Роджер Желязны

Девять принцев Амбера

После целой вечности ожидания, кажется, что-то стало проясняться. Я попытался пошевелить пальцами ног, и мне это удалось. Я лежал на спине на больничной койке, ноги мои были в гипсе, но, слава богу, они были моими ногами. Я изо всех сил зажмурился, потом открыл глаза, и, когда трижды повторил эту процедуру, все вокруг меня перестало вращаться. Туман, клубившийся в голове, начал постепенно рассеиваться, и я кое-что припомнил. В памяти возникла картина долгих темных ночей и туманный облик медицинской сестры, склонявшейся над кроватью со шприцем в руке. Каждый раз, когда я приходил в сознание, меня кололи какой-то гадостью. Да, так оно и было. Но сейчас я чувствовал себя вполне прилично, хотя все на свете относительно. И я не позволю больше себя колоть. Вопрос только в том, захотят ли ко мне прислушаться? Может быть, и нет. Вполне естественный скептицизм в отношении чистоты человеческих намерений прочно укоренился в моем мозгу. Ну конечно же, меня просто не в меру напичкали наркотиками, внезапно сообразил я. По непонятной причине и безо всякой необходимости, если верить моим ощущениям. А в таком случае ко мне вряд ли прислушаются? Ведь наверняка им заплатили. Значит, подсказал мне внутренний голос — мое второе я, личность неприятная, но зато мудрая, — надо сохранять спокойствие, действовать осмотрительно и делать вид, что ничего не соображаю. В палату заглянула санитарка и, конечно, я все еще храпел. Дверь тихо закрылась.

Как же, черт побери, я оказался здесь? Я смутно вспомнил, что со мной произошло. Я попал в автомобильную катастрофу, но когда и почему, оставалось загадкой. Помню только, что сначала меня поместили в обычный госпиталь, а потом уже перевезли сюда. Зачем? Этого я не знал.

Однако, судя по всему, ноги меня слушались, хотя я и не помнил точно, когда их сломал. Память услужливо подсказала, что у меня было два перелома. Головокружение прошло довольно быстро, и, держась за железную спинку кровати, я поднялся и сделал первый шаг. Полный порядок — ноги не подвели. Итак, теоретически, я мог уйти отсюда в любую минуту. Я вновь улегся поудобнее и стал думать.

Меня зазнобило, выступил холодный пот. Во рту явно чувствовался привкус сладкого пудинга…

Прогнило что-то в Датском королевстве…

Я действительно попал в автомобильную катастрофу, да еще какую!

Дверь опять открылась, яркий электрический свет проник из коридора в палату, и я увидел медицинскую сестру со шприцем в руке.

Она пошла к постели — темноволосая широкобедрая бабища с толстыми, как у мясника, руками. Как только она приблизилась, я сел.

— Добрый вечер.

— Д-добрый вечер, — ответила она.

— Когда меня выпишут?

— Это надо узнать у врача.

— Узнайте, — предложил я.

— Пожалуйста, закатайте рукав.

— С какой стати?

— Мне необходимо сделать вам укол.

— Не вижу в этом особой необходимости. Мне он не нужен.

— Боюсь, вам придется подчиниться. Доктору виднее.

— В таком случае пригласите его сюда. Я не позволю делать себе никаких уколов.

— Ничем не могу вам помочь. У меня четкое предписание.

— Совсем как у Эйхмана, а он плохо кончил. — Я с сожалением покачал головой.

— Ах, вот как? — воскликнула она. — Учтите, мне придется доложить о вашем… вашем…

— Обязательно доложите, — согласился я. — И, кстати, не забудьте упомянуть во время доклада, что я решил выписаться отсюда завтра утром.

— Это невозможно. У вас сломаны обе ноги, не говоря о внутренних повреждениях, кровоизлияниях…

— На свете нет ничего невозможного, — сказал я. — Спокойной ночи.

Она выбежала из палаты, не удостоив меня ответом. Я откинулся на подушки и задумался. Похоже, меня поместили в частную клинику, а это означало, что кто-то оплачивает счета, причем немалые. Но кто именно? Я не помнил ни своих родственников, ни друзей. Какой напрашивался вывод? Меня упрятали сюда враги. Я силился вспомнить, но безуспешно. В голове — полная пустота. Врагов своих я тоже не помнил. Мой автомобиль упал с небольшого обрыва прямо в озеро. Да, конечно. А дальше? Я… Внезапно меня вновь прошиб пот и мускулы непроизвольно напряглись. Я не знал, кто я такой. Значит, думать больше было не о чем, и, усевшись на постели, я принялся разбинтовывать многочисленные повязки, которыми меня обмотали с головы до ног. Никаких неприятных ощущений я при этом не испытал, да к тому же во мне крепла уверенность, что я поступаю правильно. Выломав из спинки кровати железный прут, я разбил гипс на правой ноге. Мне захотелось как можно скорее покинуть клинику и сделать что-то очень важное. Правда, я не знал, что именно.

Я несколько раз согнул и разогнул правую ногу. Полный порядок. Я разбил гипс на левой ноге, поднялся и подошел к шкафу. Моей одежды там не было. Затем я услышал шаги. Быстро юркнув в кровать, я тщательно замаскировал бинты и обломки гипса.

Дверь открылась. Щелкнул выключатель, в палате зажегся яркий свет, и я увидел здоровенного детину в белом халате.

— Говорят, вы грубо обошлись с нашей медсестрой и отказались ей подчиниться, — громко сказал он, и на этот раз не имело смысла притворяться, что я сплю. — Как прикажете вас понимать?

— Не знаю, — ответил я. — Не люблю приказывать.

Мой ответ его озадачил, но ненадолго. Нахмурившись, он сказал:

— Сейчас время вечернего укола.

— Вы врач? — спросил я.

— Нет. Но я действую по его распоряжению.

— А я отказываюсь от уколов и имею на это полное право. В конце концов, вам-то что за дело?

— Мне велено сделать вам укол, — упрямо повторил он, подходя ко мне с левой стороны и держа в руке неведомо откуда появившийся шприц…

Это был запрещенный удар, дюйма на четыре ниже пояса, и он рухнул на колени, выронив шприц и схватившись за кровать.

— … …— процедил он спустя некоторое время.

— Еще раз подойдете ко мне — пеняйте на себя.

— Не… таких… видывали… — Каждое слово давалось ему с большим трудом.

Пришла пора действовать.

— Где моя одежда? — спросил я.

— … …

— В таком случае мне придется позаимствовать вашу. Раздевайтесь!

На меня обрушился очередной поток брани, но мне было недосуг выслушивать его тирады, поэтому я накинул на него простыню и оглушил, ударив железным прутом по голове. Примерно через две минуты я стал мужчиной в белом — цвет Моби Дика и ванильного мороженого. Какое уродство! Я запихнул санитара в стенной шкаф и подошел к зарешеченному окну. Палата моя находились на третьем этаже красивого здания, освещенный квадрат окна внизу говорил о том, что на первом этаже кому-то не спалось, хотя на часах моего приятеля, отдыхающего в стенном шкафу, было пять часов сорок четыре минуты. Я вышел в коридор. Слева он заканчивался глухой стеной с большим окном, на котором тоже была решетка. Я свернул направо. Двери, двери, двери, без единой полоски света под ними; единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину, был стук ботинок, которые, к сожалению, оказались мне слишком велики. Металлический прут, который я заткнул за пояс под белый халат, все время бил меня по бедру. На потолке коридора примерно через каждые двадцать футов горели лампы дневного света. Спустившись по лестнице на первый этаж, я вновь свернул направо и пошел вперед, высматривая дверь, за которой кто-то не спал. Она оказалась последней по коридору, и я вошел очень невежливо, не постучавшись.

За большим письменным столом, роясь в одном из ящиков, сидел человек в роскошном домашнем халате. Он явно не был похож на пациента клиники. Услышав шаги, человек поднял голову и на мгновение губы его раздвинулись, словно он хотел позвать на помощь. От этой глупости его, видимо, удержало выражение моего лица. Он быстро поднялся с кресла. Я не спешил закрыть за собой дверь.

— С добрым утром, — сказал я. — Боюсь, вас ждут крупные неприятности.

Люди, по-видимому, никогда не излечатся от любопытства, потому что, подождав секунды три и тем самым дав мне возможность подойти к столу вплотную, он спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что собираюсь подать на вас в суд за мое похищение, издевательское отношение ко мне и незаконное применение наркотиков, — ответил я. — В настоящий момент, например, мне необходим укол морфия, так что я за себя не отвечаю и…

— Убирайтесь отсюда! — Глаза его сверкнули.

Я увидел на столе пачку сигарет и не стал спрашивать разрешения.

— Сядьте, доктор, и помолчите. Лучше подумайте хорошенько.

Он сел в кресло, но молчать, видимо, было выше его сил.

— Вы нарушили больничные правила, — сурово заявил он.

— Суд обязательно разберется, кто из нас прав, — сказал я. — А сейчас верните мою одежду и личные вещи. Я выписываюсь.

— Ваше состояние не позволяет…

— Это мое дело. Отдайте мои вещи, если не хотите отвечать перед законом.

Он потянулся к кнопке звонка на столе, но я небрежно откинул его руку в сторону.

— Мои вещи, — повторил я. — А звать на помощь надо было раньше, когда я вошел. Вы опоздали, доктор.

— Мистер Кори, вы ставите меня в…

«Кори»?

— Я в ваше заведение не ложился, — перебил я его, — но выписаться сумею, будьте уверены. Не задерживайте меня, доктор.

— Вы не в том состоянии, чтобы оставить стены клиники, где вам может быть оказана срочная медицинская помощь. Сейчас я позову санитара, и он поможет вам вернуться в палату и лечь в постель.

— Не советую, — сказал я. — Надеюсь, вы не хотите испытать на себе, в каком я состоянии? И прежде чем я уйду, вы ответите, кто меня сюда положил и заодно оплатил все счета.

Он вздохнул, и его маленькие усики вздрогнули.

— Ладно. Если вы настаиваете… — Он полез в открытый ящик стола… и я выбил пистолет из его руки раньше, чем он успел щелкнуть предохранителем. Ай да доктор! Я поднял изящный кольт тридцать второго калибра и направил на него:

— Отвечайте! По-видимому, вы считаете, что я опасен. И в этом вы правы.

Он слабо улыбнулся и закурил сигарету, видимо, желая казаться спокойным, но руки у него здорово тряслись.

— Хорошо, Кори, — сказал он. — Я отвечу, если это доставит вам удовольствие. Вас положила в клинику родная сестра.

— Какая сестра?

— Эвелина.

Имя, которое ни о чем мне не говорило.

— Странно. Я не видел Эвелину много лет. Она даже не знает, где я живу.

Он пожал плечами.

— Тем не менее…

— Что ж, придется навестить родную сестру, — сказал я. — Какой у нее адрес?

— Точно не помню.

— А вы поройтесь в картотеке, доктор.

Он встал, подошел к небольшому шкафчику и почти сразу же достал одну из карточек. Миссис Эвелина Флаумель. Адрес в Нью-Йорке был мне тоже незнаком, но я его запомнил. Судя по аккуратной записи, меня звали Карл Кори. Чем больше информации, тем лучше. Я сунул пистолет за пояс, рядом с железным прутом.

— Хорошо. Где моя одежда и какую сумму вы собираетесь мне заплатить?

— Ваша одежда пропала при автомобильной катастрофе. И раз вы настроены так решительно, я считаю своим долгом предупредить, что у вас были переломы обеих ног, причем на левой ноге — в двух местах. Честно говоря, я просто не понимаю, как вы можете двигаться всего через две недели после…

— Быстрая заживаемость. Не увиливайте, доктор. Поговорим о деньгах.

— Каких деньгах?

— Которые вы заплатите мне без суда в качестве компенсации за незаконное лечение и так далее.

— Не смешите меня!

— Вот еще! Я согласен на тысячу долларов наличными.

— Я не намерен обсуждать этот вопрос.

— А жаль. Подумайте, что скажут о вашей клинике, когда я обращусь в Медицинское общество, дам интервью репортерам…

— Шантаж, — пробормотал он, — и я на него не поддамся.

— Мне все равно, когда вы заплатите, сейчас или после решения суда, — сказал я. — Но если вы заплатите сейчас, это обойдется дешевле.

Если он согласится, значит, я прав, и дело тут нечистое. Он уставился на меня и довольно долго молчал.

— У меня нет при себе таких денег.

— В таком случае назовите любую разумную цифру.

Вновь пауза, на сей раз не столь продолжительная.

— Это вымогательство.

— Что за счеты, доктор. Сколько?

— У меня в сейфе долларов пятьсот.

— Давайте.

Открыв маленький стенной сейф и тщательно проверив его содержимое, он сообщил, что там всего четыреста тридцать долларов, а так как мне не хотелось оставлять отпечатки пальцев, пришлось поверить ему на слово. Я засунул купюры во внутренний карман пиджака.

— Как вызвать такси?

Он назвал номер, и я заставил его позвонить, потому что не знал, где нахожусь, и кроме того, не хотел, чтобы он догадался о плачевном состоянии моей памяти. Что ни говори, одна из повязок, которую я тщательно разбинтовал, была вокруг моей головы. Закончив разговор, он назвал адрес: частная клиника в Гринвуде. Я прикурил одну сигарету от другой и плюхнулся в удобное кожаное кресло рядом с книжным шкафом, скинув с ног вериги фунтов в двести.

— Когда придет машина, вам придется меня проводить.

Он промолчал, и больше я не услышал от него ни слова.

Было восемь часов утра, когда шофер такси высадил меня на одной из безлюдных улиц ближайшего города. Я расплатился и пошел пешком. Минут через двадцать зашел в закусочную, сел за столик и заказал стакан сока, два яйца, тосты, бекон и три чашки кофе. Бекон оказался слишком жирным. Позавтракав, я решил сделать кое-какие покупки, но мне пришлось немного подождать, так как магазин открылся только в девять тридцать. Я купил вельветовые брюки, три рубашки спортивного покроя, пояс, нижнее белье и ботинки, а заодно приобрел носовой платок, бумажник и расческу.

Затем я отправился на автобусную станцию и взял билет до Нью-Йорка. Никто не пытался меня остановить. Никто за мной не следил. Сидя в мягком кресле у окна, глядя на убегающий осенний пейзаж и куда-то спешащие облака, я пытался собрать воедино все, что мне было известно.

Карла Кори с переломами обеих ног (которые, кстати, меня абсолютно не беспокоили) положила в больницу его сестра, Эвелина Флаумель, после автомобильной катастрофы, происшедшей две недели назад. Я не знал никакой Эвелины. Персонал клиники, очевидно, получил четкие указания держать меня в беспомощном состоянии: по крайней мере, доктор был явно напуган, когда я пригрозил судом. Значит, враги меня боялись, и этим можно было воспользоваться. Я стал мучительно вспоминать подробности аварии, и в результате у меня разболелась голова. Тем не менее, сам не знаю почему, я был твердо убежден, что попал в автомобильную катастрофу не случайно. Ну что ж, когда я все выясню, кому-то не поздоровится. Сильно не поздоровится. Горячая ненависть захлестнула меня, сдавила грудь. Пусть тот, кому я мешал, пеняет на себя. Я почувствовал непреодолимое желание физически уничтожить виновника и внезапно понял, что такие чувства мне не в диковинку и что в прошлой жизни я не раз убивал людей. Вздрогнув, я посмотрел вновь в окно на опавшие мертвые листья.

Добравшись до Нью-Йорка, я первым делом побрился и подстригся: терпеть не могу, когда шею щекочут волосы. Кольт тридцать второго калибра, принадлежавший безвестному врачу в Гринвуде, после некоторых колебаний я сунул в правый карман куртки. Правда, если милый доктор или моя сестра обратятся в полицию с просьбой разыскать сбежавшего пациента, незаконное ношение оружия сослужит плохую службу, но, во-первых, найти меня будет не так-то легко, а во-вторых, я не знал, как развернутся события. Быстро перекусив в ближайшем кафе, я в течение часа ездил в метро и на автобусах, неожиданно соскакивая на остановках, а затем взял такси и отправился к Эвелине, моей неизвестной сестре, за разъяснениями. Проезжая по улицам города, я составил план дальнейших действий и тщательно обдумал свое поведение. Я шел по извилистой аллее мимо дубов-великанов и толстых осин, а ветер холодил только что подстриженную шею под воротником куртки. Запах парикмахерской от моих волос смешивался с густыми ароматами плюща, обвивавшего стены дома. Ничто вокруг не было мне знакомо, так что вряд ли я бывал здесь раньше.

Я постучал в дверь большого старинного особняка. Затем засунул руки в карманы и стал ждать, заранее зная, что буду говорить. Примерно через минуту дверь открылась, я улыбнулся и кивнул плоскогрудой служанке с большим количеством родинок на лице и ярко выраженным пуэрториканским акцентом.

— Да? — спросила она.

— Мне бы хотелось видеть миссис Эвелину Флаумель.

— Как прикажете доложить?

— Ее брат Карл.

— О, входите, пожалуйста.

Я оказался в прихожей, пол которой был выстлан небольшими бежевато-розоватыми плитками, а стены обшиты панелями красного дерева. На потолке висела серебряная в эмали люстра с четырьмя хрустальными плафонами. Горничная удалилась, и я внимательно посмотрел по сторонам, пытаясь что-нибудь вспомнить. Безрезультатно. Тогда я стал просто ждать. Горничная вернулась довольно быстро и улыбнувшись, кивнула головой.

— Проходите, пожалуйста. Миссис Флаумель примет вас и библиотеке.

Мы поднялись по лестнице на третий этаж и прошли по коридору мимо двух запертых дверей. Третья дверь слева была открыта, и горничная остановилась, пропуская меня вперед. Как и в любой другой библиотеке, повсюду на стеллажах стояли книги. На стенах висели три пейзажа, один из них морской. На полу лежал толстый зеленый ковер. Рядом с большим письменным столом стоял непомерных размеров глобус, с поверхности которого на меня смотрела Африка.

На женщине, сидевшей за столом, было платье цвета морской волны. Вьющиеся в локонах волосы, напоминающие освещенные солнцем закатные облака, ниспадали на плечи. Огромные глаза за стеклами очков — в которых она вряд ли нуждалась — светились голубизной, как озеро Эри в три часа пополудни ясным летним днем. Она улыбнулась, не разжимая коралловых, под цвет волос, губ. Я знал эту женщину, но абсолютно не помнил, кто она такая. Перешагнув через порог, я тоже улыбнулся, не разжимая губ.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуй. — Она указала рукой на кресло с высокой спинкой и подлокотниками, в котором можно было удобно развалиться и помечтать. — Садись, пожалуйста. — Я сел, и она молча принялась изучать мое лицо. — Рада тебя видеть.

— Взаимно. Как поживаешь?

— Спасибо. Признаться, не ожидала, что ты придешь.

— Знаю. Должен же я отблагодарить тебя за сестринские заботу и внимание. — Я специально говорил с легкой иронией, чтобы посмотреть, как она отреагирует. В эту минуту в библиотеку вошел огромный пес, ирландский волкодав, и молча улегся у стола.

— Не стоит благодарности, — ответила она в том же тоне. — Разве могла я бросить брата в беде? В следующий раз будь осторожнее за рулем.

— Можешь не сомневаться, в следующий раз я приму все меры предосторожности. — Она не подозревала, что я понятия не имею, о чем говорю, и я решил этим воспользоваться. — Я пришел, потому что нам есть что сказать друг другу. Ты как считаешь?

— Да. Ты обедал?

— Перекусил в кафе часа два назад.

Она позвонила горничной и велела накрыть на стол. Потом искоса на меня посмотрела.

— Я знала, что ты выберешься из клиники, но не думала, что так скоро. И все же не понимаю, почему ты пришел именно ко мне.

— Решил сделать тебе сюрприз.

Она задумалась, потом предложила мне сигарету. Мы закурили.

— От тебя всегда можно было ждать чего угодно, — нарушила она затянувшуюся паузу, — и ты всегда выходил сухим из воды. Но боюсь, сейчас этот номер не пройдет.

— Почему? — спросил я.

— Ставки слишком высоки, и мне кажется, ты просто блефуешь, явившись ко мне без предварительной договоренности. Я всегда восхищалась твоей смелостью, Корвин, но будь благоразумен. Ты прекрасно понимаешь, чем это может кончиться.

«Корвин». Запомним.

— В данный момент я ничего не понимаю, — сказал я. — Ты забываешь, что на некоторое время я был выключен из игры.

— И ты ни с кем не общался?

— Не успел.

Она посмотрела на меня, склонив голову набок и слегка прищурившись. Ее изумительные глаза заблестели.

— Странно, — задумчиво произнесла она. — Как-то не верится, но, может быть, ты не врешь. Может быть. Тогда, конечно, ты принял единственно правильное решение и обезопасил себя со всех сторон. Дай мне подумать.

Я затянулся сигаретой, надеясь услышать еще что-нибудь, но она молчала, и я решил заговорить первым, начиная игру, в которой ничего не понимал, с партнерами мне неизвестными и по ставкам, о которых не имел ни малейшего представления.

— Мне непонятны твои сомнения, — заявил я. — Главное, что я пришел именно к тебе.

— Да, ответила она. — Знаю. Но ты слишком умен, и цель твоего визита наверняка неоднозначна. Ну да ладно, не будем спорить. Поживем — увидим.

Спорить? О чем? Увидим? Что? Журавля в небе?

Горничная вошла с подносом, на котором стояли тарелки с бифштексами и кувшин пива, и на некоторое время я был избавлен от необходимости делать загадочные замечания и тонко намекать на обстоятельства, о которых ничего не знал. Бифштекс с кровью был превосходен, и я с жадностью на него набросился, смачно хрустя свежеподжаренным хлебом и запивая пивом. Она засмеялась, глядя на меня и нарезая мясо мелкими кусочками.

— Что мне в тебе нравится, так это жажда жизни, Корвин, — сказала она. — Жаль будет, если ты с ней расстанешься.

— Мне тоже, — пробормотал я.

И внезапно я увидел ее в зеленом, как морские глубины, платье с большим вырезом и пышными складками. Звучала музыка, пары кружились в вальсе, отовсюду доносились веселые голоса. На мне было черное с серебром… Видение исчезло. Но я твердо знал, что вспомнил часть своего прошлого, и про себя выругался, сетуя на провалы в памяти. О чем мы с ней разговаривали там, в зале, не обращая внимания на веселье и танцы?

Я наполнил кружки пивом и решил проверить на Эвелине свое видение.

— Помнишь тот бал? — спросил я. — Ты была в изумрудном платье, а я в черной с серебром одежде. Играла музыка, а мы с тобой стояли и разговаривали. Какой прекрасной казалась жизнь…

На лице ее появилось мечтательное выражение, щеки порозовели.

— Да, много воды утекло с тех пор… Скажи, ты действительно ни с кем не вел переговоры?

— Честное слово, — поклялся я, стараясь удержаться от улыбки.

— Сейчас все изменилось к худшему, — вздохнула она, — и Отражения оказались не так безопасны, как мы думали…

— Продолжай.

— Он не изменился. Разве что забот прибавилось.

— Понятно.

— Как ты понимаешь, ему необходимо знать твои намерения. Что ты собираешься предпринять?

— Ничего, — небрежно ответил я.

— То есть как? — Глаза ее изумленно расширились.

— По крайней мере в данный момент, — торопливо сказал я. — Сначала мне надо во всем разобраться.

— Вот оно что.

Второй ирландский волкодав вошел в библиотеку и тоже улегся у стола. Мы молча допили пиво, доели бифштексы и бросили кости собакам. Потом нам подали кофе, и неожиданно я понял, что испытываю по отношению к этой женщине самые настоящие братские чувства, которые, однако, я быстро в себе подавил.

— Итак, что новенького? — спросил я, отпивая кофе маленькими глоточками. Безобидная фраза, вполне естественная и абсолютно безопасная: ведь вряд ли она спросит в ответ, что я имею в виду.

— Все по-прежнему. — Она откинулась на спинку кресла и рассеянно смотрела в потолок. — Ничего особенного не произошло. Возможно, ты поступил умнее всех нас вместе взятых. Мне и самой здесь нравится. Но… разве можно забыть…

Я опустил голову, не зная, какое выражение придать своему лицу, и на всякий случай сказал замогильным голосом:

— Ты права. Это невозможно.

Пауза затянулась, и я понятия не имел, как вести себя дальше, но, слава богу, она заговорила первой.

— Скажи, ты меня ненавидишь?

— Ты с ума сошла! — воскликнул я. — Что бы между нами ни произошло, как я могу тебя ненавидеть?

Видимо, мой ответ ей понравился, потому что она улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

— Спасибо. Несмотря ни на что, ты — настоящий мужчина.

Я улыбнулся.

— От твоих похвал у меня может закружиться голова.

— Ну, это вряд ли.

И я почувствовал себя неуютно. Сидевшая передо мной женщина наверняка знала того, кто хотел погубить меня, и ненависть вспыхнула во мне с новой силой. Я едва, удержался от желания потребовать у нее ответа.

— И все же, что ты собираешься предпринять? — спросила она, и я невнятно пробормотал, не придумав ничего лучше:

— Все равно ты мне не поверишь.

— Как мы можем тебе верить?

Я решил запомнить это «мы».

— Вот видишь. Но я хочу доказать, что говорю правду, и для этого останусь жить в твоем доме. Тебе не составит большого труда следить за каждым моим шагом.

— А потом?

— Потом? Поживем — увидим.

— Умно, — сказала она. — Необычайно умно. И ты ставишь меня в неловкое положение. — (Честно говоря, мне просто некуда было идти, а деньги, полученные за шантаж, быстро таяли). — Оставайся, конечно, но учти, — она взяла в руки цепочку с брелком, висевшую у нее на шее, — что это — ультразвуковой сигнал для собак. У Доннера и Блитцера четыре брата, каждый из них прошел дрессировку, и они сбегаются по первому моему зову. Если они нападут все вместе, даже тебе не удастся долго продержаться. В Ирландии и волков-то не осталось после того, как там вывели эту породу собак.

— Знаю, — машинально ответил я, и тут же понял, что действительно это знаю.

— Да, — продолжала она. — Эрик останется доволен, когда я скажу, что ты — мой гость. Он вынужден будет оставить тебя в покое, а ведь ты только этого и добиваешься, n’est-ce-pas? [1]

— Oui[2]

«Эрик!» Меня заколотил озноб. Я помнил, хорошо помнил Эрика, и это было очень важно, хотя мы давно не виделись. Почему? Потому что я его ненавидел. Ненавидел так сильно, что убил бы, не моргнув глазом. Вполне возможно, что когда-то я пытался это сделать. И между нами существовала какая-то связь. Родственная? Да, да, именно так. Нас обоих раздражало, что мы… братья. Я помнил… помнил… Большой, сильный Эрик с влажной кудрявой бородой и с такими же глазами, как у Эвелины.

Воспоминания нахлынули на меня, в висках застучало, лоб покрылся испариной. Но мое лицо осталось бесстрастным. Я медленно затянулся сигаретой и неожиданно сообразил, что Эвелина действительно была моей сестрой! Только звали ее не Эвелиной. Что ж, придется быть осторожнее. В конце концов, совсем не обязательно называть ее по имени.

Кто я такой? И что все это значит?

«Эрик, — внезапно подумал я, — прекрасно знал об автомобильной катастрофе, которая должна была закончиться моей гибелью. Уж не он ли ее организовал? Да, — подсказал мне внутренний голос, — больше некому. А Эвелина была его сообщницей и заплатила доктору, чтобы меня пичкали наркотиками. Неизвестно еще, что хуже, смерть или…»

Я вздрогнул. Попав в ее дом, я сунул голову в пасть льва: стал пленником Эрика. Они могли расправиться со мной в любую секунду. Но она сказала, что Эрику придется оставить меня в покое, когда он узнает, что я — ее гость. Я задумался. Я не имел права верить всему, что мне говорили. Либо придется все время быть начеку, либо надо уходить и ничего не предпринимать до тех пор, пока память полностью ко мне не вернется. Не знаю, как объяснить, но я чувствовал, что время не ждет. Мне почему-то казалось, что я немедленно должен разобраться, в чем дело, и начать действовать. И если необходимо подвергнуться опасности, чтобы вернуть память, или рискнуть жизнью ради достижения важной цели, быть по сему. Я остаюсь.

— …помню, — сказала Эвелина, и я понял, что она говорит уже в течение нескольких минут. Возможно, она просто болтала о пустяках, но меня захлестнула волна воспоминаний, и я просто отключился. — … тот день, когда ты победил Джулиана в его любимых состязаниях, и он с проклятьями швырнул в тебя бокал с вином. Но главный приз достался тебе. И внезапно он испугался, что позволил себе лишнее. А ты просто рассмеялся и выпил с ним другой бокал вина. Мне кажется, он до сих пор раскаивается, что не сдержался, ведь Джулиан такой хладнокровный и старается во всем тебе подражать, хоть и завидует. Ты помнишь? Но я все равно ненавижу его по-прежнему и надеюсь, что когда-нибудь он споткнется. Теперь недолго осталось ждать…

«Джулиан, Джулиан, Джулиан»… Да и нет. Человек, которого мне удалось вывести из себя, несмотря на его легендарное самообладание. Охота… главный приз… Что-то очень знакомое, но хоть убей, я не мог вспомнить, в чем было дело.

— А Каин? Помнишь, как здорово ты его высмеял? Он ненавидит тебя лютой ненавистью…

Похоже, я не пользовался особой популярностью. «Каин». Я его знал. Хорошо знал. «Эрик, Джулиан, Каин, Корвин». Комната поплыла у меня перед глазами, пульс бешено забился в висках.

— Это было так давно…, — невольно вырвалось у меня.

— Корвин, — сказала она, — давай перестанем играть в прятки. Ведь я понимаю, что ты пришел ко мне вовсе не для того, чтобы себя обезопасить. Наверняка ты хочешь со мной договориться, и, зная твои силы, я никогда не поверю, что ты останешься в стороне. Мне неизвестно, что ты задумал, но, может быть, нам удастся заключить с Эриком взаимовыгодную сделку. — Это «нам» прозвучало явно фальшиво. Видимо, она тщательно взвесила все обстоятельства (мне неизвестные) и пришла к выводу, что мое присутствие ей на руку. Похоже, сестричка Эвелина решила урвать себе лакомый кусочек. Я улыбнулся. — Скажи, — продолжала она, — ведь ты пришел, чтобы договориться с Эриком? И предпочитаешь вести переговоры через посредника?

— Может быть, — сказал я. — Сейчас мне бы не хотелось отвечать на твой вопрос. Я совсем недавно поправился и решил остановиться у тебя на тот случай, если начну действовать или захочу договориться с Эриком.

— Думай, что говоришь. Ведь ты прекрасно понимаешь, что я доложу каждое твое слово.

— Как знаешь. — Пришла пора рискнуть и попробовать перехватить инициативу. — Но, может быть, тебе выгоднее иметь дело со мной?

Брови ее сдвинулись, и между ними пролегли морщинки.

— Я не совсем понимаю, что ты предлагаешь.

— Я ничего не предлагаю… пока. Я действительно не лгу, когда говорю, что еще не принял окончательного решения. Но я не уверен, что захочу договориться с Эриком. В конце концов… — Я умолк и многозначительно на нее посмотрел, прекрасно понимая, что молчание мое вряд ли выглядит убедительным. Но я иссяк.

— Разве у тебя есть другая кандидатура? — Внезапно она вскочила, схватившись за свисток. — Блейз! Ну, конечно!

— Сядь и не смеши меня, — сказал я. — Неужели я пришел бы к тебе, прекрасно понимая, чем это грозит, если бы собирался договориться с Блейзом?

Рука, сжимавшая свисток, опустилась, и, искоса на меня посмотрев, она снова уселась в кресло.

— Кто знает? — произнесла она после непродолжительного молчания. Ведь ты — игрок в душе и способен на предательство. Но если ты пришел убить меня, это глупо. Кому-кому, а тебе должно быть известно, что я вовсе не такая важная птица. И, кроме того, мне всегда казалось, что ты хорошо ко мне относишься.

— Так оно и есть, — с готовностью согласился я. — Можешь мне поверить, тебе не о чем беспокоиться. Как странно, что ты заговорила о Блейзе.

Приманка, приманка, приманка! Мне так много надо было узнать!

— Почему? Значит, вы все-таки вели переговоры?

— На этот вопрос я тоже предпочитаю не отвечать, — сказал я, довольный, что добился некоторого преимущества. — Но, уверяю тебя, в любом случае я ответил бы ему тоже, что и Эрику: «Я подумаю».

— Блейз, — повторила она.

«Блейз, — сказал я сам себе. — Блейз, ты мне нравишься. Я должен плохо относиться к тебе, хоть и не помню, по какой причине, но ты мне нравишься. Я это знаю».

Какое-то время мы сидели молча, и внезапно на меня навалилась смертельная усталость. Но я ничем себя не выдал. Я не имел права показывать своей слабости. Я знал, что обязан быть сильным.

— Хорошая у тебя библиотека, — заметил я, нарушая затянувшуюся паузу.

— Спасибо. — Она внимательно на меня посмотрела. — Блейз… Скажи, ты действительно считаешь, что у него есть шанс?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать. Может быть, он в себе уверен. А может, и нет. По крайней мере, я здесь ни при чем.

Внезапно я увидел, что рот у нее приоткрылся, а глаза изумленно расширились.

— Ни при чем? — повторила она. — Послушай, неужели ты сам решил рискнуть?

Я рассмеялся в надежде, что это хоть как-то ее успокоит.

— Не говори глупости, — заявил я, стараясь выглядеть как можно увереннее. — Зачем мне рисковать?

Но в глубине моей души зазвенела какая-то струна, а в голове молнией блеснула мысль: «Почему бы и нет?» И мне стало страшно. Мой ответ, казалось, ее успокоил, и, улыбнувшись, она махнула рукой в сторону встроенного в стену бара.

— Я бы выпила коктейль, только покрепче.

— С удовольствием к тебе присоединюсь. — Поднявшись, я подошел к бару, смешал напитки и налил два полных бокала. — Знаешь, — сказал я, вновь усаживаясь в кресло, — я рад, что мы сидим с тобой вдвоем, разговариваем, как прежде, никто нам не мешает. По крайней мере, у меня возникают приятные воспоминания.

И лицо ее озарилось прекрасной улыбкой.

— Ты прав. Если ни о чем не думать, можно на секунду представить, что мы снова в Амбере.

И бокал чуть не выпал у меня из рук.

«Амбер!» Горячая волна прокатилась по моей спине, ударила в голову.

Она тихонько заплакала, и я поднялся, обнял ее за плечи и осторожно притянул к себе.

— Не плачь, сестричка, не надо! Не трави мне душу! — «Амбер! Волшебное, животрепещущее слово, которое так много значило!» — подожди, настанут еще хорошие времена!

— Ты действительно так думаешь?

— Да! — громко сказал я. — Я в этом уверен!

— Ты сумасшедший! Наверное, поэтому я всегда любила тебя больше других братьев. Когда ты так говоришь, я тебе верю, хоть и знаю, что ты — сумасшедший! — Она опять заплакала, но довольно быстро успокоилась. — Корвин, — всхлипнула она в последний раз, — если когда-нибудь ты добьешься своего, если каким-то чудом, неизвестным даже на Отражениях, твое желание исполнится, ты ведь не забудешь свою глупенькую сестричку Флоримель?

— Да, — ответил я, вспомнив ее имя, как только его услышал. — Обещаю, что не забуду.

— Спасибо. Я доложу Эрику, что ты появился, но ничего не скажу о Блейзе и о своих подозрениях.

— Спасибо, Флора.

— Только я все равно тебе не верю. Помни об этом.

— Естественно.

Потом она позвонила горничной, которая проводила меня в спальню, и я с трудом разделся, свалился в постель и проспал одиннадцать часов кряду.

Когда я проснулся следующим утром, Флора куда-то ушла, даже не оставив записки. Горничная подала мне завтрак на кухне и отправилась по своим делам. Я не стал ни о чем ее расспрашивать. Все равно она либо ничего не знала, либо отказалась бы отвечать на мои вопросы и в любом случае обязательно донесла бы на меня Флоре. А поскольку я оказался полновластным хозяином дома, то решил для начала обыскать библиотеку. Я вообще люблю библиотеки. За стеной красивых и мудрых слов чувствуешь себя спокойно, уютно и, главное, безопасно. К тому же книги помогают забыть о неприятностях.

Доннер, Блитцер или один из их собратьев появился неизвестно откуда и пошел за мной на негнущихся лапах, осторожно принюхиваясь. Я попробовал с ним подружиться, но, судя по всему, это было сложнее, чем договориться с полицейским, остановившим тебя за превышение скорости. Проходя по коридору, я заглянул в две комнаты, на которые обратил внимание вчера вечером, но ничего интересного не увидел.

Когда я пошел в библиотеку, Африка все еще глядела прямо на меня. Я закрыл за собой дверь, чтобы собаки не мешали, и прошел мимо стеллажей, читая названия книг на корешках. Основу всей коллекции составляли книги по истории и частично по искусству. Я взял одно из роскошных изданий и принялся рассеянно листать страницы. Самые умные мысли обычно приходили мне в голову, когда я отвлекался и думал о чем-то постороннем. Совершенно очевидно, Флора была богата. Означало ли это, если мы действительно являлись братом и сестрой, что я тоже не нуждался в деньгах? Я стал думать о своем доходе, социальном положении и профессии. Мне казалось, что денежный вопрос никогда меня не беспокоил, и средства к существованию я добывал без особого труда. Был ли у меня свой дом? Этого я не помнил. Каким родом деятельности я занимался? Я уселся в кресло за письменным столом и начал методично обшаривать свою память, пытаясь понять, кто я такой. Исследовать самого себя со стороны очень трудно, и, наверное, поэтому у меня ничего не вышло. Обратиться к врачу? Эта мысль пришла мне в голову, когда я рассматривал анатомические рисунки Леонардо да Винчи. Почти машинально я стал повторять в уме некоторые стадии хирургической операции и понял, что в прошлом оперировал людей. Но я не был практикующим врачом, и мое медицинское образование являлось лишь частью куда более обширных знаний. Так кем же я был? Кем?

Что-то привлекло мое внимание. Сидя за письменным столом, я обратил внимание на висящую на противоположной стене рядом с ковром антикварную кавалерийскую саблю. Вчера вечером я ее просто не заметил, так как сидел спиной к двери. Я встал с кресла, подошел к стене, взял саблю в руки и невольно поморщился, увидев, в каком состоянии находилось боевое оружие. Мне захотелось взять масленую тряпку и наждак, чтобы привести клинок в надлежащий вид. Значит, я разбирался в оружии, по крайней мере, рубящем. Моя рука привычно обхватила эфес; я чувствовал себя спокойно и уверенно. Я отсалютовал. Провел атаку, сделал несколько выпадов и принял оборонительную позицию. Да, я умел фехтовать.

Час от часу не легче. Я внимательно осмотрелся в надежде, что какая-нибудь мелочь сможет пробудить мою память, но ничего путного не увидел и, повесив саблю на место, вернулся за письменный стол с твердым намерением исследовать его содержимое. Удобно усевшись в кресло, я выдвинул средний ящик и принялся за работу. Чековые книжки, конверты, почтовые марки, листы бумаги, огрызки карандашей, резинки — в общем, обычный ассортимент. Каждый ящик я вытаскивал и держал на коленях, выкладывая предметы на стол по одному, а затем складывая их обратно в том же порядке. Никаких умственных усилий я не прилагал: руки работали сами. Видимо, подобные навыки были частью подготовки, которую я получил в прошлом, и они заодно подсказывали мне, что у ящиков всегда надо осматривать дно и боковые стенки. Тем не менее я чуть было не прозевал одну деталь и спохватился в самый последний момент: задняя стенка правого нижнего ящика была ниже, чем у остальных. Я наклонился, заглянул в глубь пустого пространства и увидел нечто похожее на плоскую коробку, которая на поверку оказалась небольшим потайным ящичком, запертым на ключ. Примерно минута ушла у меня на дурацкую возню со скрепками, булавками, шпильками. Исход дела решил металлический рожок для обуви, лежавший на столе.

В потайном ящичке лежала колода карт. И когда я увидел рисунок на обложке пачки, я вздрогнул, дыхание мое участилось, а на лбу выступил холодный пот. Это был рисунок белого единорога, стоявшего на травянистом поле на задних лапах и глядевшего вправо. Я знал этот рисунок, но не мог вспомнить, что он означал, и мне было обидно до слез. Я достал колоду из пачки. Обычные гадальные карты с чашами, копьями, шпагами и прочими атрибутами. Но картинки…

Я вставил на место оба ящика, но только до середины, чтобы случайно не закрыть потайного, пока не просмотрю колоду до конца. Картинки выглядели совсем как живые. Казалось, изображенные на них люди готовы были в любую минуту сойти со сверкающих глянцевых поверхностей. Карты были холодными на ощупь, и мне доставляло удовольствие держать их в руках. Внезапно я понял, что когда-то обладал такой же колодой. Я начал раскладывать карты на столе.

На первой из них был изображен невысокий человек с хитрыми глазами, острым носом, смеющимся ртом и копной соломенных волос. Его одежда, красная, желтая и коричневая, напоминала костюм эпохи Возрождения. На нем были короткая кожаная куртка и длинный плащ. Его звали Рэндом. И я его знал.

Со следующей карты на меня смотрел Джулиан. Бесстрастное лицо, непроницаемый взгляд голубых глаз, черные волосы ниже плеч. Белые доспехи, именно белые, а не серебристые или с металлическим оттенком, создавали такое впечатление, словно он с головы до ног был покрыт эмалью. Я знал, однако, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, даже декоративность, эти доспехи смягчали практически любой удар, и их невозможно было пробить. Именно над Джулианом я одержал победу, после чего он швырнул в меня бокал с вином. Я его знал, и я его ненавидел.

На третьей карте я увидел смуглого черноглазого Каина в черном с зеленым отливом атласном костюме и треуголке набекрень, украшенной плюмажем из зеленых перьев. Он стоял ко мне в профиль, отведя одну руку в сторону и вывернув носки сапог. На поясе его висел кинжал, в рукоять которого был вставлен большой изумруд. Я не помнил, в каких мы были отношениях.

Следующим был Эрик. Красивый мужчина с длинными волосами цвета воронова крыла, настолько черными, что они отливали голубизной. Борода его курчавилась, обрамляя улыбающийся рот. Одетый в простой кожаный камзол, кожаные чулки, плащ-накидку и высокие черные сапоги, он стоял, заткнув большие пальцы сильных уверенных рук за пояс (правая рука рядом с черными перчатками). На красной перевязи с застежкой из большого рубина висела серебряная шпага. Стоячий воротничок и манжеты рубашки были оторочены красной канвой. Это он, Эрик, хотел погубить меня, подстроив автомобильную катастрофу, и чуть было не преуспел в этом намерении. Я смотрел на своего брата и чувствовал, что в глубине души я его немного боюсь.

Затем появился Бенедикт, человек с незаурядным умом, высокий и худощавый. Его одежда желтого, красного и коричневого тонов странным образом напоминала мне копны душистого сена. У него был сильный волевой подбородок, карие глаза и прямые каштановые волосы. Он стоял рядом с гнедым конем, опираясь на копье, увенчанное гирляндой цветов. Бенедикт редко смеялся. И он мне нравился.

Перевернув следующую карту, я на секунду перестал дышать, и сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Это был я. У меня возникло такое ощущение, будто я собрался побриться и смотрю в зеркало. Зеленые глаза, черные волосы, черная с серебром одежда. Край длинного плаща отогнулся, как бывает при порыве ветра. На мне были черные сапоги, такие же, как у Эрика, а на боку висела шпага, несколько массивнее, но не такая длинная, как у него. Черные с серебристым отливом перчатки облегали мои руки; плащ был застегнут на шее брошью в форме серебряной розы. Я, Корвин.

Высокий крупный мужчина смотрел на меня со следующей карты. Мы были очень похожи, только подбородок его чуть больше выдавался вперед, а тело казалось необычайно мощным. Правда, он был медлителен, но о силе его ходили легенды. Одетый в серый с голубым ладный костюм, опоясанный широким поясом, он стоял и смеялся. На шее на широкой цепи висел серебряный охотничий рог. Спокойное лицо украшали коротко подстриженная бородка и небольшие усики. В правой руке он держал кубок с вином. Внезапно я почувствовал к нему сильную привязанность. И вспомнил его имя — Жерар.

На другой карте был изображен человек с большой русой бородой и огненно-рыжими волосами, разодетый в красный и желтый шелка. В правой руке он держал шпагу, в левой — кубок с вином, а в глазах его, таких же голубых, как у Флоры и Эрика, плясали дьявольские огоньки. Клинок шпаги украшал золотой орнамент. Три кольца с большими изумрудом, рубином и сапфиром сверкали на пальцах. Это был Блейз.

Следующего человека я узнал с первого взгляда. Он был одновременно похож и на Блейза, и на меня: мои глаза и черты лица, правда, более мелкие, волосы же, как у Блейза, хотя лицо чисто выбрито. Одетый в зеленый охотничий костюм, он сидел на белой лошади, глядя в сторону. В нем одновременно уживались сила и слабость, решительность и безволие. Соответственно, я то одобрял, то порицал этого человека и не любил его, несмотря на то, что неплохо к нему относился. Его звали Бранд…

Неожиданно я понял, что хорошо знаю этих людей, помню все их достоинства и недостатки. Ничего удивительного: ведь все они были моими братьями. Я закурил сигарету из пачки, лежавшей на столе, откинулся на спинку кресла и попытался суммировать то, что мне стало известно. Они были моими братьями, эти восемь странных людей, одетых в странные одежды. И они имели полное право одеваться, как им вздумается, так же как я имел право носить костюм только двух цветов. Я усмехнулся, вспомнив покупки, которые сделал в маленьком гринвудском магазине: черные брюки, черную куртку, три серые со стальным отливом рубашки.

Вновь взяв колоду в руки, я сразу же нашел карту с изображением Флоры в зеленом, как морские глубины, наряде. Да, именно такой вспомнил я ее накануне. На следующей карте была изображена девушка с густыми черными волосами ниже плеч и большими голубыми глазами, одетая в черное платье с серебряным поясом. Мои глаза наполнились слезами, сам не знаю почему. Ее звали Дейдра. Затем я увидел Фиону с копной огненно-рыжих волос, как у Блейза и Бранда, моими глазами и жемчужной кожей. Я ненавидел ее всеми силами души. Следующей была Льювилла. Изумрудные глаза под цвет волос, печальное выражение на лице, переливающееся серо-зеленое платье с бледно-желтым поясом. Я знал, что Льювилла чем-то отличается от нас. Но она тоже была моей сестрой.

Мне стало очень одиноко, но одновременно, как ни странно, я чувствовал присутствие этих людей рядом с собой. Карты были так холодны на ощупь, что я снова сложил их вместе, правда, с явной неохотой. По непонятной причине мне было жалко с ними расставаться. Но других картинок в колоде я не нашел, хотя почему-то (проклятое «почему-то») не сомневался, что она была неполной и нескольких карт в ней недоставало. Мне стало до боли обидно, что я никак не могу вспомнить изображений на отсутствующих картах. Откинувшись на спинку кресла, я взял со стола дымящуюся сигарету и задумался. Почему я так отчетливо вспоминал факты, когда держал колоду в руках? Сейчас я знал неизмеримо больше, чем раньше, и тем не менее собственное прошлое оставалось для меня за семью печатями. Для чего надо было изображать на картах самих себя? Откуда у меня это непреодолимое желание сунуть колоду себе в карман? Желание, которое, к великому моему сожалению, придется подавить, потому что Флора сразу заметит пропажу и у меня могут быть крупные неприятности. Я вздохнул, положил карты в потайной ящичек и привел письменный стол в порядок. А затем… господи, как я напрягал свой мозг в поисках ответа на мучивший меня вопрос! Безрезультатно!

Но внезапно я вспомнил магическое слово: Амбер! Слово, которое взволновало меня до такой степени, что я невольно избегал думать о нем со вчерашнего вечера. Оно навевало тоску, бередило душу, вызывало ностальгическое чувство. В нем были заключены красота и нежность, любовь и почти божественная сила. Оно казалось родным и близким. Амбер являлся моей частичкой, а я — частичкой Амбера. Внезапно я понял, что это — название места, которое я когда-то знал. Но как я ни ломал себе голову, ничего больше вспомнить мне не удалось.

Долго ли я сидел, задумавшись, сказать трудно: время, казалось, перестало существовать. Словно издалека услышал я стук в дверь. Ручка медленно повернулась, и в библиотеку вошла Кармелла, горничная Флоры. Остановившись на пороге, она поинтересовалась, не угодно ли мне сделать перерыв на обед. Конечно, угодно! Я тут же отправился на кухню и умял половину холодного цыпленка, запив его квартой молока. Кофейник я отнес в библиотеку, тщательно обходя любопытных собак, и с наслаждением пил вторую чашку черного кофе, когда раздался телефонный звонок. Мне очень хотелось снять трубку, но я подумал, что в доме наверняка полно параллельных аппаратов и к телефону подойдет Кармелла. Я ошибся. Телефон продолжал звонить, и в конце концов я не выдержал.

— Слушаю, — сказал я. — Резиденция Флаумель.

— Будьте любезны, попросите миссис Флаумель к телефону.

Говорил он быстро, нервно и чуть задыхаясь, а в трубке трещало и слышались посторонние голоса, как при междугородной связи.

— Мне очень жаль, но ее нет дома. Что-нибудь передать или вы перезвоните?

— Кто это говорит? — требовательно спросил он.

И, чуть поколебавшись, я ответил:

— Корвин.

— О боже! — воскликнул голос.

Наступило молчание. Я решил, что он повесил трубку, но на всякий случай сказал: «Алло», и в это время он произнес: «Она еще жива?»

— Какого черта! Конечно, жива! И вообще, с кем я разговариваю?

— Неужели ты не узнал меня, Корвин? Это Рэндом. Послушай, я в Калифорнии, и у меня крупные неприятности. Я хотел спрятаться у Флоры в доме. Ты с ней?

— Временно.

— Понятно. Послушай, Корвин, ты окажешь мне покровительство? — Он помолчал, потом добавил: — Очень тебя прошу.

— С удовольствием. Но я не могу отвечать за Флору, пока не переговорю с ней.

— Ты защитишь меня от нее?

— Да.

— Больше мне ничего не надо. Сейчас попытаюсь пробраться в Нью-Йорк. Придется идти в обход, так что не знаю, сколько времени займет дорога. Если повезет с Отражениями, скоро увидимся. Пожелай мне удачи.

— Удачи!

Раздался щелчок повешенной трубки, и я снова услышал треск и отдаленные голоса.

Значит, маленький хитрый Рэндом попал в беду! Не знаю, почему, но меня это ничуть не беспокоило. Я, конечно, попытаюсь ему помочь и заодно выведаю все, что смогу. Ведь Рэндом был ключом к моему прошлому, а может, и к будущему. Я знал, что мы никогда не испытывали друг к другу братской любви. Но я также знал, что Рэндом был решителен, смел, очень умен и до странности сентиментален. Правда, его честное слово не стоило выеденного яйца и, клянясь в вечной верности, он мог продать труп своего собеседника в анатомичку, заранее пообещавшую хорошо заплатить. Я прекрасно помнил этого маленького шпиона и испытывал к нему некоторую слабость, потому что, как мне казалось, мы провели вместе несколько приятных вечеров. Но доверять ему? Никогда! Я решил ничего не говорить Флоре до самой последней минуты. Пусть Рэндом будет моей козырной картой: если не тузом, то, по крайней мере, валетом!

Я плеснул в чашку горячий кофе и начал пить маленькими глоточками. От кого Рэндом хотел спрятаться? Уж, конечно, не от Эрика, иначе он никогда не позвонил бы Флоре. И, кстати, почему он спросил, жива она или нет, когда понял, с кем разговаривает? Неужели моя ненависть к Эрику была настолько сильна, что я, по мнению родственников, мог убить тех, кто ему помогал? Странный вопрос, но тем не менее Рэндом его задал. В чем Флора помогала Эрику? Почему обстановка была накалена до такой степени, что я почти физически ее ощущал? И, наконец, от кого скрывался Рэндом?

Амбер. Только там можно было найти ответ на любой вопрос. Амбер. Ключ ко всем тайнам, в том числе — к моему прошлому. Мне почему-то казалось, что совсем недавно в Амбере произошли большие перемены. Придется быть начеку и делать вид, что я все знаю, а тем временем собирать сведения по крупицам и составлять из них одно целое. Я не сомневался, что смогу обмануть кого угодно; видимо, члены нашей семьи не испытывали особого доверия друг к другу, так что мои умалчивания или двусмысленные ответы никого не удивят. А когда я пойму, в чем дело, и добьюсь своего, то не забуду тех, кто помогал мне, и не пощажу своих врагов. Потому что таков был закон нашей семьи, а я был истинным сыном своего отца…

Внезапно у меня опять разболелась голова и забился пульс в висках. Когда я подумал об отце, в мозгу мелькнула какая-то мысль, догадка, мгновенно исчезнувшая, и голова заболела еще сильнее. Я попытался расслабиться, и через некоторое время боль немного утихла, и я заснул прямо в кресле, так ничего и не вспомнив. Не знаю, долго ли я спал, но был поздний вечер, когда дверь отворилась и в библиотеку вошла Флора, одетая в длинную серую шерстяную юбку и зеленую шелковую блузку. На шее все еще висел ультразвуковой свисток, волосы были пучком уложены на затылке, и выглядела она очень усталой.

— Добрый вечер, сказал я, вставая с кресла.

Флора не ответила и, подойдя к бару, налила полную рюмку виски, которую выпила залпом, как заправский пьяница. Вновь наполнив рюмку до краев, она подошла к столу и села на стул с подлокотниками. Я прикурил и протянул ей зажженную сигарету. Она молча кивнула, глубоко затянулась и нехотя произнесла:

— По дороге в Амбер почти невозможно добраться.

— Почему?

Она изумленно на меня посмотрела.

— Когда ты был там в последний раз?

Я пожал плечами.

— Не помню.

— Что ж, не буду настаивать. Мне казалось, это твоих рук дело.

Я промолчал, потому что понятия не имел, о чем она говорит, и неожиданно вспомнил, что в Амбер можно легко попасть иным способом. Правда, Флора лишена такой возможности.

— Жаль, в твоей колоде не хватает нескольких карт, — небрежно заметил я.

Она вскочила со стула, пролив виски на юбку, и схватилась за свисток.

— Отдай!

Я быстро встал и взял ее за плечи.

— Я не брал твоих карт! К слову пришлось, вот я и сказал, что у тебя неполная колода.

Она явно успокоилась и тихонько заплакала, а я мягко подтолкнул ее, помогая сесть и откинуться на спинку.

— Я решила, ты их украл. — Она бросила на меня взгляд исподлобья. — Совершенно очевидно, что нужной карты у меня нет, и твоя жестокая шутка неуместна.

Я промолчал, твердо зная, что не должен извиняться.

— Далеко тебе удалось уйти?

— Нет. — Внезапно Флора рассмеялась, и в глазах ее зажглись огоньки. — Значит, это все-таки ты закрыл дорогу в Амбер? Зная, что Эрик интересуется каждым твоим шагом, ты решил не пустить меня к нему с целью заманить его сюда? Верно? Но ведь Эрик кого-нибудь пришлет. Он никогда не явится сам.

Странные нотки восхищения проскальзывали в голосе этой женщины, рассуждавшей о предусмотрительности, которую я проявил, помешав ее планам. И тем не менее она спокойно признавалась в предательстве и не скрывала, что обязательно меня выдаст, как только ей представится такая возможность. Откуда столько кощунства, да еще в присутствии предполагаемой жертвы? Ответ напрашивался сам собой: так поступали все члены нашей семьи. Нам незачем было хитрить друг перед другом. Впрочем, Флора, пожалуй, была простодушнее остальных братьев и сестер.

— Неужели ты считаешь меня полным идиотом? — спросил я. — Или думаешь, я пришел к тебе специально, чтобы Эрик мог меня сцапать? Кто бы ни закрыл дорогу в Амбер, так тебе и надо!

— Ну хорошо, я была дурой. А куда подевался твой хваленый ум? Ведь ты тоже изгнанник!

Ее слова причинили мне боль, хотя я знал, что она ошибается.

— Черта с два! — невольно вырвалось у меня.

Она опять рассмеялась.

— Так и знала, что ты разозлишься. Ладно, допустим, ты скрываешься на Отражениях с какой-то целью. Это безумие! Чего ты добиваешься? Зачем пришел?

Я пожал плечами.

— Мне было любопытно, что ты собираешься делать. Тебе не удастся меня удержать, если я захочу уйти. Это не удавалось даже Эрику. А может, просто захотелось тебя увидеть. Может, к старости я становлюсь сентиментальным. Как бы то ни было, я погощу совсем недолго. Если бы ты не поторопилась меня выдать, то, в конечном счете, осталась бы только в выигрыше. Помнишь, вчера вечером ты попросила не забывать тебя, если произойдет одно обстоятельство…

Прошло несколько секунд, прежде чем Флора поняла, о чем я говорю, но все равно у нее было передо мной преимущество, потому что я сам не понимал смысла своих слов.

— Значит, ты решился! — воскликнула она. — Ты все-таки решился!

— А вот в этом можешь не сомневаться! — ответил я, твердо зная, что, о чем бы ни шла речь, я пойду на любой риск ради достижения неведомой мне цели. Пока неведомой. Так и доложи Эрику. Но помни, что я могу выйти победителем, и тогда лучше быть мне другом, чем врагом.

Угораздило же меня потерять память! Дорого бы я дал, чтобы знать, о чем говорю. Кое-как разобравшись в ситуации и ведя деловые разговоры, не понимая их значения, я тем не менее чувствовал, что поступаю правильно, что иначе нельзя… Внезапно она кинулась мне на шею и расцеловала в обе щеки.

— Я ничего ему не скажу. Нет, правда, Корвин! И мне кажется, ты добьешься своего! Блейз, конечно, тебе не помощник, но Жерар будет на твоей стороне, а может, и Бенедикт. И если Каин поймет, что за тобой — сила, он тоже к вам присоединится…

— Успокойся, Флора. Я сам решу, что мне делать.

Она подошла к бару и налила два стакана вина.

— За будущее!

— За будущее грех не выпить, — согласился я.

Мы выпили. Она вновь наполнила бокалы и пристально на меня посмотрела.

— Либо Эрик, либо Блейз, либо ты. Да, больше некому. А ты всегда был умен и находчив. Но ты исчез так давно, что я не могла считать тебя претендентом.

— А зря.

Я отхлебывал вино маленькими глоточками, надеясь, что она замолчит хоть на минуту. Слишком уж очевидно Флора пыталась вести двойную игру. Меня что-то смутно беспокоило, и я хотел разобраться в своих ощущениях. Глядя на карты, я чувствовал, как далеки от меня люди, на них изображенные, и в пространстве, и во времени. Сколько мне было лет? Судя по всему, около тридцати, хотя Флора все время говорила о каких-то Отражениях, и я интуитивно знал, что был куда старше. Много воды утекло с тех пор, как я в последний раз видел своих братьев и сестер вместе, в дружеской непринужденной обстановке, такими же спокойными и веселыми, как на картах.

Во входную дверь позвонили, и я услышал шаги Кармеллы, спешившей узнать, кто пришел.

— Брат Рэндом, — небрежно сообщил я, глядя на Флору, — Я обещал ему свое покровительство.

Она изумленно на меня посмотрела и улыбнулась, как бы по достоинству оценивая мой ловкий ход. Я был рад, что она считает меня великим интриганом. Так мне было спокойнее.

Спокойнее мне было минуты три, не больше. Быстро сбежав по лестнице, я успел открыть дверь раньше Кармеллы. Он ввалился в прихожую и первым делом запер дверь на крюк. На нем не было ни короткой кожаной куртки, ни плаща-накидки. Под его голубыми глазами лежали тени, и он давно не брился. Одетый в коричневый шерстяной костюм и кожаные ботинки, он держал на руке легкое габардиновое полупальто. Но это был Рэндом, такой же, каким я видел его на карте, только не смеющийся, а усталый и с грязью под ногтями.

— Корвин! — воскликнул он и обнял меня.

Я похлопал его по плечу.

— Ты в таком состоянии, что рюмка виски тебе не повредит.

— Да. Да. Да… — согласился он, и я подтолкнул его, пропуская вперед. Минуты через три, сидя с рюмкой в одной руке и зажженной сигаретой в другой, он сообщил: — За мной гонятся. Скоро будут здесь.

Флора вскрикнула, но мы не обратили на нее никакого внимания.

— Кто? — спросил я.

— Какие-то бандиты из Отражений. Понятия не имею, кто их послал. Человек пять, а может, шесть. Мы вместе летели, но потом я зафрахтовал личный самолет. Несколько раз менял направление, чтобы сбить их с курса, но ничего не вышло, а мне не хотелось отклоняться далеко в сторону. Они потеряли мой след в Манхеттене, но, думаю, ненадолго.

— И ты не знаешь, кто их послал?

Он ухмыльнулся.

— Кто-нибудь из наших родственничков, больше некому. Может, Блейз. А может, Джулиан или Каин. А может быть, ты, чтобы заманить меня в ловушку. Хотя, надеюсь, это не так. Ведь это не так?

— Увы! — сказал я. — Ты считаешь, положение серьезное?

Он пожал плечами.

— С двумя-тремя я бы справился. Но их слишком много.

Рэндом был невысок, ростом, примерно пять футов шесть дюймов, и весил не больше ста тридцати фунтов. Но он не шутил, утверждая, что запросто мог бы справиться с двумя-тремя громилами. Внезапно мне пришло в голову, что я — его брат, а следовательно, тоже должен обладать большой физической силой. Но что значит «большой»? Я чувствовал, что могу встретиться с кем угодно, особенно не беспокоясь за себя, но как узнать предел своих возможностей? Ждать ответа пришлось недолго. Во входную дверь громко постучали.

— Что будем делать? — спросила Флора.

Рэндом рассмеялся, развязал галстук и кинул его на стол поверх габардинового полупальто. Затем он снял пиджак и огляделся по сторонам. Взгляд его остановился на сабле, и в ту же секунду он кинулся к ней и сорвал со стены. Я вытащил из кармана пистолет и щелкнул предохранителем.

— Что будем делать? — повторил Рэндом. — Вполне вероятно, они проникнут в дом. Когда ты в последний раз дралась, сестричка?

— Слишком давно, — ответила Флора.

— Тогда постарайся освежить свою память, потому что времени у нас в обрез. Можешь не сомневаться, ими кто-то управляет. Но нас трое, а их всего шестеро. Не о чем беспокоиться.

— Мы не знаем, из какого они Отражения, — сказала она.

— Какое это имеет значение?

— Вот именно, — вставил я. — Может, открыть дверь?

И Рэндом, и Флора едва заметно вздрогнули.

— Лучше подождем, — сказал мой брат.

— Можно позвонить в полицию, — предложил я. Оба они истерически рассмеялись. — Или позвать на помощь Эрика. — Я в упор смотрел на Флору.

Она отрицательно покачала головой.

— Не успеешь. Можно, конечно, воспользоваться его картой, но пока он ответит, если захочет, будет поздно.

— К тому же их мог послать именно Эрик, — заметил Рэндом.

— Сомневаюсь, — сказала Флора. — Сильно сомневаюсь. Это на него не похоже.

— Верно, — согласился я, всем своим видом показывая, что прекрасно разбираюсь в ситуации.

В дверь опять постучали, на этот раз значительно сильнее.

— Послушай, а Кармелла не откроет? — спросил я, невольно вздрогнув.

Флора покачала головой.

— Не думаю. Вряд ли она откроет на стук.

— Но ведь ты не знаешь, на что они способны! — внезапно вскричал Рэндом и выбежал из библиотеки.

Я пошел следом, и нам удалось вовремя остановить Кармеллу, собиравшуюся впустить незваных гостей. Мы велели ей запереться у себя и не выходить, что бы она ни услышала.

— Теперь видишь, как силен противник? — спросил Рэндом. — Что происходит, Корвин?

Я пожал плечами.

— Если бы я знал! Но не беспокойся, в данный момент я на твоей стороне. Отойди-ка!

И я открыл дверь. Первый бандит попытался оттолкнуть меня и ворваться в прихожую, но жесткий удар локтем отшвырнул его назад. Их действительно было шестеро.

— Что вам угодно? — спросил я.

Он молча выхватил пистолет.

Я быстро закрыл дверь и запер ее на крюк.

— Ты не солгал, — сказал я. — Но откуда мне знать, что это не твоих рук дело, брат Рэндом?

— Знать ты, конечно, не можешь, — ответил он, — но я дорого бы дал, чтобы твои слова оказались правдой. Жуткие твари.

С этим утверждением трудно было не согласиться. Наши посетители, столпившиеся на крыльце особняка, явно относились к тяжелой весовой категории. Широкополые шляпы, надвинутые на глаза, закрывали их лица. У меня заложило уши, и я понял, что Флора воспользовалась ультразвуковым свистком. Через несколько секунд раздался звон разбитого стекла и глухое рычание.

— Флора позвала на подмогу собак, — сообщил я Рэндому. — Она обзавелась шестеркой волкодавов, которые при других обстоятельствах перегрызли бы нам с тобой глотки.

Он кивнул, и мы побежали на звуки высаживаемых окон. Двое громил с пистолетами в руках стояли в гостиной на первом этаже. Я убил первого, упал на бок и перекатился по паркетному полу, стреляя во второго. Рэндом перескочил через меня, взмахнул саблей, и голова бандита отделилась от туловища. Следующая пара перелезла через подоконник, и я расстрелял все патроны, одновременно вслушиваясь в рычание псов и неумолкающую пальбу. Трое убитых громил и такое же количество пристреленных Флориных волкодавов. Мне стало легче при мысли, что мы разделались с половиной нападающих, и я убил еще одного, причем способом, повергнувшим меня в изумление. Внезапно, не задумываясь, я схватил тяжелое дубовое кресло, швырнул его через всю комнату, футов на тридцать, и не промахнулся. Позвоночник бандита сломался, как спичка. Я бросился к двум оставшимся, но Рэндом меня опередил. Проткнув первого саблей, он отбросил падающее тело псам, и тут же повернулся ко второму. И тот оказался бессилен. Ему лишь удалось убить одну из собак, но это было последнее, что он успел сделать. Маленький Рэндом задушил его голыми руками.

В результате сражения, длившегося несколько минут, две собаки были убиты, одна смертельно ранена. Рэндом избавил ее от дальнейших мучений быстрым ударом сабли, и мы принялись изучать наших противников. Они выглядели крайне необычно. В гостиную вошла Флора и тоже принялась рассматривать незваных гостей. У них были красные, словно налитые кровью, глаза. Лишний сустав на каждом пальце. Выдающиеся вперед челюсти (когда я открыл одному из них рот, то насчитал, сорок четыре зуба, значительно больших размеров и острее, чем у человека). Кожа на их лицах была серого цвета, толстой, твердой на ощупь. Продолжать не имело смысла. Я понял, что ничего не понял.

— Можешь не сомневаться, они из Отражения, — сказал Рэндом, и я кивнул. — Не повезло беднягам. Вряд ли они думали, что мне на выручку придут брат-воин да с полтонны собак. — Он подошел к выбитому окну и выглянул на улицу, а я остался стоять на месте. Не гоже мне было вмешиваться в его дела. — Никого, — сообщил Рэндом спустя несколько минут. — Похоже, мы всех уложили.

Задвинув плотные оранжевые шторы, он стал придвигать к окну тяжелую мебель, а я тем временем обыскал трупы. Документов я не обнаружил, что, впрочем, было неудивительно.

— Вернемся в библиотеку, — предложил мой брат, закончив постройку баррикады. — Я не успел допить виски. — Мы поднялись наверх, и первым делом он повесил саблю на место, тщательно вытерев клинок. Я налил рюмки. Рэндом выпил. — Будем считать, теперь я в полной безопасности, — сказал он. — Тем более что нас трое в одной лодке.

— Правильно мыслишь, — согласилась Флора.

— Господи, у меня крошки во рту со вчерашнего дня не было! — объявил он.

Флора тут же отправилась за Кармеллой, собираясь выпустить ее из заточения и распорядиться накрыть на стол в библиотеке. Не успела за ней закрыться дверь, Рэндом резко повернулся ко мне.

— В каких вы отношениях? — спросил он.

— Стараюсь не поворачиваться к ней спиной, когда мы наедине.

— Она все еще сторонница Эрика?

— Насколько я знаю, да.

— В таком случае, что ты здесь делаешь?

— Пытаюсь выманить Эрика. Он знает, что может добраться до меня, только явившись сюда собственной персоной, и мне интересно, насколько велико его желание со мной расправиться.

Рэндом покачал головой.

— Он никогда на это не пойдет. С какой стати? Пока ты здесь, а он там, для чего ему рисковать? Ведь его позиция сильнее. И если тебе хочется что-то изменить, именно ты должен к нему отправиться.

— Я сам пришел к такому же выводу.

Глаза его сверкнули, на губах появилась знакомая, совсем как на карте, ухмылка. Он провел рукой по соломенным волосам и посмотрел мне прямо в глаза.

— Собираешься рискнуть? — спросил он.

— Может быть.

— Не валяй дурака! У тебя на лице все написано! Поверь, меня не придется долго уговаривать. Я ненавижу плохой секс, но Эрика люблю еще меньше!

Я закурил сигарету, обдумывая ого слова.

— Ты сейчас думаешь, — продолжал он, — можно ли верить Рэндому? Он хитер, коварен и обязательно предаст, если ему предложат более выгодную сделку. — Я кивнул. — Подумай, брат Корвин. Я, конечно, никогда не делал тебе ничего хорошего, но и плохого тоже. О, несколько злых шуток — это я признаю. Но, согласись, мы лучше остальных членов нашей семьи понимали друг друга, и главное, каждый из нас занимался своими делами и не совал нос в чужие. Подумай хорошенько. Мне кажется, я слышу шаги Флоры или горничной, так что давай сменим тему разговора. Хотя нет… скорее! Надеюсь, у тебя имеется колода наших любимых фамильных карт?

Я покачал головой. В эту минуту в комнату вошла Флора.

— Сейчас Кармелла накроет на стол, — сообщила она.

Мы выпили за предстоящий обед, и Рэндом подмигнул мне за ее спиной.

На следующее утро трупы неизвестных исчезли из гостиной, на коврах не осталось ни одного пятна крови, окно было как новое, и Рэндом объяснил, что «принял надлежащие меры». Я побоялся спросить, что он имеет в виду. Мы одолжили у Флоры «мерседес» и поехали кататься. Пригороды Нью-Йорка показались мне до странности незнакомыми. Я никак не мог понять, что в них изменилось, но чувствовал себя неуютно. От нескончаемых мыслей у меня вновь начался приступ головной боли, и я решил ни о чем не думать и воспринимать жизнь такой, какая она есть. Я сидел за рулем, Рэндом — рядом со мной на переднем сиденье. Я небрежно заметил, что хотел бы опять оказаться в Амбере, и стал ждать, как он отреагирует.

— Я никогда не мог понять, — последовал ответ, — что тобой руководит. Неужели только месть?

Я, конечно, мог бы промолчать, но мне хотелось продолжить эту тому и поэтому я произнес свою коронную фразу:

— Знаешь, кажется, я рискну.

Рэндом повернулся (до этого он смотрел в окно) и бросил на меня странный взгляд.

— Наверное, каждый из нас мечтал о власти, — сказал он. — По крайней мере, чего скрывать, мне такая мысль приходила в голову, и хоть я от нее отказался, игра стоила свеч. Я понимаю, ты сейчас спрашиваешь, помогу я тебе или нет. Да, помогу. И пошлю к чертям всех остальных. — Он откинулся на спинку сиденья. Как ты думаешь, на Флору можно рассчитывать?

— Сомневаюсь, — ответил я. — Если она будет уверена, что мы победим, то, конечно, присоединится к нам. Но сейчас ни в чем нельзя быть уверенным.

— И потом тоже, — заявил он.

— И потом тоже, — повторил я, чувствуя, что мне необходимо с ним согласиться. Я боялся признаться, что потерял память. Мне так много надо было узнать, и не к кому было обратиться. Я сидел за рулем и думал о дурацком положении, в которое попал не по собственной воле. — Итак, когда начнем? — спросил я.

— Когда скажешь.

Вот и влип. Теперь уже не отделаться ничего не значащей фразой, но молчать тоже было нельзя.

— Я готов.

Он ничего не ответил и закурил сигарету, по-моему, чтобы выиграть время.

— Хорошо. — Он глубоко затянулся. — Когда ты там был в последний раз?

— Так давно, что не помню.

— Хорошо, — повторил он. — Придется идти в обход. Сколько у нас бензина?

— Три четверти бака.

— Поверни за следующим углом налево. Может, проскочим.

Я повернул налево, и тротуары внезапно начали сыпать искрами.

— Черт! — выругался он. — Перестарался! Не пользовался этой дорогой лет двадцать.

Я продолжал управлять машиной, не в силах даже выругаться от изумления. Небо стало зеленым, потом розовым. Я закусил губу, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Мы проехали под мостом, и небо вновь стало голубым, зато вдоль дороги появились большие желтые ветряные мельницы.

— Не беспокойся, — быстро сказал Рэндом. — Могло быть хуже.

Я заметил, что мы едем по мощеной улице, а люди, стоящие на обочине, одеты более чем странно.

— Сверни направо.

Я молча повиновался.

Пурпурные облака закрыли солнце, стал накрапывать дождь, почти мгновенно превратившийся в ливень. Молния расколола небо надвое, забушевал ветер. Щетки лобового стекла работали на полную мощность, но не справлялись с потоками воды. Я включил фары и сбросил скорость. Нам навстречу (могу поклясться) попался скачущий всадник, низко пригнувшийся в седле. Он был одет в серый плащ с поднятым воротником, на нем была широкополая шляпа, надвинутая на лоб.

Облака рассеялись, и я увидел берег моря. Дождь прекратился, и я выключил щетки и фары. На сей раз дорога была грунтовой, но я окончательно потерял ориентировку. В зеркале заднего обзора не было видно города, который мы только что проехали. Я почти перестал удивляться и только крепче схватился за руль, проезжая мимо виселицы, на которой болтался повешенный скелет, скрипуче раскачивающийся под порывами ветра.

Рэндом продолжал молча курить и смотреть в окно, а дорога тем временем свернула с берега, огибая невысокий холм. Травянистая равнина без единого деревца расстилалась справа от нас, слева возвышалась гряда холмов. Небо стало темно-голубым, как вода в прозрачном глубоком озере оазиса. Я не помню, чтобы мне приходилось когда-нибудь видеть такое красивое небо. Рэндом на секунду открыл окно, чтобы выбросить окурок, и ледяной ветер ворвался в машину, продувая салон. Я почувствовал соленый острый запах моря.

— Все дороги ведут в Амбер, — сказал мой брат как нечто само собой разумеющееся.

И я неожиданно вспомнил, что Флоре не удалось попасть в Амбер. Рэндом, конечно, мог посчитать меня вероломным обманщиком, не сообщившим заранее важных сведений, но я все равно решил рассказать ему о мытарствах нашей сестры. Безопасность прежде всего.

— Знаешь, — сказал я, — когда ты звонил по телефону, Флоры не было дома, и я уверен, она пыталась попасть в Амбер, но не смогла. Дорога была закрыта.

Он засмеялся.

— Эта женщина начисто лишена воображения. Естественно, дорога сейчас закрыта. От нас потребуются все силы и умение, чтобы попасть в Амбер, и в конце концов придется идти пешком. А Флора, видимо, решила, что ей, как принцессе, усыпят путь розами. Она набитая дура и к тому же дрянь, которая не должна жить на свете. Но это не мне решать. К сожалению… На перекрестке сверни направо…

В чем тут было дело? Я понимал, что экзотические перемены вокруг происходили благодаря каким-то действиям Рэндома, но ведь он ничего не предпринимал, только курил и смотрел в окно. Как мне узнать его секрет, ни о чем не спрашивая? А может, спросить? Но тогда он сразу поймет, что у меня нелады с памятью, и я окажусь в полной его власти. Я свернул направо. Над нашими головами загорелось розовое солнце. На многие мили, насколько хватало глаз, простиралась голубая пустыня. Ловкий фокус. Мотор закашлял, чихнул, вновь заработал плавно. Рулевое колесо поменяло форму, приняв вид полумесяца. Сиденье отодвинулось, автомобиль приобрел низкую посадку, а лобовое стекло чуть приподнялось. Я опять промолчал, тем более что на нас обрушилась песчаная фиолетовая буря. Но когда она промчалась, мне не удалось сдержать возгласа изумления. Примерно в полумиле от нас образовалась огромная пробка из машин, и я слышал, как шоферы непрерывно сигналили друг другу.

— Убавь скорость, — сказал Рэндом. — Первое препятствие.

Я скинул газ, и поднявшийся ветер вновь принялся швырять в машину тучи песка. Фары я включить не успел. Буря мгновенно улеглась, и я несколько раз мигнул, пытаясь убедиться, что не сплю. Машины исчезли, гудки умолкли. Пустыня сыпала искрами, совсем как тротуары в Нью-Йорке, а Рэндом невнятно ругался, проклиная неизвестно кого и что.

— Злость берет, когда думаю, что поменял направление, как ему хотелось, — сказал он. — Дураку ясно, что иначе я поступить не мог.

— Эрик? — спросил я.

— Может быть. Что будем делать? Попробуем в обход или поедем дальше? Я не знаю, что нас ждет впереди.

— Давай поедем дальше, — предложил я. — Рискнем. В конце концов первое препятствие мы преодолели.

— Хорошо, — пробормотал он. — Кто знает, каким будет второе?

Второе препятствие оказалось существом, другого слова мне подобрать не удалось. Оно — существо — было похоже на плавильную печь с руками, которые шарили по дороге, подбирая автомобили и отправляя их в рот. Я нажал на тормоза.

— В чем дело? — спросил Рэндом. — Не останавливайся. Как ты собираешься проехать?

— Извини, не ожидал увидеть такую жуть, — ответил я, и он бросил на меня странный взгляд, а за окнами вновь разыгралась песчаная буря.

Я понял, что сморозил глупость. Когда небо посветлело, мы опять катили по пустынной грунтовой дороге. В отдалении сверкали купола башен.

— По-моему, я его надул, — сказал Рэндом. — Пришлось закрутить несколько Отражений в одно, а этого он никак не мог предвидеть. Нельзя закрыть все дороги в Амбер.

— Что верно, то верно, — согласился я, пытаясь несколько сгладить впечатление, которое произвела на него моя неосторожная фраза.

Я стал думать о Рэндоме. Несмотря на тщедушный вид, он обладал огромной силой, и не только физической. В чем она заключалась? О каких Отражениях он все время говорил? Я не сомневался, что в настоящий момент мы путешествовали по этим самым Отражениям и что Рэндом, спокойно куривший сигарету, был виновником перемен, происходивших вокруг. Изредка он бормотал себе под нос, что где-то надо прибавить, а где-то отнять, как будто Вселенная была одним большим уравнением, и неожиданно я понял, что Рэндом действительно оперирует пространством, надеясь очутиться в удивительном мире под названием Амбер. Более того, я твердо знал, что когда-то обладал такой же силой, которая вернется ко мне не раньше, чем я вспомню свое прошлое. Но я не мог вспомнить.

Дорога резко свернула, пустыня закончилась: мы ехали вдоль полей, заросших высокой голубой травой. Через некоторое время показались холмы, у подножия третьего из них грунтовая дорога перешла в проселочную — ухабистую, грязную и с колючим кустарником по обочинам. Прошло еще полчаса, и мы очутились в загадочном лесу квадратных деревьев с огромными дуплами и причудливо изрезанными пурпурными листьями. Начал накрапывать мелкий дождик, сгустились сумерки. От мокрой земли поднимался пар. Справа от нас завыл какой-то зверь. За короткое время руль поменял форму три раза, в последнем варианте превратившись в деревянный шестиугольник. Автомобиль стал большим и высоким, а на его капоте неведомо откуда появилось украшение в виде фламинго. На сей раз я воздержался от каких-либо высказываний и молча подвинул неудобное сиденье вперед. Рэндом, однако, неодобрительно посмотрел на руль, покачал головой, и неожиданно деревья стали выше, ветви опутала паутина, гроздья лиан опустились до самой земли, а машина приобрела почти прежний вид. Прибор показывал, что бензина осталось меньше половины бака. Ухабистая дорога превратилась в асфальтовое шоссе. Рядом с ним текли искусственные каналы с грязной водой, по которой плыли листья, ветки и разноцветные птичьи перышки. Внезапно я ощутил непривычную легкость во всем теле, у меня закружилась голова, и в ту же секунду я услышал голос Рэндома:

— Дыши медленнее и глубже. Я попробую пойти напрямик, так что атмосфера и гравитация изменятся. Нам везет до неприличия. Будем ковать железо, пока горячо, и попробуем подъехать как можно ближе к Амберу.

— Неплохо придумано, — согласился я.

— Как знать, — задумчиво произнес он. — По крайней мере, игра стоит свеч. Осторожнее!

На вершине холма показался грузовик, несущийся нам навстречу по правой стороне дороги. Я резко свернул влево, пытаясь избежать столкновения, но шоферу грузовика, видимо, пришла в голову та же мысль, и мы одновременно оказались на одной полосе движения. Мне пришлось вывернуть руль до упора. «Мерседес» влетел в кювет, и я едва справился с управлением: еще чуть-чуть, и машина свалилась бы в канал.

Грузовик завизжал тормозами и остановился. Я попытался дать задний ход, чтобы выбраться на шоссе, но колеса прочно застряли в мягкой грязи и даже не пробуксовывали. Затем послышался звук хлопнувшей дверцы, и разъяренный водитель выскочил из грузовика с правой стороны, а это означало, что аварийную ситуацию создал именно я. Само собой, в Соединенных Штатах не было левостороннего движения, как в Англии, но я давно уже не сомневался, что покинул землю, которую знал. Грузовик оказался автоцистерной, на борту которой большими красными буквами было написано «ГУНОКО», а внизу, буквами помельче: «Мы ездем по всиму мира». Я вышел из «мерседеса» и попытался извиниться перед подошедшим шофером, но на меня обрушился ноток брани. Он был здоровенным детиной, почти с меня ростом, но гораздо шире в плечах, и в руке держал большой гаечный ключ.

— Послушайте, я ведь извинился, — сказал я. — Что еще надо? Люди, кажется, не пострадали, и машины тоже.

— Таких, как ты, нельзя подпускать к рулю на пушечный выстрел! — заревел он. Из-за тебя…

Дверца «мерседеса» распахнулась, вышел Рэндом. В руке он держал пистолет.

— Убирайся! — коротко бросил он, глядя на водителя грузовика.

— Спрячь пистолет. — Я посмотрел на Рэндома, но он не обратил на мои слова ни малейшего внимания и щелкнул предохранителем.

Несчастный шофер побледнел, как полотно, и бросив гаечный ключ, повернулся и побежал со всех ног, а мой брат тщательно прицелился в удаляющуюся спину. Я едва успел ударить его по локтю, когда раздался выстрел. Пуля ударилась об асфальт и рикошетом отлетела в сторону. Лицо Рэндома побелело от гнева.

— Черт бы тебя побрал! — воскликнул он. — Я мог попасть в бак с бензином!

— Ты мог попасть в шофера.

— Ну и что? Вряд ли мы воспользуемся этой дорогой раньше, чем у них сменится несколько поколений. Этот ублюдок осмелился оскорбить принца Амбера! Когда я стрелял, то думал о твоей чести!

— Я сам в состоянии защитить свою честь! — холодно ответил я, почувствовав ни с чем не сравнимую ярость, и внезапно услышал свой голос как бы со стороны. — Потому что он был мой, и в моей власти было решать, казнить его или миловать.

И Рэндом опустил голову.

— Прости меня, брат, — еле слышно сказал он. — Извини, что осмелился вмешаться в твои дела. Но я не сдержался, когда услышал, как он с тобой разговаривает. Я понимаю, что должен был подождать или, по крайней мере, спросить твоего разрешения, прежде чем действовать.

— Хорошо. — Я помолчал, прислушиваясь к шуму мотора удаляющегося грузовика. — Давай попробуем выбраться на шоссе и, если получится, поедем дальше.

Задние колеса увязли в грязи примерно до середины дисков, и пока я смотрел на них, пытаясь что-нибудь придумать, Рэндом меня окликнул.

— Порядок. Я взялся за передний бампер, а ты берись сзади. Только не забудь поставить машину на левую полосу движения.

Он не шутил. Правда, что-то говорил о меньшей гравитации, но она практически не ощущалась. К тому же, хоть я и чувствовал себя достаточно сильным, мысль о том, что «мерседес» можно поднять за задний бампер, казалась мне дикой. Однако иного выхода не было. Рэндом мог потерять терпение и спросить, почему я мешкаю, а мне все еще не хотелось говорить ему о странных провалах в моей памяти. Так что я наклонился, ухватился поудобнее, выдохнул воздух и напряг мускулы ног. С чавкающим звуком задние колеса вырвались из жидкой грязи. Я держал задний конец машины примерно в двух футах над землей! Это было тяжело, черт побери! Это было тяжело, но оказалось возможным! С каждым шагом я увязал в грязь дюймов на шесть, но тем не менее я нес машину, и Рэндом тоже. Мы поставили ее на шоссе, и кузов качнулся на амортизаторах. Затем я снял ботинки, вылил из них воду, вытер пучком травы, выжал носки, отряхнул и закатал манжеты брюк, бросил ботинки с носками на заднее сиденье и сел за руль босиком. Рэндом устроился рядом и хлопнул дверцей.

— Послушай, — сказал он. — Я еще раз хочу принести извинения за…

— Прекрати, — перебил я. — Инцидент исчерпан.

— Но мне не хочется, чтобы наши отношения испортились.

— Они не испортятся. По впредь постарайся сдерживать свой пыл, если тебе захочется кого-нибудь бить в моем присутствии.

— Я обещаю! — торжественно заявил он.

— Тогда поехали дальше.

Мы помчались по каньону, окруженному высокими скалами, и очутились в городе, который, казалось, был выстроен из стекла или стеклозаменителя. Высокие здания выглядели хрупкими и непрочными, а жители — прозрачными, и розовое солнце высвечивало их внутренние органы и остатки недавних обедов. Они останавливались и глазели на машину, собираясь толпами на перекрестках, но ни один не попытался остановить нас или перейти улицу.

— Так рождаются легенды, заметил Рэндом.

Я кивнул. Дорога закончилась, превращаясь в гладкую поверхность, похожую на сплошной лист силикона, который постепенно сузился и вновь превратился в шоссе, пролегающее вдоль болот бурого цвета и вонючих. Могу поклясться, что в одном из них копошился диплодок, укоризненно посмотревший нам вслед. Затем над машиной, громко хлопая крыльями, пронеслось нечто похожее на огромную летучую мышь, а на бирюзовом небе засверкало золотое солнце.

— У нас осталось четверть бака бензина, — сказал я.

— Хорошо. — Рэндом откинулся на спинку сиденья. — Останови машину. Я нажал на тормоз и вырулил на обочину. Он молчал довольно долго и лишь минут через пять-шесть удовлетворенно кивнул. — Вперед!

Мы проехали по шоссе около трех миль, и путь нам преградила стена из отесанных бревен, которую я стал объезжать, пока не уперся и большие ворота.

— Посигналь, уверенно произнес Рэндом. — Здесь мы будем и полной безопасности.

Я посигналил, и вскоре деревянные ворота заскрипели на ржавых железных петлях и распахнулись настежь. Я въехал внутрь и увидел слева от себя бензоколонку, ничем не отличающуюся от тех, которыми много раз пользовался при менее загадочных обстоятельствах. Из небольшого служебного домика вышел человек, толстый, как пивная бочка, с широченными плечами и носом, похожим на клубничку.

— Бензин? — лаконично спросил он.

— Да — Я кивнул. — Стандартный. Залейте полный бак.

— Поставьте машину к этой колонке. — Толстяк махнул рукой.

Я повернулся к Рэндому.

— Послушай, а наши деньги здесь примут?

— А ты взгляни на них. — Я открыл бумажник и увидел, что он туго набит оранжевыми и желтыми купюрами с римскими цифрами по углам и буквами Д.Р. Рэндом ухмыльнулся. — Не беспокойся, я ничего не забыл.

— Прекрасно. Между прочим, я проголодался.

Мы стали оглядываться по сторонам, и почти сразу же я увидел неоновый рекламный щит с изображением человека, продающего жареного цыпленка, и указателем, как проехать к кафе.

Клубничный нос вынул шланг из бака, демонстративно подождав, пока немного бензина прольется на землю, подошел к нам и сообщил:

— Восемь Драхм Регумз.

Я покопался в бумажнике и протянул ему одну бумажку в V Д.Р. и три по I Д.Р.

— Спасибо. — Он сунул деньги в карман. — Проверить масло и воду?

— Да.

Он долил в радиатор немного воды, сказал, что уровень масла в норме, протер лобовое стекло грязной тряпкой и ушел в свой домик. Мы отправились в кафе под названием «Кенни Руа», где нам подали «Тонкее часьте жариных ципляч» и большой кувшин пива. Затем мы помылись прямо на улице и, вновь усевшись в машину, поехали к воротам, которые открыл человек с алебардой через левое плечо. Силиконовая дорога уходила вдаль, и, проехав несколько миль, мы увидели динозавра. Он неодобрительно на нас посмотрел, остановился в нерешительности и свернул налево. Над машиной пролетели еще три птеродактиля.

— Мне больно отказываться от неба Амбера, — произнес Рэндом, и я утвердительно кивнул, хотя понятия не имел, о чем он говорит. — Но я боюсь рисковать. Нас может разнести в клочья.

— Ты прав, — согласился я.

— С другой стороны, здесь мне тоже не нравится.

Я опять кивнул, и мы продолжали ехать вперед, а силиконовая дорога кончилась, уступив место мощеной.

— Что ты собираешься предпринять? — рискнул спросить я.

— Небо у нас есть, теперь попробую изменить местность.

И мощеная дорога исчезла. Под каменистой равниной изредка проглядывала черная земля. Еще через несколько минут на нашем пути стали попадаться островки зелени. Их было совсем немного, но такую ярко-зеленую траву я видел первый раз в жизни. Островков становилось все больше и больше, и вскоре появились первые деревья, а затем показался лес. Но какой лес! Я и представить себе не мог, что на свете существуют такие могучие и величавые деревья изумрудно-зеленого цвета с вкраплениями золота. Они подавляли своим присутствием, парили над окружающим миром. Я увидел огромные сосны, дубы, клены и множество деревьев, названий которых не знал. В их ветвях шелестел ветерок, и, чуть приоткрыв окно, я почувствовал фантастически нежный, приятный аромат, который хотелось вдыхать, не переставая. Я опустил стекло до конца.

— Арденнский лес, — сказал человек, который был моим братом, и я знал, что он говорит правду, и по-доброму завидовал его знаниям, не имея возможности пользоваться своими.

— Брат, ты все делаешь правильно, — невольно вырвалось у меня. — Даже лучше, чем я ожидал. Спасибо тебе.

Мои слова привели его в некоторое замешательство, и мне показалось, что для него в диковинку слышать слова благодарности от кого-либо из родственников.

— Я делаю все, что в моих силах, — ответил он, — и обещаю всегда помогать тебе, чем могу. Пока что нам неслыханно везет, даже не верится! У нас есть и небо, и лес! Осталось меньше половины пути, а мы не встретили ни одного серьезного препятствия. Ты дашь мне регентство?

— Да, — твердо сказал я, не понимая, о чем идет речь, но чувствуя внутреннюю потребность удовлетворить любую его просьбу, если это будет в моей власти.

Он кивнул.

— С тобой можно иметь дело.

Рэндом всегда был хитер, маниакально подозрителен и вечно против чего-нибудь восставал, вспомнил я. В свое время ему здорово влетало от родителей, но и они не могли с ним справиться. И внезапно я понял, что у нас были одни и те же родители, другие, чем у меня и Эрика, или у Блейза и Фионы. Об остальных я ничего не помнил.

Мы ехали по неровной лесной дороге, которой, казалось, нет конца и краю. Величественные деревья окружали нас со всех сторон, и я чувствовал себя на удивление хорошо и спокойно. Изредка из придорожных кустов выбегали вспугнутый олень или изумленная лиса. Лучи солнца пробивались сквозь листву, напоминая струны восточного музыкального инструмента. Влажный ветерок был напоен животворными ароматами. И я понял, что неоднократно скакал по Арденнскому лесу верхом, гулял в нем, охотился, лежал на спине, закинув руки за голову и глядя в небо, взбирался по стволам деревьев-великанов, перебираясь с ветки на ветку, и смотрел на вечно меняющийся зеленый мир внизу.

— Как здесь хорошо! — невольно воскликнул я, не понимая, что произнес эти слова вслух, пока Рэндом не ответил:

— Ты всегда любил Арденнский лес.

Мне показалось, что в его голосе промелькнула нотка удивления, но я не был в этом уверен. Издалека до нас донесся звук охотничьего рога.

— Увеличь скорость, — внезапно сказал Рэндом. — Это охотничий рог Джулиана.

Я надавил на педаль газа. Звук рога раздался еще раз, значительно ближе.

— Его проклятые гончие раздерут автомобиль на куски, а птицы выклюют нам глаза! — воскликнул Рэндом. — Надо же было повстречаться с ним, когда он охотится! Не сомневаюсь, Джулиан с наслаждением бросит травлю любого зверя, лишь бы не упустить такой добычи, как два родных брата!

— Живи сам и не мешай жить другим — вот мой девиз, — заметил я.

Рэндом ухмыльнулся.

— Какая идиллия! Могу поспорить, ты изменишь свой девиз ровно через пять минут. — Звук рога раздался еще ближе, и мой невежливый брат выругался. — Черт!

Стрелка спидометра застыла на отметке 75, а ехать быстрее по лесной дороге я не решался. Рог пропел три раза совсем неподалеку, и я услышал слева от себя собачий лай.

— До Амбера далеко, но практически мы находимся в реальном мире, так что в соседних Отражениях не скроешься, — сказал Рэндом. — К тому же, если Джулиан действительно охотится за нами, он или его Отражение настигнут нас где угодно.

— Что будем делать?

— Надеяться, что он охотится не за нами. Прибавь газу.

Звук рога раздался совсем рядом.

— Никак он едет на электричке? — иронически спросил я.

— Джулиан скачет на Моргенштерне, самом могучем и быстром коне, которого он когда-либо создал.

И, задумавшись над последней фразой Рэндома, я понял, что Джулиан действительно создал Моргенштерна, оперируя Отражениями, и что непревзойденный скакун обладал силой и скоростью урагана. Я вспомнил, что всегда боялся этого коня, и в ту же секунду его увидел. Моргенштерн был метра на полтора выше в холке, чем любой из мне известных скакунов; мертвый взгляд его глаз пронизывал насквозь; седая грива развевалась по ветру; копыта блестели, как полированная сталь. Он несся за нашей машиной быстрее ветра, и ноги его мелькали с такой скоростью, что их не было видно, а в седле, пригнувшись, скакал Джулиан, совсем такой, как на игральной карте; с длинной гривой черных волос, ослепительно голубыми глазами, одетый в белые доспехи. Он, улыбнулся нам и помахал рукой, а Моргенштерн вскинул голову и заржал.

Я вспомнил, что Джулиан однажды заставил своего подручного нацепить мою старую куртку и мучить коня. Вот почему он чуть не убил меня в тот день, когда мы охотились и я спешился, чтобы освежевать оленя. Я снова поднял стекло, надеясь, что Моргенштерн не успел учуять мой запах. Но Джулиан меня заметил, и я подумал, что теперь он наверняка не отстанет. Рядом с ним бежали штурмгончие, неслыханно живучие твари, с клыками тверже стали. Они тоже были пришельцами из других Отражений, потому что ни один нормальный пес не смог бы выдержать такой убийственной гонки. Правда, слово «нормальный» никак не подходило миру, в котором я оказался.

Джулиан сделал нам знак остановиться, и я посмотрел на Рэндома, который пожал плечами и ответил на мой безмолвный вопрос:

— Если мы не остановимся, он нас уничтожит.

Я сбросил газ, нажал на тормоза и остановился посередине дороги.

Моргенштерн присел на задние ноги, одним прыжком перемахнул через машину и ударил копытами о землю. Собаки кружили неподалеку, высунув языки и тяжело дыша. Бока лошади тоже вздымались и блестели от пота.

— Какой сюрприз! — медленно, с ленцой в голосе произнес Джулиан, и большой орел с черно-зеленым оперением, круживший в небе, опустился и уселся ему на плечо.

— Вот именно, — согласился я. — Как дела?

— Как обычно, — небрежно ответил он. — Лучше не бывает. Надеюсь, у вас с братом Рэндомом тоже все в порядке?

— Жизнь бьет ключом, — сказал я, а Рэндом кивнул и добавил:

— Думаю, в столь неспокойные времена ты мог бы найти себе занятие поважнее охоты.

— Я испытываю наслаждение, загоняя зверя, — последовал ответ. — К тому же мне постоянно приходится думать о родственниках. — У меня по спине побежали мурашки. — Я даже представить себе не мог, что в машине окажутся два моих брата. Ведь, насколько я понимаю, вы катаетесь не ради удовольствия, а куда-то спешите, скажем, в Амбер. Да или нет?

— Да. — Я не стал лгать. — Могу полюбопытствовать, почему ты здесь, а не там?

— Эрик послал меня вести наблюдение за дорогой, — спокойно ответил он, и моя рука невольно потянулась к одному из пистолетов, заткнутых за пояс. Не знаю, почему, но я неожиданно подумал, что пуля не пробьет его доспехов, и решил в случае опасности стрелять в Моргенштерна. — Ну что ж, братья, — сказал Джулиан, улыбаясь. — Я рад, что вы вернулись, и хочу пожелать вам доброго пути. До встречи. — Он резко развернул коня и поскакал в лес.

— Давай уберемся отсюда подобру-поздорову! — воскликнул Рэндом, как только Джулиан скрылся из виду. — Либо он постарается устроить засаду, либо опять начнет преследование. — И с этими словами Рэндом вытащил из-за пояса пистолет и положил его на колени.

Минут через пять, в течение которых я ехал довольно медленно и почти успокоился, раздался звук охотничьего рога. Я увеличил скорость, зная, что Джулиан все равно нас догонит, но пытаясь выиграть время и оторваться от него как можно дальше. Нас заносило на виражах, мы проносились мимо небольших холмов и долин, и однажды я чуть было не наехал на оленя, но умудрился проскочить по самой обочине, избежав столкновения. Звук рога становился все слышнее, и Рэндом начал ругаться вполголоса. Я неожиданно подумал, что Арденнский лес закончится еще не скоро, и эта мысль не принесла мне успокоения. Мы очутились на довольно прямом участке пути, и примерно минуту я вел машину с предельной скоростью. Звук рога отдалился, но затем дорога сузилась, стала петлять, и мне пришлось ехать медленнее. Рэндом опустил боковое стекло и, выждав некоторое время, стал стрелять.

— Черт бы побрал эти доспехи! — воскликнул он. — Уверен, что попал в Джулиана дважды, а он даже не покачнулся!

— Мне бы не хотелось убивать коня, — сказал я, — но все же попробуй. Иного выхода нет.

— В него я тоже стрелял, — ответил Рэндом, с отвращением швырнув пистолет на пол и вынимая из-за пояса другой. — Но либо я никудышный стрелок, либо правду говорят, что Моргенштерна можно убить только серебряной пулей.

Из последней обоймы, однако, он не потратил даром ни одного патрона и уложил шестерых псов, но их осталось, по меньшей мере, две дюжины. Я дал ему один из своих пистолетов, и еще пять собак прекратили нас преследовать.

Последнюю обойму, — заявил Рэндом, — я приберегу для головы Джулиана, если он подскачет достаточно близко!

Наши преследователи находились футах в пятидесяти от машины, и это расстояние все время сокращалось. Я прикинул в уме их скорость и резко нажал на тормоза. Несколько собак не успели отпрыгнуть, но Джулиан внезапно исчез, и на какое-то мгновение огромная тень затмила солнце. Моргенштерн перемахнул через «мерседес» одним скачком, и всадник круто развернул его в нашу сторону, а я тут же надавил на педаль газа, бросая машину вперед. Моргенштерн величественно поднялся в воздух и опустился на обочину дороги. В зеркале я видел, как две собаки уцепились за задний бампер, оторвали его и снова ринулись в погоню. Три гончие валялись мертвыми на земле, но их оставалось еще пятнадцать-шестнадцать.

— Неплохо, — сказал Рэндом. — Но тебе повезло, что они не кинулись на колеса. От резины полетели бы клочья. Наверное, им никогда не приходилось загонять такого зверя, как автомобиль.

Я отдал ему свой последний пистолет, тот самый, из которого только вчера в нас стреляли бандиты.

— Постарайся убить как можно больше собак.

Он расстрелял обойму спокойно и со снайперской точностью, и псов стало на шесть меньше.

А Джулиан скакал рядом с машиной, и в руке его была шпага. Я громко посигналил, надеясь спугнуть Моргенштерна, но он и ухом не повел, а когда я резко свернул руль в сторону, грациозно отпрыгнул и избежал столкновения. Рэндом низко пригнулся, положив пистолет на согнутую в локте левую руку и целясь в Джулиана.

— Не стреляй, — попросил я. — Попробую взять его живым.

— Ты сумасшедший, — ответил он, но пистолет опустил, а я вновь резко затормозил и, как только машина остановилась, распахнул дверцу и выскочил… О, черт! Я ведь был босиком! Проклятье!

Я нырнул под удар шпаги, схватил Джулиана за руку и рванул на себя что было сил, выбивая из седла. Он успел ударить меня бронированным кулаком по голове, так что искры из глаз посыпались, но я своего добился. Оглушенный падением, Джулиан лежал, ничего не соображая, а вокруг прыгали псы, и Рэндом отбивался от них ногами. Я подобрал шпагу и приставил ее к горлу Джулиана.

— Прикажи собакам убраться, — крикнул я, — или я пригвозжу тебя к земле!

Он что-то резко произнес, и штурмгончие отбежали, недовольно ворча. Рэндом держал Моргенштерна под уздцы, но конь мотал головой и пытался вырваться.

— Итак, дорогой брат, что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросил я.

— Если хочешь меня убить, не тяни, — ответил он.

— Я убью тебя, когда мне заблагорассудится. — Сам не знаю почему, но я испытывал чувство глубокого удовлетворения, глядя на комья грязи, прилипшие к его безупречно чистым, белым доспехам. — А теперь скажи, что ты дашь за свою жизнь?

— Все, что у меня есть, и ты это знаешь.

Я отступил на шаг.

— Садись в машину на заднее сиденье.

Он молча повиновался, и я на всякий случай отобрал у него кинжал. Рэндом сел на свое место рядом со мной, но направил на Джулиана дуло пистолета.

— Почему бы тебе не убить его? — спросил он.

— Думаю, он еще пригодится. Во-первых, мне многое надо узнать, а во-вторых, нам предстоит долгий путь.

Я включил зажигание, и «мерседес» плавно тронулся с места. Гончие дружно припустили за машиной. Моргенштерн скакал рядом.

— Боюсь, как заложник я ничего не стою, — заметил Джулиан. — А если ты будешь меня пытать, я не скажу больше, чем знаю, а знаю я совсем немного.

— Вот и начни с того, что знаешь, — предложил я.

— Когда положение усугубилось, — сказал он, — позиция Эрика была самой сильной, ведь он остался в Амбере. По крайней мере, я посчитал именно так и предложил ему свои услуги. Если бы на его месте оказался один из вас, я, вероятно, сделал бы то же самое. Эрик поручил мне охранять Арденнский лес, через который пролегает основная дорога в Амбер. Жерар контролирует южные подступы. Каин — в северных водах.

— А Бенедикт? — спросил Рэндом.

— Понятия не имею. Может, он с Блейзом. А может, на одном из Отражений и просто не знает, что произошло. Я не удивлюсь, если его вообще нет в живых. Слишком много лет прошло с тех нор, как я в последний раз видел Бенедикта.

— Какое количество войск ты держишь в Арденне? — спросил Рэндом.

— Тысячу человек. Убежден, что за нами наблюдают даже сейчас.

— И если они не хотят, чтобы ты скоропостижно скончался, им придется ограничиться одним наблюдением, — заметил Рэндом.

— Ты, как всегда, нрав. — Джулиан повернулся в мою сторону. Должен признаться, Корвин, ты поступил очень разумно, оставив меня в живых. Теперь тебе удастся беспрепятственно проехать через лес.

— Ты говоришь так потому, что очень хочешь жить, — ответил Рэндом.

— Конечно, я хочу жить. Ведь вы меня не убьете?

— А как ты думаешь?

— Но ведь я рассказал все, что знал!

Рэндом рассмеялся.

— Ты не сказал ничего существенного, и я убежден, что пытка развязала бы тебе язык. К счастью, еще не поздно. Можно остановить машину в укромном месте и исправить это маленькое упущение. Что скажешь, Корвин?

— Там видно будет. Где Фиона?

— По-моему, где-то на юге, но точно не знаю.

— А Дейдра?

— Тоже не знаю.

— Льювилла?

— В Ребма.

— Хорошо. — Я кивнул. — Мне кажется, ты действительно сказал все, что знал.

— Да.

Мы продолжали ехать в полном молчании, и постепенно лес начал редеть. Штурмгончие и Моргенштерн давно отстали, но орел Джулиана все еще парил высоко в небе. Дорога круто завернула, поднимаясь к узкому перевалу между двумя пурпурными горами.

— Удобное место для засады, — заметил Рэндом.

— Правильно говоришь, — отозвался я. — Что скажешь, Джулиан?

Он вздохнул.

— Скоро подъедем к заставе. Но, думаю, осложнений не предвидится.

Осложнений не было. Когда я посигналил у ворот, к нам вышел стражник в зеленой с коричневым кожаной куртке и шпагой наголо. Я небрежно указал большим пальцем сжатой в кулак руки на заднее сиденье и бросил:

— Понятно?

Ему было понятно, и нас он тоже узнал, а посему поспешил распахнуть ворота и даже отдал честь, когда мы проезжали мимо. Мы миновали еще две заставы, и орел уже тоже где-то отстал. Высоко в горах, на высоте в несколько тысяч футов, я остановил машину. Справа от нас гигантская скала уходила в небо, слева — зияла пропасть.

— Выходи, — сказал я Джулиану. — Пришла пора размять ноги.

Он побледнел.

— Я не стану унижаться, вымаливая жизнь, — сказал он и вышел из машины.

— Эх, опять не повезло! — огорченно воскликнул я. — Передо мною так давно никто не унижался! Обидно, право. Ну что ж, подойди к обрыву и стань вот здесь… еще ближе, пожалуйста. — И Рэндом прицелился ему в голову. — Совсем недавно, — продолжал я, ты говорил, что предложил бы помощь всякому, кто оказался бы на месте Эрика.

— Да.

— Посмотри вниз. — Он молча повиновался, но, думаю, мало что увидел. — Хорошо. Запомни свои слова на тот случай, если произойдут какие-нибудь перемены. И запомни, кто подарил тебе жизнь, хотя любой другой на моем месте ее бы отнял. Поехали, Рэндом. Нам пора.

Джулиан остался стоять на краю пропасти. Он тяжело дышал, и брови его были сдвинуты.

Когда мы добрались до вершины перевала, бензин почти кончился. Я поставил передачу на нейтральную, выключил мотор, и машина покатилась вниз.

— Я сейчас думаю о том, — сказал Рэндом, — что ты не потерял былой прозорливости и проницательности ума. Я, наверное, все же убил бы Джулиана за то, что он попытался сделать. Но ты поступил правильно. Мне кажется, он нас поддержит, если удастся взять верх над Эриком, а тем временем, естественно, доложит ему обо всем, что произошло.

— Естественно, — согласился я.

— У тебя было больше причин желать его смерти, чем у любого из нас.

Я улыбнулся.

— Эмоции неуместны в политике, юриспруденции и торговых сделках.

Рэндом закурил сигарету, одну протянул мне.

И, глядя сквозь сигаретный дым вниз, я увидел море, раскинувшееся под вечерним темно-голубым небом, на котором сверкало золотое солнце. Я и представить себе не мог, что такое море может существовать на свете. «Словно толстым слоем искрящейся пурпурной краски покрыли полотно», — подумал я, и мне стало немного страшно. Неожиданно я понял, что говорю на каком-то странном языке, который тем не менее хорошо знаю. Я читал «Балладу о мореходах», и Рэндом внимательно слушал и ждал, когда я закончу.

— Я много раз слышал, что «Балладу о мореходах» сочинил ты, — сказал он. — Правда?

— Это было так давно, что я просто не помню.

Дорога постепенно сворачивала влево, и по мере того, как мы въезжали в лесистую долину, морю открывалось перед нашим взором во всем своем великолепии.

— Маяк Кабры, — сказал Рэндом, указывая рукой на большую серую башню, возвышавшуюся над водой. — Я совсем забыл о его существовании.

— Представь себе, я тоже. Какое непонятное чувство испытываешь, когда возвращаешься домой. — И тут я понял, что мы говорим не по-английски, а на языке тари.

Примерно через полчаса спуск закончился, и машина довольно долго катилась по инерции, прежде чем я включил зажигание. При звуке мотора стайка черных птиц выпорхнула из придорожных кустов. Серая тень, похожая на волчью, метнулась из-за дерева и пропала. Невидимый олень, спасаясь от серой тени, умчался, ломая ветки. Мы ехали по лесистой долине, расположенной на ровном участке высокой скалы, и неуклонно приближались к морю. Перевал остался позади и чуть справа. Чем дальше мы въезжали в долину, тем яснее видели панораму величественных гор, казалось, марширующих прямо к побережью, одетых в сверкающую каменную мантию, расцвеченную зелеными, розовыми и пурпурными красками, а на самом последнем и самом высоком пике висела вуаль легких облачков, пронизанная золотыми лучами солнца. Бензин почти кончился, а ехать оставалось миль тридцать пять. Я твердо знал, что этот последний пик был местом нашего назначения, и у меня защемило сердце. Рэндом, не отрываясь, смотрел в том же направлении.

— Никто ничего не украл, — пошутил я. — Скала на месте.

— Я почти забыл, — прошептал он.

Я переключил передачу и, случайно посмотрев вниз, увидел, что брюки мои как-то странно блестят. К тому же они стали обтягивать лодыжки, а манжеты исчезли. Я невольно бросил взгляд на свою рубашку. Она превратилась в черную куртку с серебряной окантовкой и широким поясом. По внешней стороне брюк тоже шла серебряная строчка.

— Кажется, я выгляжу достаточно эффектно, — заметил я в надежде услышать объяснение Рэндома.

Он ухмыльнулся, и я неожиданно обратил внимание, что он одет в коричневые брюки с красными лампасами и оранжевую рубашку с коричневым воротником и манжетами. Коричневая фуражка с желтым козырьком лежала рядом на сиденье.

— А я сидел и гадал, когда ты, наконец, заметишь, — сказал Рэндом. Как самочувствие?

— Лучше не бывает. Кстати, бензин на нуле.

— Слишком поздно, — ответил он. — Мы находимся в реальном мире, и работа с Отражениями отнимет слишком много сил, не говоря о том, что нас сразу обнаружат. Боюсь, придется бросить машину.

Ее пришлось бросить через две с половиной мили. Я съехал на обочину и остановился. Закатное солнце посылало нам прощальный поклон, тени удлинились. Я потянулся за ботинками, превратившимися в высокие черные сапоги, услышал, как под ними что-то звякнуло, и увидел относительно тяжелую серебряную шпагу в ножнах, ремешки которых идеально подходили к петлям на моем поясе. Рядом с сапогами лежал черный плащ с брошью-застежкой в форме серебряной розы.

— Ты, наверное, думал, что расстался с ними навсегда? — спросил Рэндом.

— Честно говоря, да.

Мы вышли из машины и пошли по дороге. Вечер был прохладен, воздух напоен терпкими ароматами. Солнце садилось, и на небе начали появляться звезды. Рэндом первым нарушил молчание.

— Не нравится мне это, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Наше непонятное везение. Мы беспрепятственно добрались до Арденнского леса и проехали его, хоть Джулиан и сделал попытку нас остановить. Я начинаю подозревать, что нам намеренно позволили проникнуть в стан врага.

— Мне пришла в голову та же мысль, — солгал я. — Как ты думаешь, что это может значить?

— Боюсь, нас гонят, как зверей, прямо на охотника. По-моему, здесь дело нечисто.

Несколько минут мы шагали в полном молчании, затем я спросил:

— Может, засада? Послушай, как тихо в лесу.

— Не знаю.

Мы прошли мили две, и солнце скрылось за вершинами гор. Ночь была темной, небо усыпано бриллиантами звезд.

— Мы избрали самый неподходящий способ передвижения, — заметил Рэндом.

— Не спорю.

— И все же я боюсь вызвать лошадей.

— Я тоже.

— А как ты сам оцениваешь обстановку? — спросил он.

— По-моему, дело дрянь. У меня такое ощущение, что за нами следят…

— Может, уйти с дороги?

— Мне пришла в голову та же мысль, — вновь солгал я. — По крайней мере, если мы свернем в лес, хуже не будет.

Мы свернули в лес. Нас окружали деревья, валуны причудливой формы, высокий кустарник. А по небу плыла серебряная луна, похожая на большую лампаду, освещавшую ночь.

— Меня не оставляет чувство, что наша затея обречена на провал, — сказал Рэндом.

— Ты веришь своим чувствам?

— Вполне.

— Что тебя беспокоит, брат?

— Слишком быстро мы очутились рядом с Амбером. Мне это не нравится. Назад дороги нет, а управлять Отражениями в реальном мире невозможно. Нам остается рассчитывать лишь на наши шпаги. — (На его поясе висела короткая, с орнаментом на ножнах, шпага). — И я считаю, мы очутились здесь не против воли Эрика, а согласно задуманному им плану. Сделанного не воротишь, так что творить тут не о чем, но я предпочел бы, чтобы нам пришлось сражаться за каждый дюйм пути.

Мы прошли еще около мили и остановились покурить, тщательно прикрывая огоньки сигарет ладонями.

— Какая прекрасная ночь, — сказал я, обращаясь к Рэндому и прохладному ветерку.

— Да… Что это?

Позади нас в кустах зашуршало, и он мгновенно выхватил шпагу из ножен. Мы подождали несколько минут и, не заметив ничего подозрительного, пошли дальше. Спустя некоторое время я услышал непонятное шуршание впереди. Я посмотрел на Рэндома, и он кивнул, после чего мы стали двигаться медленнее и с большей осторожностью. Посторонние звуки прекратились, но справа от нас, довольно далеко, мерцал слабый свет, похожий на огонь костра. Я показал рукой в его сторону, и Рэндом пожал плечами, молча углубляясь вслед за мной в лес. Примерно через час мы оказались рядом с лагерем. Вокруг костра сидели четыре человека, еще двое спали неподалеку. Девушка, привязанная к дереву, смотрела в противоположную сторону, но когда я увидел ее фигуру, у меня защемило сердце.

— Неужели… — прошептал я.

— Да, — ответил Рэндом. — Это она.

Затем девушка повернула голову, и я сразу ее узнал. Дейдра!

— Интересно, что натворила эта ведьма? — пробормотал Рэндом. Судя по форме солдат, ее ведут в Амбер.

Я посмотрел на красное и коричневое с серебряной нитью обмундирование и вспомнил (не только по портрету на карте), что Эрик предпочитал эту расцветку любой другой.

— Коль скоро она понадобилась Эрику, он ее не получит, — сказал я.

— Лично мне Дейдра глубоко безразлична, — заметил Рэндом, — но тебе она всегда нравилась, так что…

Он выхватил шпагу из ножен. Я последовал его примеру.

— Приготовиться, — прошептал я, выпрямляясь во весь рост. И мы кинулись в атаку.

Все сражение заняло минуты две, не больше. Она смотрела на нас, и свет костра превращал ее лицо в непрерывно меняющуюся маску. Она смеялась и плакала, выкрикивала наши имена громким испуганным голосом, а потом я перерезал стягивающую ее тело веревку и помог подняться на ноги.

— Здравствуй, сестра! Не хочешь ли пойти с нами в Амбер?

— Нет, — сказала она. — По правде говоря, мне хочется сохранить жизнь, которую вы только что спасли. Можно подумать, я не знаю, зачем вы идете в Амбер.

— Разыгрывается трон, — сообщил Рэндом (что было для меня новостью), — и мы — заинтересованные стороны.

Если у вас осталась хоть капля разума, вы откажетесь от участия в этой игре, зато будете жить долго и счастливо.

Дейдра выглядела утомленной, на ее лице и руках засохла грязь, но, боже, до чего она была красива! Я обнял ее, потому что мне так захотелось, и прижал к груди. Рэндом отыскал мех с вином, и мы с удовольствием выпили.

— Эрик — единственный повелитель Амбера, — сообщила Дейдра, — и войска ему преданы.

— Я не боюсь Эрика, — сказал я и вдруг понял, что не уверен в своих словах.

— Он никогда не позволит тебе вернуться в Амбер, — продолжала она. — Я тоже была пленницей, но два дня назад удрала подземным ходом и решила скрыться на одном из Отражений, чтобы не мозолить глаза остальным. К сожалению, я не успела уйти из реального мира. Солдаты арестовали меня сегодня утром и вели обратно, чтобы передать своему господину. Может, он решил со мной расправиться, хотя в Амбере я играла роль марионетки, не более. Думаю, Эрик будет взбешен, когда узнает, что мне удалось бежать. Впрочем, я ни в чем не уверена.

— А где Блейз? — спросил Рэндом.

— Он посылает из Отражений невиданных чудовищ, которые не дают Эрику спокойно спать. Но Блейз ни разу не атаковал всеми силами, так что остается только гадать, кому достанутся корона и скипетр, хоть Эрик и держит бразды правления в своих руках.

— Понятно. А нас он когда-нибудь вспоминал?

— Тебя нет, Рэндом. Корвина — часто. Эрик все еще боится, что Корвин вернется в Амбер. Следующие пять миль можно пройти относительно спокойно, но потом каждая пядь пути грозит смертельной опасностью. Каждый камень — ловушка, за каждым деревом — засада. Эрик хорошо подготовился к встрече с Блейзом и Корвином. Он наверняка хотел, чтобы вы подошли вплотную к Амберу, ведь, с одной стороны, отсюда невозможно бежать на Отражения, а с другой — почти каждый ваш шаг становится известен. Никто не может пробраться в Амбер незамеченным.

— Но тебе удалось бежать.

— Ну и что? Во-первых, я покинула город, а не пыталась в него проникнуть. Во-вторых, Эрик не следил за мной, как за вами. К тому же я женщина и лишена имперских амбиций, и тем не менее, меня все равно поймали, чему вы были свидетелями.

— Но теперь ты свободна, сестра, — сказал я, — и останешься свободной до тех пор, пока у меня хватит сил поднять шпагу в твою защиту.

Дейдра поцеловала меня в лоб и украдкой сжала руку. Я всегда млел, когда она так делала.

— Я уверен, что за нами следят, — пробормотал Рэндом, и по его сигналу мы отступили в лес.

Лежа за кустом, пристально вглядываясь в темноту, мы возбужденно перешептывались, но так и не пришли к единому выводу. Выяснилось, что окончательное решение должен принимать именно я. Вопрос, который следовало решить, был, казалось, до смешного прост: «Что делать дальше?», но я посчитал его слишком важным и понял, что больше не имею права притворяться. Я знал, что не могу доверять своим родным, даже очаровательной Дейдре, которая всегда мне нравилась, Рэндому, который, не колеблясь, согласился принять участие в моих делах. Но лучше было признаться им, чем кому-либо другому. Впрочем, выбирать не приходилось.

— Дорогие мои родственники, — сказал я, — боюсь, мне придется вас огорчить.

Я не успел договорить, как рука Рэндома судорожно сжала эфес шпаги. Видимо, в нашей семье не было принято доверять друг другу. Мне показалось, я слышу его невысказанную мысль: «Корвин заманил меня сюда, чтобы предать».

— Если ты заманил меня сюда, чтобы предать, — сказал он, — живым я не дамся.

— Не говори глупостей, — прервал я его. — Мне нужна твоя помощь, а не жизнь. Но тебе придется огорчиться, когда ты узнаешь, что я ровным счетом ничего не понимаю. Я, конечно, догадываюсь, где мы находимся и почему скрываемся от солдат. Я смутно помню, что такое Амбер. Но если быть до конца откровенным, я даже не знаю, кто я такой.

После довольно продолжительного молчания Рэндом прошептал:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вот именно, — вставила Дейдра.

— Я хочу сказать, что мне удалось вас одурачить. Разве тебе не показалось странным, что я лишь управлял машиной, взвалив все заботы на твои плечи?

— Но ведь ты был моим начальником! — воскликнул Рэндом. Я считал, ты обдумываешь план дальнейших действий. И ты не потерял былой прозорливости. Я знаю, что ты — Корвин.

— А сам я узнал об этом всего несколько дней назад. Да, я тот, кого вы называете Корвином. Но совсем недавно я попал в автомобильную катастрофу, получил травму черепа — могу показать шрамы, когда станет светло, — и страдаю от амнезии. Когда вы говорите о каких-то Отражениях, я не понимаю ни единого слова. Амбер остается для меня тайной за семью печатями. Правда, я помню своих сестер и братьев, а также то, что им нельзя доверять. Вот и весь мой сказ. Что будем делать?

— О боже! — простонал Рэндом. — Да, теперь я понимаю… Ответы невпопад, нелепые оговорки… Но как тебе удалось провести Флору?

— Повезло, — ответил я. — А может, сработало подсознание. Впрочем, Флора настолько глупа, что обмануть ее не так уж трудно. Но сейчас я нуждаюсь в вашей помощи.

— Как ты думаешь, отсюда можно уйти на Отражения? — спросила Дейдра, и я с облегчением подумал, что теперь избавлен от необходимости отвечать на непонятные вопросы.

— Да, — сказал Рэндом, — но я — против. Мне бы хотелось видеть Корвина в Амбере, а голову Эрика — на копье. И я, пожалуй рискну помочь правому делу, так что ни о каком бегстве не может быть и речи. Если хочешь, иди одна. Все вы считали меня хвастуном и неженкой. Что ж, поживем — увидим. Но я не отступлюсь.

— Спасибо, брат, — сказал я.

— Правду говорят, что встречаться при лунном свете — дурная примета, — заметила Дейдра.

— Ты предпочла бы остаться привязанной к дереву? — спросил Рэндом, и она не нашла, что ответить.

Мы лежали за кустом, не шевелясь, и вскоре на поляну, где горел костер, вышли трое людей. Они посмотрели по сторонам, и один из них внезапно нагнулся и понюхал землю.

— Вейры, — прошептал Рэндом, и дальнейшее я увидел, как в тумане. Незнакомцы упали на четвереньки, и лунный свет как-то странно посеребрил их серые одежды. Три пары горящих глаз уставились в нашем направлении.

Я проткнул первого волка шпагой, и ночную тишину прорезал мучительный человеческий вопль. Рэндом одним ударом отсек голову второму, а Дейдра, к моему изумлению, подняла третьего волка высоко в воздух и с размаху ударила о колено, переломив ему позвоночник, словно сухую спичку.

— Скорее! — вскричал Рэндом. — Проткни их своей серебряной шпагой!

Я послушно воткнул клинок сначала в одного оборотня, потом в другого. Послышались еще два душераздирающих вопля.

— Надо уходить, — решительно заявил Рэндом. — Здесь нельзя оставаться.

Примерно через час, в течение которого мы продирались сквозь высокий кустарник, Дейдра не выдержала.

— Куда это мы идем? — спросила она.

— К морю.

— Зачем?

— Оно хранит память Корвина.

— О чем ты говоришь?

— О Ребма, естественно.

— Сначала тебя там убьют, а потом скормят твои куриные мозги рыбам.

— Я не пойду с вами. Мы расстанемся на берегу. А ты поговоришь с нашей сестрой.

— Ты хочешь, чтобы он вновь прошел Лабиринт?

— Да.

— Это рискованно.

— Знаю… Послушай, — обратился он ко мне, — ты честно все рассказал, и поэтому я хочу предупредить: если окажется, что ты — не Корвин, тебя ждет гибель. Но я убежден, что ты не можешь быть никем другим. Твое поведение, несмотря на потерю памяти, говорит само за себя. Рискни, поставь жизнь на карту, и если пройдешь испытание, которое мы называем Лабиринтом, наверняка все вспомнишь. Согласен?

— Не знаю, — ответил я. — Что такое Лабиринт?

— Ребма — призрачный город, отражение Амбера, на дне морском. То, что происходит в Амбере, отражается в Ребма, как в зеркале, и живут там подданные Льювиллы. Меня они ненавидят за кое-какие грехи молодости, но если ты поговоришь с ними откровенно и, возможно, намекнешь на цель своего путешествия, думаю, они разрешат тебе пройти Лабиринт, который, хоть и является зеркальным отражением основного, ничем от него не отличается и дает власть над Отражениями детям нашего отца.

— Для чего мне нужна эта власть? — спросил я.

— Чтобы понять, кто ты такой.

— В таком случае я согласен.

— Хорошо. Нам надо идти строго на юг. До Лестницы несколько дней пути… Ты пойдешь с нами, Дейдра?

— Я пойду с моим братом Корвином.

Я знал, что она так ответит, и обрадовался. Мне было страшно, но я обрадовался. Мы шли всю ночь. Нам удалось избежать встречи с тремя вооруженными отрядами, а наутро мы улеглись спать в пещере.

На заре третьего дня, едва не столкнувшись с дозорными очередного отряда, мы подошли к серо-розовому песчаному пляжу величественного моря. Нам не хотелось выходить на берег, открытый со всех сторон, и мы решили пересечь его только напротив Faiella bionin — Лестницы, ведущей в Ребма. Восходящее солнце отражалось в пенящихся волнах миллиардами танцующих искр, слепящих глаза. В течение двух дней мы питались одними фруктами, запивая их водой, но я позабыл о голоде, глядя на широкое полотно оранжевого, розового и красного песка с вкраплениями ракушек, плавника и отполированных голышей. А впереди лежало море, то темно-синее, то золотое, то пурпурное; оно вздымалось и падало, волнуясь под куполом фиолетового неба.

Гора Колвир возвышалась милях в двадцати от нас к северу. Она глядела прямо на солнце, баюкая Амбер в своих объятьях, как нежная мать дитя, и золотая заря закрывала город радугой, словно вуалью. Рэндом посмотрел на вершину, скрипнул зубами и отвернулся. Кажется, я сделал то же самое. Дейдра дотронулась до моей руки, кивнула и зашагала вдоль берега. Мы с Рэндомом отправились следом. Видимо, она знала, куда идти. Мы прошли примерно четверть мили, и нам показалось, что земля слегка дрожит под нашими ногами.

— Стук копыт! — воскликнул Рэндом.

— Смотрите! — Дейдра запрокинула голову и указала наверх.

Над нами парил орел.

— Долго еще идти? — спросил я.

— До пирамиды, — ответила Дейдра, и примерно в ста ярдах я увидел восьмифутовую остроконечную каменную кладку из больших серых валунов, отшлифованных временем и изъеденных водой, ветром и песком.

Стук копыт слышался все отчетливее; прозвучал сигнал рога, но не такой мощный, как у Джулиана.

— Бежим! — крикнул Рэндом.

И мы побежали.

Орел мгновенно снизился, и Рэндом отмахнулся от него шпагой. Птица поднялась ввысь и спикировала на Дейдру. Я тоже выхватил шпагу и нанес удар. Перья полетели во все стороны. Клинок наткнулся на что-то твердое, и, по-моему, орел упал, но я не стал оглядываться. От мерного стука копыт дрожала земля, рог непрерывно подавал сигналы. Мы добежали до каменной пирамиды, и Дейдра свернула направо к морю. Я не стал спорить с женщиной, которая, видимо, хорошо знала, что делала, и поэтому последовал за ней, мельком увидев за своей спиной всадников. Правда, они были достаточно далеко, но неслись по берегу во весь опор. Собаки лаяли, рог трубил, а мы с Рэндомом бежали за нашей сестрой сломя голову и вскоре очутились в волнах прибоя. Когда мы зашли в воду по пояс, Рэндом мрачно произнес:

— Останусь я здесь или пойду с вами — конец один: меня ждет гибель.

— Первое — неизбежно, второе — непредсказуемо, — сказал я. — Оставь сомненья!

Дно под ногами было каменистым и постепенно уходило в глубину. Я не понимал, как мы будем дышать, если окажемся под водой, но Дейдра уверенно двигалась вперед, и я решил не задавать лишних вопросов. И все же мне было страшно, а когда вода поднялась до шеи, подступив к лицу, я испугался по-настоящему. Каждые несколько футов дно становилось ниже. Неожиданно я понял, что мы спускались по гигантской лестнице, которая называлась Faiella bionin. Дейдра скрылась из виду. Я набрал полную грудь воздуха и, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, шагнул вслед за ней. Я шел по широким ступеням. Меня немного удивило, что я спускался по лестнице, словно она была на земле, и, хотя мои движения замедлились, тело не стремилось всплыть и почти не испытывало сопротивления. Меня беспокоило только одно: что мне делать, когда кончится воздух в легких? Пузыри весело булькали над головами Рэндома и Дейдры. Я попытался разглядеть, как они дышат, но ничего не понял. Вроде бы грудные клетки обоих вздымались и опускались самым естественным образом. Когда мы оказались футов на десять ниже уровня моря, Рэндом, шедший слева, обратился ко мне, и я услышал его голос, вибрирующий, как эхо в гулкой ванной. Но было слышно хорошо.

— Не знаю, смогут ли они заставить лошадей спуститься под воду, но собаки наверняка останутся на берегу.

— Как тебе удастся дышать? — попытался спросить я и с изумлением понял, что говорю совершенно свободно.

— Расслабься, — быстро ответил он. — Не задерживай дыхания. Пока ты на Лестнице, можешь дышать, как на земле.

— Почему? — спросил я.

— Если дойдем, узнаешь. — Голос его звенел в прохладной зеленоватой воде.

Мы спустились уже футов на двадцать, и я осторожно сделал первый вдох. Ничего страшного не произошло, и я стал дышать полной грудью. Над моей головой тоже появились пузыри, но никаких неприятных ощущений я не испытал. Глубинное давление тоже не ощущалось. Лестница была окутана призрачным зеленоватым туманом. Прямая, как струна, без единого поворота, она вела далеко-далеко вниз. И впереди брезжил свет.

— Если успеем пройти арку, мы спасены, — сказала моя сестра.

— Это вы спасены, — мрачно заявил Рэндом, и мне стало интересно, чем он так согрешил, что боится Ребма, как черт ладана? — Если солдатам придется спешиться, наверняка успеем.

— Тогда они вообще прекратят преследование, — резонно заметила Дейдра и ускорила шаг.

Мы спустились уже где-то на пятьдесят футов ниже уровня моря. Было темно и холодно, но свет впереди стал ярче, и вскоре я увидел его источник. Справа от меня возвышалась колонна, заканчивающаяся большим светящимся шаром. Точно такая же колонна стояла пятнадцатью ступенями ниже, но слева; далее ряд колонн уходил вниз, располагаясь в шахматном порядке. Когда мы приблизились к первой из них, заметно посветлело, а Лестница стала лучше видна: она была футов пятьдесят в ширину, ограждена каменными перилами, а ее белые ступени с зелеными и розовыми прожилками напоминали мраморные.

Мимо нас проплывали рыбы. Я оглянулся, но никого не увидел. Стало совсем светло. Мы подошли к первой колонне, и неожиданно я понял, что она заканчивалась отнюдь не светящимся шаром. Видимо, мой мозг невольно пытался найти разумное объяснение необъяснимому, и поэтому я принял за шар пламя, которое подымалось над колонной фута на два и было похоже на факел. Я решил ни о чем не спрашивать и поберечь дыхание, так как спускались мы очень быстро. Мы шли словно по ярко освещенному бульвару, и когда миновали шесть факелов, Рэндом сказал:

— За нами гонятся.

Я оглянулся и увидел в отдалении четырех всадников в сопровождении пеших солдат.

Когда смеешься под водой и слышишь собственный смех, испытываешь странное чувство.

— Пусть гонятся! — воскликнул я, дотрагиваясь до эфеса шпаги. — Цель близка, и я знаю, что теперь ничто не сможет меня остановить!

Тем не менее, мы еще ускорили шаг, а потом побежали, и вода по бокам слилась в одно темное чернильное пятно, а колонны мелькали с такой скоростью, что я потерял им счет. Далеко-далеко внизу показался широкий сводчатый проход. Дейдра перепрыгивала сразу через три ступеньки, а они дрожали от стука копыт. Солдаты спускались шеренгами, занимая пространство от одних перил до других, но были довольно далеко, в то время как всадники явно приблизились. Мы с Рэндомом бежали за Дейдрой изо всех сил, но я продолжал держать руку на эфесе шпаги. Три, четыре, пять, у шестой колонны я оглянулся и увидел скачущих лошадей футах в пятидесяти. Солдат практически не было видно. Впереди, примерно в двухстах футах, возвышалась грандиозная арка, украшенная многочисленными изображениями тритонов, нимф, русалок и дельфинов. Она сверкала белизной, и мне показалось, что под ее сводами стояла группа людей.

— Должно быть, им не терпится узнать, в чем дело, — пробормотал Рэндом.

— Им не удастся удовлетворить своего любопытства, если мы не успеем добежать, — ответил я и, обернувшись, увидел всадников, приблизившихся еще на десять футов.

Двадцатью ступенями ниже нам пришлось повернуться к арке спиной: вибрация зеленой воды стала настолько сильной, что мы могли погибнуть под копытами лошадей в любую минуту. Они скакали прямо на нас, и арка находилась всего в ста футах, но с тем же успехом она могла быть и в сотне миль. Прежде всего необходимо было избавиться от преследователей. Я пригнулся, когда первый из них попытался нанести мне удар шпагой. Справа скакал второй солдат и поэтому, естественно, я отпрыгнул влево, поближе к перилам. Теперь ему пришлось далеко отклониться в седле, чтобы добраться до меня — ведь оружие он держал в правой руке. Именно в эту секунду клинок моей шпаги вонзился ему в горло. Фонтан крови ударил вверх и заиграл алым туманом в зеленоватом свете. «Жаль, здесь нет Ван Гога», — мелькнула в моей голове сумасшедшая мысль. Лошадь без седока пронеслась мимо, а я набросился на первого всадника сзади. Он успел повернуться и отпарировать удар, но скорость, с которой он скакал, плюс сила моего удара, выбили его из седла. Когда он падал, я оттолкнул его ногой, и тело поднялось вверх. Проплывая над моей головой, он успешно отразил еще один выпад, но неожиданно оказался за пределами Лестницы. Я услышал дикий крик, и, раздавленный водой, солдат бесследно исчез.

Я посмотрел на Рэндома. Он расправился с одним всадником и убил лошадь второго. Я не успел подойти, как все было кончено: он проткнул соперника шпагой и громко засмеялся. Кровь медленно поднималась над трупами, и внезапно я вспомнил, что действительно был знаком с безумным, печальным, вздорным Винсентом Ван Гогом, который, к сожалению, никогда не сможет написать этой удивительной картины.

Мы успели. Увидев множество обнаженных шпаг, солдаты не выдержали и повернули обратно. Рэндом пробормотал: «Теперь-то мне крышка», и мы подошли к группе людей, пришедших нам на помощь. Моему брату немедленно приказали отдать шпагу, что он и сделал, пожав плечами. Затем двое солдат встали у него по бокам, а третий — сзади, и мы начали вновь спускаться по Лестнице. Через пятнадцать минут, а может, полчаса (в непривычной обстановке я всегда теряю чувство времени) мы добрались до места нашего назначения. Перед нами высились Золотые Ворота Ребма. Мы прошли их и очутились в городе. Все было как в зеленом тумане. Высокие хрупкие здания из разноцветного камня стояли в определенном порядке, группами, и мой мозг, блуждающий в потемках, попытался связать воедино обрывки далеких воспоминаний. У меня ничего не вышло, и от путаницы мыслей в очередной раз заболела голова. Я только знал, что когда-то гулял по этим или таким же улицам, которые помнил и не помнил в одно и то же время.

С тех пор, как у Рэндома потребовали шпагу, он не произнес ни единого слова. Дейдра задала всего один вопрос: где Льювилла? Ей ответили, что она в Ребма. Я принялся рассматривать наш эскорт. Он состоял из одних мужчин с зелеными, красными и черными волосами. Только у одного из них были фиолетовые глаза, у остальных — зеленые. Поверх брюк и коротких плащей из водорослей подводные жители носили кольчуги и пояса из ракушек; к последним были пристегнуты короткие шпаги. Никто меня не приветствовал и не задал ни одного вопроса, хотя изредка я ловил на себе любопытные и настороженные взгляды. Мы шли по широкой городской улице, освещенной все теми же колоннами, стоявшими значительно ближе одна к другой, чем на Лестнице. Повсюду плавали пучеглазые рыбы, а люди наблюдали за нами из пятиугольных окон домов. Свернув за угол, мы попали в холодное течение, а через несколько шагов очутились в теплом, похожем на ласковый ветерок.

Нас проводили во дворец, расположенный в центре города и знакомый мне до боли. Он был точной копией — зеркальным отражением — дворца в Амбере, но, казалось, плавал в зеленом тумане и выглядел не совсем привычно из-за большого количества зеркал, странным образом вставленных в стены торцом. В фарфоровом зале, который я тоже помнил, на высоком троне сидела женщина, и волосы ее были зелеными с серебряной нитью, глаза овальные, как большие нефриты, а брови разлетались, как крылья чаек. У нее был маленький рот, небольшой подбородок, высокие скулы и свежие округлые щеки. Лоб ее охватывал обруч светлого золота; на хрустальном ожерелье висел большой сапфир, покоящийся в углублении обнаженных грудей с зелеными сосками. На ней были брюки из морских водорослей и широкий серебристо-голубой пояс; на пальцах сверкали кольца с камнями разных оттенков голубизны; правая рука сжимала скипетр из розового коралла. Она заговорила с нами, не поздоровавшись, не поприветствовав улыбкой.

— Что ищете вы здесь, объявленные вне закона? — спросила она, и речь ее текла плавно, а голос был нежен и тих.

Дейдра ответила за всех нас.

— Мы бежим от гнева Эрика, принца, царящего в истинном городе. Я не стану ничего скрывать: наше заветное желание — лишить его власти, если он любим здесь, мы погибли. Но я чувствую, что этого не может быть. Мы пришли просить помощи, благородная Муари…

— Я не дам войск для нападения на Амбер, — перебила она. Вы ведь знаете, Хаос отразится в моем королевстве, как в зеркале.

— Нам не нужна военная помощь, любезная Муари, — ответила Дейдра. — Наша просьба пустячная и не доставит хлопот ни тебе, ни твоим подданным.

— Говори! Ты знаешь, что Эрик ненавистен нам так же, как этот предатель, стоящий от тебя по правую руку! — Она указала на Рэндома, который смотрел на нее вызывающим наглым взглядом, искривив рот в презрительной усмешке.

Если ему предстояла расплата за преступление — в чем бы оно не заключалось — он готов был заплатить любую цену, как истинный принц Амбера, подобно тому, как много веков назад ее заплатили три моих брата, неожиданно вспомнил я. Рэндом умрет, издеваясь над палачами и смеясь во все горло, пока не захлебнется собственной кровью, а умирая, изрыгнет проклятие, которое обязательно сбудется. И я знал, что тоже обладаю этим даром и обязательно воспользуюсь им, когда возникнет такая необходимость.

— Я прошу не за себя, а за моего брата Корвина, — сказала Дейдра, — брата принцессы Льювиллы, живущей в твоем дворце. По-моему, принц Корвин никогда не причинял вам вреда…

— Верно. Но почему он не попросит сам за себя?

— В том-то и дело. Мой брат не знает, о чем просить. На одном из Отражений он попал в аварию и почти полностью потерял память. Мы решили посетить твое королевство, чтобы он смог вновь обрести ее, познать свое прошлое, оказать сопротивление Эрику…

— Продолжай, — произнесла женщина, сидящая на троне, и бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц.

— В одном из уголков твоего дворца находится большая комната, куда заходят немногие. На полу этой комнаты выложен узор, который мы называем Лабиринтом. Только истинные потомки покойного короля Амбера могут пройти его и остаться в живых, и тому, кто выдержит испытание, дается власть над Отражениями. — Тут Муари несколько раз моргнула, и я невольно подумал, что она, должно быть, не одного своего подданного отправила на верную смерть в надежде овладеть тайной Отражений и укрепить могущество Ребма. — Мы считаем, — продолжала Дейдра, — что только Лабиринт вернет принцу Корвину память. Он не может пройти его в Амбере, а, следовательно, остается Ребма, потому что в Тир-на Ног-та, как ты понимаешь, нам не попасть.

Муари перевела взгляд с Дейдры на Рэндома, потом посмотрела на меня.

— А Корвин готов рискнуть? — спросила она.

— Я всегда готов, госпожа, — ответил я, и она улыбнулась.

— Что ж, в таком случае не возражаю. Однако за пределами моего государства я не могу гарантировать вашей безопасности.

— Ваше Величество, — ответила Дейдра, — мы не просим никаких привилегий, и когда уйдем, сами о себе позаботимся.

— О Рэндоме, — сказала Муари, — позабочусь я.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Дейдра, так как Рэндом, естественно, не мог при сложившихся обстоятельствах говорить от своего имени.

— Ты ведь, конечно, помнишь, что Рэндом однажды был моим гостем, и я приняла его как друга, а он поторопился исчезнуть вместе с моей дочерью Морганой.

— Всякие ходили слухи, но я не уверена в их достоверности.

— Через месяц, — продолжала Муари, — дочь моя вернулась. А еще через несколько месяцев, родив сына Мартина, она покончила с собой. Что ты на это скажешь, принц Рэндом?

— Ничего, — ответил мой брат.

— Мартин решил пройти Лабиринт совсем еще юношей, ведь в его жилах текла королевская кровь. Он был единственным из нас, кому это удалось. Мой внук исчез на одном из Отражений, и с тех пор я его не видела. Что ты на это скажешь, принц Рэндом?

— Ничего.

— И поэтому я должна подвергнуть тебя наказанию. Ты женишься по моему выбору и будешь жить в моем королевстве ровно год, а если откажешься, расстанешься с жизнью. Что ты на это скажешь, принц Рэндом?

Рэндом утвердительно кивнул, не произнеся ни слова.

Муари ударила скипетром по подлокотнику бирюзового трона.

— Хорошо, — величественно произнесла она. — Да будет так!

Мы отправились в отведенные нам апартаменты, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть с дороги. Через некоторое время Муари появилась в дверях моей комнаты.

— Приветствую тебя, о королева, — сказал я.

— Повелитель Корвин из Амбера, — ответила она. — Я всегда мечтала с тобой встретиться.

— Я тоже, — солгал я.

— Твои похождения — легенда.

— Спасибо, но я все равно ничего не помню.

— Могу я войти?

— Конечно. — Я сделал шаг в сторону.

Она вошла в великолепно обставленную комнату, которую сама для меня выбрала, и присела на краешек оранжевой кушетки.

— Когда ты намерен пройти Лабиринт?

— Чем скорее, тем лучше.

Она задумалась на мгновение, потом спросила:

— Где ты был все последнее время?

— На далеком Отражении, — ответил я, — которое полюбил.

— Как странно, что повелитель Амбера обладает подобным чувством.

— Может быть, я выбрал неверное слово.

— Сомневаюсь. Баллады Корвина всегда затрагивали живые струны в моей душе.

— Госпожа слишком добра ко мне.

— Но справедлива.

— Когда-нибудь я сочиню балладу в твою честь.

— А чем ты занимался на своем далеком Отражении? — спросила она.

— Помнится, я был профессиональным солдатом и дрался под знаменами того, кто мне платил. Кроме того, я сочинял музыку и песни, ставшие впоследствии популярными.

— И то, и другое кажется мне вполне естественным.

— Прошу тебя, скажи, что ожидает моего брата Рэндома?

— Он женится на девушке по имени Виала, моей придворной даме. Она незрячая и у нее нет поклонников.

— И ты считаешь, она будет счастлива? — спросил я.

— Выйдя замуж за Рэндома, Виала завоюет положение в обществе, ответила Муари, — несмотря на то, что через год останется одна. Ведь кем бы Рэндом ни был, он прежде всего принц Амбера!

— А если она его полюбит?

— Неужели на свете существует любовь?

— Я, например, люблю Рэндома, как брата.

— Еще ни один принц Амбера не произносил подобных слов, и я отношу их за счет твоего поэтического темперамента.

— И тем не менее, — продолжал настаивать я, — прежде чем решиться на подобный шаг, ты должна быть твердо уверена, что действуешь в интересах девушки.

— Я все обдумала, — сказала она, — я убеждена в правильности своего решения. Виала оправится от удара, какой бы силы он ни был, а я сделаю ее первой придворной дамой королевства.

— Возможно, ты права. Будь по-твоему. — Я наклонился, поцеловал ей руку и отвернулся. Мне стало грустно и обидно — за девушку, разумеется.

— Повелитель Корвин, — торжественно произнесла она, — ты — единственный принц Амбера, за исключением Бенедикта, который может рассчитывать на мою помощь. Но Бенедикт вот уже двадцать два года как бесследно исчез, и один Лир знает, где могут лежать его кости.

— Я ничего не помню, — ответил я. — Сплошной туман в голове. Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Бенедикт был моим военным инструктором и научил владеть всеми видами оружия. Я даже думать не хочу, что мог погибнуть человек, столь искусный, терпеливый и мягкий в обращении.

— Совсем как ты, Корвин, — сказала Муари и, взяв меня за руку, притянула к себе.

— Ты ошибаешься, — ответил я и сел рядом.

— Обед подадут не скоро, — заметила она и ласково прикоснулась ко мне теплым плечом.

— Когда?

— Когда прикажу.

И мне ничего не оставалось, как нащупать застежку пояса. На оранжевой кушетке я подарил Муари обещанную балладу, и губы ее ответили мне без слов…

После обеда (я научился искусству есть под водой, о чем расскажу подробнее позже, если в этом возникнет необходимость) мы встали из-за стола, накрытого в Мраморном зале, стены которого были украшены коричневыми и красными сетями и канатами. Длинный узкий коридор привел нас к спиральной лестнице, светившейся в темноте и уходившей далеко вниз. Спустившись на несколько ступенек, Рэндом энергично воскликнул: «К черту!», сошел с лестницы и поплыл рядом.

— Так быстрее, — пояснила Муари.

— Слишком долго идти, — согласилась Дейдра, которая, естественно, не раз спускалась по такой же лестнице в Амбере.

Мы присоединились к Рэндому и минут через десять достигли дна. Я вновь стоял на ногах, и тело мое не стремилось всплыть. Несколько небольших факелов, расположенных в нишах, тускло горели, освещая окружающее нас пространство.

— В чем тут дело? — спросил я. — Почему в той части океана, которая является отражением Амбера, вода подчиняется иным законам?

— Потому что так должно быть, — сказала Дейдра, и ответ ее вызвал во мне раздражение.

Из огромной пещеры, в которой мы оказались, по всем направлениям уходили туннели. Мы свернули в один из них. Идти пришлось довольно долго, и в самом конце пути нам стали встречаться боковые ответвления, входные отверстия которых были закрыты решетками или дверьми. У седьмой по счету двери мы остановились. Высеченная из цельной каменной плиты, обитая металлом, она была в два раза выше моего роста, и, глядя на нее, я невольно вспомнил легенды о тритонах.

Муари улыбнулась — улыбка эта предназначалась мне одному, — вытащила большой ключ из связки, висевшей у нее на поясе, и сунула его в замочную скважину. Однако открыть дверь ей не удалось: то ли не хватило сил, то ли в помещение давно не входили. Рэндом что-то проворчал, откинул руку Муари в сторону, взялся за ключ, небрежно повернул его и, услышав громкий щелчок, толкнул дверь ногой. Мы увидели большую комнату, похожую на танцевальный зал. Черный гладкий пол блестел, как стекло. На полу был выложен узор, который назывался Лабиринтом. Холодный огонь сверкал, дрожал и переливался, непрерывно меняя очертания. Его ажурный рисунок, в котором чувствовалась неведомая сила, почти целиком состоял из кривых линий, и лишь в центре находились две или три прямые. Лабиринт напоминал мне фантастически сложную головоломку, только непомерных размеров, которую можно было решить, водя карандашом (или ручкой, если на то пошло) по бумаге, чтобы куда-то попасть или откуда-то выбраться. Мне даже показалось, что я слышу слова: «Начало здесь», — и я невольно посмотрел в противоположный конец комнаты, заодно прикинув размеры Лабиринта. Он был не меньше ста пятидесяти ярдов в длину и ста в ширину.

У меня в голове зазвенели колокола, и на смену им пришла привычная боль. Мой мозг, видимо, панически боялся мыслей о Лабиринте и гнал их прочь. Но если я действительно был принцем Амбера, моя кровь, мои нервы, мои гены знали и помнили странный огненный узор и должны были помочь мне правильно решить эту проклятую головоломку.

— Эх, закурить бы! — сказал я, мои спутницы не подавали виду, что тоже нервничают.

Рэндом взял меня за руку.

— Тебе предстоит тяжелое испытание, но его можно выдержать, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Иди очень медленно и, главное, не отвлекайся. С каждым твоим шагом вверх будет подниматься сноп искр. Не волнуйся. Это не может причинить тебе вреда. Ты все время будешь чувствовать сильный поток, как бы проходящий сквозь тело, и станешь как пьяный. Сосредоточься и во что бы то ни стало продолжай идти вперед. Запомни, ты можешь погибнуть, если остановишься или свернешь в сторону.

Он наставлял меня на ходу: мы огибали комнату по правой стене. Муари и Дейдра немного отстали. Я наклонился и шепнул ему на ухо:

— Я пытался уговорить Муари смягчить наказание. Не вышло.

— Так и знал, что ты за меня заступишься. Не беспокойся. Корвин. Если придется год стоять на голове, я тоже выдержу. К тому же я могу надоесть им до такой степени, что меня выгонят раньше.

— Она хочет женить тебя на слепой. Ее зовут Виала.

— Великолепно! — сказал он. Прекрасная шутка!

— Помнишь, мы обсуждали вопрос о регентстве?

— Да.

— Будь добр к ней, проживи здесь ровно год, и я в долгу не останусь.

Молчание. Затем Рэндом многозначительно сжал мне руку.

— Твоя подружка? — Он ухмыльнулся. — Хорошенькая?

— Я могу считать, мы договорились? — медленно спросил я.

— Считай, договорились.

И незаметно мы пришли в дальний угол комнаты, с которого начинался Лабиринт. Я посмотрел на огненную линию рядом с правой ногой. Вода неожиданно показалась мне очень холодной. Не колеблясь, я поставил на светящуюся тропинку левую ногу, и вокруг нее заплясали бело-голубые искры. Я сделал первый шаг и почувствовал тот поток, о котором говорил Рэндом. Я пошел вперед. Послышался громкий треск, и волосы на голове встали дыбом. Тропинка круто завернула, чуть ли не в обратном направлении. Еще через десять шагов мне показалось, что мое тело стало испытывать какое-то сопротивление, словно передо мной образовался непроницаемый барьер, толкающий меня назад с той же силой, с которой я стремился его преодолеть. Я боролся, как мог, продолжая идти вперед. «Препятствие под названием Первая Вуаль», — неожиданно вспомнил я. Испытание, которое мог выдержать только человек, являвшийся составной частью Лабиринта. Ноги отказывались мне повиноваться, каждый шаг давался с огромным трудом, из волос начали сыпаться искры. Я сосредоточился на огненной линии, ничего не видя вокруг и жадно хватая ртом воздух. Сопротивление исчезло так же внезапно, как появилось. Я «сорвал» Первую Вуаль, выдержал испытание и в результате что-то приобрел. Я приобрел частичку самого себя.

Перед моим внутренним взором появились мертвецы Аушвица, с пергаментной кожей и с торчащими ребрами. Я знал, что присутствовал на процессе в Нюрнберге. Слышал голос Стивена Спендера, декламирующего «Вену», видел премьеры постановок Бертольда Брехта. Помнил, как ракеты вылетали из стальных шахт в Пенемюнде, Ванденберге, Кеннеди, Кызыл-Кумах. Своими руками трогал Великую Китайскую стену. Мы пили вино и пиво, и Шахпур сказал, что в стельку пьян, а потом его стошнило. В девственных зеленых лесах американского Запада я как-то добыл три скальпа за один день. В долгом походе я мурлыкал под нос мелодию, вскоре ставшую популярной песней: «Блондиночка, блондиночка…» Я помнил… помнил свою жизнь на Отражении, которое люди называли Землей.

Еще три шага. Я держал в руке окровавленную шпагу. Покончив с тремя противниками, я ускакал, скрываясь от погони. Это было во времена Великой французской революции… Воспоминания, уходившие в глубь веков.

Еще один шаг. Шаг… к мертвым. Они были повсюду. Стоял жуткий омерзительный запах гниющей плоти, и где-то выла издыхающая от смертельных побоев собака. Клубы черного дыма застилали небо, ледяной ветер бил в лицо редкими каплями дождя. В горле у меня пересохло, руки тряслись, голова горела, как в огне. Я шел, спотыкаясь, в тумане горячки, пожиравшей мои тело и мозг. Придорожные канавы были завалены отбросами, дохлыми кошками и зловонными нечистотами. Скрипя несмазанными колесами и звеня колокольчиком, по улице проехала похоронная карета, обдав меня грязью с головы до ног.

Долго ли я блуждал, не знаю. Очнулся я, когда незнакомая женщина схватила меня за руку и я увидел на ее пальце перстень с изображением черепа и костей. Она отвела меня к себе, но очень скоро убедилась, что я не смогу ей заплатить и к тому же ничего не соображаю. Страх исказил черты ее накрашенного лица, стер улыбку красных губ, и она убежала, а я свалился на кровать, как подкошенный. Позже — не помню когда — огромный детина, наверное, хозяин проститутки, вошел в комнату, надавал мне пощечин и стащил с кровати. Я вцепился в его правую руку мертвой хваткой и повис, а он потащил меня к двери. Когда я понял, что он собирается вышвырнуть меня на улицу, я сжал его руку сильнее, бессвязно протестуя. Я сжал его руку изо всех своих маленьких сил, несвязно моля о пощаде. Затем, сквозь пот и слезы, застилавшие мне глаза, я увидел, как его лицо исказилось болью, и услышал страшный крик, который он не в силах был сдержать. В том месте, где я сжимал руку, кость была сломана. Он оттолкнул меня левой рукой и упал на колени, плача. Я сидел на полу, и на какое-то мгновение мысли мои обрели прежнюю ясность.

— Я… остаюсь… здесь… — сказал я, еле ворочая языком. — Убирайся. Если ты вернешься, я тебя убью!

— Ты болен чумой! — выкрикнул он. — Завтра телега подберет твой смрадный труп! — И он плюнул мне в лицо, с трудом поднялся на ноги и, спотыкаясь, вышел из комнаты.

Каким-то чудом я добрался до двери и задвинул тяжелый засов. Потом лег на кровать и уснул. Если за моим трупом приезжали на следующий день, они, должно быть, испытали сильное разочарование. Я проснулся через десять часов весь в холодном поту и понял, что кризис миновал. И был очень слаб, но в здравом рассудке. Мне стало ясно, что я выздоровел. Я взял плащ, висевший в шкафу, и немного денег в ящике стола. И был год Чумы, и я вышел в Ночь, и пошел по дороге в Лондон, сам не зная зачем. Я не понимал, где очутился, не помнил, как меня зовут. Именно так все и началось…

Я продолжал идти по Лабиринту, и с каждым шагом снопы искр поднимались все выше и выше, достигая колен. Я совершенно перестал ориентироваться и не знал, где остались Дейдра, Рэндом и Муари. Меня пронизывали какие-то бурные потоки, от которых вибрировало тело и дрожала вода перед глазами. Щеки мои онемели, словно я их отлежал; шею леденило сзади. Я стиснул зубы, чтобы не стучали. Моя амнезия возникла отнюдь не в результате автомобильной катастрофы. Я потерял память еще во времена правления Елизаветы I. Флора наверняка решила, что после аварии я все вспомнил. От мысли, неожиданно пришедшей в голову, я вздрогнул: Флора осталась на Отражении Земля специально, чтобы за мной следить. Значит, с конца шестнадцатого века? Может быть, раньше. Скоро вспомню. Я быстро сделал еще шесть шагов и вышел на прямой отрезок пути. В ту же секунду передо мной вновь возник невидимый барьер — Вторая Вуаль. Тропинка уводила меня все дальше и дальше. Резкий поворот направо.

Я был принцем Амбера. Нас было пятнадцать братьев, но шестеро погибли. У нас было восемь сестер, но две, а может, четыре, тоже погибли. Почти все свободное время мы проводили, путешествуя по Отражениям или обитая в наших собственных Вселенных. Вопрос был чисто риторическим, хоть и являлся одним из основных в философии: может ли человек, обладающий властью над Отражениями, создавать свои собственные Вселенные? Не знаю, какие выводы делала философия, но на практике это было возможно.

Следующий поворот… И мне показалось, что я двигаюсь сквозь липкий тягучий клей. Один, два, три, четыре… я с трудом поднимал не желавшие подниматься сапоги и ставил их один впереди другого. Кровь стучала в висках, сердце билось с такой силой, что грозило разорваться.

Амбер! Я вспомнил Амбер, и идти сразу стало легче.

Амбер был величайшим городом, который когда-либо существовал или будет существовать на свете. Амбер был, есть и будет, и любой иной город в пространстве, времени или других измерениях являлся лишь отражением одной из стадий его развития. Амбер, Амбер, Амбер… Я помню тебя. Я никогда тебя не забуду. Наверное, я всегда тебя помнил, хоть и жил на Отражении Земля, потому что слишком часто тревожили меня по ночам сны, в которых я видел золотые и зеленые купола твоих башен, широкие бульвары, просторные парки, газоны и клумбы с красными и желтыми цветами. А иногда мне казалось, что я дышу твоим сладким воздухом, блуждаю по великолепным дворцам и храмам, чувствую необъяснимое присутствие чего-то позабытого, навечно оставшегося в твоих стенах. Бессмертный Амбер, по образу и подобию которого созданы все города мира, я не могу позабыть тебя и сейчас, созерцая Царство Хаоса и рассказывая эту историю единственному слушателю, чтобы он, может быть, рассказал ее другим, если я здесь погибну. Но ничто не может сравниться со счастьем, которое я испытал, стоя в Лабиринте Ребма, когда вспомнил тебя, о город, в котором я был рожден властвовать…

Через десять шагов огненная тропинка стала петлять, и мне пришлось сосредоточить все свое внимание, чтобы случайно не шагнуть в сторону. Это было трудно, дьявольски трудно, тем более что вода, казалось, превратилась в бурный поток, грозивший унести меня за пределы Лабиринта. Я боролся из последних сил, инстинктивно чувствуя, что, свернув с тропинки, обреку себя на верную смерть. Огонь плясал перед моими глазами, и я не осмеливался поднять голову, чтобы посмотреть, долго ли еще мне осталось идти. Бурный поток превратился в слабое течение, возвращая мне очередную частичку утраченной памяти. Я вспомнил свою жизнь в Амбере.

Нет, я не стану делиться воспоминаниями, ведь они мои: жестокие, разгульные и благородные, начинающиеся с детских лет, проведенных во дворце Амбера, над которым развевалось зеленое знамя моего отца Оберона с изображением белого единорога, стоявшего на задних лапах и глядевшего вправо.

Рэндом и даже Дейдра прошли Лабиринт. Значит я, Корвин, пройду его во что бы то ни стало, невзирая ни на какие препятствия. Тропинка перестала петлять, превращаясь в Великую Дугу. Силы, формирующие Вселенную, начали играть мной, как мячиком, заставляя увидеть мир другими глазами. Однако у меня было преимущество перед любым человеком, который осмелился бы пройти Лабиринт впервые. Я знал, что один раз уже выдержал трудное испытание, а значит, выдержу его и сейчас. Это знание помогало мне справиться с неестественным страхом, который появлялся, затмевая рассудок, и исчезал, чтобы вернуться с удвоенной силой. Лабиринт полностью восстановил мою память. Я вспомнил свою жизнь до того, как попал на Отражение Земля, и я вспомнил другие Отражения, милые моему сердцу, а одно — самое любимое, если не считать Амбера.

Три коротких дуги, прямая, несколько крутых виражей, и я вновь приобрел то, чего на самом деле никогда не терял: власть над Отражениями. Десять поворотов, изматывающих все силы, еще одна короткая дуга, прямая, и, наконец, Последняя Вуаль. С каждым шагом мне казалось, что я сейчас умру. Вода стала холодной, как лед, потом закипела. Она давила, толкала меня назад. Я боролся, как мог, механически переставляя одну ногу за другой. Огненные искры уже поднялись до пояса, затем до груди и плечей. Они обжигали глаза. Я почти ничего не видел.

Короткий вираж, непроницаемая тьма… Один, два… При последнем шаге у меня возникло ощущение, что я пытаюсь проломить бетонную стену. Я ее проломил. Затем я медленно повернулся, глядя на пройденный путь. Я не мог позволить себе роскоши упасть от усталости. Я был принцем Амбера, и ничто — видит бог! — ничто не могло заставить меня показать слабость перед моими вассалами. Даже Лабиринт! Видели меня или нет, значения не имело. Я весело помахал рукой, предположительно в нужном направлении, и задумался. Теперь я знал, что вернуться назад по огненной тропинке будет совсем не сложно. К чему затрудняться? Правда, у меня не было при себе колоды фамильных карт, но Лабиринт обладал силами, дающими возможность открыть окно в любой мир.

Они ждали меня, мой брат, сестра и Муари, подарившая мне несколько волшебных часов… Но Дейдра вполне могла сама о себе позаботиться; в конце концов мы спасли ей жизнь.

Рэндом застрял в Ребма на год, если, конечно, у него не хватит смелости пройти Лабиринт, добраться до его центра и исчезнуть, куда он пожелает. Что же касается Муари, я буду счастлив увидеться с ней снова, когда представится такая возможность.

Я наклонил голову, закрыл глаза, но прежде мне показалось, что неподалеку мелькнула чья-то тень. Рэндом? Все-таки рискнул? Как бы то ни было, он не знал, куда я собираюсь отправиться. Никто не мог этого знать. Я открыл глаза. Меня знобило, я чертовски устал, но я был в Амбере, в истинном зале Лабиринта, а не в зеркальном его отражении. Отсюда я мог переместиться в любое место, куда захочу. Но попасть обратно будет практически невозможно. Я стоял в раздумье, и с моей одежды капала вода.

С Эриком можно будет встретиться в королевских покоях, если он их занял, или в тронном зале. Но в случае опасности придется срочно возвращаться, чтобы вновь пройти Лабиринт и добраться до его центра. Путь слишком долгий и трудный. Я переместился в одно из потайных мест дворца, который знал, как свои пять пальцев. В маленькой квадратной комнатке не было окон, и свет в нее проникал сквозь узкие щели бойниц. Я закрыл выдвижную дверь на засов, смахнул пыль с деревянной скамьи, стоявшей у стены, подстелил плащ и прилег вздремнуть. Если кто-нибудь захочет до меня добраться, ему придется здорово попотеть.

Я заснул. Проснувшись, я встал, отряхнул плащ, накинул его и вышел из своего закутка. Мне пришлось спускаться и подниматься по бесчисленному количеству лестниц, которых было великое множество во дворце, прежде чем я нашел искомую отметку на стене. Она привела меня к площадке одного из пролетов лестницы, где я остановился и сквозь наблюдательный глазок посмотрел внутрь комнаты. Никого. Отодвинув дверную панель, я вошел.

Как всегда, меня поразило и привело в восхищение обилие книг на полках. Осмотрев каждый уголок библиотеки и убедившись что опасности нет, я подошел к хрустальному сундучку, в котором хранилось (старая фамильная шутка) самое изысканное лакомство нашей семьи, а именно колоды карт. Из четырех, имевшихся там, я долго пытался выудить одну, чтобы не сработала сигнализация, и минут через десять не без труда мне это удалось. Усевшись в удобное кресло, я принялся размышлять, что делать дальше. Карты ничем не отличались от тех, что я видел у Флоры, но колода была полной. И эти сверкающие глянцевые картинки казались холодными на ощупь. Теперь я знал, почему. Перетасовав колоду, я разложил карты надлежащим образом и начал их читать. Будущее не сулило ничего хорошего всей нашей семье, и я вновь собрал карты вместе. Кроме одной. Той, на которой был изображен мой брат Блейз. Я сложил остальную колоду в пачку, сунул ее за пояс и стал смотреть на Блейза.

В это время в замочной скважине главного входа в библиотеку заскрипел ключ. Что мне было делать? Ослабив шпагу в ножнах, я стал ждать дальнейшего развития событий и на всякий случай пригнулся, прячась за высоким столом. В дверях появился Дик, старый слуга, в обязанности которого входило убирать помещение: вытряхивать окурки из пепельницы, опорожнять корзинки для бумаг, вытирать пыль с полок и тому подобное. Так как быть обнаруженным спрятавшимся не приличествовало моему сану, я встал, выпрямляясь во весь рост.

— Здравствуй, Дик, — сказал я. — Ты меня помнишь?

Он резко повернулся, побледнел и на какое-то мгновение застыл на месте.

— Конечно, милорд. Как я мог забыть?

— Почему бы и нет? Слишком много времени прошло.

— Невозможно, милорд Корвин.

— Я явился сюда без приглашения, да и без чьего-либо ведома, но если Эрику это не понравится, будь любезен, передай ему, что я лишь воспользовался своим правом и что скоро он со мной встретится.

— Будет исполнено, милорд, — ответил он, низко кланяясь.

— Подойди поближе, дружище Дик, присядь на минутку и выслушай меня.

Он послушно подошел, а я вновь сел в кресло.

— Когда-то, — сказал я, обращаясь к морщинистому старцу, — меня считали пропавшим без вести и не сомневались, что я не вернусь. Но раз уж так получилось, что они ошиблись, придется мне не согласиться с притязаниями Эрика на трон Амбера. Вопрос, конечно, сложный, но мне кажется, заяви свои права прямой наследник, Эрик ни в ком не нашел бы поддержки. По этой и многим, многим другим причинам — в большинстве своем личного характера — я намерен оказать Эрику сопротивление. Сам не знаю, почему, но, клянусь честью, он заслуживает того, чтобы с ним боролись! Так и передай! Если он пожелает меня увидеть, скажешь, что я на Отражении, но не там, где был раньше. Он поймет. Вряд ли ему удастся со мной расправиться, потому что я сумею не хуже, чем он, принять все необходимые меры предосторожности. И я буду бороться с ним до победного конца, до последнего вздоха, пока один из нас не погибнет. Что ты думаешь по этому поводу, старина?

Дик поцеловал мне руку.

— Да здравствует Корвин, повелитель Амбера! — воскликнул он, и в глазах его стояли слезы.

Дверь заскрипела и распахнулась настежь. В библиотеку вошел Эрик.

— Привет, сказал я, вставая с кресла. — Вот уж не думал, что, не успев вернуться, сразу тебя увижу. Как дела в Амбере?

Глаза его расширились от изумления, но ответил он мгновенно и весьма саркастически:

— Дела идут, Корвин. К сожалению, не всегда успешно.

— Обидно, — заметил я. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Я знаю способ. — Он взглянул на Дика, который молча удалился и закрыл за собой дверь. Эрик взялся за эфес шпаги. — Ты желаешь завладеть троном, — сказал он.

— Разве один я?

— Наверное, ты прав, — ответил он, тяжело вздохнув. — Недаром говорят: «Дурная голова ногам покоя не дает». Сам не понимаю, почему каждый из нас стремится попасть в столь двусмысленное положение. Но ты не мог забыть, что я дважды побеждал тебя и в конечном итоге милостиво подарил жизнь, позволив остаться на одном из Отражений.

— Хороша милость! Ты прекрасно знаешь, что бросил меня подыхать от чумы! И если быть точным, первый раз ты меня не победил. Насколько я помню, ни одному из нас не удалось взять верх.

— В таком случае давай выясним отношения раз и навсегда. Я старше и сильнее тебя, Корвин. Если ты настаиваешь на дуэли, я не возражаю. Убей меня, и, может быть, тебе удастся занять трон. Попробуй. Хотя вряд ли у тебя получится. И мне бы хотелось покончить с твоими притязаниями прямо сейчас. Нападай, Корвин! Посмотрим, чему ты научился на Отражении, имя которому — Земля!

Обе наши шпаги одновременно сверкнули в воздухе. Я вышел из-за стола.

— Сколько себя помню, — сказал я, — никогда не встречал такого самовлюбленного эгоиста, как ты, Эрик. Почему ты решил, что, кроме тебя, нет достойных занять трон?

— Потому что я его занял. Попробуй, отними!

И я, попробовал.

Он отбил прямой выпад в голову, а я — атаку в область сердца и попытался нанести укол в руку. Он легко парировал и толкнул между нами небольшой стул. Я ударил по стулу ногой, норовя попасть Эрику в лицо, но, к сожалению, промахнулся, и он вновь перешел в наступление. Я удачно защитился, он — тоже. Я сделал несколько выпадов, отразил несколько атак. Затем я попытался провести одну хитрую комбинацию, которой научился во Франции: сначала атака, потом финт в четвертой позиции, финт в шестой и выпад, заканчивающийся уколом в руку. Удар прошел, и из его кисти потекла кровь.

— О, ненавистный брат! — вскричал он, отступая, — Мне донесли, что Рэндом выступил вместе с тобой.

— Верно. Многие из нас сплотились против тебя.

Он яростно бросился в атаку, заставив меня отступить, и внезапно я почувствовал, что уступаю ему в мастерстве, несмотря на все свое умение владеть шпагой. Возможно, он был одним из самых сильных противников, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело. Страх перед поражением заставил меня обороняться с удвоенной силой, но Эрик неумолимо продолжал идти вперед, а я — отступать шаг за шагом. В течение нескольких веков мы обучались искусству ведения боя у известнейших фехтовальщиков. Самым великим и непревзойденным мастером шпаги был наш брат, Бенедикт, но сейчас он не мог мне помочь, даже если бы согласился принять мою сторону. Я схватил со стола какие-то мелкие предметы — первое попавшееся под руку — и швырнул их в Эрика. Он быстро отклонил корпус, ни на секунду не прерывая атаки, а я начал постепенно уходить влево, и все это время кончик его шпаги мелькал перед моими глазами. И тут я испугался по-настоящему. Он фехтовал блестяще. Если бы не моя к нему ненависть, я бы зааплодировал столь великолепной демонстрации приемов боя. Он продолжал меня теснить, и мною полностью овладел страх: я понял, что не смогу победить. Он фехтовал лучше. Я выругался про себя, но легче мне не стало. Я попытался провести еще три неожиданных приема, но он их небрежно парировал, заставляя меня все время обороняться и отражать атаку за атакой.

Поймите меня правильно: я фехтую безупречно. Но, видимо, не так хорошо, как он.

Затем в зале снаружи послышались какие-то звонки и раздались возбужденные голоса: сработала система сигнализации. Вот-вот в библиотеку ворвутся наемники Эрика, и если не он, так они прикончат меня.

С правой кисти моего брата капала кровь. Рука его все еще оставалась твердой, но я подумал, что при других обстоятельствах, непрерывно обороняясь, мне удалось бы измотать Эрика до такой степени, что рана помешала бы ему парировать один из моих выпадов. Я выругался на этот раз вслух, и он засмеялся.

— Ты поступил как последний дурак, появившись в Амбере, — сказал он.

Я продолжал отступать по кругу, преследуя определенную цель. Эрик не понял ее до самой последней минуты. Дверь в библиотеку оказалась за моей спиной. Рискованный маневр, ведь у меня совсем не осталось пространства для отражения его атак, но лучше риск, чем верная смерть. Левой рукой я ухитрился задвинуть засов. Дверь достаточно тяжелая, и высадить ее будет нелегко. Я выиграл несколько минут, но получил ранение в плечо, лишь частично парировав прямой выпад. К счастью, это было левое плечо. Я улыбнулся, стремясь показать Эрику, насколько уверен в себе.

— А тебе не кажется, что ты поступил как последний дурак, появившись в библиотеке? — спросил я. — Вот видишь, ты уже фехтуешь медленнее. — И, кинувшись вперед, я провел бешеную по скорости атаку. Он парировал, но отступил на два шага. — Эта рана тебя доконает, — добавил я. — Рука твоя слабеет. Неужели ты не чувствуешь, что в ней почти не осталось силы…

— Заткнись! — вскричал он, и я с удовольствием отметил, что его наконец-то проняло.

Мои шансы увеличились в несколько раз, и я продолжал наступать, наращивая темп, понимая, однако, что долго мне не выдержать такой убийственной скорости. Но Эрик этого не осознавал. Я посеял в нем страх, и он начал отступать, думая только об обороне. В дверь колотили, но сейчас я мог не беспокоиться за свои тылы.

— Я многому научился, братец, — сказал я. — И мне ничего не стоит тебя прикончить. Твоя песенка спета.

Страх уже отражался в его глазах, исказил лицо, заставил резко изменить манеру боя. Теперь он только защищался, продолжая отступать. Значит, мой блеф удался, ведь Эрик всегда фехтовал лучше меня. Впрочем, так ли это? Не внушил ли я сам себе — не без помощи Эрика, разумеется что он сильнее? Не приобрел ли тем самым комплекс неполноценности? Вполне возможно, я владел шпагой ничуть не хуже, чем он. Чувствуя появившуюся уверенность, я вторично провел хитроумную комбинацию и вновь добился успеха.

— Как глупо Эрик, — сказал я. — Никак не думал, что ты дважды попадешься на эту удочку.

Отступая, он зашел за большое кресло, и некоторое время к нему трудно было подступиться.

Колотить, в дверь перестали, крики утихли.

— Мои люди пошли за топорами, — задыхаясь, произнес Эрик. — Ты оглянуться не успеешь, как они высадят дверь.

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я продолжал улыбаться.

— И все ж на это уйдет несколько минут. Вполне достаточно, чтобы покончить с нашим делом. Ты слабеешь прямо на глазах, а из руки кровь так и хлещет — посмотри сам!

— Заткнись!

— К тому времени, как они высадят дверь, здесь останется только один принц Амбера, и им будешь не ты!

Судорожным движением он смахнул левой рукой ряд книжек с полки и швырнул их в моем направлении. Мне не удалось уклониться от падающих толстых томов, но Эрик не воспользовался полученным преимуществом. Вместо того, чтобы атаковать, он отбежал в сторону, схватил небольшой стул и прижал его к груди. Затем, забившись в угол, он выставил стул и шпагу перед собой.

— Подходи! — вскричал он. — Попробуй теперь меня одолеть!

— Ты струсил.

Он расхохотался.

— Не все ли равно? Прежде чем ты успеешь меня убить, дверь рухнет, и тогда тебе крышка.

Я быстро пересек комнату, остановился у потайной двери, через которую вошел в библиотеку, и открыл ее левой рукой.

— Считай, тебе крупно повезло, — сказал я. — Ты спас себе жизнь, но мы еще встретимся, и тогда тебе ничто не поможет.

Он плюнул в мою сторону, обругал грязными словами, традиционными для нашей семьи, и даже поставил стул, чтобы сделать совсем уже неприличный жест рукой, а я тем временем вышел на лестничную площадку и закрыл дверь на тяжелый засов. Тупой удар — и я увидел восемь дюймов сверкающей стали, появившейся в деревянной панели рядом с моим плечом. Эрик бросил свою шпагу как копье. Рискованный шаг, ведь я мог вернуться. Впрочем, он знал, что делал: дверь трещала под ударами топоров и грозила рухнуть в любую секунду. Я быстро спускался и поднимался по многочисленным лестницам, торопясь поскорее очутиться в маленьком закутке, где так сладко выспался, и думал о том, что стал фехтовать куда сильнее, чем раньше. В начале поединка я чувствовал свою беспомощность перед человеком, который победил меня в последней стычке. Может быть, столетия, проведенные на Отражении Земля, не прошли даром, и я действительно многому научился. По крайней мере, теперь я знал, что не уступлю Эрику, и мысль эта была мне приятна. Если мы встретимся вновь, в чем я не сомневался, и нам никто не помешает… как знать? Тем более, что мои шансы выглядели предпочтительнее. Сегодняшняя дуэль явно напугала Эрика, и, возможно, в следующий раз он уже не будет так уверен в себе, начнет колебаться, и атаки его замедлятся.

С последней лестничной площадки я просто спрыгнул, чуть подогнув колени при приземлении, — высота была футов пятнадцать. На каких-то пять минут я опередил погоню, и теперь не сомневался, что успею бежать. Ведь за поясом у меня лежала колода карт. Я вновь вытащил карту с изображением Блейза и внимательно посмотрел на нее. Рана на плече кровоточила, но я позабыл о ней, чувствуя странный холодок, пробежавший по телу. Существовало два способа бежать из Амбера на Отражения. Первый, наиболее редко применяемый, — пройти Лабиринт. Второй — воспользоваться одной из картинок в колоде гадальных карт, если, конечно, тебе не страшно было довериться брату или сестре. Я подумал о своем брате, Блейзе, и решил, что в какой-то степени могу ему доверять. Блейзу, судя по всему, грозили крупные неприятности, и вряд ли он отказался бы от моей помощи. Я пристально посмотрел на портрет человека в красной и оранжевой одежде, державшего в правой руке шпагу, а в левой — кубок с вином. Дьявольские огоньки плясали в его голубых глазах, русая борода, волосок к волоску, блестела. Золотой орнамент на шпаге, неожиданно понял я, в точности повторял рисунок одной из частей Лабиринта. Кольца сверкали на пальцах. Казалось, изображение чуть дрогнуло. Человек на карте ожил, поменял позу. Он еще не видел меня, но губы его зашевелились.

— Кто? — спросил он.

— Корвин, ответил я, и Блейз протянул левую руку, в которой на этот раз не было кубка с вином.

— Что ж, иди ко мне, если хочешь.

Я тоже протянул руку, и пальцы наши соприкоснулись. Я сделал шаг вперед. Карту с изображением Блейза я все еще держал в левой руке, но теперь мы стояли бок о бок, на высоком утесе, и слева от нас зияла пропасть, а справа высился замок. Над нашими головами простиралось красное небо.

— Здравствуй, Блейз, — сказал я, засовывая карту обратно в колоду. Спасибо тебе за помощь.

Внезапно я почувствовал сильную слабость и понял, что из левого плеча все еще течет кровь.

— Ты ранен! — воскликнул Блейз, обнимая меня, и я хотел было согласно кивнуть, но неожиданно потерял сознание…

Поздно вечером, удобно развалившись в большом кожаном кресле, я потягивал виски и наслаждался жизнью. Мы с Блейзом курили, передавали бутылку друг другу и разговаривали.

— Значит, ты действительно побывал в Амбере?

— Разумеется.

— И ранил Эрика на дуэли?

— Да.

— Черт! Лучше бы ты его убил! — Он запнулся. — Впрочем, нет. Тогда тебе удалось бы захватить власть, а против Эрика у меня шансов больше… Хотя кто знает? Каковы твои планы?

Я решил быть с ним предельно откровенным.

— Каждый на нас претендует на трон, — сказал я, — так что притвориться бессмысленно. Естественно, я не собираюсь тебя убивать — это было бы слишком глупо, — но и не откажусь от своих притязаний только потому, что ты — радушный хозяин. Рэндом надолго выбыл из игры, так что его можно не принимать в расчет. Бенедикт куда-то исчез; о нем никто не слышал. Жерар и Каин предпочли оказать поддержку Эрику и не являются претендентами. Значит, остаются Бранд и наши сестры. О Бранде я ничего не знаю. Дейдра совершенно беспомощна и вряд ли опасна, разве что объединится с Льювиллой и получит поддержку в Ребма. Флора — сторонница Эрика, не более. Что замышляет Фиона, одному богу известно.

— Значит, остаемся мы с тобой, — подытожил Блейз, наливая полные рюмки. — Ты прав. Но мои шансы выглядят предпочтительней. Ты поступил разумно, обратившись ко мне за помощью. Стань моим союзником, и я сделаю тебя регентом.

— Какой ты благородный! — сказал я. — Там видно будет.

Мы молча выпили.

— Чего ты можешь добиться в одиночку? — спросил он, и я понял, что ему крайне важно услышать мой ответ.

— Набрать войско для осады Амбера.

— На каком Отражении, хотел бы я знать?

— А вот это — мое дело. Но против тебя я воевать не стану. Из всех возможных претендентов на трон я предпочел бы видеть монархом тебя, себя, Жерара или Бенедикта, если он жив.

— Но желательнее — себя.

— Естественно.

— В таком случае мы прекрасно понимаем друг друга. А значит, можем стать союзниками, хотя бы на время.

— А как ты думаешь, почему я обратился именно к тебе?

Он улыбнулся в густую бороду.

— Тебе нужна была помощь, и из многих зол ты выбрал меньшее.

— Тоже верно.

— Как бы я хотел, чтобы Бенедикт был с нами, а Жерар не переметнулся к Эрику.

— Мечты, мечты, — заметил я. — Мечтай об одном, делай совсем другое, и тогда в любом случае останешься в выигрыше.

— Неплохо сказано.

Некоторое время мы молча курили.

— Я могу тебе верить? — спросил он.

— Так же, как я тебе.

— В таком случае давай договоримся. Все эти годы я считал тебя погибшим, и никак не думал, что ты появишься в самый критический момент и заявишь свои права на престол. Но раз уж ты здесь, я хочу предложить тебе объединить силы и осадить Амбер. Оставшийся в живых займет трон. Если повезет обоим — нас рассудит дуэль!

На мгновение я задумался. Предложение было очень выгодным, на лучшее я вряд ли мог рассчитывать. Тем не менее я сказал:

— Утро вечера мудренее. Не возражаешь, если я дам ответ завтра?

— Конечно.

Мы допили виски и ударились в воспоминания. Плечо у меня гудело, но виски помогло, а мазь, которую наложил на рану Блейз, сняла боль. В конце концов мы оба расчувствовались. Мне всегда казалось, что члены нашей семьи испытывали духовную близость только в те редкие минуты, когда жизнь сталкивала их на одном пути. Боже! Ночь кончилась прежде, чем мы всласть наговорились! Потом Блейз хлопнул меня по здоровому плечу и сказал, что у него нет больше сил и что слуга подаст мне завтрак в постель. Я кивнул, мы обнялись, и он отправился спать, а я подошел к окну и посмотрел вниз. Костры далекого лагеря мерцали, как звезды. Тысячи звезд. Блейз собрал большие силы, и я ему позавидовал. Наверное, зря. Блейз был единственным, кто действительно мог победить Эрика и стать довольно неплохим монархом, хоть я и предпочел бы видеть на троне самого себя.

Я стоял и размышлял и внезапно обратил внимание на то, что тени, двигавшиеся у костров, имели какие-то странные очертания. Интересно, из каких солдат состояла армия Блейза? Праздный интерес: у меня и того не было. Вернувшись к столу, я налил себе еще рюмку. Однако, прежде чем выпить, я зажег светильник и достал из-за пояса украденную мною колоду карт. Разложив их перед собой, поместил в середину ту, на которой был изображен Эрик, и убрал остальные в пачку.

Через некоторое время картинка ожила, и я увидел дремлющего Эрика в ночной рубахе.

— Кто? — спросил он сонным голосом. Рука его была перевязана.

— Я, Корвин. Как самочувствие? — Он выругался, а я рассмеялся. Я понимал, что слишком много выпил, и поэтому затеял опасную игру, но тем не менее продолжал: — Мне почему-то захотелось сообщить тебе, что мои дела идут лучше не придумаешь. Кстати, ты был прав, утверждая, что дурная голова ногам покоя не дает. Свою дурную голову тебе недолго осталось носить на плечах! Так что веселись, пока можешь, братец. Тот день, когда я вновь появлюсь в Амбере, станет последним днем твоей жизни! И я хочу предупредить тебя, что этот день не за горами!

— Не жди пощады! — ответил он, глядя мне прямо в глаза. На какую-то секунду мне показалось, что расстояние, разделяющее нас, исчезло.

Я сделал ему нос и закрыл карту ладонью. Это было все равно, что повесить телефонную трубку. Засунув карту Эрика обратно в колоду, я отправился спать и, засыпая, подумал о войске Блейза. Победить Эрика будет нелегко.

Отражение, на котором я очутился, называлось Аверн, и его обитатели мало чем походили на людей. Я присмотрелся к ним на следующее утро, когда Блейз совершал обход войска. Семифутового роста, с красной кожей, на которой волосы почти не росли, с кошачьими глазами, остроконечными ушами и шестипалыми конечностями с длинными когтями, солдаты были одеты в легкую серо-голубую форму, напоминавшую шелковую, но явно сотканную из другого материала. На поясе каждого висели две короткие сабли, загнутые крюками на концах.

Климат здесь был теплым, природа поражала контрастами красок, и все думали, что мы — боги. Блейз подыскал Отражение, где религия говорила о братьях-богах, похожих на нас и попавших в беду. Как в любой мифологии, добрых братьев угнетал злой, которому удалось захватить власть. И, разумеется, среди верующих бытовала легенда из Апокалипсиса, по которой они будут призваны сражаться на стороне добрых братьев. Рука моя висела на черной перевязи, я шел, осматривая войско, и размышлял о том, что скоро большинство солдат погибнет. Перед одним из них я остановился и окинул его взглядом.

— Знаешь ли ты, кто такой Эрик?

— Князь Тьмы, — незамедлительно ответил он.

— Хорошо, — сказал я и пошел дальше. Набранное войско состояло из стандартного пушечного мяса.

— Сколько у тебя человек? — спросил я Блейза.

— Около пятидесяти тысяч.

— Приветствую тебя, идущего на смерть, — перефразировал я. — О какой осаде Амбера может идти речь? Тебе не удастся дойти до подножия Колвира. Смешно думать, что эти несчастные, махая игрушечными саблями, выступят против бессмертного города.

— Знаю, — ответил он. — Но я располагаю и другими силами.

— Ты называешь эту армию силой?

— А что ты скажешь о трех эскадрах, всего в два раза уступающих по численности объединенным флотам Каина и Жерара?

Это было не так уж плохо.

— Явно недостаточно, — сказал я. — Детские игрушки.

— Знаю, повторил он. — Но можно считать, начало положено.

— А до конца слишком далеко. Эрик будет спокойно отсиживаться во дворце и громить наши войска по мере их продвижения вперед. Далее битва разгорится у подножия Колвира, где многие сложат головы. Затем предстоит подняться по Лестнице и войти в Амбер. Как ты думаешь, много солдат останется в живых? Остатки нашей армии можно будет уничтожить за пять минут, а потери Эрика окажутся минимальными. Если это все, чем ты располагаешь, брат Блейз, твоя затея постепенно перестает мне нравиться.

— Эрик объявил, что его коронация состоится через три месяца. За это время, надеюсь, мне удастся набрать четверть-миллионную армию. Я объявлю против Амбера крестовый поход, каких еще не знала история.

— Но Эрик тоже не станет сидеть сложа руки. Не знаю, Блейз… то, что ты предлагаешь, — самоубийство. Когда я с тобой разговаривал, то не подозревал об истинном положении вещей.

— У тебя имеются другие предложения? — спросил он. — Ведь ты пришел ко мне с пустыми руками. Правда, ходили слухи, что когда-то ты командовал большими силами. Где твое войско?

Я отвернулся.

— Его не существует.

— Разве ты не можешь найти Отражение своего Отражения?

— Я не хочу говорить на эту тему, — сказал я. — Прости.

— В таком случае какой от тебя прок?

— Я уйду, если ты считаешь, что моя задача заключается только в том, чтобы добыть тебе как можно больше пушечного мяса.

— Подожди! — вскричал он. — Я сказал, не подумав! Мне не обойтись без твоих советов. Пожалуйста, останься. Я даже извинюсь, если хочешь.

— Это необязательно, — ответил я, зная, что значит для принца Амбера просить прощения. — Я останусь. Думаю, мне удастся тебе помочь.

— Замечательно! — Он дружески хлопнул меня по здоровому плечу.

— И я достану тебе войско, — добавил я. — Можешь не беспокоиться.

Обещание свое я выполнил. Исходив множество Отражений, я обнаружил расу мохнатых существ с клыками и когтями, более или менее похожих на людей и обладающих разумом первокурсников (извините, мальчики, я имел в виду, что они были преданы, доверчивы, честны и их ничего не стоило обмануть таким негодяям, как мы с Блейзом). Мое воззвание к ним напоминало шутки конферансье самого дурного пошиба. В результате стотысячная армия была готова идти за нами в огонь и воду. На Блейза это произвело впечатление, и он заткнулся. Примерно через неделю плечо мое выздоровело, а через два месяца численность нашего войска превысила четверть миллиона солдат.

— Корвин, Корвин! Ты все тот же Корвин! — воскликнул Блейз, и мы опять просидели всю ночь за бутылкой виски.

Но мне было не по себе. Я прекрасно понимал, что почти все наши люди погибнут и виновником их гибели буду я. Ведь несмотря на то, что они являлись жителями Отражений, смерть для них была такой же реальностью, как для любого из нас. Во мне крепло чувство, похожее на раскаяние.

Много ночей я проводил, рассматривая карты. Колода у меня была полной, на одной из карт был изображен Амбер, и я знал, что, воспользовавшись ею могу в любую минуту попасть в город. С других карт, отсутствовавших в колоде Флоры, на меня смотрели погибшие или исчезнувшие братья и сестры, а с последней — отец. Я быстро отвел глаза. Он пропал без вести. Я подолгу всматривался в каждое лицо, размышляя, с кем выгоднее всего вступить в переговоры. Раскладывая карты, я каждый раз получал один и тот же ответ.

Каин. Темноволосый, в черном с зеленым отливом атласном костюме в треуголке набекрень, украшенной плюмажем из зеленых перьев, он стоял ко мне в профиль. На его поясе висел кинжал, в рукоять которого был вставлен большой изумруд.

— Каин, — сказал я.

— Кто?

— Корвин.

— Корвин? Это что, шутка?

— Нет.

— Что тебе надо? — Он попытался посмотреть мне в глаза, но я не отрывал взгляда от его руки, которую он держал рядом с кинжалом.

— А ты не догадываешься?

— Где ты?

— С Блейзом.

— Ходили слухи, что недавно ты побывал в Амбере, и… у Эрика перевязана рука.

— Я тому причиной. А теперь назови свою цену.

— Что ты имеешь в виду?

— Поговорим откровенно. Как ты считаешь, мы с Блейзом можем победить?

— Нет, и поэтому я на стороне Эрика. Тебе нужен мой флот, ведь ты для этого меня вызвал, верно?

— Мой проницательный брат, — ответил я. — Что ж, приятно было побеседовать. До скорого свидания, может быть, в Амбере. — Я поднял руку, и он торопливо воскликнул:

— Подожди!

— Зачем?

— Я даже не знаю, что ты мне предлагаешь.

— Нет, знаешь. Ты наверняка все понял, и мое предложение, видимо, тебе не подходит.

— Я этого не говорил. Но Эрик захватил власть по праву.

— Праву сильного.

— Пусть так. И все же что ты предлагаешь?

Мы разговаривали около часа, после чего морские пути были открыты для трех эскадр Блейза, которые могли остановиться в северных водах и подождать подкрепления.

— Если ты проиграешь, в Амбере состоятся три казни, — сказал он.

— Ты думаешь, мы обречены?

— Нет. Мне кажется, в скором времени трон займешь либо ты, либо Блейз. Я согласен стать регентом и служить победителю. Но за оказанную помощь я предпочел бы все-таки получить голову Рэндома.

— Нет, — сказал я. — Если ты будешь настаивать, считай, мы не договорились.

— Я не буду настаивать.

Я улыбнулся, прикрыл карту ладонью, и Каин исчез. Разговор с Жераром придется отложить на следующий день. Каин окончательно меня вымотал. Я лег в постель и мгновенно заснул.

Узнав, как обстоят дела, Жерар согласился нас не трогать. В основном потому, что с этой просьбой обратился к нему именно я, и он предпочел из двух зол выбрать меньшее. Мы быстро договорились, и я обещал исполнить все, о чем он просил, благо ничьих голов ему не требовалось. Затем я провел смотр войск и рассказал солдатам об Амбере. Как ни странно, верзилы с красной кожей и мохнатые человечки с клыками и когтями очень быстро подружились. Рассказ о них можно было закончить одной фразой: «Они считали нас богами».

Печальная правда.

Я смотрел на эскадру кораблей, которая должна была пересечь Великий океан, окрасив его волны кровью погибших в разных Отражениях. Немногие дойдут до Амбера. Я думал об армии и мохнатых человечках с Отражения, которое они называли Риик. Им предстояло отправиться в Амбер сухопутным путем.

Я перетасовал колоду, разложил карты и взял в руки ту, на которой был изображен Бенедикт. Долгое время всматривался я в его портрет, но не ощутил ничего, кроме холода. Решил попытать счастья с Брандом. И вновь — холод. Затем внезапно раздался крик. Мучительный, раздирающий душу.

— Помоги мне!

— В чем дело? — спросил я.

— Кто? — прохрипел голос, и я увидел, как тело Бранда забилось в судорогах.

— Корвин.

— Вытащи меня отсюда, брат Корвин! Все, что ни попросишь, будет твоим!

— Но где ты?

— Я…

Перед моими глазами возникли странные, непрерывно меняющиеся картины, которые мой мозг отказывался воспринимать. Затем раздался еще один крик, страшный, душераздирающий, и наступила мертвая тишина. Поверхность карты вновь стала холодной. Меня трясло как в лихорадке, сам не знаю, почему. Оставив карты разбросанными по столу, я подошел к окну отведенной мне в замке комнаты и, закурив сигарету, глядел в ночь. Далекие звезды на черном небе, казалось, были окутаны таинственной дымкой. Я не увидел ни одного знакомого созвездия. Маленькая голубая луна быстро карабкалась по небосводу. Ночь принесла с собой неожиданный зябкий холод, и я плотнее закутался в плащ, вспоминая неудавшуюся зимнюю кампанию в России. Боги! Я чуть было не превратился в сосульку! Ради чего? Ради того, конечно, чтобы занять трон Амбера и позабыть о всех прошлых горестях и несчастьях. Но что случилось с Брандом? Почему мне не удалось понять, на каком он Отражении? Кто придумал для него нечеловеческие, страшные пытки? Ни на один из этих вопросов я не знал ответа.

Глядя на голубой диск луны, продолжавшей свое путешествие, я напряженно думал. Неужели я неправильно оценил обстановку, чего-то не учел, упустил из виду какую-нибудь важную деталь? И вновь я напрасно искал ответа. Я вернулся к столу, налил себе рюмку виски, перетасовал колоду и вытащил из нее карту отца. Оберон, повелитель Амбера. Он стоял передо мной в зеленой, отороченной золотом одежде. Высокий, широкоплечий, с черными волосами и бородой, в которых пробивалась седина. Золотые кольца с зелеными камнями сверкали на его пальцах. На боку висела шпага в черных с зеленым отливом ножнах. Когда-то мне казалось, что бессмертный король вечно будет править в Амбере. Что произошло? Почему отец исчез? Где встретил свою кончину? Глядя на карту, я сконцентрировался. Ничего. Нет… что-то… Я не услышал, а почувствовал ответ, уловил еле заметное движение, и фигура на карте съежилась, поменяла позу, превратилась в тень того человека, который был моим отцом.

— Отец? — сказал я. Молчание. — Отец!

— Да… — Голос был слабым и далеким, как шум прибоя в морской раковине, приложенной к уху.

— Где ты? Что с тобой?

— Я…

Долгое молчание.

— Отец! Это я, Корвин, твой сын. Что произошло в Амбере? Куда ты исчез?

— Мое время кончилось.

— Ты отрекся от престола? Братья ничего мне не говорили, да я им и не очень-то доверяю. Сейчас Эрик захватил власть в свои руки. Джулиан сторожит Арденнский лес, а Каин и Жерар патрулируют морские пути. Блейз собирается выступить против них, и я к нему присоединился. Что скажешь, отец?

— Ты единственный… из всех… кто спросил… — выдохнул он. — Да…

— Что «да»?

— Борись с ними.

— Но где ты? Как я могу тебе помочь?

— Мне… никто не может помочь. Займи трон…

— Я? Или вместе с Блейзом?

— Ты… один…

— Слышу, отец.

— Даю тебе свое благословение… займи трон… и поспеши…

— Но почему?

— У меня не хватает сил… займи трон!

И отец исчез. Значит, он жив. Любопытно. Что это меняет?

Я сделал глоток виски и задумался. Главное, что король Амбера жив. Почему он исчез? Где пропадал? Вопросы можно было задавать до бесконечности. Ответов на них я все равно не знал, а гадать, не имея информации, считал бессмысленным.

Однако… Ощущение, которое я никак не мог уловить, не давало мне покоя. Я хочу быть откровенным до конца: у нас с отцом никогда не было хороших отношений. Я не испытывал к нему чувства ненависти, как Рэндом и некоторые другие мои братья, но, честно говоря, никогда его и не любил. С детских лет отец представлялся мне человеком сильным, властным и всегда находящимся поблизости. Я ничего о нем не знал. Имя Оберона неоднократно упоминалось в учебниках истории Амбера, которую мы изучали, а история Амбера насчитывала столько тысячелетий, что им можно было потерять счет. Хотите — верьте, хотите — нет.

Я допил виски и отправился спать.

На следующее утро я присутствовал на военном совете Генерального штаба, возглавляемого Блейзом. В нем участвовали сухопутные офицеры и четыре адмирала, каждый их которых командовал соответственно четвертой частью морских сил. В общей сложности собралось около тридцати высоких чинов, как больших красных, так и маленьких волосатых. Заседание длилось около четырех часов, после чего мы сделали перерыв на обед. Было принято решение выступить через три дня. Путь в Амбер лежал, как известно, через Отражения, по которым мог путешествовать только человек королевской крови. Поэтому мне предстояло занять место на флагмане флотилии, а Блейзу — возглавить сухопутные силы.

Меня тревожил один вопрос, и я задал его Блейзу: как он собирался воевать с Амбером, если бы я не появился и не предложил свою помощь? Он объяснил, что, во-первых, мог бы справиться в одиночку и сначала провести флот, оставив его на большом расстоянии от берега, а потом вернуться на одном из кораблей в Аверн и отвести солдат в заранее условленное место; а во-вторых, — найти среди Отражений своего двойника, который согласился бы ему помочь. Мне стало немного не по себе, когда я услышал о втором его плане, хотя я твердо знал, что я — это я, а не мое отражение. Что же касается первого плана, думаю, у него тоже ничего бы не вышло, потому что флот, находящийся далеко от берега, не смог бы увидеть сигналов с суши, а прибыть в точно назначенное место в срок (учитывая не только препятствия на пути, но и непредвиденные обстоятельства, неизбежно возникающие в большой армии на марше) было практически невозможно. Но я всегда считал Блейза блестящим стратегом, и когда он разложил передо мной составленные им карты Амбера и пригородов объясняя план нападения, я в очередной раз убедился, что мой брат настоящий принц: хитрый и вероломный. На беду, нам предстояло иметь дело тоже с принцем, причем занимавшим в данный момент куда более выгодное положение. Я был встревожен, но день коронации приближался, и мне не хотелось отказываться от задуманного. Если мы потерпим поражение, нам не сносить голов, но только Блейз обладал достаточными силами, чтобы напасть на Амбер и победить Эрика.

Я решил побродить по Отражению, которое называлось Аверн, и отправился в путь. Я смотрел на долины, покрытые туманом, на пропасти и дымящиеся кратеры вулканов, на ослепительно яркое солнце и красное небо, которое могло кого угодно свести с ума. Я думал о морозных ночах и слишком жарких днях, взбирался на величественные скалы, бродил по черным песчаным пляжам, отбивался от небольших, но свирепых и ядовитых зверьков, отдыхал в роще пурпурных деревьев, похожих на высокие бесформенные кактусы. На второй день, стоя на утесе у самого моря, я решил, что мне здесь нравится. И если сыны этой земли погибнут, сражаясь за богов, я обеспечу им бессмертие, сложив о них песню. Попытавшись таким образом избавиться от угрызений совести, я взошел на флагманский корабль и принял командование. Если мы победим, имена воинов будут вписаны в историю золотыми буквами. Я был их кумиром и первооткрывателем. Я повелевал.

На следующий день мы подняли паруса, и, стоя на капитанском мостике, я ввел эскадру в шторм и вывел ее значительно ближе к месту нашего назначения. Мы миновали водяные смерчи, затем каменистую отмель, и воды океана потемнели, став почти такими же, как в Амбере. Я не потерял способности управлять Отражениями. Мне подчинялись пространство и время. И вскоре мы окажемся на родине. Разумеется, на моей родине. Мы проплывали мимо странных островов, где каркали зеленые птицы, а зеленые обезьяны висели на деревьях, как фрукты. Вереща и раскачиваясь, они кидали в нас камнями. Поменяв курс, мы ушли далеко в море, потом повернули обратно к берегу.

Тем временем Блейз делал марш-бросок по суше. Я не сомневался, что он дойдет до Амбера, какие бы преграды ни воздвигал на его пути Эрик. Мы поддерживали связь с помощью карт, и Блейз всегда сообщал мне последние новости. Так, например, десять тысяч убитыми он потерял в битве с кентаврами; пять тысяч — при страшном землетрясении; полторы тысячи погибли от бубонной чумы, короткое время свирепствовавшей в лагере; девятнадцать тысяч сгинули в джунглях Отражения, которого я не знал, где напалм падал с каких-то жужжащих предметов, проносившихся в небе; шесть тысяч дезертировало в стране, похожей на землю обетованную, им обещанную; судьба пятисот солдат, пересекавших пустыню и внезапно увидевших грибообразное облако, была неизвестна; восемь тысяч шестьсот человек сгорели в долине, когда неизвестные боевые машины использовали против них огнеметы; восемьсот — заболели, и их пришлось оставить; двести умерли при переправах через водные препятствия; пятьдесят четыре скончались в результате дуэлей; триста отравились незнакомыми фруктами; тысяча была растоптана стадом животных, похожих на бизонов; семьдесят три пропали без вести; полторы тысячи смыло в реку во время наводнения; две тысячи погибли от ураганного ветра, неожиданно обрушившегося на них из-за голубых холмов. Я был доволен, что за это время потерял всего сто восемьдесят шесть кораблей. Эрик уничтожал нас исподволь, не торопясь. Его предполагаемая коронация должна была состояться через несколько недель, и он, естественно, знал, что мы приближаемся. Поэтому нам приходилось тяжело, сил у нас становилось все меньше и меньше.

Есть такой закон, по которому только принц Амбера может путешествовать по Отражениям, хотя, конечно, он волен взять с собой тех, кого сочтет нужным. Мы вели за собой войска и видели, как гибли люди, но я хочу, чтобы вы знали: существуют Отражения и субстанция, так устроен мир. Из субстанции сотворены Амбер, Земля и все сущее на ней. Отражений — бесчисленное множество, и на них происходят самые разнообразные события, отражающие истинные. Амбер самим своим существованием предопределил подобное положение вещей. Что еще можно сказать? Отражения простираются от Амбера до Хаоса, и путешествовать по ним можно тремя способами, каждый из которых достаточно труден. Первый состоит в следующем: если в твоих жилах течет королевская кровь, ты можешь идти сквозь Отражения, заставляя их меняться на своем пути, как тебе заблагорассудится, пока не окажешься именно там, куда хотел попасть. В созданном тобою мире ты можешь делать все, что захочешь, если, конечно, не вмешаются родственники. Второй способ заключается в использовании карт, которые Дворкин, великий человек, изобрел специально для того, чтобы члены королевской семьи могли поддерживать связь и видеться друг с другом в любое время. Дворкин был старым-престарым художником, покорившим пространство и перспективу. Он нарисовал не только портреты, благодаря которым мы могли в любую минуту оказаться рядом, но и всю колоду гадальных карт, и у меня давно сложилось впечатление, что карты эти обладают многими другими свойствами, о которых мы даже не подозревали. Третьим способом был Лабиринт, также созданный Дворкиным исключительно для членов нашей семьи. Проходя Лабиринтом, ты сначала узнавал, как пользоваться картами, я потом получал власть над Отражениями. Карты и Лабиринт давали возможность мгновенно попасть из реального мира на Отражения. Первый способ был куда более трудным.

Теперь я понял, что делал Рэндом, когда мы ехали с ним на «мерседесе». Во время нашего путешествия мой брат создавал по памяти реальный мир, постепенно меняя Отражения и удаляя из них все лишнее. И только достигнув полного соответствия в деталях, он сказал, что мы прибыли к месту назначения. Ничего особенного: обладая знаниями, найти свой Амбер мог каждый. Даже сейчас мы с Блейзом вольны были отправиться на Отражении истинного Амбера, где правили бы долго и счастливо. Но мы хотели иного. Ничто не могло сравниться с реальным городом, в котором мы родились и по образу и подобию которого создавались все города.

Итак мы избрали самый трудный способ и шли по Отражениям, а любой человек, обладающий над ними властью, мог воздвигать препятствия на нашем пути, чтобы помешать нападению на Амбер. В данном случае таким человеком являлся Эрик, и наше войско таяло на глазах. Что ожидало нас в будущем? Этого никто не знал. Но если Эрик станет коронованным королем Амбера, на одних Отражениях это событие повторится, а на другие неизбежно окажет сильное влияние. И именно поэтому я не сомневался, что каждый из нас хотел бы видеть на троне только самого себя. Мы миновали призрачный флот Жерара — Летучих Голландцев данного Отражения и я понял, что до Амбера подать рукой.

На восьмой день нашего путешествия разразился шторм. Море почернело, на небе стали собираться тучи. На какое-то мгновение наступил полный штиль, и паруса безжизненно повисли. Мне стало ясно, что наконец-то Эрик взялся за нас не на шутку. Ураганный порыв ветра обрушился на флагманский корабль и — да простят мне избитое выражение — разбился о его борт. «И рвал нас ветер, и била буря», так говорят или говорили поэты. При первом же шквале мне показалось, что мои внутренности вывернулись наизнанку. Нас кидало из стороны в сторону, как игральные кости, которые великан тряс в кулаке перед тем, как бросить. Ливень хлестал по палубам, на которые попеременно накатывались гигантские волны. Небо почернело, пошел мокрый снег с градом и раздался ужасающий раскат грома. Я уверен, что от неожиданности все мы вскрикнули одновременно. По крайней мере, я вскрикнул. С большим трудом добрался я до брошенного штурвала и, привязавшись ремнем, выровнял корабль. Эрик, черт его побери, решил покончить с нами одним ударом. Затем я почувствовал легкое покалывание во всем теле, звон в ушах и увидел Блейза, находящегося как бы на другом конце туманного серого туннеля.

— В чем дело? — спросил Блейз. — Я уже несколько раз пытался с тобой связаться, а ты не отвечаешь.

— Жизнь наша полна неожиданностей, — ответил я. — Одна из них мешает нам плыть дальше.

— Шторм?

— Скорее его дедушка. Подожди-ка, слева по борту какое-то чудовище. Если у него есть хоть капля мозгов, оно уйдет на глубину. Слава богу, проскочили.

— У нас то же самое, — сообщил Блейз.

— Чудовище?

— Шторм. Мы потеряли двести человек.

— Надейся и жди, — посоветовал я. — И не сдавайся, свяжемся чуть позже. Договорились?

Он кивнул, и я увидел, как за его спиной сверкнули две молнии.

— Эрик знает наши силы, — сказал он на прощанье, и я не мог не согласиться.

Прошло еще три часа, прежде чем шторм начал утихать, хотя продолжал лить сильный дождь. Много позже я узнал, что мы потеряли половину флота (на одном только флагмане погибли сорок человек команды из ста двадцати). И тем не менее мы выдержали, сам не знаю как, и к вечеру плыли по синему морю, на дне которого находился Ребма.

Я вынул колоду карт, чтобы узнать новости у Рэндома.

Поворачивай обратно, — сказал он, как только услышал мой голос. Я спросил, почему. — Потому что, если верить Льювилле, Эрику ничего не стоит стереть вас в порошок. Она советует вам подождать немного, а когда страсти улягутся, скажем, через год, нанести внезапный удар.

Я покачал головой.

— К сожалению, это невозможно. Мы понесли большие потери, и цель близка. Сейчас или никогда. — Он пожал плечами, и на лице его появилась мина, которую легко было выразить словами: «Не говори потом, что я тебя не предупреждал». — А все же, почему? — спросил я.

— Мне стало известно, что Эрик может управлять погодой в реальном мире.

— Это не меняет дела.

Он вновь пожал плечами.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Ты убежден, что Эрик про нас знает?

— А ты думаешь, он полный идиот?

— Нет.

— Значит, знает. Колебания на Отражениях так сильны, что даже я, не выходя из Ребма, могу точно сказать, где вы находитесь.

— У меня с самого начала были недобрые предчувствия относительно исхода нашей кампании, — признался я. — Но ее организатор — Блейз.

— Выйди из игры, и пусть с плеч летит только его голова.

— Нет, так я рисковать не стану. Он может победить. Я веду флот.

— Ты разговаривал с Каином и Жераром?

— Да.

— Значит, ты считаешь, что на море у тебя есть шанс. Но послушай. Корвин, если верить придворным сплетням в Ребма, Эрик научился контролировать Драгоценный Камень Правосудия. С его помощью, как я уже тебе сказал, можно управлять погодой в реальном мире. Это бесспорный факт. Какими еще свойствами обладает Камень, не знает никто.

— Ничего не попишешь. Справимся. Не бежать же без оглядки из-за каких-то штормов.

— Корвин, я должен тебе признаться, что три дня назад я беседовал с Эриком.

— Зачем?

— По его просьбе. Я говорил с ним больше от скуки. Он обрисовал мне в мельчайших подробностях, какими средствами защиты располагает.

— Джулиан наверняка сообщил ему, что мы путешествовали вместе. Эрик специально завел с тобой разговор, не сомневаясь, что ты передашь мне его содержание.

— Может, ты и прав, но это не меняет того, что он сказал.

— Верно, — согласился я.

— В таком случае брось Блейза, а спустя некоторое время напади на Эрика сам.

— На днях в Амбере состоится его коронация.

— Ну и что? С королем воевать не сложнее, чем с принцем. Какая тебе разница, как он будет называться, когда ты одержишь победу? Эрик останется Эриком.

— Ты опять прав, — вновь согласился я. — Но я дал слово.

— Возьми его обратно.

— Не могу.

— Ты просто сумасшедший. Псих.

— Не спорю.

— Что ж, в любом случае ни пуха тебе, ни пера.

— К черту.

— До встречи.

Вот так закончился наш разговор, и, честно говоря, он меня встревожил. Неужели западня? Эрик был далеко не глуп и, возможно, действовал наверняка, не сомневаясь в успехе. Я облокотился о леер и засунул колоду карт за пояс. Гордость и одиночество — неизменные спутники принца Амбера, не способного никому верить. Печальная истина, но я был принцем Амбера. У меня не вызывало сомнений, что Рэндом прав, и шторм, обрушившийся на нас, вызвал Эрик, который действительно научился управлять погодой в Амбере. Я решил принять контрмеры. Мы шли на всех парусах к Амберу, в котором бушевала метель. Это была самая ужасная метель, которую я когда-либо создавал. Крупные хлопья снега начали падать на поверхность океана. Пусть попробует, если сможет, остановить естественный процесс, начавшийся на Отражении.

Он его остановил. Примерно через полчаса снегопад прекратился. Амбер, единственный город, был практически неприступен. Эрик лишний раз доказал, что может управлять погодой, а так как мне не хотелось менять курс, я ничего больше не стал предпринимать. Зачем? Если нас ждет смерть, мы все равно не повернем назад.

Второй шторм, куда страшнее первого, был электрическим и направлен только на нашу флотилию, но на этот раз я стоял у штурвала с самой первой минуты. Нас расшвыряло в разные стороны и в результате мы потеряли еще сорок кораблей. Я вызвал Блейза, чтобы узнать, как обстоят дела.

— У меня осталось около двухсот тысяч солдат. Сильное наводнение, — сообщил он, и я рассказал ему о своем разговоре с Рэндомом. — Похоже на правду, — сказал Блейз. — Но нам не стоит отвлекаться на мысли о том, может или не может Эрик управлять погодой. Все равно мы победим.

— Надеюсь.

Я закурил и облокотился на штурвал. Скоро покажется Амбер. Я могу попасть в него, когда захочу, ведь я вновь обрел власть над Отражениями. Но дурные предчувствия могут возникнуть у кого угодно. Там хорошо, где нас нет…

Мы продолжали идти вперед, подняв все паруса, и внезапно нас окутала тьма и начался шторм, еще сильнее двух предыдущих. Мы уцелели чудом, но я испугался. Все, что говорил Рэндом, действительно оказалось правдой, а поворачивать было поздно: мы вошли и северные воды. Теперь все зависело от Каина. Если он сдержит слово, можно спать спокойно, если нет — наше положение безнадежно. Я решил исходить из того, что он нас предал. В конце концов, зачем ему было рисковать головой? И когда эскадра Каина стала приближаться, я привел флот — семьдесят три оставшихся на плаву корабля — в боевую готовность. Сказали ли карты правду, указав на Каина как на главное действующее лицо, от которого зависел исход битвы за Амбер? Флагман эскадры увеличил ход, оторвавшись от остальных кораблей, и я сделал то же самое, двигаясь навстречу. Мы могли бы спокойно поговорить, воспользовавшись картами, но Каин избрал другой путь. Сила была на его стороне, и фамильный этикет позволял ему поступить так, как он сочтет нужным, а Каин, видимо, хотел, чтобы о нашем разговоре стало известно всем. Он крикнул мне в рупор:

— Корвин! Будь любезен, сдай командование флотом! Твое дело проиграно. Тебе не удастся пройти!

Я посмотрел на него через разделяющее нас водное пространство и тоже поднес рупор к губам:

— А наш договор?

— Аннулирован. С такими силами, как у тебя, нечего и думать о нападении на Амбер. Пощади жизнь людей и сдайся, пока не поздно.

Я взглянул на восходящее солнце.

— Выслушай меня, брат Каин, — сказал я, — и окажи мне одну любезность. Позволь созвать совет капитанов, чтобы изложить им суть твоего ультиматума. Я дам ответ, когда солнце окажется в зените.

— Хорошо, — ответил он, не задумываясь. — Надеюсь, они поймут, что их положение безнадежно.

Я отдал приказ отвести флагман обратно к флотилии и сошел с капитанского мостика.

Если я попытаюсь спастись бегством, Каин немедленно кинется вдогонку. У него имеются пушки, и как только мы окажемся на Отражениях (в реальном мире порох почему-то не воспламенялся), он хладнокровно расстреляет мои корабли один за другим. Коли же я все брошу и просто исчезну, мои люди попадут в плен, так как без меня им не уйти на Отражения. И в том и в другом случае дело дрянь. Рэндом оказался прав.

Я вытащил карту Блейза и сконцентрировался. Он ответил не сразу.

— Что случилось? — раздался наконец его голос, и мне показалось, я слышу шум битвы.

— Неприятности, — сказал я. — Семьдесят три моих корабля вошли в северные воды Амбера, но Каин приказал нам сдаться до полудня.

— Черт побери! — воскликнул Блейз. — Мне не удалось продвинуться так далеко, как тебе. Ты застал меня в самый разгар битвы с кавалерией. Мое войско тает на глазах. Так что я не могу ничего посоветовать. У меня хватает неприятностей. Поступай, как сочтешь нужным. Они опять атакуют! — И он исчез.

Я вытащил из колоды карту Жерара. В начале разговора мне показалось, что я вижу за его спиной тонкую береговую линию, очень похожую на южный берег Амбера. Наша беседа оставила в моей душе неприятный осадок. Я спросил, может и хочет ли он помочь мне в сражении против Каина.

— Я согласился пропустить тебя, — ответил он, — и поэтому увел свою эскадру на юг. И если бы я даже захотел прийти к тебе на помощь, мне все равно не успеть. Но я не хочу. Я никогда не обещал, что помогу тебе убить нашего брата.

И, не дожидаясь ответа, он исчез. Ну что ж, Жерар был прав. Он согласился дать мне шанс победить и вовсе не обязан был выигрывать за меня сражение. Неужели из создавшейся ситуации нет выхода? Я закурил сигарету и начал мерить палубу шагами. Туман рассеялся, солнце давно взошло и ласково припекало спину. До полудня оставалось часа два…

Я вытащил колоду из-за пояса и задумчиво подкинул ее на ладони. С ее помощью, например, можно было помериться силой воли с Эриком или Каином — еще одно свойство карт, мне известное. Они были изготовлены по велению Оберона художником Дворкиным Барименом, горбуном с диким взглядом, который ранее был волшебником, священником или психиатром (тут мнения расходились) на каком-то далеком Отражении, где отец спас его от смерти мученика. Подробностей мы не знали, но не вызывало сомнений, что с тех самых пор Дворкин слегка тронулся умом. Это не мешало ему быть великим художником, и никто не отрицал, что он обладал какой-то странной силой. Мы часто разговаривали о нем, пытаясь понять, погиб он или просто скрылся. Возможно, его убил отец, не желая, чтобы тайное стало явным. Каин, конечно, будет готов к нападению. Вряд ли мне удастся сломить его волю и подчинить себе. Сделать его беспомощным я смогу, но он наверняка это предусмотрел и отдал приказ своим капитанам атаковать ровно в полдень. Об Эрике и говорить не приходилось. Он будет готов ко всему. Если у меня не останется другого выхода, я, конечно, попытаюсь на него напасть. Мне нечего терять, кроме собственной души.

В колоде находилась также карта с изображением Амбера. Я могу отправиться туда в любую минуту. По моим подсчетам, вероятность того, что мне удастся проникнуть во дворец и убить Эрика, составляла одну миллионную долю процента. Я готов был умереть в сражении, но не хотел, чтобы на моей совести лежала бессмысленная гибель многих людей. Сомнительно, что в моих жилах текла королевская кровь, хоть Лабиринт меня не уничтожил. Истинный принц Амбера никогда не задумывался над такими пустяками. Я решил, что столетия, проведенные на Отражении Земля, изменили меня, сделали более человечным, не похожим на остальных моих братьев. Я принял решение сдать флот, а затем отправиться в Амбер и вызвать Эрика на дуэль, которая должна была закончиться смертью одного из нас. Он будет дураком, если согласится, но другого выхода я не видел.

Собираясь отдать соответствующий приказ капитанам, я повернулся, и в этот момент чужая воля пригнула меня к палубе. Я едва мог дышать. Мне стало ясно, что кто-то воспользовался моей картой, и спустя примерно минуту я с трудом выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Кто?

Ответа не последовало, но что-то продолжало сдавливать мой мозг, а я сопротивлялся изо всех сил, отказываясь подчиниться чужой воле. И только поняв, что без упорной борьбы сломить меня невозможно, он заговорил, и я услышал слова, словно принесенные порывом ветра:

— Как самочувствие, братец? — спросил Эрик.

— Могло быть хуже, — сказал (или подумал) я, и он усмехнулся, хотя голос его явно дрожал от напряжения.

— Жаль, — произнес он. — Если бы ты вернулся в Амбер, чтобы оказать мне поддержку, то многое бы выиграл. Сейчас, конечно, уже поздно. Я не успокоюсь, пока не уничтожу и тебя и Блейза.

Я промолчал, употребив все оставшиеся силы на борьбу. Он отступил при этом бешеном натиске, но освободиться мне не удалось. Если бы один из нас отвлекся даже на долю секунды, он либо стал бы безвольной марионеткой в руках противника, либо вошел бы с ним в физический контакт. Теперь я ясно видел Эрика в его дворцовых покоях. И оба мы боялись шевельнуться, чтобы не оказаться в чужой власти. Поэтому мы уставились друг на друга, и со стороны было непонятно, какая упорная борьба шла между нами. Что ж, по крайней мере, он решил одну из моих проблем, начав атаку первым. Наморщив лоб, Эрик держал мою карту в левой руке. Я попытался найти хоть какую-то брешь в его обороне, но безуспешно. Офицеры флагмана что-то говорили мне, но я не слышал ни единого слова.

Который был час? Я потерял счет времени. Может, полдень уже наступил, а Эрик только этого и ждал? Я ни в чем не был уверен.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Чувствую. Да, я разговаривал с Каином. Он доложил мне, что ты попросил отсрочки. И я могу удерживать тебя в беспомощном состоянии, пока весь твой флот не окажется в Ребма, на дне морском. Твоих людей сожрут рыбы.

— Подожди! — вскричал я. — Они считали, что воюют за правое дело, и ни в чем не виноваты! Мы с Блейзом их обманули. Гибель нескольких тысяч человек ничего тебе не даст. Я уже принял решение сдать флот.

— В таком случае тебе не следовало медлить, потому что сейчас слишком поздно. Я не могу вызвать Каина, чтобы отменить свое распоряжение. Мне придется тебя освободить, а как только я это сделаю, ты либо уничтожишь меня физически, либо подчинишь своей воле. Мы слишком тесно связаны.

— Предположим, я дам тебе слово, что не предприму такой попытки?

— Клятву может нарушить каждый, в особенности когда на карту поставлено королевство.

— Но ведь ты можешь читать мои мысли! Неужели ты не чувствуешь, что я говорю правду? Я сдержу слово.

— Я действительно чувствую в тебе странную обеспокоенность за людей, которых ты обманул, и не совсем понимаю, чем она вызвана. И тем не менее — нет. Сам знаешь, почему. Даже если ты говоришь искренне — а я это допускаю, — искушение будет слишком велико и ты можешь не выдержать, если тебе представится возможность меня уничтожить. Я не хочу рисковать. — И я понимал, о чем он говорит. При мысли о троне Амбера каждый из нас способен был потерять голову. — Ты стал на удивление хорошо владеть шпагой, — заметил Эрик. — По крайней мере в этом отношении ссылка благоприятно на тебя подействовала. Ты фехтуешь почти так же искусно, как я, лучше всех остальных, за исключением Бенедикта, разумеется, которого скорее всего нет в живых.

— Не обольщайся, сказал я. — Уверен, что справлюсь с тобой в два счета. И раз уж ты заговорил на эту тему, хочу предложить…

— Не надо. Я не собираюсь драться с тобой на дуэли. — Он улыбнулся, прочитав мою мысль, которая была не только в мозгу, но наверняка отражалась на моем лице. — Я все больше и больше жалею, что мы с тобой враги. Ты мог бы пригодиться мне, как никто другой. Джулиана я презираю. Каин — трус. Жерар силен, но глуп.

Я решил замолвить доброе словечко хоть за одного из моих братьев.

— Послушай, — сказал я. — Рэндом отправился со мной в Амбер по принуждению. Он не разделяет моих взглядов. Думаю, если бы ты попросил, он согласился бы стать твоим союзником.

— Этот ублюдок! — воскликнул Эрик. — Я не попросил бы его подать мне ночной горшок! В нем могла оказаться крыса! И раз ты просишь за Рэндома, я тем более его не помилую. Ты, конечно, мечтаешь, чтобы я прижал его к груди и вскричал: «Брат мой!». О нет! Слишком рьяно ты его защищаешь, а значит, он меня ненавидит, и тебе об этом прекрасно известно! Не надейся, что я проявлю милосердие по отношению к Рэндому.

Неожиданно я почувствовал запах дыма и услышал скрежет металла о металл. Значит, Каин атаковал, уничтожая мои корабли один за другим.

— Прекрасно! — сказал Эрик, уловив мою мысль.

— Останови их! Пожалуйста! У нас нет ни одного шанса против огромной эскадры!

— Нет! Даже если ты согласишься подчиниться моей воле… — Он прикусил губу и выругался. На этот раз и я уловил его мысль.

Эрик собирался предложить мне подчиниться его воле, пообещав взамен сохранить жизни моим людям. Вырвав у меня согласие, он хладнокровно приказал бы Каину продолжать уничтожение флота. Мщение в духе Эрика, но он проговорился в пылу обуревающих его страстей.

Я усмехнулся, понимая, что он раздражен донельзя.

— Все равно никуда ты не денешься, — убежденно заявил Эрик. — Скоро твой флагман будет захвачен.

— Но пока этого не произошло, — воскликнул я, — получай!

И я ударил по нему всей силой воли, проникая в глубины его мозга, уничтожая невидимые барьеры разума своей ненавистью. Я почувствовал его боль и ударил еще сильнее. За все годы, проведенные в ссылке, я бил, требуя, наконец, расплаты. За то, что он бросил меня подыхать во время чумы, я бил, требуя мщения. За автомобильную катастрофу, которую он подстроил, я бил, чтобы он страдал, как страдал я. И Эрик не выдержал. Он не мог больше меня контролировать и постепенно сдавал позиции, а я удвоил усилия, сгибая его волю.

— Дьявол! Ты дьявол! — вскричал он и закрыл мою карту ладонью.

Контакт был прерван, и я стоял, дрожа всем телом. Я добился своего. Победил Эрика в состязании воли. Теперь уже я никогда не буду бояться брата-тирана. Я сильнее его.

Я огляделся по сторонам. Битва разгоралась, и по палубам текла кровь. Нас взяли на абордаж, матросы Каина стремительно атаковали, а тем временем другой корабль заходил с левого борта. Над моей головой просвистела стрела из арбалета. Я выхватил шпагу и кинулся в гущу сражения. Не знаю, сколько человек я убил в тот день. Я потерял им счет после двенадцати или тринадцати. Физическая сила, присущая каждому принцу Амбера, способному запросто поднять «мерседес» за бампер, сослужила мне хорошую службу, позволяя выкидывать нападавших за борт одной рукой. Мы перебили команды обоих кораблей, открыли кингстоны и отправили их в Ребма, на дно морское. Пусть Рэндом повеселится. В этой битве я потерял половину своих людей, но сам отделался синяками и царапинами. Мы поспешили на помощь другим нашим кораблям и потопили еще один рейдер Каина. Спасенные нами матросы перешли на флагман, и вновь у меня была полная команда.

— Крови! — вскричал я. — Требую крови и мщения, мои воины, и обещаю, что память о вас навсегда сохранится в Амбере!

И, как один, они подняли шпаги и воскликнули: «Крови! Мщения!» И реки… нет, моря крови пролились в тот день. Мы потопили еще два рейдера Каина, каждый раз пополняя свои силы остатками команд со спасенных кораблей. Прежде чем начать новый бой, я взобрался на мачту и посмотрел по сторонам. Силы противника превосходили наши примерно втрое. От моего флота осталось от сорока пяти до пятидесяти пяти кораблей. Мы потопили шестой рейдер, а седьмой и восьмой не заставили себя ждать и сами направились в нашу сторону. Их мы тоже потопили, но я опять потерял половину людей и был дважды ранен: в левое плечо и правое бедро. Не успели мы свободно вздохнуть, рядом с нами оказалось еще два рейдера, и нам пришлось бежать. Один из наших кораблей только что вышел победителем из неравного боя, и я перешел на него с остатками команды, так как флагман получил повреждения и сильно кренился на борт. Передохнуть нам не дали, и в очередной раз попытались взять на абордаж. Люди мои устали, да и я уже был не в форме. К счастью, матросы противника тоже были не железными, и нам удалось захватить вражеское судно, которое находилось в лучшем состоянии, чем наше, а затем потопить рейдер, поспешивший на помощь. У меня осталось сорок человек команды, а сам я чуть не падал от усталости. Теперь в поле зрения не было ни одного корабля, способного прикрыть наши тылы. Каждый из них вел бой по меньшей мере с двумя рейдерами Каина. Поэтому мы позорно бежали, выиграв таким образом минут двадцать.

Я попытался скрыться на Отражениях, но так близко от Амбера оперировать пространствами чрезвычайно сложно, и концентрация отнимает массу времени. Куда легче подойти к Амберу вплотную, чем уйти из него, потому что он — центр Вселенной. Тем не менее мне не хватило всего десяти минут, чтобы выполнить задуманное. Один из рейдеров нас догнал и вынудил принять бой, а вдалеке я увидел корабль под черно-голубым флагом с изображением единорога. Каин торопился лично свести со мной счеты. Бой с рейдером мы выиграли, но прежде чем успели открыть кингстоны, флагман Каина подошел к нам почти вплотную. Я стоял на залитой кровью палубе, вокруг меня собрались человек двенадцать, и Каин крикнул мне с капитанского мостика, чтобы я сдавался.

— Если я сдамся, ты гарантируешь жизнь моим людям? — крикнул я в ответ.

— Да. В сражении я могу потерять несколько человек, а в этом нет нужды.

— Даешь слово принца?

Он задумался, потом кивнул.

— Хорошо. Прикажи им сложить оружие и перейти на мой корабль. Мы сейчас подойдем.

Я засунул шпагу в ножны и обратился к окружавшим меня матросам:

— Вы бились на славу, — сказал я, — и заслужили мою вечную благодарность. Но мы проиграли. — Продолжая говорить, я тщательно вытер окровавленные руки о плащ (не люблю портить произведения искусства). — Сложите оружие, но знайте, что подвиги ваши никогда не будут забыты. Придет день, и во дворце Амбера я воздам вам почести, которых вы заслуживаете. — Моя команда — девять высоких краснокожих и трое маленьких волосатых — плакали, бросая оружие на палубу. — И не думайте, что все потеряно, — добавил я. — Мы проиграли лишь одну битву, а тем временем сражение идет повсюду. Мой брат Блейз на подходе к Амберу. Каин сдержит слово и сохранит ваши жизни, когда увидит, что я ушел к Блейзу. Мне жаль, что я не могу вас взять с собой. — И с этими словами я вытащил из колоды нужную мне карту и опустил ее как можно ниже, чтобы не заметили с подходящего корабля.

Под холодной, очень холодной поверхностью карты фигура зашевелилась и ожила.

— Кто? — спросил Блейз.

— Корвин. Как дела?

— Мы выиграли сражение, но потеряли очень много людей. Сейчас отдыхаем перед очередным марш-броском. А у тебя что нового?

— Мы проиграли, хотя уничтожили по меньшей мере половину флота Каина. Он как раз собирается захватить мой корабль, так что помоги мне исчезнуть. — Блейз протянул мне руку, я дотронулся до нее и в ту же секунду очутился с ним рядом. У меня подкосились ноги, и я чуть было не упал, но он поддержал меня за плечи. — Кажется, это начинает входить в привычку, — пробормотал я, и тут только заметил, что у Блейза сочилась кровь из раны на голове, а левая рука была перевязана.

— Пришлось схватиться за другой конец сабли, — пояснил он, проследив направление моего взгляда, — немного щиплет.

Я перевел дыхание, и мы отправились в его палатку, где он открыл бутыль с вином и дал мне хлеба, сыра и вяленого мяса. К тому же у него сохранился довольно приличный запас сигарет, и я с наслаждением закурил, в то время как врач перевязывал мои раны.

В нашей армии все еще оставалось около ста восьмидесяти тысяч человек. Когда на землю спустились сумерки, я взошел на вершину холма, посмотрел вниз, перед моим внутренним взором промелькнули тысячи солдатских лагерей, в которых я отдыхал на протяжении нескольких столетий. Я подумал о повелителях Амбера, о простых людях, так на них не похожих, и на глаза мои навернулись слезы. Жизнь человеческая была коротка, а они совсем не ценили ее, превращая в прах на полях сражений.

Я вернулся в палатку Блейза, и мы допили с ним бутыль вина.

Всю ночь бушевал ураган. Ветер не утих и на заре, едва пробившей себе дорогу в серой мгле и посеребрившей небо, и продолжался в течение всего дня тяжелейшего перехода. Дождь, да еще холодный, сам по себе фактор деморализующий, а совершать марш, когда на тебя льет, — занятие не из самых приятных. Лично я всегда ненавидел слякоть, но почему-то на протяжении многих веков мне все время приходилось месить грязь ногами! Мы попытались найти Отражение с более приемлемыми погодными условиями, но не тут-то было. В Амбер нам разрешали войти только насквозь промокшими, под грохотание грома и сверкание молний.

На следующее утро температура резко упала, и, взглянув на замерзшие полотнища знамен, я увидел серое небо, с которого хлопьями валил густой снег. При дыхании у меня изо рта шел пар. Войско было плохо подготовлено к зиме, если, конечно, не считать маленьких волосатых людей, и мы приказали двигаться как можно быстрее, чтобы избежать обмораживаний. Высокие солдаты с красной кожей, привыкшие к теплому климату, очень страдали. В тот день на нас напали тигр, белый медведь и волк. Длина тигра, которого убил Блейз, была чуть больше четырнадцати футов от носа до кончика хвоста.

Мы продвигались, не останавливаясь, и к вечеру началась оттепель. Блейз подгонял людей, стремясь как можно скорее покинуть холодное Отражение. Судя по карте с изображением Амбера, там стояла теплая сухая осень, а мы все ближе и ближе подходили к реальному миру. Снежная буря опять сменилась холодным дождем, затем пошел теплый, и к полуночи установилась более или менее нормальная погода. Был отдан приказ разбить лагерь и выставить тройные наряды караулов. Наши солдаты валились с ног от усталости, и в случае нападения противник, пожалуй, мог бы взять их голыми руками. Но что нам оставалось делать? Нападение произошло через несколько часов, и по описанию тех, кто уцелел, я понял, что руководил им Джулиан. Знай я об этом заранее, я подавил бы его волю, воспользовавшись картой из колоды. К сожалению, я узнал об этом значительно позже. Наши солдаты явно упали духом, но тем не менее подчинились приказу идти вперед. В холодном Отражении мы потеряли примерно две тысячи человек; число погибших ночью пока еще не было установлено.

Весь следующий день мы непрерывно попадали в засады. Такое огромное войско, как наше, не могло успешно противостоять быстрым рейдам, которые Джулиан совершал на наши фланги. Мы теряли десять человек убитыми, а он — не более одного-двух. К полудню мы спустились в долину, протянувшуюся параллельно морскому берегу. Арденнский лес находился к северу, слева от нас; Амбер — прямо впереди. Легкий прохладный бриз был напоен пряным запахом земли и сладкими ароматами трав. Изредка с деревьев падали листья. До Амбера оставалось восемьдесят миль. Пошел дождь, вновь небо затянуло грозовыми облаками, засверкали молнии, но шторм прекратился так же быстро, как и начался, и из-за туч выглянуло солнце. Затем мы почувствовали запах гари. Через некоторое время клубы дыма обволокли нас со всех сторон. Вскоре показались языки пламени, которые бушевали, уничтожая все на своем пути. В задних рядах началась паника. Раздались крики, строй колонн был нарушен и солдаты побежали. На нас падали хлопья пепла, дым ел глаза. Мы пытались убежать от огня, а он подступал к нам все ближе, ослепляя огромными полотнищами пламени, оглушая звуками, подобными раскатам грома. Деревья почернели, листья скрючились, кустарник пылал. Раскаленным воздухом невозможно было дышать. Мы ринулись вперед, не сомневаясь, что нас ждет страшная участь. И мы не ошиблись. Деревья-великаны падали преграждая путь. Приходилось перепрыгивать через стволы, обходить их. Нам удалось найти небольшую тропинку. Жара становилась невыносимой. Олени, волки, лисы, зайцы бежали рядом, не обращая внимания ни на нас, ни на своих естественных врагов. Тучи птиц затмили небо. Они носились с громкими криками, осыпая нас пометом, но мы уже ни на что не обращали внимания.

Поджечь этот древний лес, не менее священный, чем Арденнский, казалось мне кощунством. Но Эрик был принцем Амбера и скоро станет его королем. Окажись я на его месте, может быть… У меня обгорели брови и волосы. Мое горло превратилось в подобие печной трубы. Интересно, сколько людей останется в нашем войске после столь зверской расправы? Семьдесят миль лесистой долины лежали между нами и Амбером, и тридцать миль по лесу мы уже прошли.

— Блейз! — хрипло выкрикнул я. — Через две-три мили, на развилке дороги, нам необходимо свернуть направо. Это — наш единственный шанс! Похоже, вся Гарнатская долина будет выжжена. Если не доберемся до воды, мы погибли!

Он кивнул. Мы бежали сломя голову, но огонь все-таки опережал нас. С трудом добрались мы до развилки дороги, сбивая пламя с дымящейся одежды, вытирая глаза от копоти, отплевываясь от пепла, стряхивая с волос тлеющие угольки.

— Еще четверть мили, — задыхаясь, сказал я.

Горящие ветви падали на меня, обжигая лицо и руки, тело бил озноб. Трава горела под ногами, но мы неслись, как сумасшедшие, вниз по склону холма, у подножия которого протекал Ойзен. Я никогда не думал, что смогу мчаться с такой скоростью. Мы с разбега бросились в воду, принявшую нас в свои прохладные объятия. Мы с Блейзом старались не терять друг друга из виду, в то время как течение подхватило нас и понесло по извилистому руслу реки. Сплетенные ветви над нашими головами напоминали свод собора. Они с треском ломались и падали, и нам приходилось либо уворачиваться, либо нырять как можно глубже, чтобы уберечься от лишних ожогов. Обуглившиеся деревяшки в реке дымились и шипели, а головы уцелевших воинов напоминали кокосовые орехи. Вода была темна и прохладна, и у меня зуб на зуб не попадал от холода.

Через несколько миль горящий лес закончился, и мы поплыли к морю мимо плоской болотистой равнины. «Идеальное место для засады лучникам Джулиана», — подумал я и высказал свое мнение Блейзу. Он тут же согласился, но резонно заметил, что в нашем положении выбирать не приходится. Возразить мне было нечего. Течение продолжало нести нас к морю, а деревяшки вокруг все еще дымились и шипели. Казалось, прошло несколько часов (хотя этого просто не могло быть), и мои опасения начали сбываться. На нас посыпался град стрел. Я нырнул и долгое время плыл под водой. Течение помогло, и я преодолел довольно большое расстояние. Когда я вынырнул, вновь полетели стрелы. Один бог знал, какая из них могла оказаться последней в моей жизни, но я не стал испытывать судьбу, набрал полную грудь воздуха и ушел под воду. Рука моя коснулась дна. Я на ощупь пробрался среди подводных камней. Когда легкие мои готовы были разорваться от боли, я выплыл у правого берега, сделал глубокий вдох и тут же нырнул, даже не посмотрев, где нахожусь. Я плыл сколько мог, затем вынырнул. На этот раз мне не повезло. Стрела вонзилась в бицепс. Я тут же опустился на дно, сломал ее у наконечника и вытащил острие, продолжая плыть вперед, подобно лягушке, загребая правой рукой. Я прекрасно понимал, что не успеет моя голова показаться на поверхности, как станет мишенью для стрелков, и поэтому заставил себя держаться до тех пор, пока в ушах не загудело, а перед глазами не заплясали красные искры. Наверное, я пробыл под водой не менее трех минут. Когда я вынырнул, никто в меня больше не стрелял. Отплевываясь и жадно глотая воздух, я добрался до левого берега, уцепился за камыши и огляделся по сторонам. На низкой равнине деревья почти не росли, и огонь сюда не дошел. Оба берега были пустынными, но в реке я тоже не увидел ни одного человека. Мог ли я оказаться единственным, кто уцелел в этом огненном аду? Невероятно. Ведь нас было все же очень много.

Я чуть не падал от усталости, на мне не осталось ни одного живого места. От купания в ледяной воде меня трясло как в лихорадке. Для того, чтобы выжить, мне следовало как можно скорее выбраться на берег, но тем не менее я решил не рисковать и проплыть еще немного, чтобы окончательно оторваться от своих преследователей. Не помню как, но я нырял и плыл под водой еще четыре раза, после чего почувствовал, что на пятый мне уже не вынырнуть. Поэтому я подплыл к берегу, схватился за какой-то большой камень, отдышался, выбрался из воды и, перекатившись на спину, огляделся по сторонам. Местность была мне не знакома, но вокруг ничего не горело. Справа от меня рос густой кустарник; я дополз до него, забрался внутрь и уснул.

Открыв глаза, я первым делом пожалел о том, что проснулся. У меня болело все тело, к горлу подкатывала тошнота. Несколько часов пролежал я в полубессознательном состоянии и в конце концов с трудом дополз до реки и с жадностью напился. Затем я вновь добрался до кустарника и заснул. Очнувшись во второй раз, я все еще чувствовал себя достаточно плохо, но слабость прошла, и мне удалось дойти до реки и обратно. С помощью ледяной карты Блейза я выяснил, что он жив.

— Где ты? — спросил Блейз, когда мы обменялись приветствиями.

— Понятия не имею. Но где бы я ни был, мне крупно повезло. Подожди-ка, по-моему, море близко. Я чувствую его запах и, кажется, слышу плеск волн.

— Ты у реки?

— Да.

— На каком берегу?

— На левом, северном, если встать лицом к морю.

— В таком случае оставайся на месте, — сказал Блейз. — Я кого-нибудь за тобой пришлю. Со мной две тысячи человек, и люди продолжают прибывать, так что Джулиан вряд ли осмелится напасть.

— Хорошо, согласился я, и на этом наш разговор закончился.

Я остался на месте. И заснул. Проснувшись, я услышал, что сквозь кусты кто-то пробирается и, затаив дыхание, осторожно раздвинул ветки. Неподалеку стояли трое высоких солдат с красной кожей. Я пристегнул шпагу, почистил одежду, пригладил рукой волосы, сделал несколько глубоких вдохов, выпрямился и, слегка покачнувшись, вышел на открытое место.

— Я здесь.

Услышав мой голос, двое солдат выхватили кривые сабли и заняли оборонительные позиции. Правда, они быстро меня узнали, заулыбались и, отсалютовав, проводили в лагерь, до которого было не более двух миль. Я прошел их самостоятельно, отказавшись от предложенной помощи. Невесть откуда появившийся Блейз сообщил, что он собрал уже три тысячи человек. Затем он позвал врача и предоставил меня его заботам.

Ночь прошла спокойно, никто на нас не напал, а весь следующий день люди продолжали прибывать группами и поодиночке. В результате наше войско насчитывало теперь пять тысяч солдат. В отдалении виднелся Амбер. Вторая ночь тоже закончилась без происшествий, и на заре мы отправились в путь. К полудню мы прошли пятнадцать миль и двигались вдоль берега моря. Отрядов Джулиана нигде не было видно. Моя боль от ожогов утихла, бедро почти не болело, но плечо и рука давали о себе знать, так что иногда мне приходилось стискивать зубы, чтобы удержаться от стонов.

До Амбера оставалось сорок миль. Погода стояла ясная, а выжженный лес слева от нас представлял собой пустынное черное пепелище. Огонь уничтожил также почти весь кустарник, но это было нам только на руку — теперь мы могли не бояться засады. К заходу солнца мы прошли еще десять миль и разбили лагерь прямо на морском берегу.

Следующим утром мне неожиданно пришло в голову, что вот-вот должна состояться коронация Эрика, и я напомнил об этом Блейзу. Мы совсем забыли о том, сколько прошло времени, но, в конце концов, подсчитали, что у нас в запасе есть еще несколько дней. До полудня мы шли ускоренным маршем, затем расположились на отдых. Еще двадцать пять миль, и мы окажемся у подножия Колвира. К сумеркам это расстояние сократилось до десяти миль, но мы продолжали идти вперед и разбили лагерь только в полночь. Я чувствовал себя значительно лучше и даже попытался устроить нечто вроде разминочного боя с тенью, делая выпады шпагой. На следующий день я был почти здоров. Мы дошли до подножия Колвира, где нас встретили все отряды Джулиана и присоединившиеся к нему матросы эскадры Каина. Блейз стоял, как на параде, и командовал, словно Роберт Е. Ли в битве при Чанселлорсвиле. Мы разбили неприятеля наголову. Джулиан, естественно, исчез, а у нас осталось три тысячи солдат. Но мы победили, и той ночью у нас был праздник. И, тем не менее, я высказал свои опасения Блейзу. Три тысячи солдат против Колвира. Не маловато ли? Я потерял флот, а Блейз — более девяноста восьми процентов войска. Радоваться было нечему.

Утром мы начали восхождение. На каждой ступеньке лестницы, ведущей в гору, могли одновременно уместиться не более двух человек, а позднее нам придется идти цепью. Позади осталось сто ярдов подъема, двести, триста… С моря дул ураганный ветер, который не в состоянии был нас защитить. Несколько сот людей погибли. Мы вновь пошли вперед, и хлынул дождь. Ступеньки стали скользкими, подъем делался все круче. Поднявшись на четверть высоты Колвира, мы встретили колонну спускающихся солдат. Последовал короткий обмен ударами, и двое людей упали в пропасть. Мы выиграли две ступеньки и потеряли одного человека. Так продолжалось более часа, и мы прошли примерно треть пути, а цепочка наших солдат все таяла и таяла. Хорошо хоть, высокие краснокожие воины оказались сильнее гвардейцев Эрика. Бряцало оружие, раздавался короткий вскрик, и человек пролетал мимо нас. Иногда это был краснокожий, иногда — мохнатый, но чаще всего — одетый в форму гвардии Эрика.

Мы добрались до середины лестницы, сражаясь за каждую ступеньку. Когда мы достигнем вершины горы, перед нами окажется широкая Лестница, по отражению которой я спускался в Ребма. Эта Лестница приведет нас к гигантской арке, являющейся восточными воротами Амбера. В нашем авангарде осталось человек пятьдесят. Потом сорок… тридцать… двадцать… дюжина… Восточной лестницей, петляющей зигзагами по склону Колвира, редко кто пользовался. Она была построена скорее для красоты, чем по необходимости. В наши первоначальные планы входило пересечь долину (ныне выжженную), обойти гору и ударить по Амберу с запада. Но лесной пожар и Джулиан спутали нам все карты. Следовательно, оставалось либо атаковать в лоб, либо отступить. А отступать было некуда.

Три гвардейца Эрика полетели в пропасть, и мы выиграли четыре ступеньки. Затем погиб один из наших солдат, и ступенька была потеряна. С моря дул холодный резкий ветер, у подножия горы начали собираться птицы. Сквозь облака проглянуло солнце: видимо, Эрик решил не управлять погодой во время битвы. Мы поднялись еще на шесть ступенек и потеряли одного человека. Все это было странно, и дико, и печально. Скоро придет очередь Блейза, а затем моя, если он погибнет. Впереди остались шестеро наших воинов. Преодолено еще десять ступенек и воинов осталось пятеро… Мы медленно поднимались на Колвир, а лестница сзади, насколько хватало глаз, была залита кровью. Оправдать себя всегда несложно. Наш пятый солдат убил четверых, прежде чем погиб, и нам удалось немного подняться вверх.

Только вперед! Четвертый воин авангарда сражался, держа в каждой руке по сабле. Он бился за святое дело, и поэтому наносил удары с большим воодушевлением. Ему удалось справиться с тремя гвардейцами. Третий наш воин не обладал такой верой, а может, просто хуже владел оружием, и был убит сразу же. И их осталось двое. Блейз вытащил свою длинную шпагу с золотым орнаментом, и клинок ее блеснул на солнце.

— Скоро, брат! — сказал он. — Теперь уже скоро! Посмотрим, как они выстоят против принца Амбера!

— Надеюсь, только одного, — заметил я, и он ухмыльнулся.

По моим подсчетам, мы прошли три четверти пути, когда Блейзу пришлось вступить в бой. Он мгновенно убил первого гвардейца, вонзил острие шпаги в горло второго и ударил ею по голове третьего, скидывая его вниз. Дуэль с четвертым продолжалась несколько секунд, но исход ее не вызывал сомнений. Я поднимался вслед за Блейзом, и на всякий случай тоже вытащил шпагу из ножен. Он был великолепен и владел оружием куда лучше, чем я предполагал. Шпага его, словно живая, мелькала в отблесках солнца. Он стремительно продвигался вперед, и гвардейцы падали перед ним — о боже, как они падали! И что бы ни говорили о Блейзе, в тот день он показал себя истинным принцем, достойным сыном Амбера. Я стал думать, долго ли он продержится. В левой руке Блейз держал кинжал, которым пользовался с ярой жестокостью и при малейшей возможности, пока не лишился его, оставив в горле своей одиннадцатой жертвы. Не было видно конца колонне солдат Эрика. Вероятно, она доходила до самого верха лестницы. Я надеялся, что мне не придется вступить в бой. Почти верил в это. Еще три гвардейца пролетели мимо меня в пропасть, и мы оказались на небольшой лестничной площадке перед очередным поворотом. Блейз расчистил площадку и вновь начал подниматься по ступенькам. Я наблюдал за ним уже полчаса, а воины, выступавшие против него, все падали и падали, как подкошенные. Я слышал шепот восхищения солдат, шедших сзади, и у меня невольно мелькнула сумасшедшая мысль, что Блейзу удастся расправиться со всеми гвардейцами в одиночку. Он использовал каждый трюк, известный в фехтовании. Он выбивал шпаги плащом, делал подножки. Он хватал противника за кисть руки, выворачивал и скидывал в пропасть, не применив оружия.

Мы дошли до следующей лестничной площадки, и я увидел, что на рукаве Блейза, не перестававшего улыбаться, выступила кровь. Гвардейцы, стоявшие за теми, с которыми он уже разделался, были бледны, как смерть. Это тоже ему помогало. Возможно, и мое присутствие нагоняло на них страх, действовало на нервы, сковывало движения. Как я позднее узнал, они слышали о нашей битве на море. Блейз расчистил очередную лестничную площадку. Честно говоря, я не думал, что ему удастся продержаться так долго. Столь феноменального владения шпагой я не видел с тех пор, как Бенедикт в одиночку удерживал проход через Арденнский лес против Лунных Всадников Генеша. Однако Блейз начал уставать, это стало для меня заметно. Если бы можно было подменить его хоть ненадолго, дать ему возможность отдохнуть. Но такой возможности не было. Поэтому я продолжал идти сзади, с ужасом ожидая, что очередной удар окажется для него последним. Он явно слабел. До вершины горы оставалось сто футов.

Внезапно Блейз стал мне близок. Он был моим братом и не отказал мне в помощи, а сейчас, прекрасно понимая, что вряд ли ему удастся продержаться до конца, продолжал сражаться… тем самым давая мне шанс завоевать трон… Он убил еще троих, но с каждым ударом рука, державшая шпагу, двигалась все медленнее. Поединок с четвертым гвардейцем затянулся минут на пять, и я был уверен, что следующий противник окажется для него последним. Я ошибся. Пока Блейз пытался высвободить клинок из тела, я перебросил шпагу из правой руки в левую, выхватил из-за пояса кинжал и метнул его. По самую рукоять вошел он в горло пятого гвардейца. Блейз перепрыгнул сразу через две ступеньки и ударом локтя скинул очередного солдата в пропасть, затем сделал прямой выпад, вспоров живот следующему. Я не отставал ни на шаг, готовясь вступить в бой, как только возникнет необходимость, но Блейз пока что не нуждался в моих услугах. С необычайной энергией, как будто к нему пришло второе дыхание, кинулся он вперед и выиграл для нас две ступеньки. Я держал наготове еще один кинжал, который мне передали по цепочке, и бросил его, как только заметил, что Блейз начал уставать. Но в момент броска гвардеец нагнулся, и кинжал ударил его рукояткой по голове. Это, правда, помогло Блейзу столкнуть своего противника с лестницы, но идущий следом солдат решительно бросился в атаку, и хотя шпага Блейза вошла ему в грудь, он потерял равновесие, и они вместе полетели в пропасть. Повинуясь непонятному инстинкту, почти не соображая, что делаю, но тем не менее прекрасно понимая, что мгновенные решения всегда себя оправдывают, я выхватил левой рукой из-за пояса колоду карт, швырнул ее Блейзу, который на секунду как бы завис над бездной (настолько быстро отреагировали мои мускулы), и крикнул ему во все горло:

— Лови скорее! Лови же, идиот!

У меня не было времени смотреть, что произойдет дальше: пришлось вступить в бой. Но колоду он поймал. Это я успел заметить краешком глаза. И тогда начался последний этап нашего восхождения на Колвир. Скажу только, что нам удалось это сделать, и я остановился, тяжело дыша, на верхней площадке лестницы, и стал ждать, когда вокруг меня соберутся остатки моего войска. Мы построились и кинулись в атаку. Чтобы дойти до гигантской арки, являющейся восточными воротами Амбера, нам потребовался примерно час. Мы миновали ее с боем и вошли в город. Где бы сейчас ни был Эрик, я уверен, он не предполагал, что нам это удастся. Невольно я вспомнил Блейза. Хватило ли у него времени выхватить нужную карту и воспользоваться ею, прежде чем он упал на дно пропасти? Видимо, я никогда этого не узнаю. Мы недооценили противника, очень недооценили. Сейчас его войско намного превосходило наше численностью, и нам оставалось только биться до последнего, потому что о победе нечего было мечтать. Зачем я бросил Блейзу колоду карт? Я знал, что у него не было своей, и действовал подсознательно, повинуясь инстинкту, который скорее всего приобрел на Отражении Земля. Ведь карты необходимы были мне, чтобы спастись, если меня разобьют.

Наступил вечер, и моя небольшая армия таяла на глазах. Нас окружили со всех сторон, а до дворца было еще далеко. Мы потерпели поражение. Льювилла или Дейдра предоставили бы мне убежище. Зачем я лишил себя возможности к ним обратиться?

Я отразил очередную атаку, убил гвардейца и перестал думать о своем поступке. Солнце зашло, небо потемнело. Нас оставалось всего несколько сотен, и мы не приблизились к дворцу ни на шаг. Затем я увидел Эрика, отдающего какие-то распоряжения громким голосом. Если б только мне удалось подойти к нему ближе! Но это было невозможно. Я сдался бы ему в плен, чтобы сохранить жизни моим людям. Но сдаваться было некому, и никто не предлагал мне условий капитуляции. Эрик не услышал бы меня, закричи я во все горло. Он был слишком далеко.

Короче говоря, они убили всех, кроме меня. А на меня набросили сети и свалили на землю, обстреляв тупыми стрелами без наконечников. Я помню, что получил множество ударов по голове и впал в беспамятство, похожее на кошмарный сон, от которого никак не удавалось избавиться.

Мы потерпели поражение. Меня разбили наголову.

Пробудился я в подземной темнице Амбера, горько сожалея, что мне не удалось победить, хотя трудный путь я прошел почти до самого конца. Если меня оставили в живых, значит, у Эрика были на то основания. Перед моими глазами возникли видения колодок, огня и щипцов для пыток. Я представил себе, как постепенно начну деградировать, лежа на сырой соломенной подстилке. Долго ли я оставался без сознания? Неизвестно. Я тщательно обыскал маленькую тюремную камеру, пытаясь найти хоть какой-нибудь предмет, с помощью которого можно было бы покончить жизнь самоубийством. Безуспешно. Устроившись поудобнее, я заснул.

Проснулся я в полном одиночестве. Никто меня не пытал, и мне некого было подкупить. Еды тоже никто не принес. Я лежал, завернувшись в плащ, и вспоминал свою жизнь с тех пор, как очнулся в Гринвуде и отказался от укола. Может быть, зря. Я познал отчаяние. Скоро должна была состояться (если уже не состоялась) коронация Эрика, но сон — благо, а я так устал… Впервые за долгое время я получил возможность отдохнуть и забыть о всех своих неприятностях. Камера была темной, сырой, и в ней пахло гнилью.

Сколько раз я просыпался и вновь засыпал, не помню. Дважды я находил у двери поднос с мясом, хлебом и водой. Каждый раз я съедал все без остатка. В камере было холодно. Я ждал. Затем за мной пришли. Дверь распахнулась, и камера тускло осветилась. Я моргнул с непривычки, и в этот момент меня позвали. В коридоре вы строился отряд стражников, так что сопротивляться было бессмысленно. Я потер рукой щетину на подбородке и пошел туда, куда меня повели. Шли мы долго — сначала коридорами, потом по спиральной лестнице — и в результате очутились во дворце Амбера. Я ни о чем не спрашивал, со мной никто не разговаривал. Меня привели в теплую, чисто убранную комнату и велели раздеться донага. Я разделся. Затем мне указали на ванну с горячей водой, от которой поднимался ароматный пар, и подошедший слуга помыл меня, подстриг и побрил. Когда я вытерся насухо, мне дали чистую одежду — черную с серебряной отделкой. Когда я оделся, на меня накинули плащ — черный с застежкой в форме серебряной розы.

— Теперь вы готовы, — сказал сержант. — Следуйте за мной.

Я последовал за ним, а стражники окружили меня со всех сторон. Через некоторое время мы очутились в мастерских, где кузнец сковал мне руки цепями, которые невозможно было разорвать, а на ноги надел кандалы. Я знал, что ничего не добьюсь, если окажу сопротивление, разве что буду избит до бесчувствия. Поэтому не сопротивлялся. Затем несколько солдат охраны взяли цепи в руки и повели меня по дворцу. Я не глядел по сторонам и не восхищался великолепным убранством залов. Я был пленником. Возможно, в скором времени окажусь либо в могиле, либо на дыбе. Сейчас я был бессилен что-нибудь изменить, быстрый взгляд в окно подсказал мне, что наступил вечер, и я не испытывал ностальгии, шагая по дворцу, где мы играли детьми.

Длинным коридором меня провели в большой банкетный зал. Повсюду были расставлены столы, а за ними сидели люди. Многих я знал. Я увидел знакомые лица, в том числе Флору и придворного музыканта, лорда Рейна (именно я посвятил его в рыцари), с которым не встречался несколько столетий. Заметив, что я на него смотрю, Рейн отвернулся. Меня подвели к большому столу в центре зала и усадили на стул. Стражники встали сзади, приковав мои цепи к кольцам, недавно вделанным в пол, — видимо, специально для этой цели. Кресло во главе стола пока пустовало. Справа от меня сидела миниатюрная блондинка, которую я не знал, слева — Джулиан. Не обращая на него внимания, я повернулся к незнакомке.

— Добрый вечер. Кажется, нас забыли представить. Меня зовут Корвин. — Она беспомощно посмотрела на своего соседа, рыжеволосого гиганта с кучей веснушек, но тот сделал вид, что оживленно беседует с какой-то дамой. — Если вы мне ответите, ничего страшного не произойдет, — сказал я. — Честное слово, я не заразный.

Она выдавила из себя слабое подобие улыбки.

— Меня зовут Кармель. Здравствуйте, принц Корвин.

— Какое приятное у вас имя, — заметил я. — Скажите, почему такая приличная девушка, как вы, оказалась в этом зале?

Она быстро взяла в руки бокал и сделала глоток воды.

— Корвин, — нарочито громко произнес Джулиан, — мне кажется, леди возмущена твоими наглыми приставаниями.

— Правда? Откуда тебе знать? По-моему, она с тобой и словом не обмолвилась.

Джулиан не покраснел. Он стал белым, как мел.

— Достаточно. Немедленно замолчи.

И тогда я потянулся и намеренно громко забренчал цепями. Во-первых, это произвело желаемый эффект, а во-вторых, я узнал, сколько свободного пространства находится в моем распоряжении. Недостаточно, конечно. Эрик, как всегда, был бдителен.

— Подсядь поближе, братец, и прошепчи мне свои возражения на ушко, — сказал я.

Но он почему то остался на месте. Так как меня усадили за стол последним, я не сомневался, что главные события должны произойти с минуты на минуту. Я не ошибся. Зазвучали фанфары, и в зале появился Эрик. Все встали. Кроме меня. Стражникам пришлось изо всех сил натянуть цепи, и я поневоле принял вертикальное положение. Эрик улыбнулся и спустился с небольшой лесенки. На нем была тяжелая горностаевая мантия, почти полностью скрывавшая его традиционный костюм. Он встал во главе стола рядом с креслом, слуга остановился сзади, и виночерпии тут же принялись разливать вино.

Когда бокалы были наполнены, Эрик громко воскликнул:

— Выпьем за здравие тех, кто всегда будет жить в Амбере, вечном городе!

И все подняли бокалы. Кроме меня.

— Возьми бокал, — сказал Джулиан.

— Подай его мне.

Он не шелохнулся, лишь сверкнул глазами. Тогда я быстро взял бокал в руки. Между мной и Эриком сидели человек двести гостей, но мой голос разнесся по всему залу. И Эрик не отрывал от меня взгляда, пока я произносил свой тост:

— За Эрика, который сидит в самом конце стола!

Никто со мной не чокнулся, и Джулиан первым выплеснул вино на пол. Остальные последовали его примеру, но я успел выпить почти до дна, прежде чем бокал выбили из моих рук. Эрик уселся в кресло, придворные заняли свои места, а стражники отпустили державшие меня цепи, и я упал на стул. Лакеи принялись разносить всевозможные блюда, а так как я был голоден, то ел больше других и с огромным удовольствием. Музыка не умолкала ни на секунду, и трапеза продолжалась по меньшей мере два часа. За все это время никто не сказал мне ни единого слова, и сам я тоже ни с кем не разговаривал. Но мое присутствие ощущалось всеми, и поэтому за нашим столом было куда менее оживленно, чем за остальными.

Каин сидел по правую руку Эрика. Джулиан явно был не в фаворе. Рэндом и Дейдра отсутствовали. В зале находилось много дворян, которых я знал и даже считал своими друзьями, но ни один из них не кивнул в ответ, случайно встретившись со мной взглядом. Я понял, что осталось выполнить небольшую формальность, и Эрик станет королем Амбера. Так оно и произошло. Когда обед закончился, никто не стал произносить длинных речей. Эрик поднялся с кресла, музыка стихла, прозвучали фанфары, и процессия дворян прошествовала в тронный зал дворца. Я знал, зачем.

Эрик остановился рядом с троном, и все склонили перед ним головы. Кроме меня, естественно, но стражники вновь натянули цепи, и на этот раз я был поставлен на колени.

Сегодняшний день был днем его коронации.

В тронном зале стояла мертвая тишина. Затем Каин внес подушку, на которой лежала корона. Корона Амбера. Он преклонил колени, вытянул руки и застыл в этом положении. Рывком цепей меня подняли на ноги и потащили вперед. Мгновенно поняв, чего добивается Эрик, я начал бешено сопротивляться, но пинками и ударами меня вновь поставили на колени у самых ступенек трона. Зазвучала нежная музыка — это были «Зеленые Рукава»— и голос Джулиана за моей спиной громко произнес:

— Состоится коронация принца Амбера! — Затем он прошептал мне на ухо: Возьми корону и протяни ее Эрику. Он коронует сам себя.

Я посмотрел на серебряную корону Амбера, лежавшую на алой подушке, которую держал Каин. На конце каждого из семи ее пиков сверкал драгоценный камень. Обруч был усыпан изумрудами, а по его бокам горели два рубина. Я не шевельнулся, думая о тех временах, когда корона эта украшала голову нашего отца.

— Нет, — сказал я, и меня ударили по лицу.

— Возьми ее и протяни Эрику, — повторил Джулиан.

Я попытался кинуться на него, но цепи были надежно натянуты. Мне снова дали пощечину. Я смотрел на острые высокие пики и согласно кивнул.

— Хорошо. — Потянувшись к короне, я взял ее в руки, быстро надел себе на голову и воскликнул: Короную принца Корвина, который отныне становится королем Амбера!

Корону немедленно сняли и положили на подушку. Меня несколько раз сильно ударили по спине. По всему залу прокатился шепоток.

— Протяни ее Эрику, — вновь повторил Джулиан.

— Хорошо, — ответил я, чувствуя, как по моей спине течет что-то мокрое и липкое, и швырнул корону изо всех сил, надеясь выбить Эрику глаз.

— Он поймал ее правой рукой и улыбнулся, словно добился, чего хотел.

— Спасибо, — произнес он. — А сейчас я обращаюсь ко всем присутствующим и тем, кто слышит меня на Отражениях. В этот день я принимаю корону и трон. В моей руке — скипетр королевства Амбер. Я завоевал трон в честной борьбе и занимаю его по праву!

— Лжец! — крикнул я, но мне тут же зажали рот.

— Я короную себя и отныне буду называться Эриком Первым, королем Амбера!

— Да здравствует король! — три раза прокричали придворные.

Эрик наклонился и прошептал мне на ухо:

— Никогда в жизни не видел ты зрелища более прекрасного, чем сегодня… Эй, стража! Я повелеваю выжечь Корвину глаза! Пусть последним его воспоминанием будет праздничное великолепие этого дня! А затем бросьте его в самую далекую темницу, самое глубокое подземелье Амбера, чтобы память о нем стерлась и имя его было забыто!

Я плюнул Эрику в лицо, и меня опять избили. Я сопротивлялся изо всех сил, но меня выволокли из тронного зала. Никто не смотрел в мою сторону, и последнее, что я запомнил, это была фигура Эрика, который восседал на троне и милостиво улыбался столпившимся вокруг придворным. Его приказание было исполнено, и, благодаря богу, я потерял сознание, прежде чем они успели закончить…

Я не имею ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор, как я очнулся в абсолютной тьме от страшной, ни с чем несравнимой головной боли. Возможно, именно тогда я изрек свое проклятье, а может, несколько раньше, когда глаз моих коснулось раскаленное железо. Не помню. Но я знал, что никогда Эрик не будет спокойно восседать на троне, потому что проклятье принца Амбера, произнесенное в отчаянии и ярости, всегда сбывается.

Во тьме подземелья я царапал ногтями соломенную подстилку, но слезы отказывались течь, и это было самое страшное. Спустя много-много часов (только я и ты, боже, знаем, как долго я мучился) ко мне вновь пришел сон. Я пробудился, но боль меня не оставила. Я встал. Измерил шагами камеру. Четыре шага в ширину, пять в длину. Дыра в полу вместо уборной, соломенный тюфяк в углу. Щель под дверью, за которой стоял поднос с затхлым куском хлеба и бутылкой воды. Я поел и попил, но сил у меня не прибавилось. Голова по-прежнему сильно болела, а в душе не было покоя. Я старался спать как можно больше, никто не приходил меня навестить. Я просыпался, на ощупь находил поднос с едой, если его оставляли, и съедал все без остатка. И вновь старался забыться во сне. Когда я проснулся в восьмой раз, боль из моих глазниц ушла. Я ненавидел своего брата, который стал королем Амбера. Лучше бы он убил меня. Я попытался представить, что говорят во дворце по поводу моего приговора, но ничего путного в голову не приходило. Что ж, когда Амбер окажется во тьме, Эрик горько пожалеет о том, что он со мной сделал. Я знал, что так будет, и это хоть немного меня утешало.

Так началась моя жизнь во тьме, и я не мог измерить ее течение. Думаю, и зрячий не отличил бы день от ночи в этом мрачном подземелье. Время шло своим чередом, не поддаваясь никакому учету, и иногда меня бил озноб и охватывал страх, потому что я не мог понять, провел я в своей камере много недель, часов, месяцев или лет. Я старался вообще не думать о времени. Я спал, ходил (досконально изучив камеру) и размышлял о своей прошлой жизни. Иногда я сидел, скрестив ноги, и дышал ровно и глубоко, стараясь опустошить мозг от мыслей. Это помогало — ни о чем не думать. Эрик был далеко не дурак. Я не потерял своей силы, но теперь не мог ею воспользоваться. Слепому не нужна была власть над Отражениями. Борода моя отросла до груди, волосы свисали ниже плеч. Первое время я умирал от голода, но затем аппетит пропал. Когда я вставал слишком резко, у меня начинала кружиться голова. Мне снились кошмары, в которых я был все еще зрячим, и тем горше были пробуждения. Постепенно я начал забывать события, приведшие к моей слепоте. Мне начало казаться, что они произошли не со мной, а с каким-то другим человеком. Может, так оно и было. Я очень сильно похудел. Я пытался представить, каким бледным и изможденным сейчас выгляжу. Несколько раз мне хотелось заплакать, но я был лишен даже этой возможности — слезные железы не функционировали. Когда я думал, что человека можно довести до такого состояния, мне становилось страшно. Однажды я услышал, как в дверь тихо поскреблись, но не обратил на это внимания. Звук повторился, и вновь я промолчал. Затем послышался тихий голос, зовущий меня по имени.

— Кто это? — спросил я.

— Это я, Рейн. Как ваши дела?

Я расхохотался.

— Прекрасно! Лучше не придумаешь! Бифштексы, шампанское, танцовщицы чуть не каждую ночь. Боже! Ну и вопросы ты задаешь!

— Простите, — прошептал он. — Честное слово, я ничем не могу вам помочь. — И в голосе его прозвучала неподдельная боль.

— Знаю, — ответил я.

— Если бы только мог, я бы все для вас сделал.

— Тоже знаю.

— Я кое-что нам принес. Возьмите. — Маленькое окошко в нижнем углу двери скрипнуло, открываясь.

— Что это? — спросил я.

— Чистая одежда. И три буханки свежего хлеба, головка сыра немного говядины, две бутылки вина, блок сигарет и несколько коробков спичек.

Голос мой охрип от волнения, в горле пересохло.

— Спасибо, Рейн. Ты — хороший человек. Как тебе удалось ко мне пройти?

— Я знаком со стражником, который сегодня дежурит. Он будет молчать. Он слишком многим мне обязан.

— Смотри, как бы ему не пришло в голову заплатить тебе все долги сразу, написав донос. Я, конечно, очень тебе благодарен, но больше не приходи. Естественно, я уничтожу улики, которые могут тебя выдать.

— Мне жаль, что все кончилось так печально, Корвин.

— Мне тоже. Спасибо, что подумал обо мне, несмотря на повеление Эрика забыть мое имя.

— Это было несложно, — сказал он.

— Сколько времени я здесь пробыл?

— Четыре месяца и десять дней.

— Что нового в Амбере?

— Эрик правит государством. Других новостей нет.

— Где Джулиан?

— В Арденнском лесу, командует войском.

— Почему?

— С некоторых пор какие-то загадочные существа стали проникать к нам из других Отражений.

— Понятно. А Каин?

— Развлекается в Амбере. В основном пьет вино и ухаживает за женщинами.

— Жерар?

— Назначен адмиралом флота.

Я вздохнул с облегчением. Честно говоря, я боялся, что Жерар попадет в немилость после того, как он увел эскадру на юг, освобождая мне путь.

— О Рэндоме ничего не слышно?

— Он — пленник, но находится под домашним арестом.

— Что? Рэндома взяли в плен?

— Да. Он прошел Лабиринт в Ребма и переместился в Тронный зал Амбера. Прежде чем его схватили, он успел ранить Эрика из арбалета.

— И его не казнили?

— Ходят слухи, что Рэндом женат на дворянке из Ребма. А Эрик в данный момент не хочет осложнять отношений между королевствами, одно из которых является зеркальным отражением другого. У Муари сильное войско; поговаривают, Эрик намеревается на ней жениться и сделать своей королевой. Интересные слухи, хотя, конечно, глупо им верить.

— Да, — согласился я.

— Вы ведь очень ей нравились, правда?

— Может быть. Откуда ты знаешь?

— Я присутствовал в Тронном зале, когда Рэндому произносили приговор, и мне удалось с ним поговорить. Миледи Виала, его жена, попросила разрешения жить вместе с мужем под домашним арестом. Эрик до сих пор не решил, что ответить.

Я с удивлением подумал о слепой женщине, которую никогда не видел.

— Как давно это произошло? — спросил я.

— Мм-мм… Рэндом появился в Амбере тридцать четыре дня назад. Виала подала прошение неделей позже.

— Она, должно быть, странная женщина, если действительно любит Рэндома.

— И я так думаю, — согласился Рейн. — Более неподходящую пару трудно себе представить.

— Если увидишь Рэндома, передай ему привет и вырази мое сочувствие.

— Хорошо.

— А где мои сестры?

— Дейдра и Льювилла остались в Ребма. Леди Флоримель осыпана милостями и стала одной из первых придворных дам. Я не знаю, где сейчас Фиона.

— О Блейзе я тебя не спрашиваю. Уверен, что он погиб.

— Наверное, — сказал Рейн. — Хотя тело его так и не было обнаружено.

— О Бенедикте ничего не слышно?

— Нет.

— А о Бранде?

— Ни слуху, ни духу.

— Что ж, будем считать, я достаточно подробно расспросил тебя о своей семье. И хватит об этом. Ты сочинил какие-нибудь новые баллады?

— Нет, — ответил Рейн. — Работаю сейчас над «Осадой Амбера». Не знаю, станет ли мое произведение популярным, но запретят его в любом случае.

Я протянул руку через маленькое окошко в углу двери.

— Хочу пожать тебе руку, — сказал я, и тут же почувствовал прикосновение его пальцев. — Спасибо тебе за все, но больше не приходи. Глупо так рисковать.

Он сжал мою руку, что-то пробормотал и ушел. Я нащупал пакет с едой, вскрыл его и до отвала наелся мясом — самой сытной пищей, которая там была, — и хлебом. Оказывается, я совсем забыл, что есть можно вкусно. Затем меня стало клонить ко сну, и я задремал. Проснувшись, откупорил бутылку вина. В моем ослабленном состоянии потребовалось совсем немного, чтобы захмелеть. Я закурил сигарету, уселся на соломенный тюфяк, облокотился о стену и расслабился.

Я помнил Рейна еще совсем ребенком. В те времена я был взрослым молодым человеком, а он — кандидатом в королевские шуты. Придворные издевались над тощим неглупым пареньком, кто как мог. Кстати, я тоже не был исключением. Я сочинял музыку, писал стихи, а он достал где-то лютню и научился на ней играть. Вскоре мы начали петь в два голоса, и я к нему привязался. Потом мы попробовали сочинять вместе, и хотя у него плохо получалось, я старался лишний раз похвалить его, испытывая в глубине души раскаяние, что издевался над ним раньше. К тому же я научил Рейна владеть шпагой, и ни ему, ни мне не пришлось пожалеть об этом. Спустя несколько лет он стал придворным музыкантом Амбера. Рейн считался моим пажом, и когда начались войны против темных сил из Отражения Вейрмонкен, я пожаловал ему грамоту на дворянство, и мы сражались с ним бок о бок. Я посвятил его в рыцари на поле битвы при Джонс Фоллз — и он это заслужил. Рейн продолжал сочинять стихи и музыку и вскоре превзошел меня, своего учителя. Он всегда носил малиновую одежду, а слова его были — чистое золото. Я любил его, как друга, одного из немногих в Амбере. Правда, я никогда не думал, что он рискнет принести мне передачу. Никто другой не осмелился бы меня навестить. Я сделал глоток вина за его здоровье и закурил вторую сигарету. Рейн был хорошим человеком. Мне пришло в голову, что Эрик рано или поздно лишит его звания придворного музыканта.

Окурки, а затем и пустую бутылку я выкинул в дыру для уборной. Неожиданная проверка могла уличить меня в том, что я «развлекаюсь», и тем самым я сильно подвел бы Рейна. Я съел все, что он принес, и впервые за время заточения почувствовал себя сытым. Последнюю бутылку вина я приберег на тот случай, если мне захочется напиться и хоть ненадолго обо всем позабыть. Это произошло довольно скоро, и, отоспавшись, я вновь вернулся к своим думам. Я надеялся, что Эрик не знает всех скрытых сил, которыми обладали члены нашей семьи. Просто не может знать. Да, конечно, он был королем Амбера. Но не таким, как отец, обладавший колоссальными знаниями и умевший применять их на деле. А значит, у меня имелся один шанс из миллиона, ничтожный, но драгоценный, мысль о котором не давала мне сойти с ума в минуты самого страшного отчаяния. Хотя, возможно, какое-то время я был безумен. И сейчас, очутившись в царстве Хаоса, я не могу вспомнить многих дней своего пребывания в темнице. Чем они были заполнены — тайна, и я не собираюсь обращаться к психиатру, который сорвет с нее покровы. К тому же, милые мои врачи, вряд ли кто-нибудь из вас способен лечить членов нашей семьи.

Я то лежал на соломенном тюфяке, то мерил шагами камеру. Меня окружала тьма. Я стал очень чуток к звукам. Слышал шуршание крысиных лапок по соломе, отдаленные стоны узников, эхо шагов стражника, оставляющего поднос у двери. По звукам я научился с точностью определять расстояние и направление. Видимо, я стал также более восприимчив к запахам, хоть и старался не обращать на них внимания. Я мог бы поклясться, что в тошнотворном воздухе камеры долгое время держался запах гниющей плоти. Интересно, что произойдет, если я умру? Сколько бутылок с водой и кусков хлеба уберут, прежде чем стражнику придет в голову проверить, жив ли его узник? Ответ на этот вопрос мог оказаться для меня крайне важен. Запах смерти и разложения держался в камере не менее недели.

Как я ни сдерживался, как ни боролся с искушением, в конце концов у меня осталась одна пачка сигарет. Я открыл ее и закурил. Рейн принес мне большой блок «Салема», и я выкурил одиннадцать пачек. Двести двадцать сигарет. Я знал, что выкуриваю сигарету за семь минут (когда-то давно я засекал время по часам). Значит, я потратил на курение одну тысячу пятьсот сорок минут, или двадцать пять часов сорок минут. Я был уверен, что перерыв между сигаретами составлял по меньшей мере час, даже полтора. Пусть будет полтора часа. На сон у меня уходило от шести до восьми часов в сутки. Следовательно, шестнадцать-восемнадцать часов я бодрствовал, и таким образом выкуривал за день десять или двенадцать сигарет. Нетрудно было подсчитать, что Рейн посетил меня примерно три недели назад. Он говорил, что я сижу в тюрьме четыре месяца и десять дней. Значит, уже пять месяцев. Я берег последнюю пачку «Салема», как мать ребенка. Когда сигареты закончились, мое настроение резко ухудшилось. И вновь прошло много времени.

Очень часто я думал об Эрике. Справлялся ли он с обязанностями монарха? Какие задачи перед собой ставил? С какими трудностями сталкивался? Почему ни разу не спустился в темницу, чтобы помучить меня? Забудут ли обо мне в Амбере, согласно королевскому повелению? Никогда, решил я. Куда подевались все мои братья? Почему ни один из них не установил со мной связь? Ведь это было так просто: достать из колоды карту и вызволить меня из беды. Однако никто этого не сделал. Иногда я вспоминал Муари, последнюю женщину, которую любил. Чем она занимается? Вспоминает ли обо мне? Наверное, нет. Может, она стала любовницей Эрика или вышла за него замуж. Просила ли она, чтобы меня освободили? Наверное, тоже нет. А где мои сестры? Впрочем, к чему вспоминать о них. Все они ведьмы.

Я уже был слепым и раньше, в восемнадцатом веке, произошло это на Отражении Земля после сильной вспышки пороха. Слепота моя продолжалась около месяца, и зрение постепенно ко мне вернулось. Эрик же лишил меня глаз навечно. Я часто просыпался в холодном поту от собственного крика, весь дрожа, потому что мне мерещился железный прут, на мгновение застывший прямо перед глазами затем прикоснувшийся к ним!.. Я застонал, вскочил с тюфяка и начал ходить по камере.

Нет ничего страшнее чувства беспомощности, а я был бессилен что-либо изменить. Как ребенок в утробе матери. Я продал бы душу дьяволу, лишь бы вновь стать сильным и здоровым. Я продал бы ее и за меньшее: возможность вернуть зрение хотя бы на час и остаться наедине с Эриком, пока я буду драться с ним на дуэли. Я лег ни тюфяк и заснул. Когда я проснулся, у двери стоял поднос с хлебом и водой. Я поел и вновь принялся мерить шагами камеру. Ногти на моих руках и ногах отросли до безобразия. Борода спускалась ниже пояса, волосы падали на лицо. Тело было грязным и вонючим и все время чесалось. Может быть, по мне ползали вши. Я никогда не думал, что принца Амбера можно довести до такого состояния, и поэтому задыхался от бессильной ярости. С детских лет я привык считать нас высшими существами: идеально чистыми, хладнокровными, несокрушимыми, совсем такими, как на картах. Я ошибался.

Впрочем, подобно многим людям, мы были изобретательны. Я рассказывал сам себе различные истории, представлял всевозможные ситуации, вспоминал самые приятные минуты своей жизни и их было немало. Я мечтал оказаться на воле, где дул ветер, шли дожди и снег, грело солнце. На Отражении Земля у меня был собственный небольшой самолет, и я всегда наслаждался чувством полета. Передо мной распахивалось голубое небо, а внизу лежали миниатюрные города или чистое пространство океана. Я думал о женщинах, которых любил, веселых вечеринках, полях сражений. Но рано или поздно мысли мои вновь возвращались к Амберу. В одну из таких минут мои слезные железы неожиданно начали функционировать, и я заплакал.

Прошло много дней, о которых я ничего не помню. Но однажды, проснувшись, я услышал скрип ключа в замке. Рейн приходил ко мне так давно, что я забыл и вкус вина, и запах сигарет. Я потерял представление о времени. В коридоре стояло двое людей. Я понял это, прислушиваясь к их шагам, прежде чем дверь распахнулась и Джулиан произнес мое имя. Я ответил не сразу, и он повторил:

— Корвин? Подойди ко мне.

Неповиновение ни к чему бы не привело, поэтому я встал, подошел к двери и остановился, почувствовав, что Джулиан рядом.

— Что тебе надо? — спросил я.

— Пойдем со мной. — И он взял меня за руку.

Мы шли по коридору, и Джулиан молчал, а я скорее умер бы, чем заговорил первым. Судя по эху шагов, сначала мы очутились в большом зале, потом поднялись по лестнице и в конце концов попали во дворец. Меня привели в какое-то помещение и усадили на стул. Парикмахер залязгал ножницами, подрезая мне волосы, затем спросил (я не узнал его голоса), желаю я подстричь или побрить бороду.

— Побрить, — ответил я.

Затем маникюрша принялась усердно работать над моими ногтями. Меня помыли, а после ванной помогли облачиться в чистую одежду, которая висела на мне, как на вешалке. Я совсем забыл, что сильно похудел. Вскоре меня отвели в другое помещение, где звучала музыка, вкусно пахло и слышался веселый смех. Я понял, что нахожусь в Банкетном зале дворца. Когда Джулиан усадил меня за стол, шум голосов несколько утих. Прозвучали фанфары, и меня заставили подняться на ноги. Я услышал тост, который громко произнес Каин:

— За Эрика Первого, короля Амбера! Да здравствует король!

Я не стал пить, но, казалось, этого никто не заметил. Я старался наесться до отвала, потому что так вкусно меня не кормили ровно год. Из застольных бесед я понял, что сегодня — годовщина коронации Эрика. Со мной никто не разговаривал, я ни к кому не обращался: Корвин присутствовал, но Корвина не существовало. Таким образом Эрик хотел меня унизить, а заодно напомнить братьям, что он не пощадит тех, кто осмелится посягнуть на его власть. К тому же им было приказано забыть мое имя. Банкет продолжался далеко за полночь. Кто-то все время подливал мне вина в бокал (и на том спасибо), а я сидел, чуть развалясь, и слушал музыку. Когда столы убрали, меня усадили в уголок, чтобы я не мешал людям танцевать. Я напился, как сапожник, и наутро был втащен в камеру чуть ли не волоком. К великому моему сожалению, я напился не до такой степени, чтобы меня вытошнило на пол или на чей-нибудь шикарный костюм.

Так закончился первый год моей тьмы.

Я не стану докучать вам ненужными повторами. Второй и третий годы моего заточения ничем не отличались от первого и завершались банкетами в честь Эрика. В течение второго года Рейн приходил дважды. Он приносил мне полные корзинки продуктов и сообщал вороха новостей. В третий год он спускался в подземелье шесть раз, почти каждые два месяца. Я говорил ему, что рисковать глупо, съедал все, что он приносил, и жадно выслушивал новости. Дела в Амбере шли неважно. Непонятные существа из других Отражений бесчинствовали в реальном мире. Их уничтожали. Эрик не мог понять, что происходит. Я не рассказал Рейну о своем проклятье, но в душе порадовался, что оно сбывается.

Рэндом все еще был пленником. Его жена добилась своего и жила вместе с ним. Положение остальных моих братьев и сестер оставалось неизменным.

Пошел четвертый год моего заключения, когда это произошло. Это! На радостях я откупорил последнюю бутылку вина и распечатал последнюю пачку сигарет, которые держал про запас. Я курил сигареты, пил вино и наслаждался мыслью о том что победил Эрика. Узнай он о случившемся, мне пришел бы конец. Но я был уверен, что он ни о чем не подозревает. Поэтому я пил, курил, веселился и в свете того, что произошло, строил планы. Да, да, именно в свете! Справа от себя я видел небольшое яркое пятно! А теперь вспоминайте: я проснулся на больничной койке и узнал, что поправился слишком быстро. Вам ясно? С точки зрения медицины переломы у меня срастаются практически мгновенно. Впрочем, как у всех членов нашей семьи. Я заболел чумой и выздоровел. Я вынес все тяготы похода на Москву… Никто не регенерирует так быстро, как я. Когда-то мне говорил об этом Наполеон. И генерал Макартур. Регенерация нервных тканей заняла у меня больше времени. Ничего удивительного. Это прекрасное яркое пятно справа означало только одно: ко мне вернулось зрение. Спустя некоторое время я понял, что свет проникал сквозь зарешеченное окошко и двери моей камеры. Прошло более трех лет, и я использовал тот самый шанс из миллиона, о котором говорил раньше. Эрик не обладал такими способностями, поэтому вряд ли мог предположить, что я вновь стану зрячим. Но я знал, что мои нервные клетки регенерируют. Во время франко-прусской войны я сломал позвоночник, и меня парализовало. Через два года я бегал, позабыв о болезни. И я с самого начала надеялся, что сумею вырастить новые глаза, хотя они и были выжжены каленым железом. Моя безумная надежда сбылась. Зрение ко мне вернулось.

Сколько времени осталось до четвертой годовщины коронации Эрика? Сердце сильно забилось в моей груди. Как только кто-нибудь заметит, что я зрячий, мне немедленно выжгут глаза. Следовательно, необходимо бежать из тюрьмы, пока год не закончился. Но как? Раньше я не задумывался о побеге. Какой смысл бежать из камеры, не зная, куда идти дальше? Я был слеп, а на постороннюю помощь рассчитывать не приходилось. Но сейчас… Тяжелая деревянная дверь была обшита медными полосами. В ней имелись два отверстия: крохотное зарешеченное окошко для наблюдений, примерно на пятифутовой высоте, и небольшие воротца в нижнем углу, сквозь которые подавался поднос с пищей. Кроме слабого света, проникавшего сквозь зарешеченное окошко, я ничего не видел. Во-первых, зрение еще не вернулось ко мне полностью, а во-вторых, насколько я знал, в подземных темницах Амбера всегда царила непроницаемая тьма.

Я закурил сигарету и стал ходить из угла в угол, думая о побеге. В моем распоряжении были моя одежда, тюфяк и сколько угодно затхлой сырой соломы, разбросанной по полу. У меня оставались также несколько коробков спичек, но мысль о поджоге я отверг. Я сомневался, и не без основания, что в случае пожара меня кинутся спасать. Кроме того, я являлся счастливым обладателем ложки, украденной на последнем банкете. Я хотел стянуть нож, но Джулиан поймал меня на месте преступления. К счастью, он не видел, что незадолго до этого я засунул в сапог ложку. Мог ли я совершить побег с помощью ложки? Я часто слышал рассказы об узниках, которые умудрялись прокопать подземный ход чуть ли не пряжкой от пояса. Но у меня не было ни пояса, ни времени на подвиги в духе графа Монте-Кристо. Если я не сумею убежать в течение нескольких месяцев, мне придется расстаться с моими новыми глазами.

Я вновь подошел к двери. Цельнодубовая панель, обтянутая четырьмя медными полосами. Одна полоса сверху, другая — снизу, над воротцами, и две — перпендикулярно, по обе стороны квадратного зарешеченного окошка. Я знал, что дверь открывается наружу и замок находится с левой стороны. Память услужливо подсказала, что помимо замка существует еще тяжелый засов, и что толщина панели — два дюйма. Налегая на дверь плечом, я точно определил место, где находится замок, придвинул тюфяк, чтобы удобнее было стоять на коленях, и ручкой ложки очертил квадрат, который мне следовало прорубить. Я работал до тех пор, пока рука не стала свинцовой от усталости, наверное, несколько часов. Затем провел пальцами по деревянной поверхности. Я добился немногого, но ведь это было только началом. Взяв ложку в левую руку, я продолжал трудиться. Все время я жил надеждой, что скоро явится Рейн. Я не сомневался, что мне удастся уговорить его отдать кинжал. Однако он все не появлялся, и я продолжал потихоньку снимать стружку с двери. Я работал день за днем, не покладая рук, и вскоре вгрызся в дерево примерно на полдюйма. Каждый раз, когда раздавались шаги стражника, я убирал тюфяк на прежнее место и ложился спиной к двери. Как только стражник уходил, я возобновлял работу. Но вскоре, как ни обидно, мне пришлось сделать перерыв, и довольно продолжительный. Дело в том, что руки мои, хоть я и заворачивал их в тряпки, на которые рвал одежду, покрылись водяными пузырями. Пузыри полопались, и в конце концов я стер ладони и пальцы в кровь. Пришлось отложить ложку в сторону, а свободное время посвятить составлению планов на будущее.

Проделав отверстие в двери и отрыв замок, я подниму засов. Шум от его падения, естественно, привлечет внимание стражника. Но я успею выйти из камеры. Он, естественно, вооружен. Мне придется с ним драться. Зная, что я ослеп, стражник не станет меня бояться. А может, и станет, если слышал, как мы с Блейзом сражались на лестнице, ведущей в Амбер. Стражника придется убить, и тогда я буду вооружен. Я схватил себя левой рукой за правый бицепс и напряг мускулы. О боже! Я совсем высох! Как бы то ни было, во мне текла королевская кровь, и я чувствовал, что даже в ослабленном состоянии сумею справиться с обычным человеком. Может быть, я обманывал себя, но вскоре мне придется проверить свои силы на деле.

Если этот план удастся и в моих руках окажется шпага, ничто меня не остановит. Я доберусь до Лабиринта, пройду его и перемещусь на любое Отражение. Я залечу свои раны и не стану спешить. Пусть пройдет сто лет, но я нападу на Амбер не раньше, чем буду уверен в победе. В конце концов, формально я был королем Амбера. Разве я не короновал себя в присутствии всех прежде, чем Эрик? Это послужит мне оправданием, когда я отправлюсь на войну за трон. Если бы только можно было управлять Отражениями, не выходя из Амбера! Тогда мне не пришлось бы проходить Лабиринт. Но мой Амбер — центр Вселенной, и уйти из него не просто.

Руки мои зажили примерно через месяц: от грубой работы на них образовались жесткие мозоли. Я ощупал то, что удалось уже выдолбить. Углубление составляло примерно половину толщины двери. Я взялся за ложку, но в это время раздались шаги стражника. Быстро оттащив тюфяк, я улегся на него спиной к двери. Воротца скрипнули, раздался стук подноса об пол, и шаги стали удаляться. Я заранее знал, что мне принесли: кружку воды, ломоть заплесневелого хлеба и, если повезло, кусок сыра. Я решил перекусить чуть позже и вновь принялся за работу. Затем я услышал смешок. Он раздался совсем рядом, за моей спиной. Я повернулся, хотя и так было ясно, что в моей камере кто-то появился. Он стоял у левой стены и хихикал.

— Кто здесь? — спросил я, и голос мой прозвучал как-то странно. Впрочем, это были первые слова, которые я произнес за долгое-долгое время.

— Узник, — произнес незнакомец, — хочет удрать. — И он опять захихикал.

— Как вы сюда попали?

— Взял и пришел.

— Но как? Откуда?

Я зажег спичку, и стало больно глазам. Я поднял ее повыше. Передо мной стоял горбун меньше пяти футов ростом. Почти карлик. Борода и волосы у него были почти такими же длинными, как у меня. Из-под волос, закрывающих все лицо, торчал большой крючковатый нос и блестели черные глаза.

— Дворкин! — воскликнул я.

Он опять захихикал.

— Верно. А тебя как зовут?

— Неужели вы не узнали меня, Дворкин? — Я зажег еще одну спичку и поднес к своему лицу. — Посмотрите внимательно. Не обращайте внимания на бороду и волосы. Прибавьте сотню фунтов к моему весу. Вы ведь рисовали меня со всевозможными подробностями для нескольких колод игральных карт.

— Корвин, — сказал он после недолгого раздумья. — Я тебя помню. Конечно, помню.

— Я думал, вас давно нет в живых.

— А я жив. Видишь? — И он сделал пируэт. — Как поживает твой отец? Ты давно его видел? Это он засадил тебя в тюрьму?

— Оберон исчез, — ответил я. — В Амбере правит Эрик, и я — его пленник.

— Значит, я главнее тебя, — заявил Дворкин, — потому что я — пленник Оберона.

— Вот как? Разве вас арестовали?

Я услышал, как он заплакал, и лишь несколько минут спустя произнес:

— Да. Оберон мне не доверял.

— Почему?

— Я сказал ему, что нашел способ уничтожить Амбер, и объяснил, как это сделать. А он взял и засадил меня в темницу.

— Некрасиво с его стороны, — посочувствовал я.

— Знаю, — согласился он. — Но король выделил мне прекрасные комнаты и создал все условия для работы. Правда, через некоторое время он перестал меня навещать. Сначала он приводил с собой людей, которые показывали мне какие-то чернильные кляксы и просили сочинить о них разные истории. Было страшно интересно, но однажды я сочинил историю, которая мне самому не понравилась, и человек превратился в лягушку. Оберон ужасно разозлился, когда я отказался превратить его обратно, и перестал ко мне приходить. Я так давно никого не видел и ни с кем не разговаривал, что сейчас соглашусь превратить лягушку в человека, если только король пожелает. Однажды…

— Как вы попали в мою камеру? — прервал я его излияния.

— Ты уже спрашивал. Взял и пришел.

— Но как? Сквозь стену?

— Конечно, нет. Сквозь отражение стены.

— Этого не может быть. В Амбере нет Отражений.

— Видишь ли… я сжульничал, — признался он.

— Как?

— Нарисовал новую карту. Мне ужасно хотелось посмотреть, что новенького… Ох ты! Только что вспомнил! Оставил ее дома, и теперь не смогу вернуться. У тебя не найдется что-нибудь перекусить? И то, чем рисуют? И то, на чем рисуют?

— Возьмите кусок хлеба, — предложил я, протягивая свой скудный паек. — И заодно немного сыра.

— Спасибо тебе, Корвин. — И он накинулся на еду, как будто голодал целую вечность, а затем выпил всю мою воду. — А теперь, если ты дашь мне перо и лист пергамента, я вернусь домой. Хочу прочитать одну книгу. Приятно было побеседовать. Жаль, что Эрик тебя упрятал. Когда-нибудь я тебя навещу, и мы опять поболтаем. Если увидишь отца, передай, пожалуйста, чтобы он не сердился за…

— У меня нет ни пера, ни пергамента, — сказал я.

— О господи! — воскликнул он. — Какое невежество!

— Знаю. Эрик никогда не был образованным человеком.

— Ну хорошо. — Дворкин вздохнул. — А что у тебя есть? Моя комната нравится мне больше твоей. По крайней мере, там светлее.

— Мы с вами разделили обед, — на всякий случай напомнил я, — и сейчас мне хочется попросить вас об одной услуге. Если вы исполните мою просьбу, обещаю, что постараюсь помирить вас с отцом.

— Чего ты хочешь?

— На протяжении многих лет я был горячим поклонником вашего таланта, — ответил я, — и мне всегда хотелось иметь картину, написанную вашей рукой. Помните ли вы маяк на острове Кабра?

— Конечно. Я много раз бывал там и прекрасно знаю его хранителя, Жупена. Мы с ним частенько играли в шахматы.

— Больше всего на свете я мечтаю увидеть набросок этой серой башни в вашем магическом исполнении. Всю жизнь мечтал.

— Твою просьбу легко выполнить. И место ты выбрал приятное, ничего не скажешь. Я действительно делал когда-то такие наброски острова, но как-то никогда не удавалось к ним вернуться. Слишком много было другой работы. Если хочешь, я тебе их подарю.

— Нет. Я хочу иметь картину, которая постоянно находилась бы перед моими глазами и заодно скрашивала существование узников, которых посадят в эту камеру после меня.

— Я тебя понимаю. Но на чем же мне рисовать?

— У меня есть стило, — ответил я (ручка ложки здорово стерлась и заострилась), — а рисовать вы можете на противоположной стене. Мне хочется наслаждаться искусством, когда я прилягу отдохнуть.

Он долго обдумывал мои слова, потом неуверенно произнес:

— Здесь очень плохое освещение.

— В нашем распоряжении несколько коробков спичек. Я буду зажигать их по одной и держать перед вами. Если не хватит спичек, можно будет спалить немного соломы.

— Работать в таких ужасных условиях… — ворчливо произнес он, но я его перебил.

— Знаю, — сказал я. — И прошу прощенья, о великий Дворкин, но других условий мне — увы! — не создать. Зато картина, нарисованная рукой гения, скрасит мое жалкое существование и согреет меня в минуту скорби.

Он опять захихикал.

— Хорошо. Но ты обещаешь посветить мне потом, чтобы я мог сделать необходимый рисунок и вернуться домой?

— Обещаю. — Я сунул руку в карман. У меня оставались три полных коробка спичек и один только начатый. Я дал Дворкину ложку и подвел его к стене. — Появилось ли у вас чувство инструмента?

— Да. Ведь это — заостренная ложка, верно?

— Верно. Я зажгу спичку, как только вы скажете, что готовы. Вам придется рисовать быстро, потому что запас спичек ограничен. Половину спичек я израсходую на картину маяка, а вторую половину — на ваш рисунок.

— Ладно, — согласился он. Я зажег спичку, и Дворкин тут же провел первую линию по серой сырой стене.

Прежде всего он очертил большой прямоугольник, являющийся рамой картины, Несколько четких, уверенных штрихов, и передо мной начали вырисовываться очертания маяка. Уму непостижимо. Этот старый, немного придурковатый человек не потерял своей волшебной силы. Когда спичка догорала до середины, я плевал на большой и указательный пальцы левой руки, брался за сгоревший конец и ждал, пока она догорит, прежде чем зажечь новую. Первый коробок спичек закончился, но Дворкин уже нарисовал башню и сейчас работал над морем и небом. Я вдохновлял его, одобрительно бормоча всякую чушь.

— Замечательно, просто замечательно! — воскликнул я, когда картина была готова. Но он заставил меня истратить еще одну спичку, потому что забыл подписаться.

— А теперь давай восхищаться моим шедевром вместе, — заявил он.

— Если вы хотите вернуться домой, вам придется смириться, что я буду восхищаться им за нас обоих, — сказал я. — На обсуждение картины спичек не хватит.

Он немного поворчал, но тем не менее подошел к другой стене и принялся рисовать. На серой поверхности появился рисунок небольшого кабинета: стол, череп на столе, стеллажи, заваленные книгами до самого потолка.

— Ловко получается, — одобрительно пробормотал он.

Я достал четвертый, начатый коробок, и мне пришлось истратить еще шесть спичек, пока он исправлял какие-то детали и подписывался. Когда я зажег следующую спичку (у меня остались всего две), Дворкин пристально уставился на рисунок, сделал шаг вперед и исчез. От неожиданности я обжегся и выронил спичку на пол. Она упала на сырую солому и, зашипев, погасла. Я стоял, весь дрожа, полный неизъяснимых чувств, и внезапно вновь услышал его голос. Дворкин вернулся.

— Послушай, — сказал он, — совсем забыл тебя спросить. Как ты будешь любоваться моей картиной, если здесь ничего не видно?

— Я хорошо вижу в темноте. Мы с ней старые друзья.

— О, понимаю! Спасибо, что объяснил. А теперь посвети мне, и я вернусь домой.

— Хорошо, — согласился я, беря в руки предпоследнюю спичку. — Но если вам захочется навестить меня еще раз, приходите со своим освещением. Спички кончились.

— Ладно. — Я зажег спичку, и Дворкин, окинув свой рисунок критическим взглядом, подошел к нему и вновь исчез. Я быстро повернулся и посмотрел на маяк Кабры, прежде чем спичка погасла.

Да, картина жила своей жизнью, и в ней чувствовалась та самая волшебная сила. Смогу ли я воспользоваться ею? Ведь у меня осталась всего одна спичка. Конечно, нет. Я находился не в том состоянии, чтобы быстро сконцентрироваться. Мысль о том, что я могу остаться в заточении, когда путь на свободу открыт, чуть не свела меня с ума. Необходимо было добыть огонь, хотя бы ненадолго.

Тюфяк!

Льняная ткань, набитая все той же соломой, но наверняка более сухой, чем на полу. Лен тоже горит неплохо. Я расчистил пол до камня, убрав всю мокрую солому. Потом стал искать ложку, чтобы вспороть тюфяк, и, не удержавшись, выругался. Дворкин унес ее с собой. Я принялся раздирать тюфяк руками, и через некоторое время раздался треск рвущейся ткани. Я достал солому из середины, сложил ее небольшой кучкой, а рядом на всякий случай положил кусок материи. Мне не хотелось сжигать ее без надобности. Чем меньше дыма, тем лучше. Вдруг его заметит стражник? Правда, это было маловероятно, потому что паек мне уже принесли, а кормили здесь, один раз в день. Я зажег последнюю спичку и первым делом поднес ее к пустому коробку, когда он разгорелся, положил его на солому. Мой небольшой костер начал затухать. Солома оказалась более сырой, чем я предполагал, хоть я и достал ее из середины тюфяка. Слава богу, я не успел еще выбросить пустые коробки из-под спичек, и с их помощью огонь вновь начал разгораться. Я взял в левую руку кусок льняной ткани и выпрямился, глядя на картину. Постепенно язычки пламени начали подниматься вверх, освещая противоположную стену. Я смотрел на серую башню, пытаясь вспомнить, когда видел ее в последний раз. Мне показалось, я слышу крик чайки. Свежий, напоенный морскими ароматами ветерок пахнул мне в лицо. Я бросил кусок льняной ткани в огонь, и пламя утихло на секунду, потом разгорелось вновь. Все это время я смотрел на картину, не отрываясь. Рука великого Дворкина сохранила свою волшебную силу, потому что вскоре маяк начал казаться мне таким же реальным, как моя камера. Затем он стал единственной реальностью, а камера лишь отражением за моей спиной. Я услышал плеск волн, почувствовал, как меня пригревает послеполуденное солнце. Я сделал шаг вперед, но не наступил на свой костер. Я стоял на небольшом песчаном пляже скалистого острова Кабра. Впереди высилось большое серое здание маяка, освещавшего по ночам водный путь кораблям Амбера. Амбер находился в сорока трех милях от острова, за моим левым плечом.

Я больше не был узником.

Я поднялся по каменной лестнице, ведущей к зданию маяка, и остановился перед высокой, тяжелой и водонепроницаемой дверью. Позади меня, ярдах в трехстах, виднелась небольшая бухта, в которой стояли весельная лодка и небольшой парусник с кабинкой. Какое-то время я не мог оторвать взгляда от этой картины, показавшейся мне фантастической после долгого заключения. Я с трудом удержал рыдания, готовые вырваться из моей груди. Отвернувшись от бухты, я постучал в дверь. Мне пришлось стучать еще два раза, прежде чем я услышал внутри какую-то возню, и дверь распахнулась, заскрипев ржавыми петлями. Жупен, хранитель маяка, оглядел меня с головы до ног налитыми кровью глазами. От него пахло виски. Он был меньше пяти с половиной футов ростом и так сгорбился, что невольно напоминал мне Дворкина. Его борода пепельно-серого цвета с желтыми пятнами у пересохших губ свисала ниже пояса и казалась еще длиннее моей. Пористую кожу, напоминавшую корку апельсина, солнце сожгло до такой степени, что она походила цветом на красное дерево. Как большинство людей, которые плохо слышат, он заговорил громким голосом:

— Кто вы? Что вам угодно?

Меня вполне устраивало, что я стал неузнаваем.

— Путешественник с юга, который недавно потерпел кораблекрушение, — ответил я. — Много дней носило меня по волнам на обломке судна и лишь сегодня прибило к этому острову. Все утро я лежал на берегу, а когда пришел в сознание, едва нашел в себе силы добраться до маяка.

Жупен шагнул вперед, взял меня за руку и обнял за плечи.

— Входи, входи скорее! — воскликнул он. — Обопрись о меня, не бойся. Все обойдется. Пойдем со мной.

Он привел меня в свою комнату, на удивление захламленную старыми книгами, морскими картами и всевозможными навигационными приборами. Жупен не очень твердо держался на ногах, поэтому я старался не слишком сильно на него наваливаться, одновременно всем своим видом показывая, как я ослаб. Я даже прислонился к дверному косяку, словно не в силах был идти дальше. Он подвел меня к небольшой койке, предложил прилечь и ушел, чтобы запереть дверь и приготовить обед. Я снял сапоги и вновь их надел, посмотрев на свои грязные ноги. Человек, проведший несколько дней в море, не мог быть таким грязным, а мне совсем не хотелось, чтобы Жупен с первой минуты уличил меня во лжи. Я натянул на себя одеяло и с наслаждением откинулся на подушки.

Жупен вернулся довольно быстро. В руках он держал деревянный поднос с кружкой воды, кружкой пива, большим куском жареной говядины и половиной каравая. Локтем он спихнул с маленького столика какие-то бумаги и ногой пододвинул его к кровати. Поставив поднос на столик, он велел мне угощаться. Я не заставил себя упрашивать. Я глотал пищу, почти не разжевывая, и ничего не мог с собой поделать. Я съел все до крошки и выпил обе кружки до дна. Затем я понял, что смертельно устал. Увидев, что у меня смыкаются веки, Жупен понимающе кивнул и пожелал мне хорошо выспаться. Я заснул мгновенно.

Проснулся глубокой ночью, чувствуя, что впервые за много недель отдохнул по-настоящему. Я встал, направился к входной двери и вышел. Было прохладно, и на кристально чистом небе горели, казалось, миллионы звезд. Огонь маяка на вершине башни то вспыхивал, то гас, бросая отсветы мне в спину. Я спустился к морю. Мне необходимо было привести себя в порядок, поэтому я выкупался (хоть вода и показалась мне ледяной), выстирал одежду и тщательно ее выжал. Примерно через час я вернулся на маяк, развесил одежду по спинкам стульев, чтобы высохла к утру, забрался под одеяло и заснул.

Наутро, когда я проснулся, Жупен уже был на ногах. Он приготовил обильный завтрак, с которым я расправился точно так же, как со вчерашним ужином. Одолжив бритву, зеркало и ножницы, я кое-как побрился и подстригся, а затем вновь отправился купаться, после чего надел чистую, просоленную морской водой одежду и почувствовал себя человеком. Когда я вернулся на маяк, Жупен внимательно посмотрел на меня и проворчал:

— Что-то ты кажешься мне знакомым, парень, — Я пожал плечами, и он требовательно произнес: — Расскажи о кораблекрушении.

Я удовлетворил его просьбу. Чего только я не плел! Какие ужасные подробности не вспоминал! Вплоть до сломавшейся грот-мачты, с треском рухнувшей на палубу. Он потрепал меня по плечу, налил рюмку виски, угостил сигарой и держал спичку, пока я прикуривал.

— Отдыхай спокойно и ни о чем не думай. Я свезу тебя на берег, когда захочешь, или посигналю какому-то кораблю, если он окажется тебе знаком.

Я воспользовался его гостеприимством. Мне необходимо было остаться на острове хотя бы ненадолго. Жупен кормил меня, поил и даже подарил рубашку, принадлежавшую его другу, который утонул в море. Я жил на маяке в течение трех месяцев и постепенно набирался сил. Я помогал Жупену, чем мог. Следил за маяком, убирал комнаты в доме (даже выкрасил две из них и заменил оконные переплеты). Очень часто мы вместе смотрели на море, в особенности когда бушевал шторм.

Жупен абсолютно не интересовался политикой. Ему было безразлично, кто правит в Амбере. По его мнению, все мы были разгильдяями. Он обслуживал маяк, вкусно ел, пил хорошее вино, составлял морские карты и плевать хотел на то, что происходило в городе. Он нравился мне все больше и больше, а так как я тоже неплохо разбирался в морских картах, мы проводили долгие вечера, внося в них исправления. Когда-то давно я совершил морское путешествие к северу от Амбера и по памяти составил для Жупена новую карту, основанную на моих личных наблюдениях. Это доставило ему огромное удовольствие.

— Кори (так я ему представился), мне бы хотелось когда-нибудь уйти в плавание вместе с тобой. Я сначала не понял, что ты был капитаном.

— Кто знает, что готовит нам будущее, — сказал я. — Ведь ты тоже когда-то был капитаном.

— Откуда ты знаешь?

Честно говоря, я об этом вспомнил, но не стал, естественно, болтать лишнего, а просто махнул рукой в сторону книг и навигационных приборов.

— Нетрудно догадаться, глядя на эту коллекцию. К тому же ты любишь составлять морские карты. И разговариваешь, как человек, привыкший командовать.

Он улыбнулся.

— Да. Ты прав. В течение ста лет я командовал кораблем. Но это было так давно… Давай выпьем.

Я сделал маленький глоток и отставил рюмку в сторону. За три месяца я прибавил в весе фунтов сорок и сейчас боялся, что Жупен меня узнает и, может быть, выдаст Эрику. Правда, мы сильно подружились, и я не думал, что он так поступит, но рисковать мне все же не хотелось. Очень часто, обслуживая маяк, я размышлял. Не пора ли мне покинуть остров? Пора, решил я, добавляя в лампу несколько капель жира. Пришло время отправиться в путь, на Отражения. Однажды, гуляя по берегу, я почувствовал давление на мозг, мягкое, вопросительное. В ту же секунду я замер, закрыл глаза и заставил себя ни о чем не думать. Минут через пять давление исчезло. Я продолжил прогулку и неожиданно заметил, что хожу по ограниченному пространству, словно все еще нахожусь в камере. Я улыбнулся.

Кто-то достал из колоды мою карту и попытался со мной связаться. Эрик? Может, ему стало наконец известно, что я бежал, и он решил выяснить, где я нахожусь? Навряд ли. Я чувствовал, что он боится контактов со мной после того, как я подавил его волю. Тогда кто? Джулиан? Жерар? Каин? Кем бы он ни был, я знал, что мне удалось закрыться, и моя судьба осталась ему не известна. Я не собирался поддерживать отношений со своими братьями и сестрами. Может быть, я не узнаю важных новостей и не получу дружеской помощи, но лучше остаться одному и в неведении, чем рисковать жизнью. Внезапно меня стал бить озноб. Я много думал в тот день и решил, что пришла пора трогаться в путь. Находясь так близко от Амбера, я был слишком уязвим. Чувствовал я себя совсем неплохо, и Отражения манили меня. Пребывание у Жупена внесло покой в мою душу. Тяжело будет расставаться с человеком, к которому я успел привязаться за эти три месяца. И все же однажды вечером после традиционной партии в шахматы я объявил ему о своем намерении покинуть остров.

Он налил виски, поднял рюмку и сказал:

— Счастливого пути, Корвин. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я ни о чем не спросил, услышав свое настоящее имя, и он улыбнулся, понимая, что я оценил его тактичность.

— Ты хороший человек, Жупен, — сказал я. — И если мне удастся задуманное, я о тебе не забуду.

Он покачал головой.

— Мне ничего не нужно. Я люблю свою работу. Радуюсь, обслуживая этот дурацкий маяк. И если тебе удастся задуманное — нет, нет, ради бога, я не хочу знать, что именно, — заходи изредка на огонек сыграть со мной партию в шахматы.

— Обязательно, — пообещал я.

— Можешь взять «Бабочку». (Так назывался его небольшой парусник).

— Спасибо.

— Прежде чем ты покинешь остров, — сказал он, — я советую тебе взять подзорную трубу, взобраться на башню и посмотреть на Гарнатскую долину.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Сам увидишь.

— Хорошо. Сделаю.

Потом мы пили виски и болтали о всяких пустяках и в конце концов стали устраиваться на ночлег. Мне будет недоставать старика Жупена. За исключением Рейна, он был единственным другом, которого я нашел по возвращении в Амбер. Засыпая, я думал о Гарнатской долине, пылавшей огнем четыре года назад. Что могло измениться за это время? Мне снились оборотни и шабаш ведьм. Я спал, а над моей головой поднималась полная луна.

Я проснулся на рассвете. Жупен еще спал, и я обрадовался, потому что не люблю долгих прощаний. К тому же вчера у меня возникло предчувствие, что я вижу его в последний раз в жизни. Прихватив с собой подзорную трубу, я взобрался на башню, подошел к окну небольшой комнаты и стал смотреть на долину. Над лесом висел туман. Это был холодный, серый туман, казалось, прилипший к верхушкам низкорослых черных деревьев. Корявые ветви переплелись вместе, словно пальцы паралитика. Среди них сновали черные тени, напоминающие очертаниями летучих мышей. Чья-то злая воля чувствовалась в великом лесу, и внезапно я понял, чья именно. Это была моя злая воля. Своим проклятьем я переродил Гарнатскую долину, сделал ее символом ненависти к Эрику и всем тем, кто не воспротивился исполнению его зверского приговора. Мне стало неприятно, хотя я знал, что вижу часть самого себя.

Я открыл новый путь в реальный мир. Гарнатский лес стал тропинкой сквозь мрачные и суровые Отражения, по которым шествовало зло. Я вспомнил, что Рейн говорил мне о загадочных существах, беспокоивших Эрика. Хорошо, конечно, если борьба с ними займет все его свободное время. Но, складывая подзорную трубу, я никак не мог отделаться от ощущения, что поступил неправильно. Правда, произнося проклятье, я не знал еще, что когда-нибудь увижу солнечный свет. Но сейчас зрение ко мне вернулось, и я понял, что выпустил из бутылки джинна, которого нелегко будет загнать обратно. Даже невооруженным глазом были видны какие-то странные силуэты, двигавшиеся в этом лесу. Я сделал то, чего никто и никогда не делал со времен правления Оберона: открыл путь в Амбер. Путь для темных сил. Придет день, когда король Амбера (кто бы им ни был) должен будет закрыть этот путь. Я вновь посмотрел на Гарнатскую долину — символ моей боли, моего гнева, моей ненависти. Если когда-нибудь я выиграю битву за Амбер, мне придется исправить свою ошибку, а это всегда непросто. Я вздохнул. Что ж, быть по сему. А тем временем пусть Эрик разбирается, что к чему. Я не стану переживать, если у него прибавится головных болей.

Быстро перекусив, я снарядил «Бабочку», натянул паруса, оттолкнулся от берега и сел к штурвалу. Жупен обычно вставал очень рано, но, может быть, он тоже не любил долгих прощаний. Я держал курс на землю, почти такую же прекрасную, как Амбер. В давние-давние времена она исчезла, поглощенная Хаосом, но где-то должно было остаться ее Отражение. Я найду его, как нашел когда-то, вновь сделаю своим, и за моей спиной будет стоять непобедимое войско. Затем я приготовлю еще один сюрприз. Пока я не знал, что у меня получится, но, тем не менее, обещал себе, что день моего возвращения в бессмертный город ознаменуется залпами ружейных выстрелов.

Я начал управлять Отражениями, и белая птица моей судьбы прилетела, усевшись на правое плечо, а я написал записку, привязал к ноге птицы и послал ее в путь. В записке было сказано: «Я иду». И стояла моя подпись.

Я не успокоюсь, пока не отомщу, а когда трон окажется моим, берегитесь, милый принц и те, кто осмелился встать на моем пути. Солнце висело над моим левым плечом, а ветер надувал паруса и уносил меня вдаль. Я выругался, потом засмеялся. Я бежал из тюрьмы и вынужден скрываться, но я обрел свободу. И у меня появился шанс, о котором я мечтал. Черная птица моей судьбы прилетела, усевшись на левое плечо, а я написал записку, привязал ее к ноге птицы и послал ее на запад. В записке было сказано:

«Эрик, я вернусь».

И стояла подпись: «Корвин, повелитель Амбера».

Демон-ветер нес меня к востоку от солнца.

Примечания

1

Не так ли? (франц.)

2

Да (франц.).

Content

Роджер Желязны
Девять принцев Амбера

Примечания