет, но я не хочу занимать себя такими вещами. Вместо этого я смотрю на звезды и выискиваю созвездия — Большая Медведица, Ворон, Волк.

Церковный колокол неподалеку бьет полночь. Пришел папочка, встал в дверях и закурил сигарету. Я не оглянулась на него.

— Какая ясная ночь, — сказал он.

— Да.

— Жаль, что мы не можем поставить телескоп в саду, а то бы и луны Юпитера можно было увидеть. Но это было бы нехорошо.

Я не ответила, хотя подумала о том же.

— Извини, Мод, что накричал на тебя, когда ты пришла домой. Я был не в себе.

— Ничего.

— Я испугался, что и тебя потерял.

Я пошевелилась на холодной ступеньке.

— Не говори так, папочка.

Он закашлялся.

— Да, ты права.

Потом мы услышали крик из дома Уотерхаусов — долгий, высокий. Меня пробрала дрожь.

— Господи, это что еще? — спросил папочка.

Я покачала головой. Я не говорила ему о том, что Айви Мей пропала.

У нас за спиной кто-то кашлянул. К нам спустился доктор. Теперь, когда ожидание закончилось, я не хотела уходить со ступенек. Я не хотела видеть мамочку. Я ждала ее всю свою жизнь, и я бы и теперь предпочла всегда ждать ее — уж лучше так, чем вот это.

Папочка швырнул сигарету в сад, повернулся и пошел за доктором. Я услышала, как сигарета зашипела в мокрой траве. Когда этот звук стих, я тоже пошла в дом.

Мамочка лежала совершенно неподвижно, лицо у нее было бледное, а глаза неестественно блестели. Я села рядом с ней. Она устремила на меня взгляд. Я знала — она ждет, что я заговорю.

Я понятия не имела, что нужно говорить или делать. Играя, мы с Лавинией много раз репетировали такие сцены, но теперь, когда я сидела рядом с мамочкой, все это казалось совсем не к месту. Глупо было говорить что-то мелодраматическое, смешно — что-то банальное.

Но в конце концов я все же воспользовалась банальностью.

— В саду сегодня вечером пахнет замечательно. Особенно жасмин.

Мамочка кивнула.

— Я всегда любила аромат жасмина летними вечерами, — проговорила она и закрыла глаза.

Неужели это все, что мы могли друг другу сказать, — жасмин? Похоже, что так. Я сильно сжала ее руку и впилась в нее взглядом, словно так можно было лучше запомнить ее лицо. Я не могла заставить себя попрощаться с ней.

Доктор дотронулся до моего плеча.

— Теперь вам лучше уйти, мисс.

Я отпустила мамочкину руку и вниз по лестнице вернулась в сад, а там по мокрой траве дошла до ограды в конце. Приставная лестница все еще была там, хотя мы с Лавинией теперь уже почти не встречались над оградой. Я забралась наверх. Лестницы со стороны Уотерхаусов не было. Несколько секунд я постояла наверху, а потом, спрыгнув, приземлилась в сырой траве и испачкала платье. Отдышавшись немного, я пошла по саду к балконным дверям, которые вели прямо в малую гостиную дома Уотерхаусов.

Семья расположилась полукругом — так мог бы изобразить их художник. На шезлонге лежала Айви Мей, волосы ниспадали ей на лицо, глаза были закрыты. Лавиния лежала у ног сестры, уронив голову на край шезлонга. Миссис Уотерхаус сидела в кресле у головы Айви Мей и держала ее за руку. Мистер Уотерхаус стоял, прислонившись спиной к камину и закрыв глаза рукой. У дверей, опустив голову, маячил Саймон.

По их виду — они были здесь все вместе, но в то же время каждый сам по себе в своей скорби — я поняла, что Айви Мей мертва.

Я вдруг почувствовала, как в сердце у меня образовалась пустота. И в желудке тоже.

Когда я вошла, все они повернулись ко мне. Лавиния вскочила на ноги и, рыдая, бросилась в мои объятия. Через ее плечо я посмотрела на миссис Уотерхаус. Глядя на нее, я будто в зеркале увидела свое отражение. Ее глаза были сухи, а взгляд такой, словно она получила удар, от которого уже никогда не оправится.

А потому я к ней обратила мои слова:

— Моя мама умерла.

Китти Коулман

Всю свою жизнь Мод присутствовала где-то вблизи меня, и неважно, была она рядом или нет. Я отталкивала ее от себя, но она оставалась.

А теперь я держала ее руку и не хотела отпускать. Теперь именно ей пришлось отпустить меня. И когда она наконец сделала это, я поняла, что осталась одна и мне пора уходить.

Саймон Филд

На следующий день мистер Джексон убил эту белую лошадь выстрелом в голову.

А потом, когда наш па, Джо и я копали могилу, за мной пришла полиция и увела на допрос. Наш па даже ничуть не удивился. Он только покачал головой, и я понял, о чем он думает — не нужно мне было связываться с этими девочками.

Полиция задавала мне разные вопросы о том, что я делал в тот день — не только о том, как искал Айви Мей и нашел ее, но и о лошади, о Китти Коулман, о мистере Джексоне. Я подумал, что так они ни до чего не докопаются, к тому же они были не очень-то вежливы. Похоже, они хотели облегчить себе жизнь и свалить преступление на меня.

Когда уже стало совсем ясно, что они меня хотят обвинить, я сказал:

— Какой дурак сделал бы такое с девочкой, а потом притащил бы ее домой к родителям?

— Ты бы удивился, узнав, что делают преступники, — сказал один из полицейских.

Я подумал о высоком человеке в очках в конце конюшен. Но когда меня стали расспрашивать, как я нашел Айви Мей, я им о нем не сказал. Хотя мне-то от этого только легче бы стало — назови я им кого еще, пусть бы искали себе.

Но я знал, что он давно исчез, а эти неумехи никогда его не найдут.

А я найду. Найду когда-нибудь. Ради Айви Мей.

Джон Джексон

Я договорился о встрече с мисс Коулман на их семейной могиле. Сначала я думал было попросить ее прийти к могиле Фарадея, где мы встречались с ее матерью. Но это была глупая сентиментальная мысль, к тому же встречаться там было рискованно — если нас увидят на раскольничьем участке, могут возникнуть всякие разговоры, а если на лугу, то все решат, что мы обсуждаем детали похорон.

Она была одета во все черное, волосы убраны под черную соломенную шляпку. Я никогда не видел ее с подобранными волосами — так она выглядела на несколько лет старше. Ей об этом не известно, но она становится похожа на Китти.

— Спасибо, что пришли, мисс Коулман, — сказал я. Мы стояли бок о бок у могилы. — Примите мои соболезнования. Для всех нас это было огромным потрясением. Но ваша матушка теперь с Господом. — Я заморгал, уставившись в землю. Мне нередко приходится выражать сочувствие родственникам на кладбище, но на этот раз я почувствовал всю несуразность этих слов.

— Моя мать не верила в небеса, — сказала Мод. — Вам это известно.

«Что могли означать эти три последних слова? — возник у меня вопрос. — Известно ли ей о моей близости с ее матерью?»

На ее лице застыло такое непроницаемое выражение, что догадаться было невозможно.

— Передавая мне ваше поручение, Саймон не уточнил, зачем вы хотели меня увидеть, — сказала она. — Я думаю, это связано с похоронами моей матери, но мне казалось, вы все обговорили с моим отцом.

— Да, он был здесь вчера. Есть один вопрос, который я хотел с ним обсудить, но не стал. Решил, что, может, лучше обговорить это с вами.

Мод подняла брови, но ничего не сказала.

Произнести это было нелегко — никакие завуалированные выражения или осторожные эвфемизмы, чтобы ослабить потрясение, тут не подходили.

— Ваша мать сказала мне, что хотела бы, чтобы ее кремировали.

Мод посмотрела на урну Коулманов, разглядывая ее так, будто увидела впервые.

— Я знаю. Она всегда боялась быть похороненной заживо.

— Тогда, может быть, вы скажете вашему отцу то, что она говорила вам.

— Почему вы сами не сказали ему об этом вчера?

Я помедлил.

— Она высказывалась об этом только неофициально — она не оставляла завещания и не говорила мужу. С моей стороны было бы бестактно сообщать ему об этом.

Мод поджала губы.

— Папочка уже знает, что она хотела быть кремированной. Они спорили на эту тему. Он считает, мы должны сделать так, как это принято в обществе…

— Он не согласится на кремацию, несмотря на то что знает, как отчаянно его жена этого желала?

— Он сделает то, что будет выглядеть наилучшим образом. — Мод помолчала немного. — Он ее потерял, а теперь вернул и, конечно, захочет сохранить.

— То, что люди делают со своими умершими, скорее отражает их собственные представления, чем представления их ушедших близких, — сказал я. — Как вы считаете, эти ангелы и урны имеют какое-нибудь значение для мертвых? Мужчина должен быть начисто лишен эгоизма, чтобы сделать так, как хочет его жена, без учета собственных или общественных желаний и вкусов. Я надеялся, что ваш отец именно такой человек.

— Но если для мертвых все эти памятники не значат ровным счетом ничего, то разве имеет для них хоть какое-нибудь значение то, что мы с ними делаем? — возразила Мод. — Если им все равно, то не должны ли мы делать то, что важно для нас? Ведь здесь в конечном счете остаемся мы? Я часто думала, что на самом деле это место предназначено для живых, а не для мертвых. Мы украшаем могилу, чтобы она напоминала нам об умерших и о наших воспоминаниях.

— Значит, урна на вашей семейной могиле будет напоминать вам о вашей матери — о том, кем она была, чего хотела?

— Нет, в ней нет ничего, что напоминало бы о маме, — признала Мод. — Если бы моя мать сама выбирала себе памятник на могилу, то она выбрала бы статую миссис Панкхерст и чтобы под ее именем было написано: «Голоса женщинам».

Я покачал головой.

— Если бы ваша мать сама выбирала себе памятник на могилу, то не было бы никаких статуй или слов. Она бы выбрала клумбу диких цветов.

Мод нахмурилась.

— Но ведь мамочка мертва. Ее нет. Она не может выбирать себе могилу.

Необыкновенная юная леди — не многие смогли бы глазом не моргнув сказать такое.

— А если она мертва, — продолжила Мод, — то ей все равно, что станет с ее телом. Заживо ее не похоронят — это мы знаем. Это нам не все равно, и в первую очередь моему отцу. Он представляет всех нас, и он должен решать, как поступить лучше всего.

Я наклонился и смахнул паука с могилы Уотерхаусов. Я знал, что с моей стороны несправедливо предъявлять ей какие-либо требования, ведь ей всего тринадцать лет и она только что потеряла мать. Но ради памяти Китти я должен был это сделать.

— Все, о чем я прошу вас, мисс Коулман, — сказал я мягко, — это напомнить вашему отцу о том, о чем знаете вы, о том, что уже известно ему, — о желании вашей матери. Конечно, последнее слово остается за ним.

Мод кивнула и повернулась, собираясь уходить.

— Мод, — сказал я.

— Да?

— Есть кое-что еще.

Она на секунду закрыла глаза — потом посмотрела на меня.

— Похороны вашей матери… — Я оборвал себя на полуслове. Я не мог ей об этом сказать — это было бы нарушением моего профессионального долга, и я мог потерять работу, скажи я ей хоть что-то. Но мне хотелось каким-то образом предостеречь ее. — Вам лучше поговорить с отцом как можно раньше.

— Хорошо.

— Дело неотложное. Может быть, более неотложное, чем вы себе это представляете.

— Я поговорю с ним сегодня. — Мод повернулась и быстро зашагала по дорожке, ведущей к выходу.

Я постоял еще немного, разглядывая могилу Коулманов. Трудно было представить себе, что Китти будет похоронена здесь. Я едва сдерживал смех при виде этой нелепой урны.

Ричард Коулман

Она зашла ко мне в кабинет, когда я перебирал бумаги. Я взглянул на нее.

— В чем дело, Мод?

Мод глубоко вздохнула — она явно очень нервничала.

— Мамочка сказала мне как-то раз, что хочет, чтобы ее кремировали, а прах развеяли по ветру.

Я опустил взгляд на свои руки. На манжете рубашки у меня было чернильное пятно.

— Твоя мать говорила много чего такого, что так никогда и не случилось. Как-то раз она сказала, что хочет иметь четырех детей. Ты здесь нигде не видишь братьев или сестер? Иногда наши слова и наши действия не совпадают.

— Но…

— Хватит, Мод. Давай прекратим разговор на эту тему.

Мод вздрогнула. Я говорил с ней резче, чем того хотел. В последние дни мне трудно контролировать свой тон.

— Извини, папочка, — прошептала она. — Я только думала о мамочке. Я не хотела тебя расстраивать.

— Ты меня не расстроила. — Я с такой силой надавил на перо, что оно вдруг сломалось. — Черт! — Я бросил ручку.

Мод выскользнула из комнаты, не сказав больше ни слова.

Чем скорее закончится эта неделя, тем лучше.

Лавиния Уотерхаус

Куплено у «Джейса» на Риджент-стрит, 22 июня 1908 года:

1. Одно черное платье из плотного шелка для меня — на похороны и на воскресенья; мое старое шерстяное платье остается на каждый день. Там было еще более миленькое шелковое платье с крепом вокруг шеи, но слишком уж дорогое.

2. Одно черное бомбазиновое платье для мамы. Оно выглядит так дешево и броско, что я пыталась убедить ее купить вместо него платье из плотного шелка, но она сказала, что у нас нет денег и уж лучше она купит шелковое мне — ведь для меня это так много значит. Как это мило с ее стороны.

3. Одна черная хлопковая нижняя юбка для меня, две пары трико, окаймленных черной лентой.

4. Одна черная фетровая шляпка с вуалью для меня. Я настояла на вуали — вид у меня ужасный, после того как я столько плакала, и мне нужно будет постоянно опускать вуаль, чтобы скрывать свои красные глаза и нос. Себе мама шляпку покупать не стала — сказала, что покрасит один из своих беретов. Но несколько страусиных перьев для берета все же приобрела.

5. Две пары хлопковых перчаток для мамы и для меня. У них на манжетах по четыре таких миленьких кнопочки. Мама выбрала себе простые, без кнопочек, но не заметила, как я их ей подменила. Еще пара перчаток, лента для шляпы и черный галстук для папы.

6. Семь носовых платочков с черной каемкой — два для мамы, пять для меня. Я хотела купить гораздо больше, но мама мне не позволила. Она совсем не плакала, но я настояла, чтобы она купила и себе, ну, на тот случай, если все же заплачет.

7. Двести листов почтовой бумаги с черным окаймлением средней ширины.

8. Сто мемориальных карточек со следующим текстом:

Айви Мей Уотерхаус

10 лет

Ушла я в свет, покинув тень,

Чтоб цвесть в иных краях.

Кто не заплачет в Судный день,

Что дольше жил, чем я?

Эту эпитафию выбирала я, потому что маме стало дурно в магазине и ей пришлось выйти на свежий воздух. Продавец сказал, что эта эпитафия для младенца, а не девочки возраста Айви Мей, но я думаю, эпитафия очень миленькая, в особенности фраза «Чтоб цвесть в иных краях», и я настояла, чтобы она осталась.

Я бы целый день могла провести у «Джейса» — это так утешительно находиться в магазине, целиком посвященном тому, что ты в данный момент переживаешь. Но мама не хотела оставаться там ни одной лишней минуты и говорила со мной тоном, не терпящим возражений. Уж не знаю, что мне с ней делать, она такая бледная, бедняжка, почти не разговаривает — разве что когда хочет возразить. Большую часть времени она проводит у себя в комнате, лежит в кровати, как больная. Она редко выходит к визитерам, а потому их прием ложится на мои плечи — я разливаю чай, прошу Элизабет принести еще печенья и лепешек. Сегодня прибыло столько двоюродной родни, что у нас кончились все припасы и мне пришлось послать Элизабет к булочнику. Самой мне ничто в горло не лезет, разве что кусочек хлеба с коринкой — королевский врач рекомендует его для поддержания сил.

Я пыталась отвлечь маму письмами с выражениями соболезнований, что мы получили, но она, похоже, их не читает. Мне приходится отвечать на них самой, так как если оставить их на маму, то, боюсь, она просто о них забудет, а задерживать ответы неприлично.

Люди пишут об Айви Мей удивительные вещи — каким ангелочком она была, какой идеальной дочкой и истинной опорой для матери, как это трагично для нас, как нам будет ее не хватать. Мне даже иногда хочется в ответном письме спросить, уж не решили ли они, что это я умерла. Но вместо этого я просто крупными, четкими буквами подписываю письмо своим именем, чтобы не оставалось никаких сомнений.

За завтраком мама сказала мне, что не хочет, чтобы я возвращалась в школу, что я могу закончить семестр, занимаясь дома (Что очень кстати — у меня сейчас не то настроение, чтобы сидеть в классе. Я, наверное, в самые неподходящие моменты буду начинать плакать.) А в следующем семестре я поменяю школу и буду ходить в Сент-Юнион на Хайгейт-роуд. Сердце у меня екнуло — у девочек там такая миленькая форма. Я, конечно, удивилась, поскольку школа эта католическая, но, может, удивляться и не стоит — вчера вечером мама попросила прийти к ней священника из Сент-Джозефа. Папа не сказал ни слова. Если обращение в католицизм может ее утешить, то что тут можно сказать?

У папы много всяких встреч, и я думаю, это хорошо. Я ему помогала, когда была в силах, потому что мама не в состоянии. Когда к нам пришли из похоронной конторы, то именно я выбрала, какое платье надеть на Айви Мей (белое, хлопковое, у которого рукавчики с буфами, — прежде оно было моим), какие цветы нужны (лилии) и как уложить ее волосы (оставить завитушки и вплести в них белые розы). Папа отвечал на другие вопросы — о гробе, лошадях и всяком таком. Еще он встречался с людьми с кладбища, викарием и полицией.

Последнее меня просто потрясло, потому что папа привел полисмена домой — допросить меня! Вел тот себя вполне достойно, но задавал столько вопросов о том жутком дне в Гайд-парке, что я начала путаться — когда именно пропала Айви Мей. Я старалась быть смелой, но, боюсь, извела все платочки, которые мы только что купили. К счастью, мама была наверху, а потому ей не пришлось выслушивать все эти подробности. Когда я закончила, у папы слезы стояли в глазах.

Полицейский все меня спрашивал о людях в толпе. Он даже спрашивал про Саймона, словно Саймона можно в чем-то подозревать! Тут я его поставила на место. И рассказала ему о людях, что преследовали меня и Мод на марше, о том, как мы испугались.

Я не рассказала ему о человеке, который гладил меня по ягодицам. Я знала, что должна была, что именно это ему и нужно знать. Но мне было неловко говорить об этом и невыносимо думать, что тот самый человек и убил мою сестру. Рассказать о нем полицейскому было все равно что допустить это. Я хотела защитить Айви Мей от него хотя бы в своих мыслях, если не где-то еще.

Никто не говорил о том, что на самом деле случилось с Айви Мей. Но я могу догадаться. Я не дурочка. Я видела синяки на ее шее.

Сегодня вечером, стоя у своего окна, я увидела Мод — она стояла у своего. Мы помахали друг другу, но чувство было какое-то странное, и мгновение спустя я отошла от окна. Ходить друг к дружке нам не разрешают, поскольку во время траура не полагается наносить визиты. К тому же не думаю, что меня успокоит встреча с Мод: у меня из головы не выходит, как ее мать бросила нас в этой жуткой толпе и как потная ладошка Айви Мей выскользнула из моей руки.

Я сидела на своей кровати и смотрела на маленькую белую кроватку Айви Мей в углу. Мы уже никогда не будем лежать рядом на кроватях по ночам, перешептываться и рассказывать друг другу сказки… вернее, рассказывала я, а она — слушала. Теперь я осталась одна.

Было так больно смотреть на ее кроватку, что я спустилась к папе и попросила ее убрать.

Гертруда Уотерхаус

Вина лежит на мне таким тяжелым грузом, что я не могу встать с кровати. Приходили священник и доктор, но ни тот ни другой не смогли меня поднять.

Я не сказала ни им, ни Альберту, что растяжение свое выдумала. Альберт, дай ему бог здоровья, поверил в мою болячку. Если бы я не выдумала этого, если бы сводила девочек на марш (или воспротивилась бы напору Лайви и не отпустила ее), то Айви Мей сидела бы сейчас здесь со мной.

Я убила дочь собственной глупостью, и если ее здесь нет, то и я не хочу жить.

Эдит Коулман

Прежде всего я сказала этой наглой горничной, что увольняю ее. Горько признавать, что в доме, погруженном в траур, что-то может приносить тебе удовлетворение, но от этого я получила, и еще какое! Она, конечно, выла, заламывала руки, но все эти ее выкрутасы не произвели на меня ни малейшего впечатления, они только укрепили мою уверенность, что я поступаю правильно и делаю это вовремя.

Дженни даже имела наглость упомянуть Мод.

— Как она-то будет жить?! — рыдала эта нахалка.

— Мод будет жить, как жила всегда. Я буду за ней присматривать — я приехала и останусь здесь, пока это будет необходимо. Но к тебе это не имеет никакого отношения.

Вид у Дженни был совершенно убитый.

— Я тебя уволила два года назад, — напомнила я ей, — по причинам, которые ты наверняка не забыла. Моей невестке не следовало принимать тебя обратно. Собирай свои вещички — и до свидания. Жалованье за отработанное тебе будет выслано.

— А рекомендации?

Я фыркнула.

— Неужели ты думаешь, что я дам рекомендации такой, как ты?

— Но как я найду себе новое место?

— Об этом тебе нужно было думать, когда ты предавалась блуду.

Девица выскочила из комнаты. К моему удивлению, несколько минут спустя появилась миссис Бейкер, которая принялась упрашивать меня оставить Дженни.

— С какой стати я должна оставлять в доме эту безнравственную девицу? — ответила я. — Поверьте мне, ей гораздо лучше сидеть у себя дома и воспитывать своего ребеночка, это бедное дитя.

— А чем она будет его кормить — воздухом?

— Что-что?

— Ладно, не будем о сыне Дженни, мадам, — сказала миссис Бейкер. — Я прошу вас оставить Дженни ради Мод. Бедная девочка только что потеряла мать — не нужно, чтобы она теряла и других людей, окружавших ее. Дженни была в доме с младенчества мисс Мод. Она для нее как член семьи.

— Никакой она не член семьи! — Я впала в такое бешенство, что с трудом сдерживалась, чтобы не кричать. — Как вы смеете сравнивать ее с Коулманами! И она не нужна Мод — у Мод есть я.

«Потеряв мать, она обрела бабушку», — чуть было не добавила я, но решила, что лучше оставить это при себе.

Итак, Дженни ушла. Мод не сказала ни слова, хоть и стояла в коридоре с очень бледным лицом, глядя, как та уходит.

Потом ради нее и Ричарда я приняла еще одно решение. Наутро после смерти Китти стали приносить цветы — искусно сплетенные венки из лилий, ирисов, васильков, белых роз, перевязанных пурпурными, зелеными и белыми лентами. На карточках была всякая трескотня в таком духе: «Нашему павшему товарищу», «Сильны надеждой — в небесах, как и на земле», «Она отдала себя делу». А этот проклятый телефон звонил без перерыва — мне пришлось вызвать человека, чтобы он отключил его. Потом к дверям стали приходить суфражистки — спрашивать о похоронах, пока я не сказала девушке, нанятой вместо Дженни, давать им от ворот поворот. Было ясно, что Китти становится для них мученицей. Мне страшно было подумать, что может случиться, если суфражистки всей толпой заявятся на похороны, — они могут взять там все в свои руки и превратить прощание в политический митинг. Я никогда себе не прощу, если снова позволю втянуть в эту грязь родовое имя моего Джеймса.

Я этого не допущу. Я поговорила о моем плане с Ричардом, и он легко согласился. После этого было уже нетрудно устроить все так, как нам нужно. В конечном счете конфиденциальность в похоронном деле — вещь первостепенной важности.

Дженни Уитби

Я шла по улице со своей сумкой, когда она догнала меня. К тому времени я уже перестала рыдать — мне было так страшно думать о том, что со мной будет, что я даже плакать не могла. Она ничего не сказала, просто обняла меня и прижала к себе.

Она тут совершенно бессильна — тринадцатилетняя девочка против такой бабушки! Мне так больно, что я не могу сдержать обещание, которое дала ее матери, но что я могу поделать с этой ведьмой? Хозяйка должна была бы понимать это. И я ничего не могу сделать, чтобы сохранить ее тайну. Теперь она в руках Господа, а точнее говоря, мисс Лайви.

Но все это меня теперь не должно касаться — у меня свои проблемы: как выжить с матерью и ребенком без жалованья и без рекомендаций. На слезы у меня нет времени. Остатки хозяйкиного серебра в моей сумке, но долго на них не протянешь.

Альберт Уотерхаус

Мне неловко за свою дочь. Я знаю, она переживает трудные дни — как и все мы. У меня даже были сомнения: выдержит ли она такую нагрузку. Но мне жаль, что Лайви и Мод наговорили друг другу таких ужасных вещей на людях, прямо над могилой Айви Мей, моей несчастной Айви Мей, которую я не сумел защитить от злых людей. Я рад, что Труди в это время была со своей сестрой, которая успокаивала ее, и не слышала этого — она бы в ужас пришла, услышав, что тут про нее говорилось.

Сначала речь зашла о платье Мод. Я не разбираюсь в таких вещах, но на ней было вполне приличное шелковое платье, которое явно вызвало зависть у Лайви. Она заявила, что для девочки тринадцати лет подобное платье слишком демонстративно.

Мод на это ответила: «Лавиния, ты это слово написать без ошибок не можешь, а значения его и вовсе не понимаешь. Траурные платья по определению не могут быть демонстративными».

Я немного удивился, потому что Мод всегда так сдержанна в выражениях. Правда, она потеряла мать.

Да и Лайви была потрясена и, к сожалению, просто вышла из себя.

— Я понимаю достаточно! Например, я понимаю, что с таким платьем тебе не нужно было надевать это канотье, — сказала Лайви. — И волосы не следовало под канотье убирать — так у тебя глупый вид. И они выбиваются сзади. Волосы у тебя не такие густые, как у меня, чтобы так их подбирать.

— Наверное, ты забыла, что у меня нет матери и мне не с кем посоветоваться, — сказала Мод. — И сестры нет, и даже горничной теперь нет.

— У меня тоже нет сестры! Ты что — забыла?

Мод сама пришла в ужас от того, что сказала, и если бы Лайви дала ей возможность извиниться, то дело могло бы на том и закончиться. Но Лайви, конечно, не смогла противиться искушению — она уцепилась за слова Мод.

— Ты только о себе и думаешь! А у тебя возникла хоть одна мысль о бедной маме, которая только что потеряла дочь? Что может быть хуже, чем потерять ребенка?

— Может быть, потерять мать, — тихо произнесла Мод.

Эти сравнения были столь одиозны, что мне пришлось наконец вмешаться — нужно было сделать это раньше. Я часто сожалею, что не сделал чего-то раньше, когда еще было не поздно.

— Лайви, ты не хочешь пройти с мамой к экипажу? — спросил я, одновременно посмотрев на Мод сочувственным, как мне хотелось думать, взглядом.

— Папа, сколько тебе напоминать — меня зовут Лавиния. — Лайви повернулась к Мод спиной и пошла к матери. Я хотел было что-то сказать (что — я не знал), но, прежде чем успел это сделать, Мод побежала по тропинке в глубь кладбища.

Позднее этим вечером мне никак не удавалось уснуть, и я спустился со свечой, чтобы взять «Касселл» и «Куин». Я никогда прежде не заглядывал в женские руководства — к счастью, мне не приходится заниматься домашним хозяйством. Наконец я нашел то, что искал: в обоих сказано, что ребенок носит траур по умершему родителю столько же, сколько и родитель — по ребенку: один год.

Я оставил обе книги открытыми на этих страницах на столе, но, когда спустился на следующее утро, их там уже не было.

Мод Коулман

Меня просто трясло. Я никогда еще не была в такой ярости.

Больше всего я ненавидела себя за те слова, которые сказала. Лавиния разбудила во мне худшие чувства, и жить с этим намного труднее, чем с ее колкостями. Я уже привыкла к тому, что она говорит всякие глупости, и обычно мне удавалось не опускаться до ее уровня. Но не в этот раз.

Я долго сидела у спящего ангела. Я не знала, куда меня несут ноги, пока не оказалась здесь. Тут-то он меня и нашел. Мне кажется, я знала, что он меня отыщет. Он сел на краешек мраморной плиты, но на меня не смотрел и ничего не говорил. Такая у него манера.

Я подняла взгляд в ярко-синее небо. Для похорон день был неприлично солнечным, словно Бог подсмеивался над всеми нами.

— Я ненавижу Лавинию, — сказала я, ударяя по стебельку, росшему из плиты.

Саймон усмехнулся.

— Такое скорее могла бы сказать Лайви.

Он был прав.

— Но ты не Лайви, — добавил он.

Я пожала плечами.

— Послушай, Мод, — начал было он, но замолчал.

— Что?

Саймон постучал пальцем по мрамору.

— Мы сейчас копаем могилу для твоей ма.

— Да? — Я не могла сообразить, что еще сказать.

— Сейчас еще слишком рано ее копать. Похороны назначены на послезавтра, а почва там песчаная. Копать нужно бы начать завтра к вечеру. Иначе она обвалится, если простоит лишний день. Оно и без того опасно. Крепи в песке не всегда помогают. Да и могила Айви Мей совсем рядом. Не люблю копать две могилы рядом. Вот как эти. Да еще одновременно — земля с той стороны плохо держится. Но выбора, похоже, нет.

— А кто вам сказал копать мамочкину могилу сейчас, а не завтра?

— Хозяин. Сказал нам сегодня утром. Наш па попытался было ему возразить, но он сказал начать сразу, как кончатся похороны Айви Мей. За последствия он, мол, отвечает.

Я ждала, что Саймон скажет что-то еще. По его лицу я видела — ему есть что сказать, и знала, что шаг за шагом он все выложит.

— Ну, я тут немного повыведывал. В графике работ в его книге ничего не значится. Потом я услышал, что здешняя часовня заказана на завтрашнее утро. Но я знаю все могилы, что копаются на завтра, — гробы для них привозят из города. Для кого из них заказана часовня — не известно.

Я покачала головой.

— Мамочку будут отпевать в церкви Святой Анны в пятницу утром. Так мне сказал папочка.

— Но тут один из плакальщиков, нанятых для Айви Мей, только что мне сказал, что у них завтра еще отпевание в часовне, — продолжал Саймон так, будто и не слышал меня. — Это наверняка твоя ма. Это единственная могила, которая будет готова.

Я встала — мне было больно слушать, как он говорит о мамочке, но я не хотела, чтобы он видел, как расстроили меня его слова.

— Спасибо, что сказал, — поблагодарила я. — Я постараюсь узнать у папочки — не изменилось ли что.

Саймон кивнул.

— Просто подумал, тебе надо бы об этом знать, — неловко сказал он.

Я спрашивала себя, известно ли Саймону, что мистер Джексон разговаривал со мной насчет кремации, — обо всем остальном он, казалось, уже разузнал. Но если ему и было это известно, то мне он ничего такого не сказал. Когда я стояла у могилы Айви Мей, мистер Джексон поймал мой взгляд, и на его немой вопрос я просто покачала головой. К этому времени он уже все равно, наверное, догадался, что папочка сказал «нет», иначе мы бы дали ему знать.

Вместо этого я спросила Саймона о другом — о том, что он наверняка знал.

— Что случилось с Айви Мей в тот день? — спросила я, глядя ему в глаза. — Мне никто не говорит.

Саймон заерзал на мраморном постаменте. Он долго молчал, и я уже собиралась было повторить вопрос. Но тут он откашлялся.

— Ее задушили.

Его ответ был таким прямолинейным, что я почувствовала, как у меня самой напряглось горло.

— Мужчина? — выдавила я из себя.

Саймон кивнул, и по его лицу я поняла, что дальше задавать вопросы мне не следует. Некоторое время мы сидели молча.

— Мне так жалко твою ма, — сказал вдруг Саймон. Он наклонился и неожиданно поцеловал меня в щеку, а потом вскочил с надгробия и унесся прочь.

Вернувшись домой, я столкнулась в передней с бабушкой — она разглядывала доставленные букеты: лилии, перевязанные зелеными, белыми, пурпурными и черными лентами.

— Суфражистки! — бормотала она себе под нос. — Хорошо, что мы…

Она замолчала, увидев меня, и спросила:

— Ты уже вернулась с поминок?

— Я еще не была у Уотерхаусов, — призналась я.

— Не была? Тогда поспеши. Отдай дань уважения. Несчастная мать поседела от горя. Такая ужасная, ужасная смерть. Я надеюсь, они поймают негодяя, который… — Она замолчала на полуслове.

— Я пойду, — солгала я. — Но сначала мне нужно поговорить с миссис Бейкер. — Я скорее побежала вниз, чтобы не нужно было объяснять ей, почему я не иду на поминки. Я просто не могу видеть миссис Уотерхаус — она как-то вся посерела, и жизнь словно ушла из нее. Я не могла себе представить, что чувствует мать, потеряв ребенка, к тому же потеряв так ужасно и непонятно. Я могла это сравнить только с тем чувством, которое испытывала сама, потеряв маму: боль, пустота и неуверенность в жизни теперь, когда из нее ушло то, что казалось таким обязательным и естественным. Пусть я редко видела мамочку в эти последние годы, пусть мы были не очень близки, но она хотя бы была жива. Мамочка словно загораживала меня от огня, а потом внезапно исчезла, и теперь я чувствовала обжигающее пламя у себя на щеках.

Но миссис Уотерхаус, наверное, не испытывала ничего, кроме ужаса, который я даже и описать не могу.

Было ли второе страшнее первого, как на это намекала Лавиния? Я не знала. Я знала только, что не могу встречаться с пустым взглядом миссис Уотерхаус, не чувствуя при этом, как пропасть разверзается внутри меня.

Вместо поминок в доме Уотерхаусов, я пошла вниз к миссис Бейкер — узнать о наших. Поскольку она готовила еду для поминок, то ей лучше всех было известно, изменилось ли что-то.

Она мешала бульон под студень в кастрюле на плите.

— Здравствуйте, мисс Мод, — сказала она. — Вам бы поесть надо. Вы к еде в последние дни и не прикасались.

— Я не хочу есть. Я… я хотела узнать — как, к пятнице все будет готово? Бабушка просила у вас узнать.

Миссис Бейкер как-то странно на меня посмотрела.

— Конечно будет. — Она снова повернулась к кастрюле. — Я только сегодня утром говорила с вашей бабушкой. За два часа ничего не изменилось. Говяжий студень за ночь застынет. Окорок доставят сегодня вечером. Все должно быть готово сегодня к концу дня. Миссис Коулман хотела, чтобы я все приготовила заранее, чтобы завтра помочь ей с другими делами — временной девушкой она не очень довольна. Правда, я ведь тоже что угодно делать не стану. Вот на коленях с тряпкой — хоть ты меня зарежь, ползать не буду. — Она устремила сердитый взгляд в кастрюлю. Я знала, что ей не хватает Дженни, хотя сама она в этом никогда не признается.

Она явно думала, что похороны будут в пятницу. Если папочка и перенес похороны на другой день, никто об этом не знал, кроме него и, возможно, бабушки. Ни у него, ни у нее я спросить не могла, к тому же правду они бы мне все равно не сказали.

Когда на следующее утро я спустилась к завтраку, бабушка и папочка сидели за столом перед нетронутыми чашками с кофе в своих лучших траурных одеждах. На их лицах было какое-то особое выражение, но, когда я села за стол перед тарелкой с остывшей овсянкой, они просто сказали мне: «Доброе утро, Мод». Я попыталась есть, но не смогла, так что просто размазывала кашу ложкой по тарелке.

Раздался звонок в дверь. Папочка и бабушка вскочили со своих мест.

— Я сама, — сказала бабушка временной горничной.

Я уставилась на папочку, но он на меня не смотрел — уставился в газету, хотя не думаю, что он и вправду ее читал.

Я слышала тихие голоса в прихожей, потом тяжелые шаги по лестнице, скрип ступенек. Скоро шаги зазвучали наверху — в комнате мамочки, и тут я поняла, что Саймон был прав.

— Почему ты это сделал, папочка?

Он по-прежнему не смотрел на меня.

— Доедай свою кашу, Мод.

— Я не хочу есть. Почему ты перенес день похорон?

— Иди и переоденься в свое новое платье, Мод, — раздался голос бабушки у дверей.

Я не шелохнулась.

— Я хочу знать, почему ты это сделал. Я имею право знать.

— Нет у тебя никаких прав! — зарычал отец, шарахнув кулаком по столу так, что кофе из обеих чашек пролился. — Не смей больше так говорить. Ты моя дочь, и ты будешь делать то, что я тебе приказываю! А теперь иди и переодевайся!

Я не шелохнулась.

Папочка сердито посмотрел на меня.

— Я что — уже не хозяин в своем доме? Меня что никто не слушает? Ее влияние простирается так далеко, что даже моя собственная дочь не делает то, что я ей говорю?

Я не шелохнулась.

Папочка схватил мою тарелку с овсянкой и швырнул на пол. Она разбилась у ног ошарашенной горничной.

— Ричард, — остерегающе сказала бабушка. Она посмотрела на меня, ее лицо сильнее, чем всегда, бороздили морщины, словно она плохо спала. — Похороны твоей матери состоятся сегодня. Мы решили, что лучше будет провести тихую службу, чтобы там не было нежелательных элементов. А теперь иди к себе и оденься. Поторопись, а я пока скажу пару слов миссис Бейкер. Экипаж скоро будет у подъезда.

— Я не хотел, чтобы похороны превратились в демонстрацию суфражисток, — сказал вдруг папочка. — Ты видела, что произошло, когда ее выпустили из тюрьмы, — они устроили из этого празднование, победу. Черт меня побери, если я позволю им сделать из нее мученицу. Они ее называют падшим товарищем. Пусть катятся к чертовой матери. — Он сел с такой гримасой боли на лице, что я почти готова была простить его.

Я знала, что ничего не могу сделать, а потому бросилась наверх. Проносясь мимо мамочкиной комнаты, которую я избегала целую неделю, предоставив бабушке делать там все, что нужно, я услышала стук. Они забивали гвозди в гроб.

У себя в комнате я быстро оделась. Потом мне пришло в голову, что кое-что я все-таки могу. Я нашла бумагу, перо и нацарапала записку, задумавшись на секунду, потому что не сразу вспомнила адрес. Я так часто видела его на страницах писем в местной газете. Потом, схватив шляпку и перчатки, я снова бросилась вниз — мимо папочки и бабушки, которые стояли в прихожей. Они удивленно посмотрели на меня, а я побежала дальше — на кухню.

Миссис Бейкер стояла у стола, скрестив руки на груди и глядя на припасы, разложенные на столе, — в центре всего красовался большой окорок, политый желе.

— Миссис Бейкер, — прошептала я, — если только вы хоть немного любили мою мать, пожалуйста, найдите кого-нибудь, кто бы немедленно доставил эту записку. Пожалуйста, ради нее. Как можно скорее, иначе будет поздно.

Миссис Бейкер скользнула взглядом по адресу, потом, не сказав ни слова, зашагала к задней двери и распахнула ее. Садясь с папочкой и бабушкой в экипаж, я увидела, как миссис Бейкер остановила какого-то мальчика и дала ему записку. Уж не знаю, что она ему сказала, но он припустил так, будто догонял шапку, которую сдул у него с головы ветер.

Шел дождь. Люди из похоронной конторы насыпали перед нашим домом солому, чтобы копыта не цокали, но нужды в этом не было — шум дождя заглушал все другие звуки. Некоторые из соседей увидели похоронные дроги и встали у себя в дверях, но большинство ожидало, что это произойдет завтра.

В экипаже все молчали. Я смотрела на дома, мимо которых мы проезжали, а потом увидела длинную кирпичную ограду кладбища. Гроб стоял на дрогах со стеклянными бортами, и дождь заливал их. Когда мы проезжали мимо, люди на нашем пути снимали шляпы.

На кладбище мистер Джексон подошел к экипажу, держа большой зонт, помог сойти сначала бабушке, потом — мне. Он едва заметно мне кивнул, и я кивнула ему в ответ. Потом он провел нас через ворота ко входу в часовню, где нас ждала тетя Сара. Она была на двенадцать лет старше мамочки и жила в Линкольншире. Они не были близки. Тетя клюнула меня в щеку и пожала руку папочке. Потом мы вошли в часовню, где должна была начаться служба.

Я села на передней скамье между папочкой и тетей Сарой, а бабушка — рядом с папочкой. Поначалу нас было только четверо да викарий из церкви Святой Анны, который вел поминальную службу. Но когда мы начали первый церковный гимн «Ближе к Тебе, Господи»,[36] я услышала присоединившиеся к нам голоса у себя за спиной. Я повернулась и увидела сзади Саймона и мистера Джексона.

Когда мы закончили второй гимн «Будь со мной» (который мамочка, конечно же, терпеть не могла), хлопнула дверь и в ней появилась Каролина Блэк. Она тяжело дышала, шапочка на ее голове сбилась, волосы растрепались. Папочка напрягся.

— Черт бы ее подрал, — пробормотал он.

Каролина Блэк села в середине ряда и поймала мой взгляд. Я кивнула ей. Когда я снова повернулась лицом вперед, то почувствовала, как папочка рядом со мной закипает, и тогда я едва заметно улыбнулась и подняла подбородок, как это делала мамочка, когда демонстрировала неповиновение.

«Черт бы подрал тебя, — подумала я. — Подрал бы черт тебя самого».

Когда все закончилось — когда гроб отнесли на кладбище и уложили в могилу с этой гигантской урной наверху, когда Саймон и его отец начали ее засыпать, размеренно работая под дождем, когда я развернулась и пошла прочь от моей мамы в сторону дома, — Каролина Блэк догнала меня и взяла за руку. И вот тогда я наконец заплакала.

Дороти Бейкер

Это просто преступление — перевести столько продуктов. Она даже не извинилась — просто сказала, что планы поменялись и на поминках их будет всего четверо. А я, нате вам, — наготовила на пятьдесят!

Я была готова взять и уйти, вот только мисс Мод пожалела. За одну неделю она потеряла маму и Дженни. И лучшую подружку, если верить тому, что говорит поденщица Уотерхаусов. Ей только не хватало, чтоб еще и я ушла.

Саймон Филд

Про то, что случилось сегодня, я Мод ни за что не скажу. Может, вообще никому не скажу.

После похорон Китти Коулман наш па, Джо и я начали засыпать могилу. Почва здесь песчаная, на лопату за раз много не возьмешь, даже в такой дождь. На лугу, в песке, копать всегда труднее. Вот глина, хотя врезаться в нее и тяжелее, но она комкуется — ее легче брать на лопату.

Мы с этой могилой старались работать поосторожней — уж слишком она близко к Айви Мей. У нее глубина двенадцать футов, так что здесь смогут упокоиться, когда придет их время, и Мод, и ее папа, и бабушка. Мы поставили дополнительные крепи, чтобы песок не обвалился. Если с песком чуть ошибешься, он тебя самого похоронит.

Какое-то время мы бросаем песок, могила уже до половины засыпана. Дождь льет, и мы все промокли до костей. И тут шапка спадает с нашего па прям в могилу.

— Я сейчас достану, — говорю я ему.

— Не надо, сынок. Я сам, — отвечает он и прыгает вниз с такой легкостью, словно он опять мальчишка. Приземляется прямо на свою шапку и начинает смеяться. — Точно в яблочко, — говорит он. — С тебя пинта.

— Где ты тут возьмешь пинту? — смеюсь я. — Тебе за ней придется ох сколько идти.

Единственный паб в округе, обслуживающий могильщиков, — это «Герцог Сент-Албан» в конце Суэйнс-лейн, а они нашего па не впустят, потому как он раз так напился, что пытался поцеловать хозяйку, а потом сломал стул.

Тут вдруг раздается треск, и крепь со стороны могилы Айви Мей подается. Это из-за того, что земля вокруг поплыла. Прежде чем наш па успевает сделать хоть что-то, кроме как увернуться от выскочившей доски, эта сторона могилы обваливается.

Происходит это, наверно, быстро, но кажется — долго. Кажется, я бог знает сколько смотрю, как наш па поднимает голову, словно услышал на небесах гром и ждет теперь, когда за ним разразится молния. «Ого!» — то ли мне слышится, то ли он и в самом деле это говорит.

Земля сыплется на него и заваливает по пояс. Потом все вроде замирает, но, похоже, ненадолго, потому что мы с Джо не успеваем ни пошевелиться, ни слова сказать, ни даже вздохнуть.

Наш па ловит на миг мой взгляд и вроде улыбается мне, а потом груда земли лавиной сыплется из стены и сбивает его с ног.

— Человека завалило! — ору я изо всех сил, пытаясь перекричать дождь. — Человека завалило!

Эти слова на кладбище никто слышать не любит.

Земля продолжает двигаться, словно живая, и вот нашего па уже не видно. Его словно здесь и нет. Мы с Джо суетимся вокруг могилы, стараясь не обвалить ее еще больше. Теперь яма заполнена уже на три четверти. Нам нужно большое бревно или лестница, чтобы положить поперек для безопасности. Так уже можно было бы что-то сделать, но ничего такого поблизости нет. У нас была лестница, но кто-то ее забрал.

Когда человека так завалило, то нужно спешить. Через несколько минут он умрет, если ему нечем дышать. Я прыгаю в яму, хотя делать это нельзя, и приземляюсь на четвереньки, словно кошка. Внимательно оглядываю все вокруг и наконец нахожу то, о чем па говорил. Я вижу его палец, торчащий из земли, самый его кончик, и он шевелится. Он не забыл поднять руку вверх. Я начинаю разгребать землю руками. Лопату брать я боюсь. Я рою с таким остервенением — песок набивается мне под ногти, аж до боли.

— Держись, наш па, — повторяю я, роя землю. — Мы тебя вытащим. Я вижу твои пальцы. Мы тебя вытащим.

Не знаю, слышит он меня или нет, но если слышит, это может его подбодрить.

Я рою и рою, пытаясь отыскать его лицо, надеясь, что он успел прикрыть его второй рукой. Времени нет даже наверх глянуть. А мне и глядеть не надо, и так знаю, что бы я там увидел — Джо стоит на краю могилы и смотрит на меня, руки в боки. Он здоровый мужик и может копать часами без устали, но вот чтобы мозгами пошевелить — с этим у него неважно. Тонкая работа не по нему. Лучше пусть стоит наверху.

— Джо, начинай считать, — говорю я, разбрасывая песок. — Начинай с десяти и дальше. — Я так думаю, десять секунд я уже копаю.

— Десять, — говорит Джо. — Одиннадцать. Двенадцать.

Если он досчитает до двух сотен, а я не откопаю лицо нашего па, то это все.

— Тридцать два.

— Шестьдесят пять.

— Сто двадцать один.

Я чувствую — наверху что-то происходит — и поднимаю голову. Теперь поперек могилы лежит лестница. Если стенки опять обвалятся, то я смогу дотянуться до ступенек и вылезти наверх. Потом кто-то прыгает вниз ко мне. Это мистер Джексон. Он широко загребает руками и отбрасывает в сторону холмик, что я накопал. Я не знал, что он такой сильный — он сдвигает землю в сторону, и у меня появляется больше места. Он делает как раз то, что требуется, и мне ему даже говорить ничего не надо.

— Сто семьдесят восемь.

Мои пальцы касаются чего-то. Это вторая рука нашего па. Я копаю вокруг руки и нахожу его голову. Теперь я отбрасываю землю вокруг головы в сторону и поднимаю его руку, освобождая рот и нос. Глаза у него закрыты, и он весь белый. Я прикладываю ухо к его носу, но дыхания не слышу.

Тогда мистер Джексон отодвигает меня в сторону и прикладывает свой рот к папиному, словно целует его. Он несколько раз вдувает в него воздух, и тут я вижу, как поднимается и опускается грудь нашего па.

Я смотрю вверх. Вокруг могилы молча стоят люди — другие могильщики, садовники, каменщики, даже мальчишки, собирающие лошадиный навоз. Все примчались сюда, как только узнали, а узнали быстро. Хотя хлещет дождь, шапки они все поснимали, — стоят и смотрят.

Джо продолжает считать.

— Двести двадцать шесть, двести двадцать семь, двести двадцать восемь.

— Можешь больше не считать, Джо, — говорю я, вытирая лицо. — Наш па дышит.

Джо замолкает. И тут все начинают шевелиться, переминаться с ноги на ногу, покашливать, тихонько разговаривать — делать все то, от чего воздерживались, пока ждали. Некоторые из них недолюбливают нашего па из-за его пристрастия к бутылке, но никто не хочет, чтобы человека засыпало вот так в могиле.

— Дай-ка нам лопату, Джо, — говорит мистер Джексон. — Нам тут еще копать и копать.

Я никогда не был в могиле с мистером Джексоном. С лопатой он управляется не так умело, как я или другие могильщики, но он намерен копать, пока мы не вытащим нашего па. И он не велит остальным возвращаться к работе. Знает — они хотят дождаться, когда мы закончим.

Мне нравится работать с ним бок о бок.

Чтобы откопать нашего па целиком, нужно немало времени. Мы должны копать осторожно, чтобы не поранить его. Сначала глаза у него закрыты, будто он спит, но потом он их открывает. Я, не прекращая работать, начинаю с ним говорить, чтобы он не испугался.

— Мы тебя выкапываем, наш па, — говорю я. — Крепь обрушилась, когда ты был в могиле. Но ты успел закрыть лицо, как меня учил, и теперь жив-здоров. Еще немного — и мы тебя совсем откопаем.

Он молчит, только смотрит на небо, а дождь лупит и лупит, и лицо у него все мокрое. Но он этого вроде и не замечает. Мне в голову начинают закрадываться дурные мысли, но я помалкиваю, потому что не хочу никого пугать.

— Слушай, — говорю я, чтобы выудить из него хоть словечко. — Слушай, тут сам мистер Джексон копает. Ты небось и подумать не мог, что сам хозяин будет за тебя копать?

Наш па по-прежнему молчит. Румянец возвращается на его лицо, но глаза все еще пустые.

— Слушай, а я ведь тебе пинту должен, наш па, — говорю я, впадая в отчаяние. — Слушай, тут сегодня многие проставятся — тебе столько пинт и не выпить. И потом, тебя наверняка снова пустят в «Герцог Сент-Албан». А хозяйка, может, даже позволит тебе себя поцеловать.

— Оставь его, парень, — говорит мистер Джексон очень тихим голосом. — Он только что такое пережил. Ему нужно время, чтобы прийти в себя.

После этого мы работаем молча. Когда мы наконец откапываем нашего па, мистер Джексон проверяет, не сломаны ли у него кости, а потом поднимает его на руки и передает Джо. Тот кладет его на телегу, на которой возят камни, и двое человек тащат его к воротам. Мы с мистером Джексоном выбираемся из могилы. Мы в грязи с головы до ног, и мистер Джексон направляется за телегой. Я стою, не зная, что делать, — могила не засыпана, а это наша работа. Но тут подходят два других могильщика и берут лопаты. Они ничего не говорят — вместе с Джо начинают работать, засыпая могилу до конца.

Я иду по дорожке за мистером Джексоном и телегой. Догоняю его, хочу как-то поблагодарить, сказать что-то о том, что нас связывает, что я не просто один из кладбищенских могильщиков. Я был рядом с ним в могиле Китти Коулман, и мне хочется сказать ему об этом. И потому я говорю то, что знаю о ней и о нем, чтобы он понимал нашу связь и знал, как я ему благодарен за спасение нашего па.

— Мне жаль ребеночка, сэр, — говорю я. — И ей наверняка тоже было жаль. Она после этого стала сама не своя.

Он поворачивается и смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Какого ребеночка? — спрашивает он.

И тут я понимаю, что он ничего не знал. Но брать слова назад уже поздно. И я рассказываю ему.

Май 1910

Лавиния Уотерхаус

Первое, о чем я подумала, услышав звон колоколов, это что они могут побеспокоить маму в ее деликатном положении. Правда, мама никогда не относилась к этому королю так, как к его матери. Его смерть, конечно, печальное событие, и я сочувствую бедной королеве Александре, но все равно, когда умерла королева Виктория, было по-другому.

Я открыла окно и выглянула на улицу. Такому дню полагалось бы быть дождливым, туманным и пасмурным, но, конечно же, на дворе стояло прекрасное майское утро — теплое и солнечное. Погода никогда не подстраивается под то, что происходит в мире.

Колокола, казалось, звонят повсюду. Они звучали так скорбно, что я перекрестилась. А потом замерла. Мод у себя в доме тоже открыла окно и выглянула наружу в своей белой ночной рубашке. Она смотрела прямо на меня и вроде бы улыбалась. Я хотела отойти от окна, но это было бы очень грубо, так как она уже увидела меня, а потому я осталась на месте и, к собственной гордости, должна сказать, что кивнула ей. Она кивнула в ответ.

Мы не разговаривали почти два года — с самого дня похорон Айви Мей. Избегать ее было на удивление просто. Мы больше не ходим в одну школу, а если я встречала ее на улице, то просто отворачивала голову и делала вид, что не замечаю. Иногда на кладбище, когда я ходила навестить Айви Мей, я видела Мод на могиле ее матери, и тогда я сворачивала в сторону и гуляла, пока она не уходила.

Только раз мы столкнулись лицом к лицу на улице. Это было больше года назад. Я шла с мамой, а она — с бабушкой, а потому увернуться было невозможно. Ее бабушка выражала маме бесконечные соболезнования, а мы с Мод стояли, уставившись на свои туфли. Все это было ужасно неловко. Мне пару раз удалось незаметно взглянуть на нее, и я увидела, что волосы у нее теперь всегда подобраны и она начала носить корсет! Я была так потрясена, что хотела что-нибудь сказать, но, конечно же, промолчала. После этого я сразу же потребовала, чтобы мама купила мне корсет.

Маме о нашей ссоре с Мод я почти ничего не говорила. Она знает, что мы поругались, но не знает почему — она бы в ужас пришла, если бы ей стало известно, что частично это произошло из-за нее. Я знаю, она думает, что мы с Мод валяем дурака. Может, и так. Я бы ни за что не призналась в этом Мод, но мне ее не хватает. В Сент-Юнионе я не встретила никого, с кем бы подружилась хоть немного так, как с Мод. Вообще-то говоря, девочки в школе относятся ко мне просто ужасно. Я так думаю, это потому, что я гораздо красивее их. Нелегкая это ноша — иметь такое лицо, как у меня, хотя в общем-то я от него не отказываюсь.

Я полагаю, мой кивок Мод означает, что я ее простила.

Я спустилась к завтраку все еще в халате и с печальным по случаю смерти короля лицом. Но мама, казалось, совсем не обратила внимания на колокола. Она теперь такая толстая, что ей нелегко сидеть за столом, а потому она ела тосты с джемом на шезлонге, а папа читал ей газету. Он читал новости, а мама улыбалась своим мыслям, держа руку на животе.

— Такая печальная новость, — произнесла я, чмокая их в затылок.

— Привет, дорогая, — сказала мама. — Хочешь потрогать, как маленький толкается ножкой?

Этого было достаточно, чтобы я стрелой вылетела из комнаты, но я удержалась. Хорошо, что мама так радуется будущему ребеночку, особенно учитывая ее возраст, и я рада, что у нее на щеках снова появился румянец. Но она, похоже, начисто забыла об Айви Мей.

Папа улыбнулся мне, словно выражая сочувствие, и ради него я заставила себя съесть тарелку овсянки, хотя аппетита у меня не было никакого.

Вернувшись к себе наверх, я долгое время стояла в нерешительности перед шкафом, выбирая, что надеть. Я знала, что по случаю смерти короля нужно надеть черное, но мне становилось дурно при одном только взгляде на то древнее шерстяное тряпье, что там висело. Может быть, сохранись у меня то миленькое шелковое платье от «Джейса», я бы его надела, но я его сожгла через год после смерти Айви Мей, как это полагается делать с траурными одеждами — иначе они могут спровоцировать Судьбу на то, чтобы снова создать повод их носить.

И потом, мне хотелось надеть синее платье — я его так люблю. Оно имеет особый смысл — я надеваю его при каждом удобном случае, в особенности сейчас, в преддверии маминого неминуемого разрешения от бремени. Я хочу, чтобы у меня родился братик. Знаю, это глупо, но я решила, что синее будет этому способствовать. Я не хочу еще одну сестру — это было бы слишком больно, и она постоянно напоминала бы мне о том, как я не сумела спасти Айви Мей. Ведь я выпустила ее руку.

Поэтому я надела синее платье. По крайней мере, оно темно-синее — настолько темное, что издалека его можно принять за черное.

Сегодня печальный день, и не только потому, что умер король. С его смертью ушла и его мать, теперь уже окончательно. Если бы умерла она, сомнений у меня не было бы — нужно надевать черное. Недавно у меня появилось ощущение, что я — единственная, кто оглядывается назад и смотрит на нее как на пример для всех нас. Даже мама смотрит вперед. Я устала плыть против течения.

Мод Коулман

Я долго лежала в кровати и пыталась определить, какой колокол какой церкви принадлежит: Святой Марии Брукфилдской на одном холме, Святому Михаилу и Святому Иосифу на другом холме в Хайгейте, нашей церкви, Святой Анне, — внизу. В каждой церкви звучал лишь один басистый колокол, и, хотя все они немного различались по высоте и звонили с разной частотой, все равно на слух воспринимались одинаково. Я не слышала такого звука со дня смерти королевы Виктории девять лет назад.

Я высунула голову из окна и увидела Лавинию, которая крестилась, стоя у окна. Обычно, стоило мне ее только увидеть — в саду или на улице, — я дергалась так, словно меня кто-то ударял в спину. Но в тот момент было так странно видеть, как она совершает это незнакомое мне действо, что я даже забыла расстроиться, увидев ее. Наверное, ее научили креститься в Сент-Юнионе. Я вспомнила те времена, когда она до смерти боялась даже ступить на раскольнический участок кладбища, где хоронят католиков, и улыбнулась. Забавно, как меняется жизнь.

Тут она увидела меня и, замешкавшись ненадолго, кивнула в ответ на мою улыбку. Эта улыбка предназначалась вовсе не ей, но, раз уж она кивнула, я почувствовала, что тоже должна кивнуть ей.

Потом мы обе отошли от наших окон, и я отправилась одеваться. Стоя перед открытым шкафом с платьями, я колебалась. Черное шелковое платье все еще висело там, но оно не годилось — я из него выросла, стала шире в талии с того времени, как надевала его в последний раз, к тому же теперь я носила корсет. После смерти мамочки я почти год носила траур и тогда только поняла, почему мы должны носить черное. Не только потому, что этот цвет отражает скорбь утраты, но и потому, что человеку не хочется утруждать себя выбором. Я столько времени была избавлена от необходимости просыпаться утром и решать, какое платье надеть, — решение за меня уже было принято. У меня не возникало желания надевать цветные платья или заботиться о своей внешности. И только когда мне снова захотелось надеть что-нибудь веселенькое, я поняла, что начинаю приходить в себя.

Иногда я удивлялась, как Лавиния выдержала такой долгий траур — шесть месяцев по сестре, хотя думаю, она не пожелала отставать от матери и поэтому носила черное целый год. Любопытно, что она наденет в знак скорби по королю.

Я снова перебрала свои платья, увидела вдруг среди них светло-серое платье мамочки и подумала, что, наверное, оно мне подойдет. Меня все еще удивляет, что ее платья уже мне как раз. Бабушка не одобряет, когда я их надеваю, но после удара у нее трудности с речью, а ее недовольные взгляды я научилась не замечать.

Наверное, она против, потому что отчасти думает о папочке, но я стараюсь не носить мамочкины платья при нем. Сейчас я его вижу — вон он стоит в саду и курит сигарету. Мамочка не разрешала ему этого делать, потому что он всегда кидает окурки в траву. Я спустилась по лестнице в сером платье и выскользнула из дома, прежде чем он меня увидел.

На Суэйнс-лейн мальчишки-газетчики выкрикивали известие о смерти короля, а на некоторых лавках уже висели черные с пурпуром флаги. Никто не красил свои заборы в черный цвет, как это делалось по случаю смерти королевы. Одни люди были в черном, другие — нет. Они останавливались перекинуться словечком о короле, но делали это бодрым тоном — без какой-либо скорби в голосе. Помню, когда умерла королева, все замерло — никто не ходил на работу, школы были закрыты, магазины тоже. У нас кончились запасы угля и хлеба. Но я знала, что теперь такого не случится — булочник будет доставлять свой хлеб, молочник — молоко, угольщик — уголь. Была суббота, и если бы я пошла на Хит, то увидела бы там детей, пускающих воздушных змеев.

Я собиралась вернуть книгу в библиотеку, но она оказалась закрытой — к двери было прикреплено маленькое объявление, извещавшее о смерти короля. Кто-то еще чтил традиции. Я посмотрела через дорогу на ворота кладбища и вспомнила, как белое полотнище сорвало со входа в библиотеку и оно упало на похоронную процессию, вспомнила мистера Джексона и Каролину Блэк. Казалось, это случилось так давно, но у меня было такое чувство, будто я только вчера потеряла мамочку.

Мне не хотелось возвращаться домой, поэтому я перешла улицу и, войдя на кладбище, двинулась по дорожке к центральной его части. На полпути я увидела отца Саймона — он сидел на плоском надгробии, прислонившись к кельтскому кресту. Его руки покоились на коленях, а взгляд был устремлен куда-то вдаль — так старики обычно смотрят на море. В его глазах отражалась синева неба, а потому трудно было сказать, куда он смотрит. Я не была уверена, что он меня видит, но все равно остановилась.

— Здравствуйте.

Он повел глазами, но взгляда на мне, казалось, не задержал.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Очень жаль короля, — сказала я, чувствуя, что должна завязать разговор.

— Жаль короля, — повторил отец Саймона.

Я давно его не видела. Всякий раз, когда я находила Саймона за работой, его отца не было на месте — то он пошел за лестницей, то за тачкой, то за веревкой. Однажды я видела его спящим рядом с могилой, но решила, что это он отсыпается после ночной попойки.

— Вы не знаете, где Саймон? — спросила я.

— Где Саймон.

Я положила руку ему на плечо и заглянула в его глаза. Они смотрели на меня, но словно не видели. Он как будто ослеп, будучи зрячим. Что-то с ним случилось — он явно был не в состоянии снова вонзить лопату в глину.

«Что могло с ним произойти?» — спрашивала я себя.

Я сжала его плечо.

— Все в порядке. Рада была вас видеть.

— Рада была вас видеть.

От слез у меня защипало в глазах и носу, и я пошла дальше по дорожке.

Я старалась обходить нашу могилу стороной и какое-то время просто бродила по кладбищу, разглядывая кресты, колонны, урны, ангелов, безмолвных и сверкающих на солнце. Но в конце концов ноги меня все равно привели туда.

Она уже ждала меня. Сначала мне показалось, что на ней черное платье, но, подойдя поближе, я поняла, что оно синее. Именно такого скандального цвета платье надела мамочка, когда был траур по королеве Виктории. Я улыбнулась этой мысли, но, когда Лавиния спросила, чему я улыбаюсь, правды я ей, конечно, не сказала.

Саймон Филд

Они сидят каждая на своей могиле, как в былые времена. Давно я их не видел вместе, и ни одна из них не говорила, что случилось с другой, когда я встречал кого-нибудь из них. Слишком многое на них навалилось, и все так сразу.

Они меня не видят — я хорошо спрятался.

Они теперь другие — не держатся за руки и не смеются, как прежде. Они сидят далеко друг от дружки и вежливо так разговаривают. Я слышу голос Мод:

— Как твоя мама?

У Лайви на лице появляется необычное выражение.

— Мама ждет ребенка — должна родить со дня на день.

У Мод такой удивленный вид, что я чуть не выдаю себя — еле сдерживаю смех.

— Это замечательно! Но я думала… я думала, она слишком стара, чтобы иметь детей. И… после Айви Мей…

— Значит, не слишком.

— Ты рада?

— Конечно, — говорит Лайви. — Жизнь продолжается, ничего с этим не поделаешь.

— Да.

Они обе смотрят на свои могилы, на имена Айви Мей и Китти Коулман.

— А твоя бабушка как? — спрашивает Лайви.

— Она по-прежнему живет с нами. Несколько месяцев назад у нее был удар, и теперь она не может говорить.

— Ах, бедняжка.

— Что поделаешь. Зато теперь с ней гораздо легче.

Они хихикают, будто Мод сказала что-то непристойное. Я выхожу из-за могилы и, чтобы они меня услышали, начинаю о камни соскабливать грязь с башмаков. Они обе вскакивают.

— Привет, — говорит Мод.

А Лайви говорит:

— Ну, и где ты пропадал, гадкий мальчишка?

Вот это уже похоже на старые добрые времена.

Я присаживаюсь на корточки у могилы нашего дедушки через дорожку от них, подбираю два камушка и начинаю тереть их друг о дружку.

— Откуда ты узнал, что мы здесь? — спрашивает Мод.

Я пожимаю плечами.

— Я знал, что вы придете. Ведь король умер, разве нет?

— Да здравствует король, — говорят они в один голос, а потом улыбаются друг дружке.

— Какая жалость, — говорит Лайви. — Если у мамы родится мальчик, то ей придется назвать его Георгом.[37] Мне больше нравится Эдуард. Я бы звала его Тедди. Георг не так мило.

Мод смеется.

— Мне не хватало твоих глупых высказываний.

— Замолчи! — говорит Лайви.

— Саймон, я только что видела твоего отца, — говорит вдруг Мод.

Камушки выпадают у меня из рук на дорожку.

— Что с ним случилось? — очень тихо спрашивает она.

— Несчастный случай.

Мод молчит.

— Его засыпало в могиле. Мы его откопали, но… — Я снова пожимаю плечами.

— Мне очень жаль, — шепчет Мод.

— И мне, — добавляет Лайви.

— Мне надо спросить тебя кое о чем, — говорю я Лайви.

Она смотрит на меня. Наверняка думает о том поцелуе в могиле сто лет назад. Но спросить я ее хочу совсем о другом.

— Ты знаешь, я тут все могилы пометил. На лугу ни одной не осталось, насколько мне известно. Кроме твоей. — Я киваю на ангела Уотерхаусов. — Ты когда-то давно, после смерти королевы, просила меня не делать этого. Ну, вот я и не делал. А теперь хочу. В память об Айви Мей. Чтобы помнить, что она здесь.

— Что — чтобы напоминало о том, что от нее остались одни кости? — говорит Лайви. — Это ужасно!

— Нет-нет, я не про то. Чтобы напоминать, что она все еще там. Какая-то ее часть уходит в тлен, это да, но кости останутся на сотни лет — они эти камни переживут, уж ты мне поверь. И мою метку тоже. Вот что имеет значение, а не могила и не то, что ты туда кладешь.

Мод смотрит на меня недоуменным взглядом, и я теперь вижу, что все эти годы она тоже не понимала, что значит мой череп с костями, хотя она и умнее Лайви.

Лайви долго молчит, а потом отвечает:

— Ну хорошо.

Я встаю и, достав мой карманный ножик, подхожу к постаменту с другой стороны.

Я выцарапываю мой знак, а они снова начинают говорить.

— Я не против — пусть Саймон пометит ангела, — говорит Лайви. — После его падения я им уже не так дорожу. Все время жду, что он упадет снова. И швы на носу и шее у него видны.

— Мне наша могила никогда не нравилась, — говорит Мод. — Я на нее смотрю, и ничто не напоминает мне о мамочке, хотя тут и написано ее имя. Ты знаешь, что она хотела, чтобы ее кремировали?

— И что — поставили в колумбарии? — В голосе Лайви слышится ужас.

— Нет, она хотела, чтобы ее прах развеяли там, где растут цветы. Так она говорила. Но папочка был против.

— Я его понимаю.

— Мне никогда не нравилось, что ее положили сюда, но с этим уже ничего не поделаешь. Как ты сказала, жизнь продолжается.

Я заканчиваю выцарапывать свой знак. Я рад, что сделал это, словно мне наконец удалось почесать зудящее на спине место. Я давно был должен это Айви Мей. Я выхожу из-за постамента и киваю им.

— Ну, мне пора работать. А то Джо уже небось меня ищет. — Помолчав немного, я спрашиваю: — Вы вдвоем будете ко мне приходить?

— Конечно, — говорят они.

Не знаю, зачем я это спросил, может, потому что ответ мне известен и он совсем не тот, что дали они. Они растут и больше уже не играют на кладбище. Мод подбирает волосы и с каждым днем все больше становится похожа на мать, а Лайви… ну, это Лайви. Я так думаю, в восемнадцать лет она выйдет замуж за солдата.

Я протягиваю руку Мод. Вид у нее удивленный, но она протягивает свою.

— До свидания, — говорю я.

Она знает, почему я это делаю, потому что и ей известен настоящий ответ. Вдруг она подходит ко мне и целует в грязную щеку. Лайви вскакивает и целует меня в другую щеку. Они смеются, а потом под ручку направляются по дорожке к выходу.

Когда я был там, за могилой Айви Мей, мне в голову пришла одна мысль. Слушая Мод, я подумал о могиле ее матери, о том, как там засыпало нашего па. Я всегда думал, может, это потому, что она не хотела, чтобы ее там хоронили. Иногда мне кажется, что мистер Джексон думает то же самое. Я видел его лицо, когда опускали ее гроб, — словно ему ножом ковырялись в кишках.

Я иду к мистеру Джексону. Он у себя в конторке — разговаривает с какой-то семьей о похоронах, а потому я жду во дворе. Цепочка людей катит тачки к месту свалки. Тут у нас работы не прекращаются даже ради короля.

Когда посетители уходят от мистера Джексона, я откашливаюсь.

— Можно с вами поговорить, хозяин? — спрашиваю я.

— В чем дело, Саймон?

— Это кое-что, о чем я бы хотел поговорить у вас в конторке. Чтобы никто не услышал. — Я киваю на тачки.

Он удивленно смотрит на меня, но впускает в конторку и закрывает дверь. Садится и начинает выравнивать на столе свою книгу, в которой только что делал записи, занося туда время и место следующих похорон, глубину могилы, памятник.

Он всегда был добр ко мне, мистер Джексон. Он даже ничуть не возражает, что наш па больше не копает. И платит ему сколько и раньше, а нам с Джо дает дополнительное время, чтобы закончить работу. Некоторые другие могильщики этим недовольны, но мистер Джексон быстро затыкает им рты. Бывает, когда они смотрят на нашего па, я прям вижу, как их дрожь пробирает. «Избави нас, Господи», — шепчут они. Со мной и Джо они не якшаются. Словно мы прокаженные какие. Что ж, с моим присутствием им придется смириться. Если я правильно понимаю жизнь, то никуда мне отсюда не деться. Ну, разве что если начнется война — мистер Джексон иногда говорит, что это может случиться. Там им понадобятся могильщики.

— Так ты чего хотел, Саймон? — спрашивает мистер Джексон.

Он, похоже, нервничает в ожидании моих слов, гадая, нет ли у меня для него еще каких сюрпризов. Я все еще корю себя за то, что проболтался ему про ребеночка Китти.

Сказать это нелегко.

— Я был на могиле Коулманов, — говорю я наконец. — Туда приходили Мод и Лайви.

Мистер Джексон перестает передвигать книгу и кладет руки на стол.

— Мод говорила, что ее мать хотела, чтобы ее сожгли — кремировали. И что она смотрит теперь на могилу, а там нет ничего, что напоминало бы ей о матери, кроме ее имени.

— Так и сказала?

— Ну. Вот я и подумал…

— Ты слишком много думаешь.

Я уже начинаю жалеть, что пришел к нему, — вид у него такой несчастный. Но Китти Коулман каким-то образом все еще связывает нас с ним.

— Я думаю, мы должны с этим что-то сделать, — говорю я.

Мистер Джексон смотрит на дверь, словно опасается, что кто-то может войти. Потом встает и запирает ее.

— Что ты хочешь этим сказать?

И тогда я ему выкладываю.

Какое-то время он молчит. Только смотрит на свои руки, лежащие на столе, потом сжимает их в кулаки.

— Главная проблема в костях, — говорит он. — Нам нужно разжечь сильный костер, и надолго. Может быть, специальный уголь. — Он замолкает.

Я ничего не говорю.

— Чтобы организовать это, потребуется время.

Я киваю. Время у нас есть. Я знаю, когда это нужно сделать — когда все будут смотреть в другую сторону.

Гертруда Уотерхаус

Когда Лайви пришла, я ни слова не сказала ей о синем платье. Утром я не обратила внимания, что она его надела. Хоть меня это и удивило, я сумела не подать вида, начав болтать о ребеночке. Надеюсь, хоть в день похорон короля она наденет черное. Говорят, что похороны состоятся через две недели.

Хотя, с другой стороны, может, это и к лучшему, что Лайви надела синее. Не думаю, что сейчас я в состоянии смотреть тот спектакль, в который она превращает траур. Дорогая Айви Мей в ужас бы пришла, если бы только увидела, какую любовь демонстрировала к ней сестра, чего никогда не случалось, пока малютка была жива.

Мне очень ее не хватает. Я обнаружила, что это чувство никогда меня не покидает, как и чувство вины… хотя мне наконец удалось-таки простить себя.

Может быть, я не справедлива к Лайви. За последний год она очень повзрослела. И она сказала, что они с Мод помирились. Я рада. Они нужны друг другу, эти девочки, что бы ни произошло между ними в прошлом.

— А знаешь, мама, — говорила в этот момент Лайви, — Коулманы провели себе в дом электричество. Мод говорит, это так здорово. Я думаю, нам тоже нужно провести.

Но я ее не слушала. Я чувствовала, как что-то происходит внутри меня. И это был не толчок ножкой. Началось.

Альберт Уотерхаус

Должен признаться, что я здорово наклюкался. Тосты произносились один за другим: за здоровье Труди, за усопшего короля, за здоровье нового короля. И так пинта за пинтой. А я там был с середины дня — с того времени, когда у Труди началось. Когда пришел Ричард, я уже с трудом держался за стойку бара.

Он, казалось, этого не заметил. Поставил мне пинту, услышав, что Труди рожает, поговорил о крикете, о том, какие игры будут отменены из-за смерти короля.

Потом он задал мне довольно необычный вопрос. Я так до сих пор и не могу понять, то ли он на самом деле это сказал, то ли это пиво сыграло злую шутку со мной.

— Мод хочет учиться в университете, — сказал он.

— Что-что?

— Сегодня она пришла ко мне и объявила, что хочет поступить в школу-интернат, которая подготовит ее к вступительным экзаменам в Кембридж. Как вы думаете, что мне делать?

Я чуть не рассмеялся — у Ричарда с его женщинами вечно какие-то трудности. Правда, с его женщинами все, что угодно, может случиться. Я подумал о Китти Коулман — как она держала меня под руку, когда я провожал ее домой, как мелькали из-под юбки ее изящные и манящие лодыжки, когда она крутила педали велосипеда, и смех застрял у меня в горле. Мне захотелось разрыдаться. Я уставился на пену в своей кружке и сказал:

— Разрешите ей.

В это время вбежала наша горничная и сообщила, что у меня родился сын.

— Слава богу! — закричал я и поставил всем, кто был в пабе.

Ричард Коулман

Сегодня вечером я курил сигарету в саду, а Мод сидела рядом со мной. Потом ее позвала миссис Бейкер, и она ушла в дом, а я остался один. Я смотрел на клубящийся дым и думал: мне будет ее не хватать.

Дороти Бейкер

Зря я так долго ждала — ничего не говорила мисс Мод. Но я ведь не должна была ничего этого знать, разве нет? Я стараюсь не соваться в чужие дела. И я и слова не могла сказать, пока в доме верховодила ее бабушка. Этот удар был настоящей благодатью Божьей. Я увидела, как мисс Мод просто расцвела, когда ее бабушка лишилась дара речи.

Сразу после удара я ничего говорить не стала — негоже было бы делать что-то наперекор женщине, с которой случилось такое несчастье. Но на днях отправленное Дженни письмо вернулось с надписью «адресат выбыл». Письмо, конечно же, было вскрыто, а монетки — украдены. Я ей, случалось, посылала шиллинг-другой, когда могла себе это позволить, — пыталась ее поддержать. Я знала, что они на краю пропасти — она, ее мать и Джек. Теперь, похоже, они и аренду не могут платить.

А потом, обсуждая с мисс Мод меню на неделю, я решила, что должна ей как-то сказать. Может, нужно было упомянуть об этом как бы невзначай, но такое не по мне. Мы закончили, я закрыла книгу и сказала:

— С Дженни что-то случилось.

Мисс Мод вздрогнула.

— А что такое? — Мы с ней о Дженни не говорим, потому она так и удивилась.

— Я отправила ей письмо, а оно вернулось — она и ее мать съехали.

— Но это не значит, что что-то случилось. Может, они переехали в какое-то другое место — получше.

— Она бы мне сообщила. И у нее нет денег для получше. — Я никогда не говорила мисс Мод, как плохо обстоят у Дженни дела. — У Дженни настали трудные времена, после того как ваша бабушка выставила ее без рекомендации.

— Без рекомендации? — повторила мисс Мод, словно не понимая, о чем идет речь.

— Без рекомендации она не может устроиться на работу горничной. Она работала в пабе, а ее мать берет стирку на дом. У них и шиллинга-то лишнего нет.

На лице у мисс Мод стало появляться выражение ужаса. Во многих отношениях она еще невинное дитя. Я не стала ей говорить, к чему может привести работа в пабе.

Тут она меня удивила.

— Как же она растит сына при таких обстоятельствах?

До этого момента я не была уверена, знает ли она, что Джек — сын Дженни. Но она произнесла это спокойно, без всякого осуждения.

Я пожала плечами.

— Мы должны ее найти, — сказала мисс Мод. — Это минимум, что мы можем сделать.

— Но как? Город большой. Она может быть где угодно. Соседи сообщили бы почтальону новый адрес, если бы знали.

— Саймон ее найдет, — заявила мисс Мод. — Он ее знает. Он ее найдет.

Я собиралась было возразить, но она так верит в этого мальчишку, что я не отважилась разбивать ее надежды.

— Ну хорошо, найдем мы ее, — сказала я. — И что будем делать потом? Взять ее назад мы не можем — новая горничная хорошо работает. Это было бы несправедливо по отношению к ней.

— Я сама напишу рекомендацию новой горничной.

Удивительно, как быстро девочка может повзрослеть, если захочет.

Саймон Филд

Когда Мод просит меня найти Дженни, я не спрашиваю зачем. Иногда мне не нужно знать зачем. Отыскать ее нетрудно — недавно она приходила к нашей ма, и та говорит мне, где ее найти. Я прихожу туда и нахожу Дженни, ее маму и Джека в тесной комнатушке. У них нет ни крошки — Дженни потратила все деньги на то, чтоб оплатить услуги нашей ма.

Я веду их в закусочную и кормлю — Мод дала мне на это деньги. Мальчик и бабушка сметают все, что видят, а вот Дженни — так, клюет понемногу. Лицо у нее серое.

— Плохо себя чувствую, — объясняет она.

— Это пройдет, — говорю я так, как обычно говорит наша ма женщине, после того как та у нее побывает.

Несколько лет назад Дженни не хотела делать то, что наша ма делает женщинам, но теперь она смотрит на это по-другому. Она знает, что такое иметь ребенка, которого нечем кормить. Тут кто угодно задумается, нужен ли лишний рот в этом мире, если ему нечего дать.

Но ничего этого я не говорю. Не мне напоминать Дженни о том, как меняются наши взгляды. Я держу рот на замке и заставляю ее съесть немного супа.

Кажется, я пришел к ней очень вовремя.

Лавиния Уотерхаус

Я не знаю. Я правда не знаю, что думать. Мод часто говорит мне, что я должна стараться мыслить более широко. Что ж, думаю, настал один из таких моментов, когда мне следует попытаться. Теперь у меня от нее две тайны.

Конечно же, я только что с кладбища. Наши жизни, кажется, вращаются вокруг него. Я ходила туда одна — проведать нашу могилу. Мне этого захотелось как раз перед похоронами короля. Мама, конечно, пойти не могла — она все еще в кровати, с маленьким Георгом под боком. Когда я уходила, оба они спали, что и к лучшему, потому как я не хотела оставлять ее одну. В доме остается Элизабет, но я бы не доверила ей Георга — она наверняка уронит его. Папа на работе, хотя он сказал, что на этой неделе все очень тихо и уныло, все ходят с вытянутыми лицами, никто почти ничего не делает — ждут, когда короля упокоят.

Я могла бы попросить Мод сходить со мной, но мы провели вместе весь вчерашний день — стояли в очереди, растянувшейся на весь Уайтхолл, чтобы увидеть короля, лежащего во всех регалиях, и сегодня я была очень даже рада побыть наедине с собой.

Я пришла на нашу могилу, положила свежий букет цветов для Айви Мей, подергала немного сорняки — вокруг могилы Коулманов тоже, потому что она нуждается в уходе. Коулманы в этом отношении довольно небрежны. А потом я просто сидела. День был такой замечательный — солнечный, тихий. Я наслаждалась травой, цветами, деревьями вокруг. Думала о новом короле — Георге V. Даже несколько раз произнесла его имя вслух. Теперь, когда у меня есть брат с таким же именем, мне легче его принять.

Потом мне пришла в голову мысль пройтись по ангелам. Я так давно не видела их всех. Начала я, конечно, с нашего, а потом пошла дальше, ведя счет. Теперь их намного больше, чем тридцать один, но я искала только старых ангелов из моего детства. Это было все равно что встречаться со старыми друзьями. Я насчитала тридцать, но вот тридцать первого никак не могла отыскать. Я пошла в глубь кладбища — в его северо-западный угол и все еще продолжала поиски, когда услышала звон колокольчика, извещавшего о закрытии. Тут я вспомнила, что забыла о спящем ангеле, и поспешила к нему по Египетской аллее. И только увидев его, спящего на боку с аккуратно сложенными крыльями, я почувствовала, что могу уйти.

Я поспешила по дорожке к выходу. Уже и в самом деле было очень поздно — ни души вокруг, и я волновалась, как бы ворота не оказались заперты. Тем не менее я всего на секундочку забежала на луг, чтобы проститься с Айви Мей.

И тут я увидела Саймона, Джо и мистера Джексона, которые сдвигали гранитную плиту с могилы Коулманов! Я была так потрясена, что замерла на месте, открыв рот. У меня мелькнула жуткая мысль, что я потеряла и Мод тоже. Потом меня заметил Саймон. Он бросил лопату, а следом за ним остановились Джо и мистер Джексон. Вид у них был такой виноватый, что я сразу поняла — что-то здесь не так.

— Боже мой, что вы делаете? — воскликнула я.

Саймон скользнул взглядом по мистеру Джексону, а потом сказал:

— Лайви, подойди сюда — присядь на минутку. — Он показал на ногу моего ангела. Я не без опаски села под ней — никогда особо не доверяла ангелу после его падения.

Саймон мне все объяснил. Поначалу я и слова не могла вымолвить, но когда обрела дар речи, проговорила:

— Мой христианский долг напомнить вам: то, что вы делаете, — незаконно и безнравственно.

— Мы знаем, — ответил гадкий мальчишка. Произнес он это чуть ли не с радостью в голосе!

— Она этого хотела, — очень тихо сказал мистер Джексон.

Я посмотрела на него. Ему и Саймону это могло стоить места. Сообщи я об этом в полицию, это могло бы погубить жизнь им обоим. А также ужасно расстроить Мод и ее отца. Я могла бы это сделать.

Но это не вернуло бы Айви Мей.

Они с опаской смотрели на меня, словно знали, о чем я думаю.

— Вы расскажете об этом Мод? — спросила я.

— Когда придет время, — ответил мистер Джексон.

Я выдержала паузу. На кладбище было очень тихо, словно все могилы ждали моего ответа.

— Я никому не скажу, — сказала я наконец.

— Лайви, ты уверена? — спросил Саймон.

— Ты считаешь, что я не умею хранить секреты? Я ведь не рассказала Мод о том, что случилось с ее матерью, ну, ты знаешь, о чем я — о ребенке. Я ведь сохранила эту тайну.

Мистер Джексон вздрогнул и покраснел. Я посмотрела на него, и тут, спустя годы, в течение которых эта головоломка не находила решения, я наконец-то позволила ему занять место рядом с Китти в этой истории. К моему великому удивлению, я прониклась к нему сочувствием.

Еще одна тайна. Но я ее не выдам. Я оставила их выполнять эту скорбную миссию и побежала домой, стараясь не думать о том, что они делают. Это было не так уж и трудно — как только я вошла в дом и взяла на руки моего братика, то обнаружила, что можно легко забыть обо всем, кроме его милого личика.

Мод Коулман

Было уже далеко за полночь, когда мы с папочкой поднялись на Парламент-Хилл. Мы ходили в новую обсерваторию Хэмпстедского научного общества у Уайтстоун-Понд, чтобы посмотреть на комету Галлея, и теперь через Хит возвращались домой.

Зрелище меня разочаровало — убывающая луна светила так ярко, что комета была едва видна, хотя ее длинный искривленный хвост производил впечатление. Но папочка любит обсерваторию — он так рьяно ратовал за ее строительство, — и я не хотела портить ему вечер жалобами на луну. Я была там одной из немногих дам и помалкивала.

Теперь, когда луна опустилась ниже, комета стала виднее. И я чувствовала себя свободнее, чем среди всех этих людей, попивающих бренди и курящих сигары под куполом обсерватории. На холме все еще было полно народу, глазеющего на комету. Кто-то даже наигрывал на аккордеоне «Немного вкусненького не повредит», хотя танцевать — никто не танцевал, ведь всего через несколько часов должны были состояться похороны короля. Странно, что комета появилась в небе в ночь перед его похоронами. Лавиния любит поднимать шумиху вокруг таких вещей, но я знала: это простое совпадение, а совпадения нередко объяснимы.

— Идем домой, Мод, — сказал папочка, выбросив окурок в траву.

Краем глаза я уловила какое-то сияние и посмотрела на соседний холм в направлении Хайгейта — там горел огромный костер, освещая деревья вокруг. Мне показалось, что среди пляшущих ветвей я увидела кладбищенский ливанский кедр.

Этот костер явно не был совпадением — кто-то, видимо, разжег его в честь короля. Я улыбнулась. Я люблю костры. У меня было такое чувство, будто его зажгли и для меня.

Папочка исчез внизу в темноте, опередив меня, но я задержалась еще немного, переводя взгляд с кометы на костер, с костра — на комету.

Саймон Филд

Это занимает много времени. Мы работаем всю ночь. Он был прав насчет костей.

Потом, с первыми лучами солнца, мы берем ведра и наполовину заполняем их песком. Затем с песком смешиваем прах и разбрасываем его по всему лугу. Мистер Джексон собирается позволить диким цветам разрастись здесь, как она того хотела. Это будет так не похоже на все эти клумбы и аккуратные тропинки.

У меня еще остается немного в ведре, и я иду к розовому кусту на могиле нашего деда и разбрасываю остатки там. Так я могу быть уверен, что какая-то ее часть будет здесь, если Мод когда-нибудь захочет узнать. И потом, костная мука полезна для роз.

Благодарности

Благодарности — единственная часть романа, в которой автор говорит своим «нормальным» голосом. И как следствие, читая их, я всегда ищу ключи к характеру авторов, их методам работы и образу жизни, а также к связям с реальным миром. Я подозреваю, что некоторые из этих ключей закодированы. Но, увы, здесь вы не найдете никаких скрытых смыслов — только обыденный голос, который хочет выразить признательность за помощь.

Иногда мне кажется, что нужды в таком разделе, как «Благодарности», нет вообще, так как он разрушает иллюзию, что книги целиком и полностью рождаются в голове автора. Но книги не берутся из ничего. Их появлению способствуют другие книги и люди. При создании этой книги я использовала такие, как «Викторианские обычаи поминовения мертвых» Джеймса Керла, «Смерть в викторианской семье» Пэта Джалланда, «Смерть, небеса и викторианцы» Джона Морли, а также мою любимую — «О разбивке кладбищ, посадках на них и управлении ими, а также об улучшении церковных кладбищ» Дж. С. Лаудона.

Право романиста — выдумывать то, что ему нравится, даже если в его истории фигурируют реальные места и реальные люди. Кладбище, о котором идет речь в этой книге, составлено из множества фактов и изрядной доли вымысла, здесь конкретные детали и полет воображения, и отделять одно от другого нет нужды. Хотя в том месте, где развиваются события этой книги, существует реальное кладбище, я не пыталась воссоздать его со стопроцентной точностью; оно скорее отражает мировоззрение, и обитают на нем вымышленные персонажи, в которых не выведен ни один реальный человек.

Сходным же образом, вводя в мою историю тему суфражистского движения, играла я и с ее деталями. Я взяла на себя смелость вложить в уста Эмелины Панкхерст слова, которых она никогда не произносила, но мне кажется, что эти слова в духе ее многочисленных речей. Более того, в описанной мной процессии шествовали Жанна д'Арк и Робин Гуд, одетые так, как об этом сказано в книге, но эта демонстрация направлялась не в Гайд-парк. Важные сведения предоставила мне Гейл Камерон из отдела суфражистского общества в Лондонском музее. Она оказала мне неоценимую помощь.

И наконец, я приношу благодарности четверке моих заботливых опекунов — Кэрол Барон, Джонни Геллеру, Деборе Шнайдер и Сюзан Уотт; они оставались тверды, когда меня одолевали сомнения.

Примечания

1

Джон Уильям Уотерхаус (1849–1917) — английский художник-прерафаэлит, известный своими картинами, изображающими женские мифологические персонажи.

2

Музей современной английской живописи в Лондоне.

3

Одной из самых известных картин Уотерхауса считается «Леди из Шалота», посвященная Лилейной деве из Астолата. Элейн, или Лилейная дева, — персонаж из цикла легенд о короле Артуре, девушка, умершая от неразделенной любви к Ланселоту. Также она является героиней одной из поэм Теннисона.

4

Неосвященная территория Хайгейтского кладбища, на которой хоронят тех, кто не принадлежит Англиканской церкви.

5

Хэмпстед-Хит, или просто Хит, — один из популярных парков Лондона. Будучи расположен всего в шести километрах от центра города, он до сих пор остается уголком живой природы и местом отдыха горожан.

6

Игрок с битой.

7

О вкусах не спорят (фр.).

8

Это английское выражение основано на представлении, что покойников зарывают на глубину шесть футов.

9

Организатор порохового заговора.

10

Христианский гимн, сочиненный неким Генри Лайтом в 1847 г. См. также: Бытие, 29:19. (В русском переводе Библии эта фраза звучит: «Живи у меня».)

11

Роман Джейн Остин.

12

Вид печенья в виде удлиненных маленьких рулетиков.

13

Слабительное средство, изобретенное Томасом Бичамом (1820–1907).

14

Английское baker означает «пекарь».

15

Старые викторианские журналы, в которых целые разделы отводились траурным церемониям, а также книги советов женщинам, выпущенные теми же издательствами.

16

Имеется в виду поэма Джона Китса «Изабелла, или Горшок с базиликом».

17

Алиса Кеппель (1869–1947) — светская дама и самая известная любовница короля Эдуарда VII.

18

Название компании и выпускавшегося ею напитка со снотворными свойствами.

19

«Лилия Лагуны» — песня, популярная в начале XX в., автор Лесли Стюарт (1863–1928).

20

Район и улица в лондонском Вестминстере.

21

Один из районов Лондона, более всего известный своей тюрьмой, которая с 1902 г. стала женской тюрьмой.

22

Холлоуэй и по сей день остается одним из самых бедных районов Лондона. Лондонский район Тафнел-парк к концу XIX в. приобрел репутацию района, из которого съезжают богатые в связи с коммерческой застройкой некоторых его кварталов.

23

Британский политик, член парламента, в 1905–1908 гг. премьер-министр.

24

Британский политик, в 1908–1916 гг. занимал пост премьер-министра.

25

Британский политик, в 1916–1922 гг. занимал пост премьер-министра.

26

Эмелина Панкхерст (1858–1928) — одна из основательниц суфражистского движения и наиболее активный его деятель в период перед Первой мировой войной.

27

Самая высокая гора в Англии к югу от границы с Шотландией.

28

См.: Ф. Ницше, «Изречения и стрелы».

29

В 1906 г. лидеры суфражистского движения перенесли штаб-квартиру СПСЖ в Лондон и обосновались в гостинице «Клементс-инн».

30

Сеть кондитерских в Лондоне.

31

Известный в Лондоне ювелирный магазин.

32

См.: Дж.-Г. Байрон, Чайльд Гарольд. Песня 2, станца 76.

33

«Пираты Пензанса» — комическая опера на музыку Артура Салливана.

Пензанс — самый западный приморский город в Англии, в графстве Корнуолле, на берегу Маунтского залива.

34

Дик Уиттингтон — персонаж английской пантомимы.

35

Дева Мэрион и брат Тук — легендарные соратники Робина Гуда.

36

Церковный гимн, написанный в XIX в. поэтессой Сарой Флауэр Адамс на библейский сюжет (см.: Бытие, 28:11–19).

37

Георг V (1865–1936) — король Великобритании с 1910 г., сын короля Эдуарда VII.

Content

Трейси Шевалье
Падшие ангелы

Январь 1901

Китти Коулман

Ричард Коулман

Мод Коулман

Китти Коулман

Лавиния Уотерхаус

Гертруда Уотерхаус

Альберт Уотерхаус

Саймон Филд

Декабрь 1901

Ричард Коулман

Март 1903

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Гертруда Уотерхаус

Июнь 1903

Мод Коулман

Дженни Уитби

Ноябрь 1903

Китти Коулман

Май 1904

Мод Коулман

Китти Коулман

Лавиния Уотерхаус

Эдит Коулман

Саймон Филд

Январь 1905

Дженни Уитби

Октябрь 1905

Гертруда Уотерхаус

Февраль 1906

Мод Коулман

Китти Коулман

Апрель 1906

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Саймон Филд

Дженни Уитби

Лавиния Уотерхаус

Ричард Коулман

Китти Коулман

Май 1906

Альберт Уотерхаус

Июль 1906

Эдит Коулман

Мод Коулман

Саймон Филд

Дженни Уитби

Сентябрь 1906

Альберт Уотерхаус

Октябрь 1906

Лавиния Уотерхаус

Гертруда Уотерхаус

Мод Коулман

Китти Коулман

Саймон Филд

Лавиния Уотерхаус

Ноябрь 1906

Дженни Уитби

Эдит Коулман

Ричард Коулман

Февраль 1907

Гертруда Уотерхаус

Дженни Уитби

Июль 1907

Мод Коулман

Февраль 1908

Китти Коулман

Дороти Бейкер

Март 1908

Саймон Филд

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Ричард Коулман

Май 1908

Альберт Уотерхаус

Китти Коулман

Ричард Коулман

Эдит Коулман

Июнь 1908

Лавиния Уотерхаус

Гертруда Уотерхаус

Мод Коулман

Саймон Филд

Китти Коулман

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Лавиния Уотерхаус

Дженни Уитби

Айви Мей Уотерхаус

Саймон Филд

Мод Коулман

Китти Коулман

Саймон Филд

Джон Джексон

Ричард Коулман

Лавиния Уотерхаус

Гертруда Уотерхаус

Эдит Коулман

Дженни Уитби

Альберт Уотерхаус

Мод Коулман

Дороти Бейкер

Саймон Филд

Май 1910

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Саймон Филд

Гертруда Уотерхаус

Альберт Уотерхаус

Ричард Коулман

Дороти Бейкер

Саймон Филд

Лавиния Уотерхаус

Мод Коулман

Саймон Филд

Благодарности

Примечания