Роджер Желязны

Рука Оберона

Свет, озаривший пространство, был настолько ярким, что казалось, будто вспыхнуло солнце. И я узнал знакомый узор, который видел до сих пор светящимся в темноте — Лабиринт, Великий Лабиринт Амбера был начертан на овальном уступе под небом-морем. И я знал, что он настоящий, потому что был связан с ним подсознанием, и мой внутренний мир отозвался на эту связь. А это означало, что Лабиринт в Амбере был только парным его Отражением. Значит, и сам Амбер был Отражением, хотя и особенным, но повторением существующего вне его бытия. Потому что один Лабиринт не мог бы перенестись за пределы царства Амбера, Ребма и Тир-на Ног-та. А все это означает, что место, куда мы прибыли, было, по закону первенства и конфигурации, настоящим Амбером. Я повернулся к улыбающемуся Ганелону с его плавившимся в безжалостном свете обликом и нечесаными волосами.

— Как ты узнал все это? — спросил я его.

— Ты же знаешь, Корвин, я очень хорошо угадываю, — ухмыльнулся он в бороду, — и я вспомнил все, что ты когда-либо рассказывал мне об Амбере. Как его Отражение и Отражение вашей борьбы отзываются в разных мирах. Я часто гадал, думая о Черной дороге, не могло ли что-нибудь отбрасывать такое отражение на сам Амбер. И я представлял себе, что это тайное нечто должно быть чем-то первоосновным и мощным. — Он показал на то, что было перед нами. — Вроде этого.

— Продолжай, — попросил я.

Выражение его лица изменилось, и он пожал плечами.

— Итак, должен существовать слой реальности более глубокий, чем на Амбере, — объяснил он, — где и была сделана черновая работа. Ваш зверь-покровитель привел нас к тому, что кажется и является таким местом, и это пятно выглядит именно как черновая работа. Ты согласен со мной?

Я кивнул:

— Меня скорее ошеломила твоя восприимчивость, чем сам вывод, — заметил я.

— Ты меня в этом убедил, — признался стоящий рядом Рэндом. — Я поражен, что со мной в последнее время бывает редко. Мне тоже кажется, что находящееся там, внизу, и есть основа нашего мира.

— Со стороны лучше видно, — заметил Ганелон.

Рэндом взглянул на меня и вновь стал разглядывать то, что лежало перед нами.

— Как ты думаешь, все опять изменится, если мы спустимся, чтобы получше разглядеть? — поинтересовался он.

— Есть только один способ выяснить это, — произнес я.

— Тогда по одному вперед… — скомандовал Рэндом. — Я — первый.

— Ладно.

Рэндом направил своего коня направо, затем налево, снова направо, по извилистой тропе, петляющей на подъемах и спусках. Мы двигались в том же порядке, который сохраняли весь день — я следовал за Рэндомом, а последним ехал Ганелон.

— Кажется, теперь все идет, как по плану, — крикнул Рэндом.

— Пока.

— Ниже в скалах вижу отверстие.

Я нагнулся вперед. На одном уровне с овальным плато виднелся вход в пещеру. Он располагался так, что, когда мы были повыше, его не было видно.

— Мы проедем рядом с ним, — сказал я.

— Надо миновать его осторожно — как можно быстрее и бесшумно, — добавил Рэндом.

Он вынул шпагу. Я вытащил из ножен Грейсвандир, а сзади, отстав от меня на один поворот, обнажил свое оружие Ганелон. Мы не спешили приближаться к отверстию в скале. На расстоянии десяти-пятнадцати футов от него я почувствовал неприятный запах. Было непонятно, откуда его приносит ветер и что может так пахнуть. Кони же, должно быть, разобрались лучше нас, потому что прижали уши к головам, раздули ноздри и, упираясь, тревожно заржали. Они успокоились только, когда пещера осталась далеко позади. Мы ехали спокойно, пока не достигли конца спуска и не направились к поврежденному Лабиринту, Тут-то лошади снова заволновались и отказались приближаться к нему. Рэндом спешился. Он подошел к краю узора, остановился и пригляделся. Через некоторое время, не оборачиваясь, проговорил:

— Из всего, что мы знаем, следует, что повреждение было преднамеренным.

— Кажется, так, — согласился я.

— Также очевидно, что нас привели сюда не без причины.

— И тут не может быть возражений.

— Тогда не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что цель нашего прихода сюда — определить, как был поврежден Лабиринт и что можно сделать для его ремонта.

— Возможно. И каков же твой вывод?

— Пока никакого.

Он двинулся вдоль периметра геометрической фигуры направо, где начинался эффект кляксы. Я вложил меч в ножны и уже хотел тоже спешиться. Но Ганелон положил руку мне на плечо.

— Да ты что? Я и сам спрыгну, — начал было я.

— Не в этом дело, Корвин, — сказал он, — отсюда видней. Вон, видишь, посередине Лабиринта какой-то дефект, какая-то неправильность. Этого, ясно, здесь не должно быть.

— Где?

Он показал, и я стал вглядываться туда, куда он указывал. Неподалеку от центра, действительно, находился какой-то посторонний предмет. Палка? Камень? Случайно залетевший кусок бумаги? На таком расстоянии было невозможно точно сказать, что это.

— Да, да, вижу, — проронил я.

Мы спешились и направились к Рэндому, который к тому времени пригнулся у края узора, изучая обесцвеченностъ.

— Ганелон заметил что-то у центра.

Рэндом кивнул:

— И я тоже. И теперь думаю, как пробраться туда поближе, чтобы как следует разглядеть, что же там делается. Мне как-то не очень хочется проходить весь разрушенный Лабиринт. Интересно, какая опасность ожидает того, кто попытается пройти поврежденный участок. Как ты думаешь?

— Чтобы осилить то, что здесь осталось от Лабиринта, потребуется немало времени, если сопротивление тут такое же, как у нашего домашнего Лабиринта. Нас также учили, что сбиться там с пути равносильно смерти, тут, видимо, случится то же самое. Так что, добравшись до пятна, придется возвращаться и уходить. А что, если будет поздно? А что, если темное пятно — это сигнал, которым я оповещу врагов, что мы здесь. Так что…

— Так что ни один из вас не будет этого делать, — перебил Ганелон. — Я пройду Лабиринт.

Затем, не дожидаясь ответа, разбежавшись, он прыгнул в черный сектор, пронесся через него к центру, остановился, подобрал то, что мы увидели издалека, повернулся и побежал назад. Спустя несколько секунд он стоял рядом с нами.

— Это была рискованная затея, — буркнул Рэндом.

Он кивнул:

— Но если бы я этого не сделал, вы бы все еще обсуждали, как поступить.

Он протянул нам свой трофей.

— Ну, что вы скажете теперь?

В руках его блестел кинжал, на острие которого был нанизан картонный прямоугольник. Я взял его у Ганелона.

— Похоже на Карту, — заметил Рэндом.

— Да.

Я высвободил Карту и разгладил помятые и разрезанные края. Человек, которого я рассматривал, казался знакомым. Но кто это, вспомнить я не мог. У него были светлые, прямые волосы, чуть резковатые черты лица, легкая улыбка и немного мелковатое телосложение.

Я покачал головой:

— Я его не знаю.

— Дай-ка мне глянуть.

Рэндом взял у меня Карту и, посмотрев, свел брови.

— Нет, — произнес он через некоторое время, — я тоже его не знаю. Такое чувство, что я его должен знать. Однако — нет, не знаю.

В это время лошади снова заржали. И для того, чтобы узнать причину их беспокойства, достаточно было только оглянуться. Это мы и сделали в тот момент, когда появился…

— Проклятье! — рявкнул Рэндом.

Я готов был повторить то же самое. Ганелон обнажил меч.

— Кто-нибудь знает, что это такое? — прошептал он.

Такого зверя я не видел никогда в жизни. Вначале показалось, что это громадный змей. Тело его извивалось. Длинный хвост был продолжением тонкого туловища. Однако он передвигался на четырех лапах с двумя сочленениями, с большими ступнями и грозными когтями. Его узкая голова с клювом раскачивалась из стороны в сторону. Он приближался, поворачиваясь к нам то одним, то другим светло-голубым глазом. На его боках были сложены большие крылья, пурпурные и кожистые. На его теле не было ни шерсти, ни волос, ни перьев, а на груди, плечах, спине и длинном хвосте блестела чешуя. От острого клюва-штыка невиданного зверя и до кончика чешуйчатого хвоста было больше трех метров. Когда он двигался, раздавался негромкий звон. И я заметил, что на шее у чудовища висит что-то блестящее.

— Он напоминает мне, — сказал Рэндом, — грифона — геральдического зверя. Только этот лысый и красный.

— Только эта птица не нашей геральдики, — заметил я. И поднял Грейсвандир повыше — чтобы верней ударить чудовище по его птичьей башке, если ему вдруг вздумается напасть на нас.

Зверь мерно переставлял толстые лапы. Из его пасти показался длинный раздвоенный язык, он приподнял свои пурпурные крылья и опять сложил их. Стоило его голове качнуться вправо, и хвост отлетал влево, потом наоборот. Так он приближался к нам, действуя на всех почти гипнотически. Но на нас чудище почему-то не обратило никакого внимания. Его больше занимали наши кони. К ним-то он и направился — туда, где они сгрудились, роя от страха копытами землю. Я попытался преградить ему путь. Он остановился и встал на дыбы. Крылья его поднялись и распростерлись над нами, словно пара обвисших парусов, поймавших порыв свежего ветра. Зверь стоял на задних лапах, громоздясь над нами, и казалось, что места он теперь занимает раза в четыре больше, чем раньше. Затем он пронзительно и жутко заревел, отчего у меня потом долго еще гудело в ушах. Потом вдруг сложил крылья и резко прыгнул вверх, как бы взлетая. Лошади заржали и ускакали прочь. Для наших мечей зверь теперь был недосягаем. Глядя на него, я наконец понял, что это звенит у него на шее, поблескивая в солнечных лучах. Оказывается, чудовище было на привязи. Длинная цепь, на которую он был посажен, терялась в сумраке пещеры. Я смотрел, как оно пролетает надо мной, шипя и тяжело хлопая крыльями, — цепь тянула его к земле, и вскоре зверь опустился неподалеку от нас. Ясно было, что при таком коротком разбеге он не мог взлететь по-настоящему. И тут наши лошади, Звезда и Огнедышащий, устремились к противоположной стороне отвала. А Яго, конь Рэндома, понесся прямо к Лабиринту. Крылатый зверь повернулся, словно собираясь погнаться за Яго, но вдруг замер, внимательно разглядывая нас. Птице-змей склонил свою голову набок, уставившись на нас круглым голубым глазом, затем открыл клюв и мы услышали тихое карканье. До него было метра четыре. И Рэндом предложил:

— Давайте все вместе нападем на него сейчас.

— Подожди, — остановил его я. — В его поведении есть что-то странное.

Зверь неожиданно уронил голову и опустил крылья, раза три клюнул землю и снова поднял голову. Глядя на меня, он сложил крылья, хвост его резко дернулся и затем совершенно по-собачьи завилял. Мы смотрели на него во все глаза. Но от наших наблюдений нас отвлек Яго. Конь Рэндома угодил в Лабиринт со стороны зачерненного участка. Углубившись в него на пять-шесть метров, он оказался неподалеку от одной из Вуалей, поперек ее силовых линий, и громко заржал. Вокруг него взвились голубые искры, грива его поднялась и встала дыбом. Конь напоминал попавшее на липучку насекомое. Над головой, лошади небо стало темнеть. Нет, это не было похоже на обычное облако, которое состоит из водяных паров. Это было нечто другое. Какая-то круглая штука, в центре красная, ближе к краям желтая. Она вращалась по часовой стрелке. Мы услышали звон колокола, который сменился голосом трещотки. Яго продолжал рваться вперед. Он с усилием поднял одну ногу, но тут же опустил ее. С видимым трудом оторвал от земли вторую и громко заржал. Искры, уже поднялись до самой его холки. Он стряхивал их, словно дождевые капли. Его контуры неярко светились. Треск стал нарастать, и в центре круглой штуки, висевшей над Яго, теперь сверкали маленькие молнии. От этой картины мое внимание отвлек какой-то бряцающий звук. Глянув вниз, на землю, я увидел, как чудовище, птице-змей, прополз вперед, и устроился между нами и мечущей молнии штукой. Он пригнулся и внимательно наблюдал за происходящим в Лабиринте. Яго как раз удалось освободить передние ноги, и он встал на дыбы. Неяркое свечение делало его похожим на призрак. Ржание коня вскоре заглушил нарастающий рев, который шел сверху. С неба, отделившись от круглой штуки, вниз упала воронка — яркая, сверкающая. Быстро вращаясь, она коснулась вставшего на дыбы коня. Контуры его мгновенно расширились, стали размытыми. Они становились все прозрачней и прозрачней — и вот Яго исчез. Некоторое время воронка висела неподвижно, словно хорошо сбалансированный волчок. Потом рев ее утих, и она начала подниматься — сначала медленно, потом все быстрей, и вскоре ее не стало. Молнии в центре красной штуки поблекли, она стала бледней, вращение ее замедлилось, и мгновение спустя она превратилась в сгусток тьмы. А еще через мгновение исчезла. И вот от всего, что происходило здесь еще несколько секунд назад, не осталось и следа. Исчезла ревущая воронка, исчезла странная штука, висевшая в небе, исчез и Яго — большой, крепкий конь, налитый упругой силой.

— Можешь не о чем не спрашивать, — сказал я, когда Рэндом повернулся ко мне. — Я и сам ничего не понимаю.

Он кивнул, а потом глянул на нашего сторожа, который в этот момент зазвенел цепью.

— А что скажешь насчет этого зверя? — спросил он, кладя руку на эфес шпаги.

— Мне почему-то кажется, что он пытается защитить нас, — сказал я, шагнув вперед. — Прикрой меня, я хочу что-то проверить.

— А ты уверен, что двигаешься быстрей, чем он? — с тревогой спросил Рэндом. — Ведь твой левый бок…

— Не трусь, — бросил я веселей, чем требовалось.

Рэндом, конечно, был прав, говоря про мой бок. Рана от охотничьего ножа все еще давала себя знать и, к сожалению, мешала мне действовать так ловко и быстро, как хотелось бы.

Но Грейсвандир тянула меня к зверю, и это был один из тех случаев, когда инстинкт становится выше разума. В прошлом я доверял этому чувству, и оно меня не подводило. Бывают времена, когда такой риск кажется просто необходимым. Рэндом переместился вперед и вправо. Я развернулся боком и протянул левую руку так же, как протянули бы вы, знакомясь с чужой собакой. Наш экзотический спутник повернулся к нам и выпрямился. Он снова оказался с нами лицом к лицу и принялся изучать Ганелона, который стоял неподалеку от меня. Затем посмотрел на мою руку, опустил голову и, казалось, начал что-то клевать. Потом очень тихо каркнул, издав при этом булькающий звук. Поднял голову и медленно вытянул ее вперед. Он вильнул огромным хвостом, коснулся клювом моих пальцев, а затем повторил представление. Я осторожно положил ладонь ему на голову. Виляние усилилось, но голова оставалась неподвижной. Я мягко почесал ему шею, и тогда он медленно повернул голову, словно наслаждаясь этим. Я убрал руку и отступил на шаг.

— По-моему, мы — друзья, — тихо прошептал я. — Теперь попробуй ты, Рэндом.

— Шутишь?

— Я уверен, что опасности нет. Попробуй.

— А что ты сделаешь, если окажется, что ты не прав?

— Извинюсь.

— Великолепно!

Он подошел и протянул руку. Зверь был по-прежнему дружелюбным.

— Допустим, — промолвил спустя некоторое время Рэндом, продолжая гладить холку птицы. — Какие из этого делаем выводы.

— Что перед нами сторожевой пес.

— Что же он сторожит?

— Очевидно, Лабиринт.

— Тогда, — заметил Рэндом, — мне кажется, он мог бы выполнять свою работу и получше.

Он показал на темный участок.

— Если он также дружелюбен со всеми, кто не ест овес и не ржет, нетрудно догадаться, как произошло это.

— Я полагаю, он прекрасно знает, кто с какой целью сюда приходит. Возможно, он был поставлен здесь после того, как Лабиринт был поврежден, и сделали это, чтобы не допустить новых разрушений.

— И кто же его поставил?

— Это я и сам хотел бы узнать. Явно кто-то из наших.

— Ты можешь проверить на практике свою теорию, позволив Ганелону приблизиться к нему.

Ганелон не шевельнулся.

— У вас, может быть, семейный запах, — проговорил, наконец, Ганелон, — и он благоволит только к амберийцам. Так что спасибо, я пока воздержусь от нежностей.

— Поступай, как знаешь, это не так уж важно, твои догадки пока что оправдывались. А что ты скажешь по этому поводу?

— Ты сам говорил, — заметил он, — что из тех, кто боролся за трон, группировка Бранда, Фионы и Блейза лучше знает природу сил, действующих вокруг Амбера. Бранд, конечно, не был откровенен с тобой, но мог проговориться. Вспомни, об этом месте он ничего не рассказывал. Мне кажется, что их союзники получили доступ в наши владения тогда, когда им удалось повредить Лабиринт. Не эти ли повреждения породили Черную дорогу? Если этот сторожевой пес чувствует фамильный запах, каким обладаете все вы, то он действительно мог быть здесь все время и не счел необходимым выступить против вредителей.

— Возможно, — согласился Рэндом. — Но как они это сделали?

— Если вы хотите, — ответил Ганелон, — я дам вам возможность увидеть это.

— Каким образом? Что нужно для этого?

— Идите сюда.

Он повернулся и направился к краю Лабиринта.

Я последовал за ним. Рэндом сделал то же самое. Сторожевой грифон полз рядом со мной.

Рэндом обернулся ко мне:

— Корвин, можно мне взять кинжал, который я добыл?

Я вытащил его из-за пояса и передал ему.

— Повторяю: что нужно для этого? — вновь поинтересовался Рэндом.

— Королевская кровь Амбера, — ответил Ганелон.

— Не очень-то эта идея мне по душе, — буркнул Рэндом.

— Ничего страшного. От тебя потребуется всего только уколоть палец, — успокоил его Ганелон и протянул кинжал. — Пускай одна капля крови упадет на Лабиринт.

— И что случится?

— Ты попробуй — увидишь сам.

Рэндом посмотрел на меня:

— Что скажешь?

— Делай, что тебе говорят.

Он кивнул:

— Ладно.

Рэндом взял у Ганелона кинжал и кольнул им кончик левого мизинца. Затем он сжал палец, держа его над Лабиринтом. Появилась крошечная красная бусинка, постепенно увеличившись, она задрожала и упала на лежавший внизу светящийся узор.

И тотчас же в том месте, где она упала на землю, появился дымок, что-то негромко затрещало.

— Ну-ну! — воскликнул, явно удивившись, Рэндом.

Крошечное пятнышко стало расти, расползлось, вскоре оно уже было величиной с полудолларовую монету.

— Видите, — показал Ганелон, — вот так это и было сделано. Пятнышко и в самом деле было миниатюрным подобием массивной кляксы, что виднелась в глубине Лабиринта, справа от нас. Сторожевой грифон тихо взвизгнул и отступил, быстро поворачивая свою птичью голову то к одному из нас, то к другому.

— Спокойней, парень, спокойней, — протянул я руку, чтобы погладить его.

— Но каким образом им удалось сделать здесь такое большое пятно? — начал было Рэндом.

— В самом деле, загадок немало, — подхватил Ганелон. — Я не вижу никаких следов на том месте, где исчез твой конь. Не королевская ли кровь унесла его?

— Королевская кровь Амбера, — задумчиво повторил Рэндом вслед за Ганелоном. — Сегодня на тебя прямо-таки вдохновение нашло, не так ли?

— Какое там вдохновение! Корвин, расскажи-ка ему о Лорене месте, где вырос Черный Круг. Я всегда остерегался действия этих сил, хотя знал о них лишь понаслышке. Они для меня становились все понятней с каждой новой подробностью, которую я узнавал от вас. Да, теперь у меня, как ты говоришь, вдохновение, потому что я начинаю понимать природу этих фокусов.

— Корвин, дай мне проколотую Карту, — попросил Рэндом.

Я вытащил ее из кармана и разгладил. Пятна казались теперь еще более зловещими. Я не верил, что Карта была выполнена Дворкиным, мудрецом, магом, художником и наставником детей Оберона. До этого момента мне и в голову не приходило, что кто-то другой мог нарисовать подобное. Сейчас я чувствовал, что, хотя рисунок этой Карты и казался знакомым, это была не его работа. Где же я раньше видел этот стиль? Рукой рисовальщика водил расчет, а не вдохновение. Каждое движение было заранее продумано. Рука не торопилась прикоснуться кистью к бумаге. И что-то еще было не так в этой Карте. Стиль рисунка был совершенно иным, чем у наших Карт, словно художник работал, создавая свой рисунок по памяти или по описанию, а не с живой натуры.

— Корвин, будь так любезен, дай мне Карту, — нетерпеливо повторил Рэндом.

То, как он это сказал, заставило меня поколебаться. Я напряг свою мысль, пытаясь додуматься, в чем же тут дело. У меня появилось чувство, словно он каким-то образом обошел меня в чем-то очень важном. И это чувство мне совсем не понравилось.

— Корвин, — глянул на меня Рэндом, — когда ты попросил меня погладить эту старую уродину на цепи, я это сделал. Кроме того, как вы того хотели, пролил ради общего дела кровь. Так ведь? Ну, а теперь дай мне Карту, прошу тебя.

Я отдал ему Карту, и мое беспокойство увеличилось, когда он, разглядывая рисунок, нахмурился. Что-то он увидел в ней, чего не видел я. Почему это я вдруг поглупел? И тут Рэндом отчаянно выругался. Надо заметить, что такого отчаянного богохульства я не слышал даже за всю мою долгую военную жизнь.

— Что такое? — удивился я еще больше. — Не понимаю.

— Королевская кровь Амбера, — ответил наконец Рэндом. — Кто бы это ни сделал, он сперва прошел Лабиринт. Потом остановился в его центре и вступил через Карту в контакт с тем, кто на ней изображен. Когда же контакт был достигнут, он его увлек сюда и тут ударил ножом. Кровь пролилась на Лабиринт, уничтожив часть рисунка. То же сделала и капля моей крови. То же, да не то — разные масштабы.

Он замолк, тяжело вздохнув.

— Это смахивает на ритуал, — выругался он. — Черт побери их всех! Одному из них предстоит умереть, Корвин! Я собираюсь убить его… или ее.

— Все равно ничего не понимаю.

— Я — дурак, — сплюнул он, — как можно было не увидеть этого сразу. Смотри! Смотри внимательно!

Он сунул мне проколотую Карту. Я уставился на нее, но по-прежнему не видел в ней ничего особенного.

— А теперь посмотри на меня! — приказал он.

Я посмотрел и, снова взглянув на Карту, понял, что он имел в виду.

— Я для него ничего не значил — так, один из далеких отзвуков амберской жизни, не больше. И потому он, не задумываясь, использовал для своей цели моего сына, — печально сказал Рэндом. — Здесь нарисован Мартин.

Я стоял рядом с искаженным узором Лабиринта и изучал лицо, изображенное на карте. Он мог быть, а мог и не быть сыном Рэндома. Он мог умереть, а мог и не умереть от ножевой раны, которую нанесли ему внутри Лабиринта. Я во всем сомневался и думал о себе, о своей собственной судьбе. Я прокручивал в памяти события, которые произошли в последнее время. За пять лет я столько испытал, что мне казалось, будто все, что со мной случилось, произошло с кем-то другим. А, может, это был не я. Я даже имени своего не помнил, когда очнулся в Гринвуде, в частном госпитале в штате Нью-Йорк. Там я провел две недели после автокатастрофы. Это время стерлось из моей памяти.

Лишь недавно мне рассказали, что сама катастрофа была подстроена моим братом Блейзом сразу же после того, как я убежал из Портеровской психолечебницы в Олбани. Я услышал эту историю от другого своего брата, Бранда, который упек меня в Портеровскую лечебницу, подделав свидетельство психиатров. В лечебнице несколько дней меня лечили шокотерапией, что вроде бы отчасти оживило мою память. Очевидно, именно это и напугало Блейза, и он решил со мной покончить, прострелив шины моей машины на повороте над озером. Это, несомненно, кончилось бы моей гибелью, не окажись поблизости Бранд, которому нужно было защитить спой страховой вклад — меня. Он вытащил меня из озера, сообщил в полицию, и пока не прибыла подмога, оказал первую помощь. Вскоре после этого он был захвачен в плен своими бывшими партнерами, Блейзом и нашей сестрой Фионой, заточившими его в хорошо охраняемую башню на дальнем Отражении. Заговоры и контрзаговоры строили две группы, которые хотели завладеть троном. Они наступали друг другу на пятки, дышали друг другу в затылок и старались сделать соперникам как можно больше гадостей. Наш брат Эрик при поддержке Джулиана и Каина готовился занять трон, долго пустовавший из-за того, что неизвестно куда подевался наш отец Оберон, то есть неизвестно для Эрика, Джулиана и Каина. Другая группа состояла из Блейза, Фионы и первоначально примкнувшего к ним Бранда. Двое последних не претендовали на первенство, они пытались открыть Блейзу дорогу к трону. Но Бранд совершил тактическую ошибку. Он стал переманивать на свою сторону Каина. А Каину казалось, что он больше выиграет, если поддержит партию Эрика. Бранд засветил себя, но не выдал, кто его партнеры. Примерно в то время Блейз и Фиона решили использовать в борьбе против Эрика своих тайных союзников. Бранд сопротивлялся, страшась могущества этих сил, и в результате был отвергнут Блейзом и Фионой. Тогда, преследуемый всеми, он попытался нарушить равновесие сил, совершив путешествие на Отражение, где Эрик много веков назад оставил меня умирать. Лишь позже Эрик узнал, что я не умер, но подвергся полной амнезии, что тоже было неплохо с его точки зрения. Он, оставив сестру Флору наблюдать за мной, надеялся, что этим все и кончится. Бранд позже сказал мне, что он поместил меня в Портеровскую лечебницу, отчаянно пытаясь восстановить мою память, чтобы добиться моего возвращения в Амбер. Пока Фиона и Блейз разделывались с Брандом, Эрик вступил в контакт с Флорой. Она перевела меня из клиники в Гринвуд, настояв на том, чтобы меня держали на наркотиках. А в это время Эрик начал подготавливать свою коронацию в Амбере. Вскоре после этого идиллическое существование нашего брата Рэндома в Тексорами было прервано. Бранд, минуя нормальные семейные каналы, то есть Карты, сумел отправить ему письмо с просьбой об освобождении. Пока Рэндом, не участвовавший в борьбе за власть, занимался этим делом, я, еще не полностью восстановив память, сумел вырваться из Гринвуда. Узнав адрес Флоры у напуганного директора Гринвудского госпиталя, я явился к ней в дом в Винчестере, применил ловкий блеф и поселился у нее дома. Рэндом же в это время, как ни старался, а не сумел выручить Бранда. Убив змеевидного сторожа башни, в которую был тот заточен, он бежал от ее внутренних охранников, использовав один из странных движущихся камней этого Отражения. Однако охранники, довольно сильная шайка нелюдей, настойчиво гналась за ним через Отражения, что в общем-то нетипично для большинства неамберийцев. Тогда Рэндом бежал на Отражение Земля, где я искал с Флорой взаимопонимания, пытаясь в то же время восстановить свою память. Сперва Рэндом пересек континент и заручился моими заверениями, что он будет под моей защитой. Затем он пришел в дом к Флоре, считая, что его преследователи были моими союзниками. Когда же я помог ему уничтожить их, он был озадачен, но не хотел говорить об этом, подозревая, что и я занят личными маневрами, касающимися трона. Поэтому он препроводил меня в Амбер через Отражения. Эта авантюра оказалась для меня выгодной. Когда я, наконец, открыл истинное состояние своих дел, Рэндом и наша сестра Дейдра, встреченная нами по пути, проводили меня в зеркальное Отражение Амбера в море, в Ребма. Там я прошел через Отражение Лабиринта и восстановил свою память, решив таким образом вопрос — настоящий я Корвин или всего лишь одно из своих Отражений. Из Ребма я переправился в Амбер, воспользовавшись силой Лабиринта для мгновенного возвращения домой. После неоконченной дуэли с Эриком я бежал с помощью Карты во владения своего любимого брата и несостоявшегося убийцы Блейза. Я объединился с Блейзом для нападения на Амбер. Но дело было организовано из рук вон плохо, и мы его проиграли. Блейз исчез во время последней схватки при обстоятельствах фатальных для него. Но чем больше я узнавал и думал об этом, тем больше понимал, что они были не такими уж роковыми. После этого я стал пленником Эрика и невольным участником его коронации, после которой он меня ослепил и заточил в темницу. Несколько лет спустя в подземельях Амбера произошла регенерация моего зрения, прямо пропорциональная ухудшению того болезненного состояния, в котором находился мой ум. И только с появлением старого советника отца, Дворкина, у которого с психикой дела обстояли еще хуже, чем у меня, возникла наконец возможность побега.

После него я занялся восстановлением своих сил и твердо решил быть начеку, когда в следующий раз повстречаюсь с Эриком. Я шел через Отражения к старой земле, где я некогда царствовал, к Авалону. Там я надеялся приобрести вещество, о котором никто из амберийцев не знал. Это был единственный в своем роде химический препарат, способный взрываться в Амбере. По пути, в стране Лорен, я повстречал сосланного туда когда-то мной своего старого генерала Ганелона, или, по крайней мере, кого-то очень на него похожего. В Лорен мне пришлось задержаться из-за раненого рыцаря, полюбившейся мне девушки и грозившей этой стране опасности. То, что там происходило, очень напоминало все, что творилось неподалеку от Амбера. В Лорен это был несущий смерть Черный Круг. Он увеличивался с каждым днем и был каким-то образом связан с Черной дорогой Амбера, по которой к нам проникали враги. Черная дорога появилась в Амбере после проклятия, которое вырвалось у меня, когда Эрик меня ослепил. И теперь я считал, что имею самое непосредственное отношение ко всему, что здесь происходит, и несу ответственность за все, что случилось. Битву в Лорен я выиграл, но девушка моя погибла, и я отправился дальше вместе с Ганелоном. Авалон, до которого мы вскоре добрались, находился, отказывается, под защитой моего брата Бенедикта. У него в то время хватало собственных неприятностей. К тому же он попал в положение, грозящее ему и его стране теми же бедами, которые шли от Черного Круга и Черной дороги. Во время последней схватки Бенедикт хотя и потерял руку, но сумел одержать победу в битве с Адскими девами. Он попросил меня сохранить свои намерения в отношении Амбера и Эрика в тайне и позволил нам отдохнуть в его особняке, пока он был со своим войском. Вот у него-то я и встретил Дару. Дара сказала мне, что она была правнучкой Бенедикта, но все это хранилось в тайне от Амбера. Она вытянула из меня, сведения об Амбере, Лабиринте, Картах и нашей способности ходить по Отражениям. Она оказалась также искусной фехтовальщицей. Мы стали заниматься любовью после того, как я вернулся из Отражения, прихватив неотшлифованные алмазы для уплаты за оружие, которое было мне нужно для нападения на Амбер. Это продолжалось недолго. Уже на следующий день мы с Ганелоном, прихватив с собой взрывающееся в Амбере химическое вещество, отправились на Отражение Земля. Там я провел операцию, чтобы приобрести автоматическое оружие и боеприпасы, изготовленные по моим указаниям. По пути у нас возникли осложнения, связанные с Черной дорогой, которая, казалось, расширила масштабы своего влияния среди миров Отражения. Мы упорно преодолевали дорожные затруднения. Все складывалось неплохо, однако я чуть не погиб в поединке с Бенедиктом, догнавшим нас на одном из Отражений. Слишком разгневанный, чтобы выслушать оправдания, он набросился на меня и оттеснил к близлежащему леску. Бенедикт был отменный фехтовальщик. Даже держа шпагу в левой руке, он фехтовал лучше меня. Я сумел одолеть его только с помощью трюка и свойств Черной дороги, о которых он не знал. Я был уверен, что он хочет меня прикончить из-за моего романа с Дарой. Но это оказалось не так. В немногих словах, которыми мы объяснились, он отрицал, что знает что-либо о существовании такой особы. Просто он погнался за нами, убежденный, что я убил его слуг. Ганелон и в самом деле обнаружил несколько трупов в лесу неподалеку от дома Бенедикта. Но мы договорились не поднимать из-за них шума, так как не знали, кто они такие. Кроме того, не было желания еще больше осложнять свое положение. Предоставив Бенедикта заботам брата Жерара, вызванного мною через его Карту из Амбера, мы с Ганелоном последовали дальше на Отражение Земля. Вооружившись там, мы на другом Отражении набрали войско и направились в Амбер. Но, прибыв туда, обнаружили, что Амбер уже подвергся атаке тварей, пришедших по Черной дороге. Мое новое оружие быстро перетянуло чашу весов в пользу Амбера, а брат Эрик погиб в той битве, оставив мне свои проблемы, свое недоброжелательство и Камень Правосудия — оружие., управляющее погодой, которое он использовал против меня, когда мы с Блейзом атаковали Амбер. В этот момент неожиданно появилась Дара. Она пронеслась мимо нас, проскакав в Амбер, а там нашла дорогу к Лабиринту и, более того, прошла его. И это тоже доказывает, что мы с ней в самом деле состояли в каком-то родстве. Проходя это испытание, она удивительным образом меняла свой облик. А потом заявила, что Амбер будет разрушен, и исчезла. Примерно неделю спустя был убит мой брат Каин. Притом обстоятельства были подстроены так, чтобы выставить меня преступником. То, что я убил убийцу, едва ли могло меня оправдать — никто не хотел засвидетельствовать преступления Каина. Затем мы встретились с Рэндомом. И он рассказал мне, как пытался освободить из башни Бранда, но это ему не удалось. Рэндом, после того как я перенесся в Амбер и дрался на дуэли с Эриком, вынужден был по требованию Муари, королевы Ребма, жениться на придворной даме Виале, прекрасной слепой девушке. Конечно, это было задумано как наказание Рэндому, который много лет назад бросил Морганту, покойную дочь Муари, беременной Мартином. Странное дело — Рэндом полюбил Виалу и жил теперь с ней в Амбере. Покинув Рэндома, я взял Камень Правосудия и отправился к Лабиринту. Мне нужно было настроить Камень на себя, чтобы я мог управлять его силой. Сделав это, я неожиданно для себя испытал необычные ощущения. Наконец-то я мог воспользоваться главным свойством Камня, о котором столько слышал, — его способностью управлять погодой. Потом я расспросил Флору о своей ссылке, о тех моментах, которые стерлись из моей памяти или же были мне неизвестны. Ее рассказ показался мне правдивым. То, о чем она говорила, хорошо увязывалось с последующими событиями. Но я заметил, что, когда речь заходит об автокатастрофе, о чем-то она все-таки умалчивает. Флора, однако, пообещала выступить свидетельницей, когда я покажу всем труп того, кого я поймал на месте убийства Каина. Это был один из странных людей, напавших на Рэндома. Нам пришлось сражаться с ними в доме Флоры на Отражении Земля в Винчестере, где они настигли Рэндома. Кроме того, Флора пообещала поддерживать меня во всем, что бы я ни затеял в будущем. В то время, когда я слушал рассказ Рэндома, я еще не знал о двух противоборствующих группах, которые образовались в Амбере и об их интригах. Я тогда решил, что если Бранд жив, то его спасение — дело очень важное, так как он явно обладает информацией, которую кто-то хочет скрыть. У меня возник замысел, как его освободить. Но пришлось его на время отложить, так как мы с Жераром решили перенести тело Каина в Амбер. Однако Жерар воспользовался случаем, чтобы избить меня до беспамятства. Просто так — чтобы я не забывал, что он способен на такие подвиги. А также, чтобы придать вес своим словам. Он заявил, что убьет меня своими собственными руками, если окажется, что я повинен в нынешних горестях Амбера. Ну а пока я должен был получить от него аванс. Насколько я понимаю, Жерар замыслил это как избиение-демонстрацию, так как он позаботился о том, чтобы это транслировалось по своеобразной системе — через Карту Жерара, которая была у всех членов нашего семейства. Жерар подстраховался на случай, если я действительно окажусь преступником и решусь вычеркнуть его имя из списков живых. Затем мы как ни в чем не бывало поехали в Рощу Единорога и выкопали труп Каина. Кстати, мы там действительно увидели легендарного Единорога Амбера. Вечером мы собрались в библиотеке дворца в Амбере. Мы, то есть Рэндом, Фиона, Жерар, Джулиан, Дейдра, Льювилла, Флора и я. Там мы обсудили мой план освобождения Бранда. Он заключался в том, что вся наша девятка попытается дотянуться до него через Карту, его Карту. И у нас это получилось! Мы вступили с ним в контакт и успешно транспортировали его в Амбер. Однако в суматохе, а скорее всего с тайным умыслом, кто-то из нас, столпившихся вокруг, всадил в бок Бранду кинжал. Жерар немедленно вызвался стать лечащим врачом и выпроводил всех из помещения, Мы спустились в гостиную, чтобы обсудить происшедшее. И Фиона высказала предположение, что Камень Правосудия может представлять опасность, если его долго носить при себе.

— Скорее всего, — сказала она, — он, а не раны, мог стать причиной смерти Эрика.

Одним из первых признаков опасности, считала она, было искажение ощущения времени, кажущееся замедление временной последовательности. На самом деле время не замедляло свой бег, а происходило ускорение физиологических процессов. Я твердо решил быть с Камнем поосторожнее, поскольку она понимала в этих делах больше, чем остальные. Ее ведь учил сам Дворкин. Конечно, она была права. По всей видимости, именно этот эффект действовал в тот вечер, когда я вернулся в собственные покои, По крайней мере, казалось, что человек, пытавшийся меня убить, двигался чуть медленнее, чем двигался бы я сам при схожих обстоятельствах. При всем этом удар оказался почти точным. Клинок угодил мне в бок, и мир исчез. Истекая кровью, я очнулся в своей прежней постели в своем старом доме на Отражении Земля, где я так долго жил как Карл Кори. Я понятия не имел, как туда вернулся. Я выполз из дома в метель, временами теряя сознание, и спрятал Камень Правосудия в старой куче компоста, потому что мир вокруг меня и в самом деле, кажется, замедлялся. Затем я добрался до дороги и попытался остановить кого-нибудь, кто проезжал мимо. Нашел меня там и отвез в ближайшую клинику бывший мой сосед Билл Рот. В клинике меня лечил тот же врач, что занимался мной несколько лет назад после автокатастрофы. Он подозревал, что я могу быть клиентом психиатра, так как старые данные подтверждали новые факты. Однако позже Билл все изложил мне в реальном свете. Он адвокат, и во время моего исчезновения начал расследование. Он узнал о подложном свидетельстве и о моих успешных побегах. Он знал даже детали и самой катастрофы. Он понимал, что я вел себя странным образом, но это не так уж сильно и беспокоило его. Позже Рэндом связался со мной через Карту и сообщил, что Бранд пришел в себя и хочет со мной поговорить. С помощью Рэндома я вернулся в Амбер и пошел проведать Бранда. Вот тогда-то я и узнал природу борьбы за власть. Узнал, что велась она вокруг меня. Бранд назвал мне имена участников. Его рассказ подтвердил то, что поведал мне Билл на Отражении Земля. Кроме того, он прояснил смысл происшествий последних нескольких лет. Бранд также сообщил мне об опасностях, которые угрожают нам сейчас. На следующий день я ничего не делал, отдыхал перед визитом в Тир-на Ног-та. Нужно было выиграть время и оправиться от ранения. А взявшись за это дело, надо было его честно выполнять. Я поднялся той же ночью в город на Небе, повстречав там запутанный набор знаков и предзнаменований, ничего, наверное, не обозначавших. Попутно я отобрал необычную механическую руку у призрака моего брата Бенедикта.

Возвратившись из этой экскурсии, я позавтракал с Рэндомом и Ганелоном, а потом мы отправились через Колвир домой. Мало-помалу, к нашему полному замешательству, тропа вокруг нас начала меняться. Все выглядело так, словно мы шли по Отражению. Но Отражения не могли находиться в такой близости от Амбера. Поняв, что здесь что-то не так, мы попытались изменить курс, но ни Рэндом, ни я не сумели добиться своего. И вдруг, неизвестно откуда, появился Единорог. Он дал нам понять, что хочет, чтобы мы следовали за ним. Мы так и сделали. Он провел нас через калейдоскопическую серию перемен, пока мы, наконец, не прибыли в то место у черного Лабиринта с охраняющей его птицей, где он и покинул нас. Я размышлял о том, какая загадочная сила сбивает нас с дороги. Высказывался по этому поводу и Рэндом, но я чувствовал, что он еще дальше от истины, чем я. Сколь долго может продлиться все это, я не знал, но понял, что водит нас та же рука, что выполнила пробитую Карту. Бранд рисовал, когда находился в состоянии меланхолии. Мне запомнилась его техника, его осветленные и затемненные линии. Он старательно изучал прошлое каждого из нас. Особенно Мартина. Он выспрашивал о нем всех, кого видел. Присматривался, принюхивался. У него был острый взгляд. В Картах он выхватывал главное. Рэндом не узнал его стиля, и я гадал, много ли времени пройдет, прежде чем он так же, как и я, начнет задумываться над тем, зачем Бранд собирает свою информацию. Даже если это не его рука вогнала клинок, он все равно причастен к этому делу. Возможно, он вложил нож в руку врага. Я достаточно хорошо знал Рэндома, чтобы понимать, что он имел в виду, когда говорил со мной об этом. Он попытается убить Бранда, как только поймет то, что понял я. И это будет не самый разумный выход. Поэтому я решил пока никому не говорить о своей догадке. Это не имело никакого отношения к тому, что Бранд, вероятно, спас мне жизнь. Я считал, что полностью рассчитался с ним, вызволив его из этой проклятой башни. Нет, не долги и не сантименты заставляли меня искать средства увести Рэндома в сторону или отвлечь его. Это был голый ледяной расчет: я нуждался в Бранде. Он так это подстроил. Мое желание спасти его было не более альтруистическим, чем его — вытащить меня из озера. Он обладал тем, в чем я сейчас нуждался, — информацией. Он сразу же понял это.

— Я вижу сходство, — обратился я к Рэндому, — и ты вполне можешь быть прав относительно того, что случилось.

— Конечно, я прав.

— Карта была пробита.

— Явно. Я не…

— Значит, он не был проведен через Карту. Следовательно, человек, сделавший это, установил контакт, но был не в состоянии убедить его пройти разделяющее их пространство.

— Вот как? В любом случае контакт развился до грани достаточной твердости и близости, чтобы он сумел ударить его кинжалом. Он, вероятно, даже сумел достичь минимального ментального сцепления и удержать его на месте, пока он истекал кровью. Малыш, вероятно, не имел большого опыта обращения с Картами.

— Может быть, «да», а может быть, «нет», — пожал я плечами. — Льювилла и Муари могли бы нам рассказать, много ли он знал о Картах, но я клоню к тому, что контакт был прерван до наступления смерти. Если он унаследовал твою способность к регенерации, то мог и выжить.

— Мог?! Мне не нужны догадки! Мне необходим точный ответ!

Я мысленно взвесил все обстоятельства. Я считал, что знал нечто такое, чего не знал он, но, впрочем, мой источник информации был не самым лучшим. Я решил промолчать, потому что у меня не было возможности обсудить все с Бенедиктом. С другой стороны, Мартин был сыном Рэндома, и я хотел отвлечь его внимание от Бранда.

— Рэндом, у меня есть кое-какие соображения, — произнес я.

— Какие?

— Сразу после того, как Бранда пырнули ножом, когда мы вместе болтали в гостиной, помнишь, разговор перешел к Мартину?

— Да, но это еще ничего не означает.

— У меня в то время было что добавить, но я воздержался, потому что нас было слишком много, а также потому, что хотел обсудить это наедине с заинтересованной стороной.

— С кем?

— С Бенедиктом.

— С Бенедиктом? Какое он имеет отношение к Мартину?

— Не знаю. Именно поэтому я молчу, пока все не выясню. Да и притом мой источник информации довольно сомнительный.

— Продолжай.

— Дара… Бенедикт становится злым, как черт, когда я называю ее имя, но пока что многое из того, что она мне рассказывала, оказалось верным — вроде путешествия Джулиана и Жерара по Черной дороге, их ранения, их пребывания в Авалоне. Бенедикт признал, что все это было.

— Что же она сказала о Мартине?

В самом деле, как передать это, не связав с Брандом? Дара сказала, что Бранд на протяжении многих лет не раз навещал Бенедикта в Авалоне. Различие во времени между Амбером и Авалоном было таким, что теперь, когда я думаю об этом, кажется невероятным, что визиты эти выпадали на период, когда Бранд столь активно собирал сведения о Мартине. А я-то гадал, что его притягивало туда, ведь они с Бенедиктом никогда не дружили.

— Только то, что у Бенедикта гостил Мартин, который, по ее мнению, был из Амбера, — соврал я.

— Тогда?

— Несколько позже. Я не уверен.

— Почему ты не рассказал мне этого раньше?

— Это действительно не очень-то много и, кроме того, ты, казалось, никогда особенно не интересовался Мартином.

Рэндом перевел взгляд на грифона, согнувшегося и булькавшего справа от меня, а затем кивнул.

— Теперь интересуюсь, — бросил он. — Все меняется. Если он еще жив, я хотел бы увидеть его. Если же нет…

— Ладно, — произнес я. — Самый лучший путь для обоих вариантов — это определить дорогу домой. Я считаю, что мы увидели то, что нам полагалось увидеть.

— Я об этом думал, — откликнулся он, — и мне пришло в голову, что мы, вероятно, могли бы воспользоваться Лабиринтом, попросту направиться в центр и перенестись обратно.

— Пройти по темному участку?

— А почему бы и нет? Ганелон попробовал это сделать, и с ним все в порядке.

— Минутку, — перебил Ганелон. — Я не говорил, что это было легко, но я убежден, что вы не сможете провести по этому пути лошадь.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

— Помнишь то место, где мы пересекли Черную дорогу, когда бежали из Авалона?

— Конечно.

— Ну, ощущение, испытанное мною, когда я брал Карту и кинжал, было не из приятных, почти такое же, как там. А вы думаете, почему я так быстро бежал. Я за то, чтобы сперва попробовать Карты. Теоретически место, где мы находимся, совпадает с Амбером.

Я кивнул.

— Ладно. Мы вполне можем попробовать выбраться наиболее легким способом. Давайте соберем вначале коней.

Мы сделали это, узнав по ходу дела длину цепи грифона. Он вытянул ее примерно на тридцать метров от входа в пещеру.

Чтобы помочь нам и успокоит лошадей, он принялся жалобно блеять. Это нисколько не облегчило нашу задачу. Лошади по-прежнему были начеку. Но у меня появилась одна странная мысль, которую я решил держать при себе. Когда мы со всем управились, Рэндом вытащил свои Карты, а я достал свои.

— Давай попробуем Бенедикта, — предложил он.

— Ладно. Теперь можно вызвать кого угодно.

Я сразу же заметил, что Карты стали на ощупь холодными. Я взял Карту Бенедикта и начал предварительную подготовку. Рэндом рядом со мной делал то же самое. Контакт возник почти тут же.

— Что случилось? — спросил Бенедикт.

Он обвел взглядом Рэндома, Ганелона и лошадей, а затем встретился глазами со мной.

— Ты переправишь нас? — спросил я.

— Лошадей тоже?

— Всех.

— Действуйте.

Он протянул руку, и я коснулся ее. Мы все перебрались к нему. Спустя несколько минут мы стояли с ним на высокой скалистой площадке. Холодный ветер трепал нам одежду, солнце Амбера миновало зенит на заполненном облаками небе. Бенедикт был одет в жесткую куртку и штаны из оленьей кожи. Рубашка на нем была выцветшего желтого цвета. Обрубок правой руки закрывал оранжевый плащ. Он покрепче сжал челюсти и присмотрелся ко мне.

— Из интересного места вы поспешили убраться, — заметил он, — я уловил кое-что на заднем плане.

Я кивнул:

— С этой высоты тоже открывается интересный вид.

Я заметил подзорную трубу у него за поясом и одновременно сообразил, что мы стояли на широком каменном карнизе, с которого Эрик командовал битвой в день своей смерти. Я подошел, чтобы посмотреть на черную полосу через Гарнат, тянувшуюся далеко внизу за линию горизонта.

— Да, — произнес он. — Черная дорога, похоже, в большинстве пунктов стабилизировала свои границы. Однако в некоторых местах она все еще расширяется. Создается впечатление, что существует определенный план и она изменяется в соответствии с ним. А теперь скажите-ка мне, откуда вы появились?

— Я провел прошлую ночь в Тир-на Ног-та, — ответил я, — а этим утром мы сбились с пути, пересекая Колвир.

— Это сделать непросто, — заметил он. — Заблудиться на своей собственной горе… Надо, знаешь ли, держать путь на восток. Это часть света, откуда, как известно, восходит солнце.

Я почувствовал, что лицо мое заливается краской!

— Было происшествие, — я отвел в сторону взгляд, — Мы потеряли коня.

— Какое именно происшествие?

— Серьезное… для коня.

— Бенедикт… — вмешался вдруг Рэндом. Он оторвал взгляд от пробитой Карты, — Что ты можешь рассказать мне о моем сыне, Мартине?

Бенедикт несколько минут изучал его, прежде чем заговорить.

— Откуда такой странный интерес?

— У меня есть повод думать, что его убили, — ответил он. — Если это так, то я жажду отомстить. Если это не так, то…

Я, слушая его, вконец расстроился.

— Если он еще жив, я хотел бы встретиться с ним и поговорить.

— Почему ты думаешь, что его могли убить?

Рэндом взглянул на меня. Я кивнул.

— Начни с завтрака, — предложил я.

— Пока он это делает, я найду вам обед, — вставил Ганелон, роясь в одной из седельных сумок.

— Нам показал дорогу Единорог… — начал Рэндом.

Мы сидели и молчали. Рэндом кончил рассказывать, а Бенедикт смотрел на небо над Гарнатом. Лицо его ничего не выражало. Я давным-давно научился уважать его молчание. Наконец, он резко кивнул и поглядел на Рэндома.

— Я давно подозреваю нечто в этом роде, — произнес он, — У меня возникло впечатление, будто, кроме того, что создали отец и Дворкин за все эти годы, существовал первозданный Лабиринт, который они либо нашли, либо тоже создали, расположив наш Амбер всего лишь в одном Отражении от него, чтобы черпать его силы. Я, однако, так никогда и не получил возможности побывать там и не знаю, как туда попасть.

Он вновь повернулся к Гарнату, показав подбородком:

— А вы считаете, что попали туда в связи с тем, что там произошло.

— Кажется, да, — ответил Рэндом.

— И связано это с кровью Мартина?

— Я думаю, что так.

Бенедикт поднял Карту, переданную ему Рэндомом. Он долго молчал, а потом сказал:

— Да, это Мартин. Он пришел ко мне после того, как покинул Ребма и оставался у меня долгое время.

— Почему он пришел к тебе? — спросил Рэндом.

Бенедикт слабо улыбнулся:

— Он, знаешь ли, должен был куда-то отправиться. Его тошнило от того положения, которое он занимал в Ребма. Он испытывал двойственное чувство к Амберу. Был молод, свободен и только что вошел в силу, покорив Лабиринт. Он хотел убраться подальше, повидать что-нибудь новенькое, погулять по Отражениям, как и мы все. Я однажды брал его на Авалон, когда он был мальчишкой, чтобы дать ему погулять по суше летом, научить его ездить верхом, показать сбор урожая. Когда он вдруг научился отправляться в один миг, куда угодно, выбор его был все же ограничен немногими известными ему местами. Верно, он мог придумать какое-то место в один миг и отправиться туда, практически создать его. Но он так же сознавал, что ему еще многому нужно научиться, чтобы чувствовать себя в безопасности на Отражениях. Он пришел ко мне и попросил научить его пользоваться своим даром. И я его научил. Он провел у меня большую часть года. Я научил его драться, научил его работе с Картами и Отражениями, научил его всему тому, что обязан знать амбериец, если он хочет выжить.

— Почему ты все это сделал? — спросил Рэндом.

— Кто-то же должен был. Он явился ко мне, значит, мне и обучать. Это, впрочем, не значит, что я не привязался к мальчику, — добавил он.

Рэндом кивнул:

— Ты утверждаешь, что он пробыл у тебя почти год. Что с ним стало после этого?

— Он испытывал жажду странствий, которая известна тебе не хуже, чем мне. Коль скоро он обрел некоторую уверенность в своих способностях, ему захотелось применить их. Наставляя его, я сам брал его в путешествия по Отражениям, представил его в разных местах, знакомил с людьми. Но настало время, когда он захотел сам выбирать себе дорогу. В один прекрасный день он попрощался со мной и отправился в путь.

— Ты видел его с тех пор?

— Да. Он периодически возвращался, останавливался у меня на время, чтобы рассказать о своих приключениях и открытиях. Всегда было ясно, что это лишь визит. Через некоторое время он становился непоседлив и снова отбывал.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Несколько лет назад по времени Авалона, при обычных обстоятельствах. Он появился однажды утром, оставался у меня, наверное, недели три, рассказал мне о том, что видел и что делал, говорил о многом, что он хочет сделать, а потом вновь отправился в путь.

— Ты никогда больше не слышал о нем?

— Напротив. Были послания, которые он оставлял для меня у общих друзей на ближних и дальних Отражениях. При случае он даже связывался со мной через Карту…

— У него есть колода? — перебил я.

— Да, я подарил ему одну из своих лишних колод.

— У тебя была Карта для него?

Он покачал головой:

— Я даже не знал о существовании такой Карты, пока не увидел эту, — произнес он.

Он поднял Карту, взглянул на нее и отдал Рэндому.

— У меня нет способности художника, чтобы изготовить такую. Рэндом, ты пытался связаться с ним через эту Карту?

— Да, и не раз с тех пор, как мы наткнулись на нее несколько минут назад. Ничего не получается.

— Это, конечно, еще ни о чем не говорит. Если все произошло, как ты предполагаешь, и он пережил это, то он мог решить заблокировать любые попытки контакта в будущем. Он знает, как это делать.

— Произошло, как я предполагаю? Ты что-нибудь еще об этом знаешь?

— Есть у меня мысль, — ответил Бенедикт. — Понимаешь, он появился несколько лет тому назад в доме одного друга на Отражении. Он был ранен ударом ножа. Они рассказывали, что он явился к ним в очень плохом состоянии и не рассказывал того, что с ним произошло. Он оставался там несколько дней, пока не смог вновь передвигаться. Затем исчез, притом действительно раньше, чем полностью оправился. Это был последний раз, когда они слышали о нем, и я тоже.

— Разве тебя не обеспокоило все это? — удивился Рэндом. — Разве ты не искал его?

— Конечно, я был очень расстроен. Но человек должен иметь право вести собственную жизнь без вмешательства родственников, неважно, с какими намерениями. Он выбрался из кризиса и не пытался связаться со мной. Он явно знал, что хотел делать. Он оставил мне послание у Текисов, в котором писал, что мне не нужно беспокоиться, когда я узнаю, что случилось. Он знает, что ему делать.

— Текисы? — переспросил я.

— Совершенно верно. Мои друзья в Отражении.

Я воздержался от комментариев и не стал говорить о Текисах, хотя слышал это имя не впервые. Я думал, что все, что я слышал о них, — это была фантазия Дары. Она так извращала истину в других областях, что не было уверенности в том, что информация у меня верная. Она упоминала о Текисах, говорила, что жила у них с ведома Бенедикта. Момент казался неподходящим для того, чтобы рассказать ему о моем видении прошлой ночью в Тир-на Ног-та. У меня еще не было достаточно времени, чтобы подумать об этом деле и обо всем, что из него вытекало. Рэндом встал, подошел и остановился у края площадки, спиной к нам, сцепив руки позади. Постояв так с минуту, он повернулся и медленно подошел к нам.

— Как мы можем вступить в контакт с Текисами? — спросил он у Бенедикта.

— Никак, — ответил Венедикт, — если не съездим повидать их.

Рэндом повернулся ко мне:

— Корвин, мне нужен конь. Ты говоришь, что Звезда прошла через много Отражений…

— У нее было тяжелое утро.

— Не такое уж напряженное оно было. Это был просто страх, а теперь она, кажется, в полном порядке. Могу я одолжить ее?

Прежде чем я успел ответить, он обратился к Бенедикту:

— Ты ведь проводишь меня, да?

Бенедикт заколебался:

— Я не знаю, что там можно узнать… — начал было он.

— Все, что угодно! Все, что они могут вспомнить! Возможно, что-то, не показавшееся в то время действительно важным, но важное сейчас, когда мы многое знаем.

Бенедикт посмотрел на меня. Я кивнул.

— Он может ехать на Звезде, если ты готов проводить его.

— Ладно, — согласился Бенедикт. Он встал. — Пойду приведу своего коня.

Он повернулся и направился к месту, где было стреножено полосатое животное.

— Спасибо, Корвин, — поблагодарил меня Рэндом.

— Я дам тебе возможность оказать ответную услугу.

— Какую?

— Одолжи мне Карту Мартина.

— Для чего?

— У меня только что возникла одна мысль. Это слишком сложно, чтобы вникать в детали, если ты хочешь ехать. Вреда от этого, однако, никакого не будет.

Он закусил губу.

— Ладно. Я хочу получить ее обратно, когда ты покончишь со своим делом.

— Конечно.

— Это поможет найти его?

— Может быть.

Он отдал мне Карту.

— Ты теперь направишься во дворец? — спросил он.

— Да.

— Ты не мог бы рассказать Виале, что случилось и куда я уехал. Она будет беспокоиться.

— Разумеется. Обязательно это сделаю.

— Я буду заботиться о Звезде, не волнуйся.

— Не сомневаюсь. Удачи тебе!

— Спасибо.

Я ехал на Огнедышащем, Ганелон шел пешком. Так он настоял. Мы следовали тем же путем, по которому я гнался за Дарой в день битвы. Наряду с недавним развитием событий именно это и заставило меня вновь подумать о ней. Я стряхнул пыль со своих чувств и внимательно изучил их. Я понял, что, несмотря на игры, в которые она со мной играла, на убийства, которые она, несомненно, совершала или организовывала, меня все еще влекло к ней нечто большее, чем любопытство. Я не был по-настоящему удивлен, открыв это. Положение было таким же, как тогда, когда я в последний раз нагрянул с внезапной инспекцией в казармы эмоций. Тогда я гадал, сколько могло быть правды в моих ночных видениях, когда я гадал о ее родстве с Бенедиктом. Физическое сходство и впрямь существовало, и я был убежден, что это не случайность. О многом говорило и то, что спокойный обычно Бенедикт поднял на меня руку, странную, новую руку.

— Чему ты смеешься? — спросил Ганелон.

Он шагал слева от меня.

— Рука, — ответил я, — что вернулась со мной из Тир-на Ног-та. Понимаешь ли, я опасался какого-то скрытого значения, какой-то непредвиденной силы судьбы в этой штуке, явившейся в наш мир из места тайн и снов. И все же она не протянула даже дня. Когда Лабиринт уничтожил Яго, не осталось ничего. Все ночные видения ни к чему не привели.

Ганелон прочистил горло.

— Ну, это было не совсем так, как ты думаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Этой механической руки не было в седельной сумке Яго. Рэндом упрятал ее в твою сумку. Именно там была пища, а после того, как мы поели, он вернул посуду туда, где она была — в собственную сумку, но руку — нет. Места не было.

— О-о-о, — произнес я, — тогда…

Ганелон кивнул.

— Значит, она теперь с ним, — закончил он за меня фразу.

— И рука, и Бенедикт. Проклятье! Не очень-то мне нравится эта штука. Она пыталась меня убить. Раньше в Тир-на Ног-та ни на кого и никогда не нападали.

— Но Бенедикт-то друг. Он на твоей стороне, если даже в данный момент у вас есть некоторые разногласия. Верно?

Я не ответил. Он поднял руку и взял Огнедышащего за узду, остановив его. Затем он поднял голову, всматриваясь в мое лицо.

— Корвин, что же все-таки произошло? Что ты узнал?

Я колебался. И правда, что я узнал в небесном городе? Никто не был уверен, как действовал механизм, стоявший, за видениями Тир-на Ног-та. Вполне могло быть, как подозревали некоторые, что это место является воплощением наших невысказанных страхов, предчувствий и желаний, что оно смешивает их с бессознательными предположениями и догадками. Подозрения же, вызванные чем-то неизвестным, вероятно, лучше было держать при себе. И все же рука была достаточно материальной.

— Я же говорил тебе, — заявил я, — что отсек эту руку у призрака Бенедикта. Значит, мы явно сражались.

— Ты видишь в этом предзнаменование, что между тобой и Бенедиктом будет в конечном счете столкновение?

— Наверное.

— У тебя есть основание для этого, не так ли?

Я устало вздохнул:

— Да. Дара говорила, что состоит в родстве с Бенедиктом, и это вполне может оказаться правдой. Если же это действительно так, и он об этом знает и молчит, тогда и нам следует помалкивать. До тех пор, пока не сможем это подтвердить или опровергнуть. Понятно?

— Конечно. Но как же это может быть?

— Именно так, как она говорила.

— Правнучка?

Я кивнул.

— От кого?

— От адской девы, известной нам лишь по слухам, от Линтры, дамы, стоившей ему руки.

— Но ведь та битва произошла недавно.

— Время течет по-разному на разных Отражениях, Ганелон. В дальних пределах это было бы возможно.

Он покачал головой и расслабил руку, державшую узду.

— Корвин, я действительно думаю, что Бенедикту следует об этом знать. Если это правда, то ты должен скорее дать ему шанс подготовиться, чем позволить ему неожиданно открыть это. Вы такая неплодовитая компания, что отцовство, кажется, разит вас сильнее, чем других. Посмотри на Рэндома. Он годами не признавал своего сына, а сейчас, я чувствую, он рискнул бы ради него своей жизнью.

— Я тоже так считаю, — согласился я. — А теперь забудь о Рэндоме и попытайся представить себе, что произойдет, если рассказать все Бенедикту.

— Ты думаешь, он примет сторону Дары против Амбера? Начнет выбирать?

— Я предпочел бы не провоцировать его на это.

— Мне кажется, ты оказываешь ему плохую услугу. Он, кстати, не похож на человека, обуреваемого чувствами. Свяжись с ним через Карту и скажи о своих подозрениях. Таким образом, он хотя бы получит возможность как следует обдумать это и подготовиться к неожиданной встрече.

— Он мне не поверит. Ты видел, каким он делается, стоит мне упомянуть о Даре.

— Это само по себе о чем-то говорит. Возможно, в глубине души он знает, что может произойти, и отвергает это так горячо потому, что ему хотелось бы иного.

— Да, но сейчас это только расширит трещину, которую я пытаюсь замазать.

— Но то, что ты скрываешь от него правду, может привести и разрыву, когда он обо всем узнает.

— Нет, я считаю, что знаю своего брата лучше, чем ты.

Он отпустил поводья.

— Хорошо. Надеюсь, ты прав.

Я ничего не ответил, а только пришпорил Огнедышащего, Между нами существовал молчаливый уговор — Ганелон мог спрашивать меня обо всем, что только ему хотелось узнать. И так же молчаливо подразумевалось, что я со вниманием выслушаю любой его совет. Такие отношения сложились потому, что его положение было уникальным. Мы не состояли в родстве. Он не был амберийцем. Свары и проблемы Амбера стали и его проблемами потому, что он сам этого пожелал. Давным-давно мы стали друзьями и союзниками. За плечами у нас была битва с нечистью из Черного Круга в Лорен, стране, ставшей ему родной. Когда же битва закончилась победой, он пожелал поехать со мной, чтобы помочь мне управляться с моими собственными делами и с делами Амбера. Таким образом нас связывала только дружба, штука более крепкая, чем долги совести и правила чести. Другими словами, у него было право приставать ко мне с советами, за которые я даже Рэндома мог бы послать к черту, коль скоро решение было мною уже принято. Я понимал, что мне не следует раздражаться — все, сказанное Ганелоном, было сказано честно и из самых добрых побуждений. Вероятно, эта нетерпимость осталась у меня с той поры, когда я был полководцем, а он моим генералом. В те времена я терпеть не мог, когда обсуждались мои решения и приказы. Я подумал, что меня, пожалуй, больше всего раздражает то, что в последнее время он высказал несколько верных догадок и здравых предложений. Я чувствовал, что мне следовало бы додуматься до этого самому. Никому не нравится признаваться в собственной недальновидности. И все же: только ли в этом дело? Сработал старый армейский рефлекс, заставляющий принимать во внимание только свои решения? Или же меня беспокоит что-то более глубокое? То, что как раз теперь должно всплыть на поверхность?

— Корвин, — нарушил молчание Ганелон, — я тут поразмыслил…

Я вздохнул:

— Да?

— Насчет сына Рэндома. Учитывая то, как здорово заживают ваши раны, я думаю, он мог выжить и все еще бродит где-то.

— Хотел бы я верить, что так оно и есть.

— Не слишком торопись с такими пожеланиями.

— Что ты имеешь в виду?

— Как я понял из ваших разговоров, он очень мало бывал в Амбере и мало общался с семьей, так как вырос в Ребма.

— Да, я тоже так думаю.

— Фактически, кроме Бенедикта и Льювиллы в Ребма, единственный, с кем он имел контакт, был тот, кто ударил его ножом.

— Блейз, Бранд или Фиона. Мне пришло в голову, что у него, вероятно, сложилось весьма искаженное представление о семье.

— Искаженное, — допустил я, — но, может быть, вполне оправданное, если я понимаю, к чему ты клонишь.

— Думаю, понимаешь. Допустим, что он не только боится семьи, но и имеет зуб на всю вашу компанию.

— Такое вполне возможно.

— Не думаешь ли ты, что он мог переметнуться к врагам?

Я покачал головой:

— Нет, если он знает, что они — орудие тех, кто пытался убить его.

— Но так ли это? Интересно знать… Ты говоришь, что Бранд испугался и попытался отказаться от какой-то там договоренности с шайкой Черной дороги. Коль они настолько сильны, то я хотел бы знать, не могли ли Фиона и Блейз стать их орудиями? А если это так, то не трудно представить себе, что Мартин будет искать выход, который даст ему не только возможность защищаться, но и власть над ними.

— Слишком много предположений, — возразил я.

— Враги, кажется, знают о вас слишком много.

— Верно, но у нас было несколько преподавателей, которые могли многое рассказать им.

— Могли ли они рассказать им все, что, по твоим словам, знала Дара?

— Это хороший вопрос, — признал я, — но на него трудно ответить.

Кроме случая с Текисами, немедленно пришедшего мне на ум. Однако я решил держать это при себе, чтобы выяснить, к чему он клонит, а не удаляться по касательной. Поэтому я сказал:

— Мартин едва ли способен рассказать им многое об Амбере.

Ганелон с минуту помолчал, а затем спросил:

— У тебя был случай проверить то дело, о котором я спрашивал тебя той ночью у твоей гробницы?

— Какое дело?

— Можно ли подслушивать с помощью Карт? — напомнил он. — Теперь, когда мы знаем, что у Мартина есть колода…

Наступила моя очередь замолчать, пока небольшое семейство минд-ток перешло дорогу, показывая язык.

— Нет, — наконец произнес я. — У меня не было случая проверить это.

Мы проехали немалое расстояние, прежде чем он произнес:

— Корвин, той ночью, когда мы вернули Бранда…

— Да?

— Ты говорил, что проверил алиби у всех, чтобы выяснить, кто же это тебя ударил. И пришел к выводу, что любому из них в тот момент трудно было бы выкинуть такой фокус.

— Да, — подтвердил я.

Он кивнул.

— Теперь ты можешь додумать еще об одном своем родственнике. У него может отсутствовать семейная ловкость лишь потому, что он молод и неопытен.

Мысленно улыбнувшись, я помахал рукой времени, границу которого перешагнул, вступая в Амбер.

Она спросила: «Кто там?», когда я постучал, и я ей ответил:

— Корвин.

— Минутку.

Я услышал ее шаги, а затем дверь распахнулась. На пороге стояла Виала — чуть выше полутора метров ростом и очень худенькая брюнетка с изящными чертами лица и мягким голосом. На ней было красное платье. Ее незрячие глаза смотрели сквозь меня, напоминая мне о тьме прошлого, о боли.

— Рэндом попросил меня передать, что он немного задержится, но беспокоиться незачем.

Она посторонилась и открыла дверь настежь. Я не хотел, но зашел. Я не собирался буквально выполнять просьбу Рэндома и рассказывать ей, что случилось, и куда он направился. Я намеревался просто сказать ей то, что уже сказал, и ничего более. Лишь когда мы поехали каждый своей дорогой, я сообразил, что именно означала просьба Рэндома: он попросту попросил меня сообщить его жене, с которой я успел обменяться не более чем полудюжиной слов, что он отправился искать своего незаконного сына, парня, чья мать Морганта кончила жизнь самоубийством, за что Рэндом и был наказан принудительной женитьбой на Виале. То, что этот брак оказался удачным, все еще изумляло меня. У меня не было ни малейшего желания выдавать груз неприятных новостей, и, заходя в комнату, я думал, как бы скорее уйти. Я прошел мимо бюста Рэндома, установленного на высокой полке в стене слева от меня. На самом деле я миновал его прежде, чем до меня дошло, что изображен был в самом деле мой брат. На противоположной стороне комнаты я увидел рабочий верстак Виалы. Обернувшись, я осмотрел бюст.

— Я и не знал, что вы занимаетесь ваянием.

— Да?

Оглядев апартаменты, я быстро обнаружил и другие ее работы.

— Здорово у вас получается, — похвалил я.

— Спасибо. Не присядете ли?

Я опустился в большое кресло с высокими подлокотниками, оказавшееся более удобным, чем оно выглядело. Она села на низкий диван справа от меня, подобрав под себя ноги.

— Не хотите ли что-нибудь поесть или выпить?

— Нет, спасибо. Я могу задержаться здесь лишь ненадолго. Дело в том, что Рэндом, Ганелон и я немного сбились с дороги по пути домой. В результате всего этого Рэндом и Бенедикт вынуждены были предпринять еще одно небольшое путешествие.

— Это надолго?

— Вероятно, на сутки, может, немного дольше. Если его поездка сильно затянется, он, вероятно, свяжется с кем-нибудь, через Карту, и мы дадим вам знать.

— Рэндом мне много рассказывал о вас.

Я улыбнулся.

— Вы уверены, что не хотите перекусить? Это будет нетрудно устроить.

— Он рассказывал вам, что я всегда голоден?

Она рассмеялась:

— Нет. Но если у вас было столько приключений, то, я полагаю, времени на еду просто не осталось.

— Тут вы почти правы. Ладно, если у вас завалялся лишний кусок хлеба, это будет кстати.

— Прекрасно! Одну минутку.

Она вышла в соседнюю комнату. Я воспользовался случаем, чтобы от души почесать кожу вокруг раны, где внезапно ощутил убийственный приступ зуда. Я принял ее гостеприимство по этой причине, а частично из-за того, что я действительно проголодался. Лишь немного позже до меня дошло, что она все равно не могла видеть, как я набросился на свой бок. Ее уверенные движения и лишенные колебаний манеры не давали повода ощутить ее недуг. Меня порадовало, что она была способна так отлично нести свое бремя. Я услышал, как она напевает мотив «Баллады о бороздящих воды», песню великого торгового флота Амбера. Амбер не был знаменит своей промышленностью, да и сельское хозяйство не было его сильной стороной. Но наши корабли плавали по Отражениям, курсируя везде и всюду, торгуя всем, чем угодно. Почти что каждый амбериец, неважно, знатен он или нет, проводил некоторое время на флоте. Особы королевской крови издавна прокладывали торговые пути. А за ними следовали по всем морям и океанам капитаны, для которых плавание стало профессией. В минувшие времена и я занимался этим делом, хотя мое участие никогда не было столь плодотворным, как участие Жерара или Каина. На меня произвели огромное впечатление силы глубин и дух людей, пересекавших их. Через некоторое время вошла Виала, неся поднос, на котором были хлеб, мясо, сыр, фрукты и кубок красного вина. Она поставила его на стол.

— Вы что, собираетесь кормить полк?

— В этом деле лучше переборщить.

— Спасибо! Не присоединитесь ли ко мне?

— Наверное, я съем что-нибудь из фруктов, — сказала она.

Ее пальцы тут же нашли яблоко. Она вернулась на диван.

— Рэндом рассказывал, что эту песню сочинили вы.

— Это было давным-давно, Виала.

— А сейчас вы что-нибудь сочиняете?

Я покачал было головой, но поймал себя на этой глупости и ответил:

— Нет. Эта часть меня… отдыхает.

— Жалко, у вас замечательно получается.

— Настоящий музыкант в семье — Рэндом.

— Да, он чувствует музыку, но играть и сочинять — это совсем разные вещи.

— Верно. В один прекрасный день, когда станет полегче… Скажите мне, вы счастливы здесь, в Амбере? Все ли вам по душе? Не нужно ли вам чего-нибудь?

Она улыбнулась:

— Все, что мне нужно, это Рэндом. Он хороший человек.

Я был очень тронут, услышав, что она так отзывается о нем.

— Тогда я счастлив за вас. Он самый младший, самый маленький из нас… Ему, возможно, пришлось немного хуже, чем всем нам. Нет ничего более бесполезного, как еще один принц, когда их уже и так целая толпа. Я перед ним так же виноват, как и остальные. Однажды мы с Блейзом засадили его на два дня на островке к югу отсюда…

— А Жерар съездил и вызволил его, когда узнал об этом, — закончила она за меня. — Да, он мне рассказывал. Должно быть, это тревожит вас, если вы до сих пор помните об этом.

— На него это тоже, возможно, произвело впечатление.

— Нет, он давным-давно простил вас. Он рассказывал это как анекдот. К тому же он тоже делал вам пакости. Однажды он вбил шип в каблук вашего сапога. Вы обули сапог и поранили пятку.

— Так это был Рэндом? Будь я проклят! А я-то всегда винил в этом Джулиана.

— Вот это и тревожит Рэндома.

— Как давно все это было!

Я покачал головой и продолжал есть.

Аппетит, действительно, пришел во время еды. Виала замолкла, чтобы дать мне как следует закусить. И я набросился на еду. Утолив голод, я почувствовал потребность в общении.

— Вот так-то лучше, намного лучше, — начал я. — Я провел в небесном городе необычную и утомительную ночь.

— Вы видели какие-то интересные знамения?

— Не знаю, насколько они интересны, но я рад, что был их свидетелем. А здесь что-нибудь произошло за это время?

— Слуги говорили мне, что ваш брат Бранд выздоравливает. Он хорошо ел этим утром, что само по себе обнадеживает.

— Верно, — согласился я. — Теперь он, кажется, вне опасности.

— Вероятно. Эта серия ужасных происшествий, которая обрушилась на всех нас! Мне очень жаль. Надеюсь, ночью на Тир-на Ног-та вам удалось узнать, как повернуть судьбу, чтобы избежать в будущем неприятности.

— Не придавайте им такое значение, — успокоил я ее. — Все образуется само по себе. Знамения здесь ни при чем.

— Тогда зачем же?..

Я изучал ее со все возрастающим интересом. Лицо ее не выдавало волнения, и только правая рука подергивалась, постукивая и пощипывая диван. Затем она заставила и руку лежать неподвижно. Она явно была личностью.

— Да, — сказал я, затягивая время. — Вы и о моем ранении тоже знаете?

Она кивнула.

— Я не сержусь на Рэндома за то, что он рассказал вам все. Его суждения всегда были точными, ведь они были его защитой. Хотелось бы все-таки знать, что еще он вам рассказывал. И не из любопытства. Ведь некоторые вещи знать не бесполезно. И я беспокоюсь за вас. И кроме того не знаю, могу ли вам поведать то, что случилось с нами недавно.

— Я понимаю. Конечно, трудно сказать, все ли он мне рассказывает, но мне кажется, я знаю многое. Я знаю вашу историю и историю большинства других. Он держит меня в курсе событий, подозрений и предчувствий.

— Спасибо, — пригубил я вина. — Теперь мне будет легче говорить с вами. Я хотел бы рассказать вам все, что случилось после завтрака до этой трапезы.

Так я и сделал. Она улыбалась, когда я говорил, но не перебивала. Когда я кончил, она спросила:

— Вы думали, что меня расстроит упоминание о Мартине?

— Могло бы быть и так.

— Нет, — возразила она. — Видите ли, я знала Мартина еще в Ребма, когда он был мальчиком. Я была там, пока он рос. Он мне очень нравился. Даже если бы он не был сыном Рэндома, он все равно был бы мне дорог. Я могу только радоваться заботе Рэндома о нем, со временем это пойдет на пользу им обоим.

Я покачал головой:

— Я не слишком часто встречаю людей, подобных вам. И я рад, что, наконец, встретил вас.

Она рассмеялась, после чего спросила:

— Долго ли вы были без зрения?

— Да.

— Это может или озлобить человека, или подарить ему радость почувствовать то, что он имеет.

Мне не нужно мысленно возвращаться к своим чувствам во время слепоты, чтобы понять, что я отношусь к людям первой категории. Даже если не принимать в расчет обстоятельства, при которых я ослеп. Сожалею, но таков уж я…

— Верно, — согласился я, — вы счастливая.

— На самом деле это просто состояние души, то, что легко может оценить Повелитель Отражений.

Она поднялась:

— Я всегда гадала, как вы выглядите. Рэндом вас описывал, но это совсем не то. Можно мне?

— Конечно.

Она подошла и положила на мое лицо кончики пальцев, деликатно проводя ими по моим чертам.

— Да, — произнесла она, — вы во многом такой, каким я вас представляла. Я чувствую в вас напряжение. Оно давно не покидает вас, не так ли?

— В той или иной форме, да. Я полагаю, никогда со времени моего возвращения в Амбер.

— Хотела бы я знать, — задумчиво промолвила она, — были ли вы счастливее до того, как вновь обрели свою память?

— Это один из вопросов, на который ответить нельзя. Если бы я не обрел ее — это было бы равносильно смерти. Но если отложить в сторону все рассуждения, то можно сказать, что в те времена не давал мне покоя вопрос — кто я такой? Откуда? Зачем я? Думать об этом было мучительно.

— Но вы были более или менее счастливы, наверное счастливее, чем сейчас?

— Не более и не менее. Одно уравновешивает другое. Это, как вы выразились, состояние души. И даже если бы это было не так, я знаю, кто я такой, теперь, когда я нашел свой Амбер.

— Почему же?

— Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

— Я хочу понять вас, — пояснила она. — С тех пор, как я услышала о вас еще в Ребма, даже прежде, чем Рэндом что-то рассказал, я гадала, что же заставляет вас действовать. Теперь, когда у меня есть возможность узнать это, никакого права, разумеется, только возможность, я почувствовала, что стоит нарушить этикет и правила, подобающие моему положению, для того, чтобы спросить вас об этом.

Я невольно рассмеялся.

— Отлично сказано. Посмотрим, смогу ли я быть так же честен, как вы. Сперва меня заставляла действовать ненависть к моему брату Эрику и желание захватить трон. Если бы вы спросили меня тогда, когда я вернулся, что двигало мной сильнее, я бы ответил, что притягательность трона. Сейчас, однако, я вынужден признаться, что на самом деле все было наоборот. Я этого не понимал раньше, но это правда. Эрик мертв. И те чувства, которые я испытывал к нему, давно исчезли. Трон по-прежнему на месте, но теперь я бы не стал бороться за него. Пожалуй, сейчас никто из нас не имеет на него права. И даже если бы вся семья захотела, чтобы я взошел на него, я бы не стал этого делать. Сначала нужно добиться стабильности в королевстве и найти ответ на множество вопросов.

— А вы искали бы эти ответы, если бы, даже найдя их, не могли претендовать на трон.

— Искал бы.

— Тогда я начинаю кое-что понимать.

— А что тут понимать?

— Лорд Корвин, я не очень-то большой философ, но я догадываюсь, что вы способны найти на Отражениях все, что пожелаете. Это длительное время беспокоило меня, и я никогда полностью не понимала объяснений Рэндома. Разве не мог бы каждый из вас, если бы захотел, уйти на Отражения и найти себе другой Амбер, который от этого отличался бы только тем, что вы можете быть там правителем и наслаждаться своим положением.

— Да, мы можем отыскать такие места, — подтвердил я.

— Тогда почему же вы этого не сделали, чтобы положить конец борьбе?

— Потому что можно найти место, кажущееся точно таким, но оно не будет таким. Мы — часть этого Амбера в такой же степени, как он — часть нас. Любое Отражение неизбежно будет населено Отражениями нас самих, и потому не сможет казаться настоящим. Мы можем даже встретить отражение своей собственной персоны, если захотим переместиться в готовое королевство. Однако народ Отражения не будет таким, как люди, которые живут здесь. Отражение никогда не бывает точно таким же, как то, что отбрасывает его. Эти мелкие отличия накапливаются. Они еще хуже, чем крупные. Это равносильно приходу в страну незнакомцев. Самое лучшее сравнение, приходящее мне на ум, — это встреча с человеком, очень напоминающим другого, известного тебе человека, но это не он сам. Ты все время ждешь, что он будет вести себя, как твой знакомый, хуже того, ты и сам начинаешь вести себя так, словно давным-давно его знаешь. Общаясь с ним, надеваешь привычную маску, ждешь привычных отношений. Но реакция двойника совсем иная, не такая, как та, к которой ты привык. Это очень неудобное чувство. Мне никогда не доставляло удовольствие встречать людей, напоминающих мне о других. Личность — вот что мы не можем контролировать в своих манипуляциях с Отражениями. Фактически именно посредством этого мы и можем отличить друг друга от наших отражений. Вот почему так долго Флора не могла найти контакта со мной на Отражении Земля: моя новая личность была иной, чем та, которую она знала.

— Я начинаю понимать, — произнесла Виала. — Для вас это не просто Амбер. Это — место плюс все остальное.

— Место плюс все остальное — это и есть Амбер, — согласился я.

— Вы утверждаете, что ваша ненависть умерла вместе с Эриком, а стремление к трону поубавилось из-за всего, что вы узнали?

— Именно так.

— Тогда мне думается, я понимаю, что именно движет вами.

— Мною движет и стремление к стабильности, и какое-то любопытство, и желание мстить нашим врагам.

— Долг, — прошептала она. — Конечно же, долг.

Я запротестовал.

— Было бы утешительно представить это так, но я не стану лицемерить. Едва ли я верный сын Оберона, патриот Амбера.

— Ваш голос явно показывает, что вы не желаете, чтобы вас считали таким.

Я закрыл глаза, чтобы присоединиться к ней в темноте, чтобы вспомнить на короткий миг время, где первенствовали иные средства общения, чем световые волны. И тогда я понял, что она была права насчет моего голоса. Почему я так тяжело затопал ногами, едва была высказана мысль о долге? Я люблю быть уважаемым за доброту, чистоту, благородство и великодушие, когда я заслуживаю этого, иногда даже когда не заслуживаю, точно так же, как всякий другой человек. Что же тогда обеспокоило меня, когда разговор пошел о долге перед Амбером? Ничего. В чем же тогда дело? Отец? У меня не было больше перед ним никаких обязательств, меньше всего долговых. В конечном счете, именно он был в ответе за нынешнее положение дел. Он наплодил нас, не установив надлежащего порядка наследования, он был менее чем добр ко всем нашим матерям и ожидал нашей преданности и поддержки. Он выделял среди нас любимчиков и фактически настраивал нас друг против друга. А потом он ввязался по глупости во что-то, с чем не мог справиться, и оставил королевство на перепутье. Зигмунд Фрейд давным-давно обезопасил меня от самых обычных, обобщенных чувств негодования, которые могли бы действовать внутри семейной ячейки. Из-за этого не стоит злиться. Другое дело — факты. Я не любил отца просто потому, что он не дал мне никакого повода любить его. Он, действительно, казалось, трудился в ином направлении. Я понял, что именно это и беспокоило меня в представлении о долге — личность отца.

— Вы правы, — не стал я возражать. Затем открыл глаза и поглядел на нее. — Я рад, что вы сказали мне об этом. Дайте мне вашу руку, — я поднялся.

Она протянула руку, и я поднес ее к губам.

— Спасибо вам, — поблагодарил я. — Это был отличный завтрак.

Я повернулся и направился к двери. Оглянувшись, я увидел, что она покраснела и улыбается. И я начал понимать, откуда взялась та удивляющая меня перемена в Рэндоме.

— Удачи вам, — пожелала она, когда я уже выходил.

— И вам, — подхватил я. И быстро вышел.

Я собирался повидать Бранда, но не мог заставить себя сделать это, хотя бы потому, что не хотел с ним встречаться, пока мой ум притупляла усталость, и еще потому, что разговор с Виалой был первым приятным событием, случившимся за последнее время. На этот раз я собирался отдохнуть с неиспорченным настроением. Я поднялся по лестнице и прошел по коридору к своей комнате, думая о ночи длинных ножей. В спальне я задернул шторы от полуденного солнца, разделся и лег в постель. Как обычно после стресса, напряжение спало с меня не сразу, сон какое-то время не шел ко мне. Я долго метался и ворочался, вновь переживая события нескольких последних дней и даже более давние. Но вот я, наконец, уснул, сон мой был амальгамой из того же материала. Когда я проснулся, было темно, и я чувствовал себя отдохнувшим. Напряжение покинуло меня, а мысли были куда более мирными. Я почувствовал приток энергии. И я знал, каким образом и для чего ее применить. Я сел, потянулся за одеждой и принялся одеваться, потом пристегнул Грейсвандир, сложил одеяло и сунул его под мышку. В голове у меня прояснилось, а бок перестал покалывать. Я не имел ни малейшего представления, сколько я проспал, и это едва ли стоило выяснять. Мне надо было узнать нечто куда более важное, нечто такое, что должно мне было прийти в голову давным-давно, да фактически и пришло. Но последние события вытеснили его из головы.

Я запер за собой комнату и направился к лестнице. Трепетало пламя свечей, и полинявший олень, веками умиравший на гобелене справа от меня, оглядывался на полинялых собак, преследовавших его приблизительно столь же долго. Иногда мои симпатии принадлежали оленю, обычно же собакам. Надо будет как-нибудь отреставрировать гобелен. Я спустился вниз по лестнице. Снизу не было слышно никаких звуков. Значит, время было позднее. Это было хорошо. Прошел еще один день, и мы еще живы, может быть, даже поумнели, стали достаточно мудрыми, чтобы понять, что есть еще много такого, что нам нужно узнать. Надежда, вот чего, наверное, у меня не было, когда я, воя, сидел в той проклятой камере, прижимая руки к невидящим глазам. Виала… Я был бы счастлив поговорить с ней в те дни хоть несколько минут. Но я усвоил только то, чему научился в скверной школе, и даже более мягкий курс обучения, вероятно, не придал бы мне ее милосердия. И все же… трудно сказать. Я всегда больше чувствовал себя псом, чем оленем, больше охотником, чем жертвой. Ты могла бы научить меня чему-то, что притупило бы злость, смягчило бы ненависть. Но было ли бы это к лучшему? Ненависть умерла вместе с ее объектом, и злость тоже прошла, но, оглядываясь назад, я гадаю: а сумел бы я добиться своего, если бы они меня не поддерживали? Я вовсе не уверен, что пережил бы свое заключение, если бы мои уродливые спутники то и дело не возвращали меня силком к жизни и нормальности. Теперь я мог позволить себе роскошь думать при случае, как олень, но тогда это могло бы оказаться роковым. По настоящему я этого не знаю и сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю. На втором этаже стояла полная тишина. Снизу доносились тихие звуки. Спокойной ночи, миледи. Поворот, и снова вниз. Интересно, произошло ли с Рэндомом что-нибудь неприятное? Вероятно, нет. Иначе он или Бенедикт уже связались бы со мной. Если не попали в беду. Но нет, смешно беспокоиться. Реальная опасность, когда придет время, даст о себе знать, и хлопот у меня будет более чем достаточно. Вот и нижний этаж.

— Уилл! — окликнул я. — Рольф!

— Да, лорд Корвин.

Двое часовых встали по стойке «смирно», заслышав мои шаги. Их лица доложили мне, что все хорошо, но ради проформы я спросил:

— Все ли в порядке?

— Все спокойно, лорд, — ответил старший.

— Отлично.

Я пересек обеденный зал. Он сработает, я был уверен в этом, если время полностью его не стерло. И тогда… Я вошел в длинный коридор, который с обеих сторон тесно сдавливали пыльные стены. Темнота, тени, мои шаги… Я подошел к двери в конце коридора, открыл ее и вышел на платформу, затем начал спускаться вниз по освещенной винтовой лестнице, ведущей в пещеры Колвира. Рэндом был прав, решил я. Если убрать наслоения времени до уровня того уже давнего дня, то соединятся, как сообщающиеся сосуды, переходы первозданного Лабиринта и то место, которое мы посетили этим утром. Вниз. Изгибы и повороты во мраке. Освещенная фонарями и факелами караульная была по-театральному четкой. Я достиг дна и направился в ту сторону.

— Добрый вечер, лорд Корвин, — произнесла тощая, труповидная фигура.

Она с улыбкой курила трубку, прислонясь к полкам.

— Добрый вечер, Роджер. Как дела в подземном мире?

— Крысы, летучие мыши и пауки. Ничто другое больше не шевелится. Мирно.

— Тебе по душе эта служба?

Он кивнул:

— Я пишу философский роман с элементами ужаса и психопатологии. Над этими частями я работаю здесь.

— Подходящая обстановка, что и говорить, — согласился я. — Мне понадобится фонарь.

Он фыркнул и взял фонарь с полки, после чего зажег его от свечи.

— У него будет счастливый конец? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Я буду счастлив в любом случае.

— Я имею в виду полное торжество. Герой спит с героиней? Или ты убьешь всех до единого?

— Это едва ли будет справедливо, — заметил он.

— Ну что ж, возможно, я когда-нибудь прочту его.

— Все может быть, — не возражал он.

Я взял фонарь, повернулся к выходу и двинулся туда, где давно уже не был. Я обнаружил, что все еще могу измерять расстояние по эху моих шагов, возвращающемуся ко мне. Скоро я подошел к стене, высмотрел нужный коридор и вошел в него. Затем надо было только считать шаги. Ноги дорогу знали сами. Дверь в мою старую камеру была чуть приоткрыта. Я поставил фонарь на пол и напрягся, чтобы открыть ее полностью. Она поддалась неохотно, со стоном. Затем я поднял фонарь и вошел. Мускулы мои одеревенели, а сердце сжалось. По телу пробежала дрожь. Я едва удержался, чтобы не убежать отсюда. Такая реакция была неожиданностью для меня самого. Я не стал отходить от тяжелой обитой медью двери, боясь, что ее за мной захлопнут и задвинут на засов. Это был миг ужаса, пробужденного во мне маленькой грязной камерой. Я заставил себя сосредоточиться на мелочах, на дыре, служившей мне туалетом, на черном пятне, где я развел костер в тот последний день. Я провел левой рукой по внутренней поверхности двери и пальцами нашел борозды, выдолбленные моей ложкой. Я вспомнил, как бессмысленно работал, чтобы не сойти с ума, и стал изучать выдолбленные канавки. Они были совсем не такие глубокие, как казалось в то время. Особенно в сравнении с толстой дверью. Я понял, как сильно я преувеличивал значение этих слабых усилий вырваться на свободу. Я прошел мимо двери и осмотрел стену. Время неплохо поработало, уничтожая рисунок. Но я еще мог различить контуры маяка Кабры, ограниченного четырьмя чертами. Пригодилась-таки ручка ложки. Магия рисунка все еще присутствовала. Сила, которая наконец перенесла меня на свободу, еще пульсировала в нём. Я почувствовал ее, не взывая к ней. И повернулся лицом к другой стене. Рисунок, который я сейчас рассматривал, сохранился хуже нарисованного маяка. Да и выполнен он был в спешке при свете моих последних нескольких спичек. Я даже не мог разобрать всех деталей, хотя моя память кое-что и подсказывала мне. Это был вид кабинета или библиотеки с выстроившимися вдоль стен книжными полками, письменным столом на переднем плане и глобусом рядом с ним. Хотел бы я знать, следует ли мне рискнуть и почистить его? Я поставил фонарь на пол и возвратился к рисунку на другой стене. Уголком одеяла я мягко стер с рисунка пыль — пониже маяка. Потом протер и маяк. Линия проступила четче. Я снова потер ее, но, видимо, приложил чуть больше усилий, чем нужно. Неудача. Часть рисунка исчезла.

Я оторвал от одеяла широкую полосу. Оставшийся лоскут свернул и уселся на него. Оглядел внимательно рисунок, затем медленно и осторожно я приступил к работе над маяком. Я должен был добиться точного ощущения, как надо работать, прежде чем попробовать очистить другой рисунок. Через полчаса я встал, потянулся, растер затекшие ноги.

То, что осталось от маяка, было теперь чистым.

К несчастью, я уничтожил часть рисунка, прежде чем приобрел ощущение текстуры стены и научился стирать налет без нажима. Впрочем, и научившись делать это, я сомневался в успехе. Фонарь зашипел, когда я передвинул его. Я развернул одеяло и оторвал новую полоску. И, опустившись на колени перед другим рисунком, принялся за работу. Спустя некоторое время я освободил то, что сохранилось, от пыли и копоти. Я забыл про череп на столе, пока осторожное движение тряпкой не обнаружило и его. Затем появился угол противоположной стены и высокий подсвечник. Я отодвинулся. Протирать дальше было рискованно и к тому же, вероятно, не нужно. Настенный рисунок был передо мной почти полностью. Он показался мне почти таким же, каким был тогда.

Фитилек фонаря замигал. Проклиная Роджера за то, что он не проверил уровень керосина, я стоял и держал фонарь у плеча. Потом выбросил из головы все, кроме того, что было передо мной. Когда я пристально посмотрел на рисунок, он приобрел некоторую перспективу. А миг спустя стал трехмерным и расширился, заполнив все поле зрения. Шагнув вперед, я поставил фонарь на край стола. И обвел взглядом помещение. Вдоль всех четырех стен шли книжные полки. Не было никаких окон. Две двери в противоположном конце комнаты, справа и слева, смотрели друг на друга. Одна была закрыта, а другая чуть приоткрыта. Рядом с открытой дверью был длинный низкий стол, заваленный книгами и бумагами. Открытые места на полках, ниши и выемки занимали экстравагантные предметы — кости, камни, керамика, покрытые письменами таблички, линзы, жезлы и инструменты неизвестного назначения. Огромный ковер напоминал ордебильский. Я шагнул к другому концу комнаты, и фонарь снова зашипел. Я обернулся и протянул руку. И в этот момент он погас. Выругавшись, я опустил руку. Затем, оглядываясь по сторонам, стал искать хоть щелочку, откуда мог бы пробиться свет. На полке рядом со мной слабо светилось что-то, напоминавшее ветку коралла, а из-под закрытой двери выбивалась бледная линия света. Я плюнул на фонарь, пересек комнату и как можно тише открыл дверь.

Комната, в которую она вела, была пустой, маленькой гостиной, без окон, слабо освещенной все еще тлеющими углями в ее единственном очаге. Каменные стены смыкались надо мной в сводчатый потолок.

Камин был, вероятно, природной нишей. В противоположной стороне была устроена большая бронированная дверь, из замка ее торчал большой ключ. Я вошел, взял свечу с ближайшего стола и двинулся к камину, чтобы зажечь ее. Когда я опустился на колени и стал искать среди углей пламя, то услышал за дверью тихие шаги. Повернувшись, я увидел его у порога. Он был примерно метров полутора ростом, горбатый. Волосы и борода у него были даже длиннее, чем я помнил. Дворкин был одет в ночную рубашку, доходившую ему до лодыжек. Он держал в руке масляную лампу, и его темные глаза вглядывались в меня над ее покрытым сажей стеклом.

— Оберон, — произнес он. — Пришло, наконец, время?

— Какое именно время? — переспросил я мягко.

Он засмеялся:

— Какое же еще? Время уничтожить мир, конечно!

Я держал свет подальше от лица, а говорить старался голосом на октаву ниже.

— Не совсем, — возразил я.

Он вздохнул:

— Ты все еще не убежден?

Он посмотрел вперед и вскинул голову, приглядываясь ко мне.

— Почему ты должен все портить? — спросил он.

— Я ничего не испортил.

Он опустил лампу. Я снова отвернулся, но он, в конце концов, сумел разглядеть мое лицо. И засмеялся.

— Забавно. Ты явился, как юный лорд Корвин, думая поколебать меня семейными чувствами. Почему ты не выбрал Бранда или Блейза? Лучше всего нам послужили детки Клариссы.

Я пожал плечами и встал:

— И да, и нет.

Я решил кормить его двусмысленностями, пока он принимал их и отвечал. Могло всплыть что-то ценное, и это казалось легким способом держать его в хорошем настроении.

— А ты сам? — продолжал я. — Какой лик ты придал бы всему?

— О, чтобы завоевать твое доброе расположение, я скопирую тебя, — заявил он, а затем принялся смеяться.

Он откинул голову, и, пока его смех звенел около меня, с ним произошла перемена. Рост его, казалось, увеличился, а лицо переместилось по горизонтали, словно парус, повернутый к ветру. Горб на его спине уменьшился, когда он выпрямился и стал выше. Черты его лица преобразились, а борода почернела. К тому времени стало очевидным, что он каким-то образом перераспределил массу своего тела, потому что ночная рубашка, доходившая ему до лодыжек, была теперь на полпути к его голеням. Он глубоко вздохнул, и плечи его расширились. Руки удлинились, выпуклый живот сузился, талия стала тоньше.

Он достиг моего плеча, а затем стал еще выше. Горб его совершенно рассосался. Лицо его исказилось в последний раз, перестроенные его черты застыли. Смех его упал до смешка, растаял и кончился ухмылкой. Я увидел более хрупкую версию самого себя.

— Достаточно? — поинтересовался он.

— Да, ладно.

Я вытащил дрова из поленницы справа от себя. Мне была на руку любая задержка, которая давала время для того, чтобы изучить его реакцию. Пока я занимался этой работой, он подошел к креслу и сел. Когда я бросил на него быстрый взгляд, то увидел, что он не глядел на меня, а уперся взглядом в тени. Я кончил разводить огонь и поднялся, надеясь, что он скажет еще что-нибудь. В конце концов он и сказал:

— Что сталось с великим замыслом?

Я не знал, говорит ли он о Лабиринте или о каком-то отцовском генеральном плане, в который не был посвящен. Поэтому я ответил:

— Можешь сам мне об этом доложить.

Он вновь засмеялся.

— Почему бы и нет? Ты переменил свое мнение, вот что случилось.

— С какого на какое, на твой взгляд?

— Не смейся надо мной. Даже ты не имеешь права смеяться надо мной. Меньше всех — ты.

Я поднялся:

— Я не насмехался над тобой.

Я прошел через комнату к другому креслу, перенес его поближе к камину, напротив Дворкина, и уселся.

— Как ты узнал меня? — спросил я. — Где я нахожусь, едва ли кому-то известно.

— Это правда.

— Многие в Амбере думают, что я умер?

— Да, а другие полагают, что ты путешествуешь на Отражениях.

— Понятно, — произнес я, а затем задал вопрос — Как ты себя чувствуешь?

Он зло усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, по-прежнему ли я сумасшедший?

— Ты выражаешь это грубей, чем мне бы хотелось.

— Есть ослабление, но есть и усиление, — пояснил он. — Оно находит на меня и снова покидает. В данный момент я почти вновь стал самим собой. Я говорю: почти. Это шок от твоего визита, наверное. Иногда в голове у меня не все в порядке. Ты это знаешь. Однако, иначе быть не может. Это ты тоже знаешь.

— Полагаю, что знаю. Почему бы тебе не рассказать мне об этом заново? Один лишь рассказ может заставить тебя почувствовать себя лучше, а мне может дать что-то такое, что я упустил. Расскажи мне обо всем.

Он снова засмеялся.

— Все, что тебе угодно. Странное у тебя желание. О чем бы ты хотел слышать. О моем бегстве из Хаоса на этот маленький неожиданный остров в Мире ночи? О моих метаниях над бездной? О моем открытии Лабиринта в камне, висящем на шее у Единорога? О моем копировании узора молнией, кровью и лирой, в то время как наши отцы бушевали; явившись слишком поздно. Они призвали меня обратно, тогда как поэма из огня проторила первую дорогу в моем мозгу, заражая меня волей творить? Слишком поздно! Одержимый отвращением, порожденным болезнью, за пределами досягаемости их помощи, их силы, я планировал и строил, плененный своим новым «я». Эту повесть ты хочешь услышать вновь? Или мне лучше рассказать о болезни и ее лечении?

У меня голова пошла кругом от того, что стояло за только что брошенной им целой пригоршней сведений. Я не мог понять, буквально ли он говорил или метафорически, или просто делился параноидными иллюзиями. Но то, что я хотел услышать, происходило довольно недавно и не было названо им.

Поэтому, рассматривая теневое отражение самого себя, из которого раздавался этот древний голос, я сказал:

— Расскажи мне о лечении.

Он свел вместе кончики пальцев и заговорил сквозь них:

— Я — Лабиринт, — заявил он, — в самом настоящем смысле. Проходя через мой ум, чтобы достичь той формы основания Амбера, которую он теперь имеет, Лабиринт наложил на меня свой отпечаток столь же верно, как я наложил свой отпечаток на него. И я понял однажды, что я — это Лабиринт, но и он был вынужден стать Дворкиным в ходе становления. Были взаимные видоизменения в порождении этого места и этого времени, и вот тут-то и находится эта слабость, так же, как и наша сила, потому что мне приходило в голову, что повреждение Лабиринта было бы повреждением меня самого, а повреждение меня самого отразилось бы на Лабиринте. И все же мне нельзя было причинить настоящего вреда, потому что меня защищает Лабиринт, а кто, кроме меня, мог причинить вред Лабиринту? Прекрасная замкнутая система. Ее слабость полностью защищена ее силой.

Он замолк. Я слушал гудение огня. Что слушал он, не знаю.

— Я был не прав, — произнес он наконец. — И ведь такое простое дело… Моя кровь, которой я нарисовал его, может и стереть его. Но мне потребовались века, чтобы понять, что кровь моей крови тоже может сделать это. Ты можешь воспользоваться этим, ты тоже можешь изменить его — да, в третьем поколении.

Это не стало для меня сюрпризом. Я и раньше знал, что он приходится всем нам дедом. Мне казалось, что я все время знал это, но никогда никому не говорил. И все же то, что он рассказал, вызывало желание задавать вопросы, а не было ответом на них. Вот еще одно поколение предков. Путаница продолжается. Я теперь имел еще меньшее представление, чем когда-либо, кем же на самом деле был Дворкин. Добавьте к этому еще то, что признавал далее он: это была повесть, рассказанная сумасшедшим.

— Но отремонтировать его… — произнес я.

Он разозлился, и мое собственное лицо скривилось передо мной.

— Ты не желаешь быть повелителем живого вакуума, королем Хаоса? — спросил он.

— Может быть.

— Клянусь Единорогом, твоей матерью, я знал, что дойдет до этого. Лабиринт столь же силен в тебе, как и большое королевство. Чего же ты тогда желаешь?

— Сохранить королевство.

Он покачал головой.

— Проще будет уничтожить и попробовать начать все заново, как я столь часто говорил тебе раньше.

— Я упрям, так что скажи мне снова.

Я пытался симулировать отцовскую грубость.

Он пожал плечами:

— Уничтожь Лабиринт, и мы уничтожим Амбер и все Отражения в полярном порядке вокруг него. Разреши мне уничтожить себя в середине Лабиринта, и мы начисто сотрем его. Разреши мне это, держащий сущность порядка. Мы создадим новый Лабиринт, светлый и чистый, незапятнанный, нарисованный твоим собственным существом, в то время как легионы Хаоса попытаются со всех сторон отвлечь тебя. Пообещай мне это и позволь мне покончить со всем этим, потому что такой искалеченный, как я, скорее предпочел бы умереть ради порядка, чем жить ради него. Что ты теперь скажешь?

— А не лучше было бы попробовать исправить тот, что у нас есть, Чем уничтожать труд целых эпох?

— Трус! — крикнул он, вскакивая.

— Я знал, что ты снова это скажешь!

— Ну, а разве это неправда?

Он принялся расхаживать по комнате.

— Сколько раз мы об этом толковали? Ничего не изменилось! Ты боишься попробовать это!

— Наверное, — согласился я. — Но разве ты не чувствуешь, что то, ради чего ты так много отдал, стоит усилий и жертв, если есть возможность спасти его?

— Ты по-прежнему не понимаешь, — возразил он. — Я считаю, что поврежденный предмет следует уничтожить, заменить его другим, новым. Природа моего повреждения такова, что я не могу представить себе ремонта. А я поврежден именно так. Мои чувства предопределены.

— Если Камень может создать новый Лабиринт, то почему он не может послужить для ремонта старого, чтобы покончить с нашими бедами и исцелить твой дух?

Он подошел и встал передо мной:

— Где твоя память? — поинтересовался он. — Ты же знаешь, что отремонтировать повреждение будет труднее, чем начать все заново. Даже Камень может легче уничтожить, а потом создать, чем отремонтировать. Ты забыл или делаешь вид, что не помнишь?

Он показал на стену позади себя.

— Ты хочешь пойти и посмотреть снова?

— Да, — сказал я. — Хотелось бы. Пошли.

Я поднялся и посмотрел на него сверху вниз. Его контроль над формой своего, вернее не своего тела стал пропадать, когда он рассердился. Он уже потерял три-четыре дюйма роста, и отражение его лица таяло и принимало очертания собственного гномовидного обличья, а между его плечами появлялась и росла выпуклость, видимая уже, когда он жестикулировал. Глаза его расширились, и он изучал мое лицо.

— Ты это всерьез? — произнес он после некоторой паузы. — Ладно, тогда пошли.

Он повернулся и двинулся к большой металлической двери. Я последовал за ним. Двумя руками он повернул ключ, а затем навалился на дверь всем телом. Я попытался было помочь ему, но он с необыкновенной силой отпихнул меня в сторону прежде, чем толкнуть дверь. Она заскрежетала и медленно открылась настежь. Меня сразу же поразил какой-то странный, хотя и знакомый запах. Дворкин шагнул за порог и остановился. Он взял длинный посох, который был прислонен к стенке, и стукнул им несколько раз оземь. Верхний конец палки начал пылать. Он довольно, хорошо освещал пещеру, представляющую собой узкий туннель, в который и шагнул Дворкин. Я последовал за ним, и в скором времени туннель расширился, так что я смог идти рядом с ним. Запах усилился, и я узнал его. Он встречался мне совсем недавно. Мы прошли шагов сто, прежде чем повернули налево. Дорога пошла на подъем. Затем зашли в ответвление от туннеля. Оно было усеяно костями, а в паре футов над полом в скале было большое металлическое кольцо. К нему шла спадавшая на пол, цепь, сверкающая так, словно расплавленные звенья остыли во мраке, но все же продолжали светиться. Потом путь наш снова сузился, и Дворкин опять шел впереди. Через некоторое время он внезапно свернул за угол, и я услышал, как он что-то бормочет, а когда повернул и сам, то чуть не налетел на него. Он стоял, нагнувшись, и шарил рукой в темной щели. Я услышал тихое карканье и увидел, что цепь исчезает в отверстии. Тогда-то я и понял, где мы были.

— Молодец, Винсер, — услышал я слова Дворкина. — Я далеко не ухожу. Все в порядке, дорогой Винсер. Вот тебе кое-что пожевать.

Не знаю уж, откуда он принес и что он там бросил зверю, но пурпурный грифон, к которому я достаточно приблизился, чтобы увидеть, как он зашевелился в своем логове, принял подношение и вскинул голову, издавая хрустящие звуки. Дворкин ухмыльнулся мне:

— Удивлен?

— Чем?

— Ты думал, я боюсь, его. Ты думал, я никогда не подружусь с ним. Ты поставил его здесь, чтобы держать меня подальше от Лабиринта.

— Я когда-нибудь это говорил?

— Нет, но я не дурак.

— Будь по-твоему, — согласился я.

Он засмеялся, поднялся и продолжил путь по туннелю. Я шел за ним, и вскоре дорога снова стала ровной. Потолок поднялся и путь расширился. Наконец, мы подошли ко входу в пещеру. Дворкин постоял с минуту, подняв перед собой посох. Снаружи была ночь, и чистый соленый воздух прогнал запах мускуса, который я до сих пор чувствовал. Постояв, он опять двинулся вперед, проходя в мир небесных свечей и голубого тумана. Продолжая идти следом за ним, я не переставал удивляться тому, что видел. Поразило меня не только то, что звезды в безлунном чистом небе горели сверхъестественно ярко и не было никакой границы между небом и морем. Самым удивительным было то, что Лабиринт пылал ацетиленово-голубым светом у этого неба-моря и звезды над ним были расположены с геометрической точностью, формируя фантастическую косую плетенку, которая поражала больше, чем что-либо иное. Казалось, будто мы висим в середине космической паутины, где истинным центром был Лабиринт, а остальное — лучистым кружевом вокруг него, которое он создавал своей конфигурацией, своим расположением здесь да и самим своим существованием. Дворкин продолжал спускаться к Лабиринту, пока не достиг его края рядом с темным пятном. Он махнул посохом и повернулся ко мне как раз тогда, когда я подошел.

— Вот тебе, — объяснил он, — дыра в моих мозгах. Я не могу думать этим местом, мысли появляются только в соседнем участке. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы отремонтировать очаг, поврежденный во мне. Если ты считаешь, что можешь это сделать, то попытайся. Но мне кажется, покидая Лабиринт, ты должен прийти к мысли, что его необходимо уничтожить. Разве, пересекая разрыв, ты не чувствуешь это. Разрушение проходит не темным участком. Разрушение идет самим Лабиринтом, когда ты нарушаешь цикл. Камень может поддержать тебя, а может и нет. Я не знаю. Но легче от этого не становится. С каждым циклом будет все труднее, и твои силы будут все время уменьшаться. Когда мы с тобой в последний раз обсуждали все это, ты боялся. Неужели ты хочешь сказать, что за это время не стал храбрее?

— Неужели ты не видишь никакого иного способа?

— Я знаю, что это можно сделать, только начав с чистого листа, потому что однажды я это сделал. Помимо этого, я не вижу никакого другого способа. Чем дольше ты ждешь, тем больше ухудшается ситуация. Почему бы тебе, сын, не принести Камень и не одолжить мне свой меч? Лучшего способа я не вижу.

— Нет, — отказался я. — Я должен узнать побольше. Расскажи мне еще раз, как было сделано повреждение.

— Я не знаю, который из твоих детей пролил на это место нашу кровь, если ты это имеешь в виду. Но кровь была пролита. Пусть же это послужит укором. Темные силы нашей души торжествуют. Возможно, это происходит потому, что они слишком близки Хаосу, из которого мы произошли и выросли, а потом разгромили его. Я думал, что для них может оказаться очистительным ритуал перехода через Лабиринт. Ничего умней я придумать не мог. И все же этого не хватило. Они выступают против всего. Они пытаются уничтожить сам Лабиринт.

— А если мы все разрушим и создадим заново, не смогут ли они повторить все это еще раз?

— Не знаю. Но у нас нет выбора, кроме провала и возвращения к Хаосу.

— Что с нами станет, если мы попробуем начать все сначала?

Он надолго замолчал, а потом пожал плечами:

— Не могу сказать.

— А каким, по-твоему, будет другое поколение?

Он захохотал:

— Как можно ответить на такой вопрос? Понятия не имею.

Я достал пронзенную Карту и передал ему. Он рассматривал ее, наклонив над ней горящий посох.

— Я считаю, что это сын Рэндома — Мартин, — сказал я. — Именно его кровь и была здесь пролита. Я понятия не имею, жив ли он сейчас.

Он снова посмотрел на Лабиринт.

— Так вот, значит, что там было, — проговорил он. — Как ты ее достал оттуда?

— Достали, — ответил я. — Это ведь не твоя работа, не так ли?

— Конечно, нет. Я этого парня в глаза не видел. Но это еще один ответ на твой вопрос. В другом поколении твои дети уничтожают друг друга.

— А ты хочешь, чтобы их уничтожили мы?

Он пристально поглядел мне в глаза.

— Ты что, становишься любящим отцом? — осведомился он.

— Если не ты изготовил эту Карту, то кто же?

— Мой лучший ученик, твой сын Бранд. Это его стиль. Видишь, что они делают, как только приобретают хоть немного силы? Предложит ли кто-нибудь из них свою жизнь для сохранения королевства, для восстановления Лабиринта?

— Вероятно, Бенедикт, Жерар, Рэндом, Корвин…

— На Бенедикте печать рока, Жерар обладает волей, но не умом. У Рэндома отсутствует смелость и решительность. Корвин… Разве он не впал в немилость и не исчез из виду?

Мысли мои вернулись к нашей последней встрече, когда он помог мне бежать из моей камеры на Кабру. Мне пришло в голову, что он мог бы и раздумать насчет этого, ведь тогда он не знал, при каких обстоятельствах я попал туда.

— Поэтому ты и принял облик Корвина? — продолжал Дворкин. — Это какая-то форма упрека? Ты опять испытываешь меня?

— Он не в немилости и не пропал из вида. Хотя у него есть враги среди членов семьи, он постарается сделать все, что угодно, чтобы сохранить королевство. Какими тебе видятся его шансы?

— Его ведь долгое время не было поблизости?

— Да.

— За это время он мог измениться. Не знаю.

— Я считаю, что он изменился. Я уверен, что он готов попытаться сделать что угодно.

Он снова пристально посмотрел на меня.

— Ты — не Оберон, — произнес, наконец, он.

— Нет.

— Ты тот, кого я вижу перед собой.

— Не больше и не меньше.

— Понятно. Я не думал, что ты знаешь об этом месте.

— Я и не знал ничего о нем до недавнего времени. Впервые меня привел сюда Единорог.

Его глаза расширились:

— Это чрезвычайно интересно. Это должно быть было очень давно…

— Так как насчет моего вопроса?

— Вопроса? Какого вопроса?

— Мои шансы. Как ты думаешь, я смогу отремонтировать Лабиринт?

Он медленно подошел и положил правую ладонь мне на плечо. Посох в другой руке накренился, когда он это сделал, его голубой свет вспыхнул в футе от моего лица, но я не ощутил никакого жара. Он посмотрел мне в глаза.

— Ты изменился, — произнес он через некоторое время.

— Достаточно, чтобы совершить это дело?

Он отвел взгляд.

— Наверное, достаточно, чтобы стоило попытаться, даже если мы обречены на провал.

— Ты поможешь мне?

— Я не знаю, буду ли я в состоянии сделать это. Дело не в моих настроениях и мыслях. Даже сейчас я чувствую, что теряю контроль над событиями. Наверное, потому что волнуюсь. Нам лучше возвратиться.

Я услышал за спиной лязг. Когда я обернулся, то увидел грифона. Он покачивал головой слева направо, а хвостом справа налево и выбрасывал язык. Он принялся огибать нас, остановившись, когда занял позицию между Дворкиным и Лабиринтом. Дворкин пояснил:

— Он знает, он чувствует, когда я начинаю меняться, и не позволит в этот момент мне приблизиться к Лабиринту. Молодец, Винсер! А теперь возвращаемся. Все в порядке. Идем, Корвин.

Мы направились обратно к выходу из пещеры, и Винсер последовал за нами, лязгая цепью на каждом шагу. Я вспомнил:

— Камень Правосудия. Ты говоришь, он необходим для ремонта Лабиринта?

— Да. Его надо будет пронести через весь Лабиринт, вновь чертя первоначальный узор в местах, где он нарушен. Но сделать это может только тот, кто настроен на Камень.

— Я настроен на Камень…

— Как? — остановился Дворкин.

Винсер позади нас издал кудахтающий звук, и мы пошли дальше.

— Я следовал твоим письменным инструкциям и устным Эрика. Я взял камень с собой в центр Лабиринта и спроектировал себя через него.

— Понятно. Как ты получил его?

— У Эрика на смертном одре.

— Он сейчас у тебя?

— Я вынужден был спрятать его на Отражении.

— Его лучше держать поближе к центру событий.

— Это почему же?

— Он имеет тенденцию производить искажающий эффект на Отражениях, если достаточно долго будет среди них.

— Искажение? Что это значит?

— Нельзя сказать заранее. Это целиком зависит от места.

Мы завернули за угол и продолжали идти сквозь мрак.

— Что это означает? — повторил я. — Когда я носил Камень, все вокруг меня начинало замедляться? Фиона предупреждала меня, что это опасно, но не знала, почему.

— Это означает, что ты достиг пределов своего собственного существования, что твоя энергия скоро иссякнет, и что ты умрешь, если быстро чего-нибудь не предпримешь.

— Чего именно?

— Ну, хотя бы не начнешь черпать энергию из самого Лабиринта, первичного Лабиринта внутри Камня.

— А как это делается?

— Ты должен сдаться ему, освободить себя, зачеркнуть свою индивидуальность, стереть границы, отделяющие тебя от всего остального.

— Это, кажется, легче сказать, чем сделать.

— Но это можно сделать, и это единственный способ продлить жизнь.

Я покачал головой. Мы двинулись дальше. Дойдя, наконец, до большой двери. Дворкин погасил посох и прислонил его к стене. Мы вошли, и он запер дверь. Винсер расположился прямо перед ней.

— А теперь ты должен скрыться, — заявил Дворкин.

— Но я должен еще о многом расспросить тебя и хотел бы кое-что рассказать сам.

— Мои мысли становятся бессвязными, и твои слова пропадут впустую. Завтра ночью или послезавтра приходи. А сейчас торопись! Уходи!

— Зачем такая спешка?

— Я могу повредить тебе, когда со мной произойдет перемена. Я сейчас едва сдерживаю себя силой воли. Отправляйся!

— Я не знаю как. Я знаю, как попасть сюда, но…

— В соседней комнате в столе есть всевозможные Карты. Бери свет, уходи куда угодно! Вон отсюда!

Я хотел было возразить, что не боюсь физического насилия, которым он угрожает мне, но черты его лица начали таять, словно расплавленный воск, и он стал казаться намного выше, руки и ноги его начали удлиняться. Схватив факел, я выбежал из комнаты, ощутив неожиданный холодок. Скорее к столу! Я рывком открыл ящик и выхватил несколько лежавших там вразброс Карт. Тут я услышал шаги. Кто-то входил в комнату за мной. Пришелец появился явно оттуда, где я недавно был. Казалось, это ступает не человек. Я не оглянулся. Вместо этого я вытащил Карты и посмотрел на верхнюю. На ней было изображено незнакомое место, но я немедленно напряг свой мозг и потянулся к ней. Горная скала, за ней что-то неотчетливое, странно полосатое небо, разбросанные звезды. Карта при моем прикосновении попеременно становилась то горячей, то холодной. Казалось, от нее подул сильный ветер, каким-то образом перекраивающий перспективу. Тут справа от меня послышался сильно изменившийся, но еще узнаваемый голос Дворкина:

— Дурак! Ты сам выбрал землю своей гибели!

Огромная когтистая рука — черная, кожаная, искривленная — потянулась через мое плечо, пытаясь выхватить Карту. Но видение уже материализовалось, и я рванулся к нему, отвернув от себя Карту, как только понял, что я совершил свой побег. Затем я остановился и постоял, не двигаясь, чтобы дать своим чувствам приспособиться к новому месту. И уже я знал. Из отголосков легенды, обрывков семейных сплетен и ощущения опасности, охватившего меня, я узнал место, куда прибыл. И с полной уверенностью поднял глаза, чтобы посмотреть на Двор Хаоса…

Мои чувства были напряжены до предела. Скала, на которой я стоял… Если я пытался остановить взгляд на ней, она принимала вид мостовой в жаркий полдень. Она, казалось, смещалась и колебалась, хотя мое подножье оставалось неподвижным. Она меняла цвета, чередуя весь спектр. Она пульсировала и переливалась, как шкура ягуара. Посмотрев, я увидел такое небо, какого никогда прежде не видывал. Оно было расколото посередине. Половина его была по-ночному черна, и на ней плясали звезды. Когда я говорю «плясали», я не имею в виду мерцали, они скакали, меняли величину, носились, кружились, вспыхивали до яркости сверхновой, а затем меркли до пустоты. Страшновато было созерцать это зрелище, и мое сердце сжалось, я начал испытывать глубокую агорафобию — страх высоты. Спасаясь, я инстинктивно посмотрел в другую сторону. Но состояние мое не улучшилось. Другая половина неба тряслась и напоминала бутылку с разноцветным песком, которую кто-то встряхивал. Поворачивались и извивались пояса оранжевого, желтого, красного, синего, коричневого и пурпурного цветов, появлялись и исчезали клочья зеленого, лилового, серого и мертвенно-белого цветов, заменяя или присоединяясь к другим извивающимся формам. Все мерцало и колебалось, смещая расстояние. И эти манипуляции выводили из строя вестибулярный аппарат. Разноцветные пояса то казались высоко в небе, то спускались, и было такое ощущение, что разноцветный туман, сжимаясь в щупальца, хочет схватить тебя. Лишь позже я понял, что линия, отделявшая черное от цветного, медленно надвигалась, перемещаясь справа налево. Все выглядело так, словно все небесное пространство вращалось вокруг точки прямо над моей головой. Что же касается источника света более яркой половины, то его просто нельзя было определить. Я посмотрел вниз, на то, что сперва казалось долиной, заполненной бессчетными взрывами цвета. Там тоже все делилось на свет и тень. В тени, внизу, плясали все те же звезды и горели так же, как наверху. Передо мной открывалась бездонная пропасть в буквальном смысле слова. Казалось, что наступил конец света, конец Вселенной, конец всего. Но далеко-далеко от того места, где я стоял, на горе бросалось в глаза сияние очень черного цвета — сама чернота, которую обрамляли и смягчали едва воспринимаемые глазом вспышки света. Я не мог угадать размеров этого пятна, потому что расстояние, глубина и перспектива тут отсутствовали. Что же это было? Единственное здание? Их группа? Город или просто чернеющая пустота? Контуры черного слоя изменялись. Теперь между ними плыла тонкая и туманная завеса, извивающаяся, словно струи газа, смешанные с нагретым воздухом. Мандала прекратила свое вращение, когда она полностью завершила поворот вокруг оси. Цвета теперь находились сзади, и я их не видел, если не поворачивал голову. А этого делать мне как раз не хотелось. И все-таки было приятно стоять там, глядя на бесформенность, из которой, в конечном счете, появилось все. Это было даже до Лабиринта. Я смутно ощущал, как в самом центре моего сознания любопытство перерастало в удовлетворенность. Я понимал первозданность всего происходящего потому, что уже был здесь раньше, когда-то очень давно. Кажется, меня привели сюда в какой-то давний день либо отец, либо Дворкин, кто именно, вспомнить я не мог. Они держали меня на руках, стоя, может быть, на этом самом месте или где-то рядом, и я смотрел на это же самое небо, смутно боясь чего-то и ничего не понимая. Удовольствие мое было окрашено нервным возбуждением, чувством запретного. Интересно, что именно в этот миг во мне появилась тоска по Камню, который мне пришлось бросить в кучу мусора на Отражении Земля. Я тосковал по волшебству, созданному вдохновением Дворкина. Видимо, подсознание мое искало защиты или символа сопротивления тому, что встречу я в краю недоброжелательства. Вероятно… Чем больше глядел я в перевернутую пропасть, тем отчетливее понимал, что глаза мои стали привыкать к необычным измерениям, к сдвинутой перспективе, потому что теперь я уже различал вдали двигавшиеся крошечные прозрачные силуэты, словно метеоры летели по газовым прядям. Я ждал, внимательно разглядывая их, стремясь понять сущность предпринимаемых ими действий. Наконец, одна из прядей подплыла совсем близко, и я понял, что происходит. Движение было постоянным. Один из силуэтов стал увеличиваться и мне стало ясно, что он приближается по извивающейся, устремившейся ко мне дороге. Подъезжая ближе, он приобретал материальность, не теряя той призрачности, которая, казалось, была свойственна этому незнакомому миру. Миг спустя я увидел обнаженного всадника на лысом коне, мчавшегося в моем направлении. Оба были мертвенно-бледными. Всадник размахивал белым, как кость, клинком. Его глаза и глаза коня сверкали красным огнем. Я не знал, видел ли он меня, существовали ли мы на одной плоскости реальности, настолько неестественным было выражение его лица. Я все же вынул из ножен Грейсвандир и сделал шаг назад, когда он приблизился. Его длинные белые волосы покрывали крошечные искры. Когда он посмотрел на меня, я понял, что он скакал именно ко мне. И всем телом почувствовал ледяную тяжесть его взгляда. Я повернулся боком, поднял меч и застыл в оборонительной позиции. Он продолжал скакать, и я сообразил, что и он, и конь его были большими, больше, чем реальные люди и кони. Они приближались. Когда до меня было метров десять, конь встал на дыбы, и всадник остановил его, натянув поводья. Затем они принялись рассматривать меня, вздымаясь и покачиваясь, словно плыли на плоту по волнующемуся морю.

— Твое имя! — потребовал всадник. — Назови мне свое имя, явившийся в место сил!

Голос его был весь на одном диком звуковом уровне, громкий и без модуляций. Он отдавался в ушах грохотом.

Я покачал головой.

— Я называю свое имя, когда хочу, а не когда мне приказывают, — бросил я. — Кто ты?

Он издал три коротких лающих звука, которые я принял за смех.

— Я уволоку тебя в нижние пределы, где ты будешь вечно выкрикивать свое имя.

Я нацелил Грейсвандир ему в глаза.

— Слова дешевы, — заметил я, — а действия стоят денег.

Тут я испытал ощущение прохлады, словно кто-то играл с моей Картой, думая обо мне. Но это было смутное, слабое ощущение, и я не мог уделить ему внимания, потому что всадник передал какой-то сигнал своему коню, и тот поднялся на дыбы еще выше. Я решил, что расстояние для меча слишком велико. Но в то же время казалось мне, что здесь, где расстояния смещены, это не так и важно. Конь устремился ко мне, покинув тонкую, сквозящую дорогу, по которой скакал. Его неожиданный прыжок унес всадника далеко от меня. Казалось, сейчас они рухнут в бездну. Но этого не случилось. Конь не упал и не исчез, как я надеялся. Он опять возобновил свой бешеный галоп. И хотя скакал он изо всех сил, скорость его была совсем небольшой. Но несмотря на это всадник неуклонно приближался ко мне через бездну. Пока это происходило, я увидел, что там, откуда он появился, маячит еще одна фигура. И путь ее тоже лежит в мою сторону. Делать нечего. Придется стоять насмерть. Драться и надеяться, что я смогу отправить на тот свет этого нападающего прежде, чем на меня наскочит другой. Когда новый всадник приблизился, красные глаза его скользнули по мне и остановились на Грейсвандир. Воины посовещались. А на моем клинке вспыхнул узор, снова оживив его так, что нанесенная на него часть Лабиринта поплыла и заискрилась по всей его длине. Всадник опять посмотрел на меня и глаза наши встретились. Я увидел, что он зло улыбается. И поднял клинок еще выше. Улыбка исчезла.

— Я знаю тебя! — заявил он. — Ты тот, кого зовут Корвин!

Передние копыта коня опустились на карниз, и я рванулся вперед. Всадник взмахнул мечом, принимая защитную стойку и разворачивая коня мне навстречу, но я резко перешел на другую сторону и сделал выпад. Грейсвандир прорубила его бледную шкуру, войдя ниже грудины и выше живота. Я высвободил клинок, и из его раны вместо крови полились сгустки огня. Его рука с мечом обвисла, а конь пронзительно заржал, когда горячий поток попал ему на шею. Я отпрыгнул назад, иначе всадник рухнул бы на меня. Конь снова рванулся ко мне. Обороняясь, я рубанул мечом, отсек ему переднюю ногу, и он тоже начал гореть. Я снова шагнул вперед и в сторону, когда он повернулся и вторично бросился на меня. В этот момент всадник превратился в столб света. Зверь взревел, развернулся и бросился прочь. Не останавливаясь, он прыгнул с обрыва и исчез в бездне. Всякий раз, когда я буду вспоминать об этом, холодная дрожь будет пробегать по моему сердцу. Тяжело дыша, я отступил спиной к скале. Тоненькая дорога подплыла ближе и остановилась примерно футах в десяти от карниза. У меня снова возникли спазмы в левом боку. Второй всадник быстро приближался. Он не был бледным, как первый. И волосы у него были темными, и лицо нормального цвета. И конь его был нормальным гривастым гнедым. В руках всадник держал взведенный и заряженный арбалет. Я оглянулся. Отступать было некуда. Не было никакой щели, куда бы я мог скрыться. Я вытер ладони о штаны, покрепче сжал Грейсвандир у крестовины и повернулся боком так, чтобы представлять собой по возможности наименьшую мишень. Я поднял меч с рукоятью на уровне головы острием к земле. Это был единственный имевшийся у меня щит. Всадник подъехал и остановился на одном уровне со мной в самом узком месте газовой полосы. Он медленно поднял арбалет, зная, что, если он не свалит меня сразу же одним выстрелом, то я смогу метнуть свой меч, как копье. Наши глаза встретились. Он был безбородым, стройным, возможно светлоглазым — трудно было сказать, ведь он прищурился, целясь в меня. Он отлично управлял своим конем одним лишь движением ног. Руки его были большими и твердыми. Странное чувство охватило меня, когда я разглядывал его. Мгновение это тянулось бесконечно. Он откинулся в седле и чуть опустил свое оружие, хотя его поза нисколько не потеряла напряженности.

— Ты?! — крикнул он. — Этот меч — Грейсвандир?

— Да.

Он продолжал оценивающе смотреть на меня. Я хотел что-то сказать, но не мог.

— Что тебе здесь нужно? — спросил он.

— Как можно быстрее уйти отсюда.

Раздалось «джиг-жи», и его стрела ударила в скалу далеко впереди и влево от меня.

— Тогда уходи, — посоветовал он. — Это для тебя опасное место.

Он развернул своего коня в направлении, откуда явился. Я опустил Грейсвандир:

— Я тебя не забуду.

— Да, — ответил он, — не забудешь.

Затем он галопом ускакал прочь, и спустя мгновение газ тоже уплыл. Я вложил Грейсвандир в ножны и сделал шаг вперед.

Мир вокруг снова стал вращаться, свет наступал справа от меня, тьма отступала слева. Я огляделся вокруг, ища какой-нибудь способ взобраться на скальный выступ позади меня. Он, казалось, поднимался еще на десять-пятнадцать метров, с его вершины открывался прекрасный обзор, видно было очень далеко. Мой карниз простирался и слева, и справа от меня. Попробовав пойти направо, я увидел, что он быстро сузился, не давая, однако, пригодного для подъема места. Я повернулся и направился налево. Там я наткнулся на еще более неровную площадку в узком месте и за скальным выступом. Посмотрев на вершину, я решил, что подъем возможен, и проверил, нет ли сзади угрозы. Призрачная дорога уплыла еще дальше, никаких новых всадников не было. Я начал карабкаться по скале. Восхождение было несложным, хотя высота оказалась больше, чем представлялась снизу. Вероятно, это был симптом пространственного искажения, влиявший, кажется, и на многое другое, что я увидел в этом месте. Через некоторое время я подтянулся, встал и выпрямился в точке, дававшей лучший обзор. Я вновь увидел хаотические цвета. Справа от меня их гнала тьма. Земля, над которой они плясали, была усеяна скалами и кратерами. Она казалась необитаемой. Посередине ее с дальнего горизонта до точки в горах где-то справа от меня тянулось что-то чернильное и извилистое, то, что могло быть лишь Черной дорогой.

Еще десять минут восхождения, и я расположился там, откуда мог увидеть ее конечную точку. Она изгибалась через широкий проход в горах и тянулась до самого края бездны. Там ее чернота сливалась с чернотой, заполнявшей пропасть. В темной пропасти на этот раз не было звезд. Со своей высоты я увидел, что дорога продолжалась и дальше, до темной возвышенности, вокруг которой плавали дымчатые полосы. Я лег, прижался к камню, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Мало ли невидимых глаз могло быть повернуто в мою сторону. Лежа там, я думал о нашей уязвимости, о незащищенности Амбера от здешних сил. Повреждение Лабиринта давало возможность нашим врагам действовать успешно. И это я помог им своим проклятьем. Теперь я понимаю, что Черная дорога возникла бы и без меня, но тогда я был уверен, что тоже сыграл свою роль. Вина лежала на мне, хотя и не целиком, но тогда я еще этого не знал. Тут я вспомнил об Эрике — как он лежал, умирая, на Колвире и как сказал, что хоть и ненавидит меня, но свое предсмертное проклятие он прибережет для врагов Амбера. Ирония судьбы. Мои усилия теперь были направлены к тому, чтобы воспользоваться предсмертными пожеланиями своего наименее любимого брата. Его проклятие всегда со мной, словно бы посредник для отмены моего проклятия. Если понимать это не слишком буквально.

Я всматривался в Черную дорогу и был счастлив, что пока еще нет новых всадников, неожиданно возникающих на ней. Если новый отряд налетчиков еще не выступил, Амбер пока что в безопасности. Меня, однако, сразу же обеспокоило множество вещей. Главным образом то, что, если время и в самом деле вело себя в этом месте столь странно, как, возможно, указывало на то происхождение Дары, то почему же не было новой атаки? У них, разумеется, имелось в избытке времени, чтобы оправиться и подготовиться к новому нападению. Видно, по времени Амбера что-то недавно произошло и изменило характер их стратегии. Если это так, то что? Мое оружие? Спасение Бранда или что-то еще? Я гадал также, насколько далеко выдвинуты аванпосты Бенедикта. Конечно, не так далеко, иначе меня уведомили бы. Бывал ли он когда-нибудь в этом месте? Стоял ли недавно кто-нибудь из наших здесь, где только что стоял я, глядя на Двор Хаоса. Я твердо решил расспросить об этом Бранда и Бенедикта, как только вернусь. Все эти размышления привели меня к новым вопросам — как ведет себя здесь время со мной? Как бы ни вело, решил я, лучше не задерживаться тут долго. Я просмотрел Карты, взятые со стола Дворкина. Все они были интересными, но я не был знаком ни с одной из изображенных на них сцен. Так не пойдет, решил я, достал собственную колоду и отыскал изображение Рэндома. Наверное, он и был тот, кто пытался недавно связаться со мной. Я поднял его Карту и вгляделся в нее. Вскоре она поплыла у меня перед глазами, и я увидел расплывчатый калейдоскоп образов, почувствовал душевное состояние Рэндома, его отношение к этим образам. Движение и меняющиеся перспективы — вот что было перед глазами.

— Рэндом, — произнес я. — Это Корвин.

Я чувствовал его мозг, но ответа не слышал. Тут меня осенило: да он скачет через Отражения. И я сосредоточил внимание на изменениях в их ландшафте. Да, так оно и есть — он не мог ответить мне, не потеряв контроля над Отражениями.

Я закрыл Карту ладонью, прервав контакт. Затем я вытащил Карту Жерара. Спустя несколько мгновений возник контакт. Я встал.

— Корвин, где ты? — спросил он.

— В конце света. Хочу вернуться домой.

— Давай.

Он протянул руку. Я поднял свою, ухватился за нее и шагнул вперед. Мы находились на нижнем этаже дворца Амбера в той гостиной, куда мы все перешли в тот вечер, когда вернулся Бранд. Было раннее утро. В камине горел огонь. Рядом с Жераром никого не было.

— Я пытался дозваться тебя раньше, — заметил он. — Бранд, я думаю, тоже. Но не могу сказать наверняка.

— Сколько я отсутствовал?

— Восемь дней.

— Рад, что я поторопился. Что произошло?

— Ничего особенного. Не знаю, чего хочет Бранд? Он все спрашивал тебя, а я не мог тебя дозваться. Наконец, я дал ему колоду и предложил самому поработать, а вдруг у него получится лучше. Очевидно, и он не смог.

— Меня отвлекали. И была сильная разница во времени.

Он кивнул:

— Я теперь избегаю его, когда он вне опасности. На него снова напала меланхолия. Он всех сторонится и говорит, что сам может о себе позаботиться. Тут, пожалуй, он прав, и вообще так лучше.

— Где он сейчас?

— Он вернулся в свои покои и был еще там, наверное, с час назад — предавался мрачным раздумьям.

— Он вообще выходил оттуда?

— Было несколько коротких прогулок. Но последние пару дней он сидел у себя.

— Полагаю, что тогда мне лучше повидаться с ним. Что-нибудь слышно о Рэндоме?

— Да, — кивнул он. — Несколько дней назад возвратился Бенедикт и сказал, что они нашли много нитей, ведущих к сыну Рэндома. Несколько из них они исследовали. Следы ведут довольно далеко, и Бенедикт подумал, что ему лучше не удаляться слишком надолго от Амбера при нынешнем положении, так что он предоставил Рэндому возможность продолжать поиск самостоятельно. Он вернулся, приобретя по пути искусственную руку. Мастерски сделана. С ней он стал прежним Бенедиктом.

— В самом деле? — ухмыльнулся я. — Это кажется странно знакомым.

Он улыбнулся и кивнул:

— Он рассказал мне, что ты принес ее ему из Тир-на Ног-та. Фактически он хочет как можно скорее поговорить с тобой о ней.

— Да уж, не сомневаюсь. Где он сейчас?

— На одном из аванпостов, установленных вдоль Черной дороги. Тебе придется добираться до него через Карту.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил я. — А что слышно о Джулиане и Фионе?

Он покачал головой.

— Ладно, — буркнул я и повернулся к двери. — Полагаю, я сперва повидаю Бранда.

— Мне любопытно узнать, что именно ему надо.

— Хорошо, Жерар, — кивнул я, вышел из зала и направился к лестнице.

Я постучал в дверь Бранда.

— Заходи, Корвин, — откликнулся он.

Я зашел, решив не спрашивать его, как он узнал, что это я. Комната его была самым мрачным местом во дворце. Горели свечи, несмотря на то, что на дворе был день и четыре окна смотрели на белый свет. Впрочем в трех из них были закрыты ставни, четвертое было лишь приоткрыто. Бранд стоял у него, глядя на море. Он был одет в черный бархат с серебряной цепью на шее. Пояс его был тоже серебряным. Изящная цепь, работа древнего мастера. Он был все еще бледен, борода его была аккуратно подстрижена. Выглядел он хорошо, намного лучше, чем когда я видел его в последний раз.

— Ты выглядишь лучше, — произнес я. — Как ты себя чувствуешь?

Он повернулся и оглядел меня прищуренными, ничего не выражающими глазами.

— Где тебя черти носили? — резко бросил он.

— Везде. Зачем ты хотел меня видеть?

— Я спрашиваю тебя, где ты был.

— Я тебя слышу, — спокойно ответил я и снова открыл дверь. — Мне не нравится твой тон. Я сейчас выйду и снова войду. Попробуй изменить его. Начнем разговор сначала.

Он вздохнул:

— Подожди и извини. Почему это вы все такие чувствительные? Не знаю, право… Ладно. Может, и впрямь будет лучше, если я начну сначала.

Он сунул кинжал в ножны и уселся в тяжелое черное кресло из дерева и кожи, расположенное в другом конце комнаты.

— Я волнуюсь из-за вещей, которые мы обсудили. И из-за кое-чего еще, что тебе неизвестно. Я подождал столько времени, сколько было достаточно для того, чтобы ты закончил дело в Тир-на Ног-та и вернулся. Затем я спросил о тебе, и мне сказали, что ты еще не возвращался. Я подождал еще. Я испытывал нетерпение, потом озабоченность, что ты попал в засаду наших врагов. Когда я позже снова спросил, то узнал, что ты вернулся, поговорил с женой Рэндома. Понимаю, что это, видимо, был крайне важный разговор. Затем, выспавшись, ты снова куда-то отбыл. Я был раздражен тем, что ты не счел нужным держать меня в курсе событий, но решил подождать еще немного. Наконец, я попросил Жерара связаться с тобой через карту. Когда он не сумел этого сделать, я стал волноваться, не случилось ли чего, и попробовал связаться сам. Временами казалось, что я вот-вот соединюсь с тобой. Но пробиться мне так и не удалось. Я опасался за тебя, а теперь вижу, что мне незачем было бояться. Поэтому я и был резок.

— Понимаю, — промолвил я и уселся справа от него. — На самом деле, время для меня текло быстрее, чем для вас, так что, с моей точки зрения, я вышел только на минутку. Ты, вероятно, больше оправился от своей раны, чем я от своей.

Он слабо улыбнулся и кивнул:

— Это хоть какая-то компенсация за мои мучения.

— У меня самого тоже были неприятности, — откликнулся я, — поэтому не причиняй мне новых. Ты желал для чего-то меня видеть. Так выкладывай!

— Тебя что-то беспокоит, — заметил он. — Наверное, нам следует сперва обсудить это.

— Ладно, — согласился я. — Давай.

Я повернулся и посмотрел на картину на стене рядом с дверью. Это было довольно мрачное изображение, написанное маслом. Колодец в Мирате, и два человека около него ведут беседу.

— У тебя характерный стиль, — заметил я.

— Во всем.

— Ты украл у меня следующую фразу, — добавил я и достал Карту Мартина, передав ему.

Когда он изучал ее, лицо его ничего не выражало. Он кинул на меня искоса короткий взгляд, а затем кивнул.

— Не могу отрицать, моя рука.

— Твоя рука нанесла не только рисунок на Карте, не так ли?

— Где ты нашел ее? — спросил он.

— Прямо там, где ты ее оставил, в сердце всего, в настоящем Амбере.

— Так… произнес он.

Бранд поднялся с кресла и возвратился к окну, держа Карту так, чтобы изучить ее при лучшем освещении.

— Так, повторил он, — значит, ты знаешь больше, чем я предполагал. Как ты узнал о первозданном Лабиринте?

Я покачал головой:

— Вначале должен быть ответ на мой вопрос. Ты ударил ножом Мартина?

Он снова повернулся ко мне, внимательно поглядел, затем резко кивнул. Глаза его настороженно следили за выражением моего лица.

— Почему? — спросил я.

— Кто-то же должен был, — объяснил он, — открыть путь нужным нам силам. Мы тянули жребий.

— И ты выиграл?

— Выиграл, проиграл… — Он пожал плечами. — Какое это теперь имеет значение? Все вышло не так, как мы намечали. Я теперь иной человек, чем тогда.

— Ты убил его?

— Что?

— Мартина, сына Рэндома. Он умер, когда ты ударил его ножом?

Он вскинул руки ладонями вверх:

— Не знаю. Если он и жив, то это не моя заслуга. Я пытался убить его. Больше ничего тебе рассказывать не буду. Ты нашел виноватого. Что теперь ты собираешься предпринять?

Я покачал головой:

— Я? Пока ничего. Парень может быть еще жив.

— Тогда давай перейдем к делам более важным. Давно ли ты знаешь о существовании истинного Лабиринта?

— Знаю достаточно давно. И о его происхождении, о его функциях, и о воздействии на него королевской крови Амбера. Достаточно давно. Но никак не мог взять в толк, кому выгодно портить ткань существования. Так что я и не предпринимал ничего долгое время, а точнее, пока не поговорил с тобой, мне даже в голову не приходило, что Черная дорога может быть связана с такой глупостью. Когда я отправился проверить Лабиринт, то нашел карту Мартина и все остальное.

— Я не знал, что ты был знаком с Мартином…

— Я его и в глаза не видел.

— Тогда как же ты узнал, что на карте изображен он?

— Я был там не один.

— Кто же с тобой был?

Я улыбнулся:

— Нет, Бранд, теперь твоя очередь отвечать. Когда мы с тобой в последний раз беседовали, ты рассказал мне, что враги Амбера спешили сюда от самого Двора Хаоса, что они получили доступ в королевство и дорогу им открыли ты, Фиона и Блейз, когда вы были еще единодушны. И все же Бенедикт следил за Черной дорогой, а я только что видел Двор Хаоса. Там нет никакого нового накопления сил, никакого движения к нам по Черной дороге. Я знаю, что время в том месте течет иначе. Так что для подготовки нового нападения у них его было более чем достаточно. Я хочу знать, что их сдерживает. Почему они не двигаются? Чего они ждут, Бранд?

— Все вы думаете, что я знаю больше, чем я знаю на самом деле.

— Я не думаю. Но ты ведь местный эксперт по этому вопросу. Ты имел с ними дело. Эта Карта — доказательство того, что ты многого недоговаривал. Не выкручивайся, говори прямо. Что у Двора на уме?

— У Двора… — произнес он. — Ты слишком много знаешь. Эрик был дурак, что не убил тебя. Он ведь догадывался, что ты слишком много знаешь.

— Эрик был дурак, — признал я. — Но ты — нет. А теперь говори!

— Да нет, я тоже дурак, — возразил он, — и притом сентиментальный дурак. Ты помнишь день последнего спора здесь, в Амбере?

— Немного.

— Я сидел на краю постели. Ты стоял у моего письменного стола. Когда ты повернулся и направился к двери, я решил убить тебя. Я сунул руку под кровать, где хранил взведенный арбалет, и готов был поднять его, но нечто остановило меня.

Он помолчал.

— И что же это было за нечто? — поинтересовался я.

— Посмотри там, у двери.

Я взглянул и не увидел ничего особенного. Я уже было покачал головой, и тут он добавил:

— На полу.

Тогда я понял, что это было: красно-коричнево-оливково-зеленый с маленьким геометрическим рисунком коврик.

Он кивнул:

— Ты стоял на моем любимом коврике. Я не захотел пачкать его кровью. После мой гнев прошел. Так что я тоже жертва эмоций и обстоятельств.

— Замечательная история… — начал было я.

— Но теперь ты хочешь, чтобы я перестал вилять. Я, однако, не вилял. Я попытаюсь тебе доказать это. Все мы живы благодаря терпимости друг друга, а иногда счастливому случаю. Я предлагаю забыть на время об этой терпимости и застраховаться от случайностей в особо важных делах. Но сперва отвечу на твой вопрос, хотя мне это сделать непросто, потому что я не знаю, что удерживает Двор от решительных действий. Догадываюсь, но наверняка — не знаю. Блейз, видимо, собрал весьма крупные силы для атаки на Амбер. Они будут совершенно иного масштаба, чем те, с которыми в союзе с ним выступил ты. Он считает, что вы будете действовать, как и в прошлый раз, а у него тактика поменялась. Наверняка боевым действиям будет предшествовать попытка убить Бенедикта и тебя самого. Однако все это только маневр. Я думаю, что Фиона связана с Двором Хаоса. Может быть, она и сейчас там находится. Фиона готовит Двор к настоящей атаке, которой можно ожидать после отвлекающего удара Блейза. Следовательно…

— Ты так говоришь, как будто это уже разработанный план, — перебил я. — Но ведь это не более, чем догадки, мы даже не знаем наверняка, жив ли еще Блейз.

— Блейз жив, — заверил он меня. — Я сумел убедиться в этом, проверив его Карту, и больше того — я познакомился с тем, чем он занимается, прежде чем он почувствовал мое присутствие и заблокировал меня. Он очень чувствителен к контакту. Я нашел его в поле с войсками, которые он намерен использовать против Амбера.

— А Фиона?

— Нет, — бросил он. — Я не экспериментировал с ее Картой и тебе тоже не советую. Фиона крайне опасна, и я не хотел бы попадать под ее влияние. Я оцениваю ее деятельность методом дедукции. Ее работу не подглядишь. Однако уверен, что она не бездействует.

— Понятно, — сказал я.

— У меня есть план.

— Выкладывай.

— Способ, которым вы вызволили меня из заключения, был очень впечатляющим. Тот же принцип можно применить вновь для иной цели, такая сила довольно легко прорвется через защиту даже такой личности, как Фиона, если направить усилия надлежащим образом.

— То есть, попросту говоря, если направлять их будешь ты?

— Конечно. Я предлагаю собрать семью и пробиться к Блейзу и Фионе, где бы они ни были. Мы удержим их в пространстве всего минуту. Но за это время я успею нанести им молниеносный удар.

— Как Мартину?

— Я думаю, лучше. Мартин в последний момент успел вырваться. На сей раз этого, если вы все будете помогать, случиться не должно. Даже трех-четырех человек будет достаточно.

— Ты действительно думаешь, что сможешь так легко провернуть это дело?

— Я знаю, что нам стоит попытаться. Время истекает. Ты будешь одним из казненных, когда они захватят Амбер. Так же, как и я. Что ты на это скажешь?

— Если я буду уверен, что это необходимо, тогда у меня не будет иного выбора, придется пойти на это.

— Поверь мне, это необходимо. Следующее, что мне понадобится, это Камень Правосудия.

— Для чего?

— Если Фиона и вправду при Дворе Хаоса, одной Карты вероятно, будет недостаточно, чтобы добраться до нее и удержать даже нашими общими силами. В этом случае мне потребуется Камень для фокусирования нашей энергии.

— Это, я полагаю, можно будет организовать.

— Тогда чем раньше мы этим займемся, тем лучше. Не можешь ли ты все устроить к сегодняшнему вечеру? Я достаточно оправился, чтобы справиться со своей частью операции.

— Нет, черт возьми! — воскликнул я, вставая.

— Что ты имеешь в виду?

Он с силой стиснул подлокотники кресла. Затем произнес, сжав зубы:

— Почему нет?

— Я сказал, что пойду на это, если буду уверен в необходимости крайних мер. Ты признаешь, что многое из сказанного тобою — предположения. А предположения — не факты. Они не убеждают. Мне надо убедиться.

— Даже и не говори о том, что надо убедиться. Можешь ли ты позволить себе идти на риск? Следующее нападение будет намного сильнее, чем последнее, Корвин. Они знают о твоем новом оружии. Они обязательно учтут это в своем новом плане.

— Даже если бы я согласился с тобой, Бранд, я уверен, что не смогу уговорить других действовать подобными методами. Убедить их невозможно.

— Убедить их? Да просто вели им! Ты их всех держишь за глотку, Корвин! Ты сейчас наверху. Ты ведь хочешь там остаться, не так ли?

Я улыбнулся и двинулся к двери:

— Я тоже люблю действовать своими методами, — заметил я. — Твое предложение я буду держать в запасе.

— Твои методы приведут тебя к смерти раньше, чем ты думаешь.

— Я снова стою на твоем любимом коврике, — улыбнулся я.

Бранд рассмеялся:

— Отлично! Я и не угрожаю тебе. Ты знаешь, что я хотел сказать. Теперь ты в ответе за весь Амбер. Ты должен сделать правильный ход.

— А ты знаешь, что хотел сказать я. Я не собираюсь убивать еще двоих из нас из-за твоих подозрений. Мне понадобится большее, чем это.

— Когда ты это получишь, может оказаться слишком поздно.

Я пожал плечами:

— Увидим.

Я подошел к двери.

— Что ты собираешься сейчас делать?

Я покачал головой:

— Я не говорю каждому все, что знаю, Бранд. Это — своего рода страховка.

— Я могу это оценить. Хотелось бы верить, что ты знаешь достаточно много.

— Или скорее боишься, что я знаю слишком много, — ответил я.

На миг он задумался, затем улыбнулся.

— Я тебя не боюсь, брат, — промолвил он.

— Хорошо, когда нечего опасаться, — заметил я и открыл дверь.

— Погоди! — окликнул Бранд.

— Да?

— Ты забыл сказать мне, кто был с тобой, когда ты обнаружил карту Мартина на том месте, где я ее оставил.

— Рэндом! Кто же еще!

— О! Он знает подробности?

— Если ты спрашиваешь, знает ли он, что ты пытался убить его сына, я отвечу — нет, пока не знает.

— Понимаю. А новая рука Бенедикта? Я так понял, что ты каким-то образом добыл ее ему в Тир-на Ног-та. Ты не рассказал бы мне об этом подробнее.

— Не сейчас, — буркнул я. — Давай сбережем что-нибудь для нашей будущей встречи. Ее ждать не так уж и долго.

Я вышел и затворил дверь за собой, предварительно с уважением посмотрев на коврик.

Я заказал на кухне обильный обед, вмиг уничтожил его, а затем отправился на конюшню, нашел красавца гнедого, который когда-то принадлежал Эрику. Несмотря на это, я очень скоро подружился с ним. Через несколько минут мы двигались по тропе вниз с Колвира, к лагерю моих войск с Отражения. Я ехал, переваривая пищу, и пытался сопоставить события с информацией последних нескольких часов. Если Амбер и впрямь возник как результат мятежа Дворкина при Дворе Хаоса, то из этого следовало, что мы все в родстве с теми силами, что теперь угрожали нам. Конечно, было трудно решить, насколько можно было теперь доверять тому, что сказал Дворкин. И все же Черная дорога вела ко Двору Хаоса и была создана Брандом после того, как он узнал от Дворкина о тайной линии связи между королевствами. К счастью не все, что рассказывает Дворкин, имеет практическое значение. Не все в его рассказах правдоподобно. В частности у меня вызывают сомнения его утверждения о нашем происхождении от Единорога.

— Корвин!

Я натянул поводья и открыл себя для приема. Перед моим мысленным взором появился образ Ганелона.

— Я здесь, — отозвался я. — Где ты достал набор Карт и как научился пользоваться ими?

— Я взял недавно колоду из ящика в библиотеке. Я подумал, что это неплохая мысль — иметь возможность срочной связи с тобой. Что же до того, как ими пользоваться, то я просто делаю то, что, кажется, делал ты и другие — изучаю Карту, думаю о ней, сосредоточиваюсь на вступлении в контакт с тем, о ком думаю.

— Мне следовало бы давно дать тебе колоду. С моей стороны это был недосмотр, и я рад, что ты додумался сделать это сам. Ты сейчас просто пробуешь их или что-то произошло?

— Кое-что… Где ты?

— Случайно вышло так, что я как раз спускаюсь, чтобы увидеться с тобой?

— У тебя все в порядке?

— Да.

— Прекрасно! Тогда приезжай. Можно было бы попробовать провести тебя через эту штуку, как это делаете вы. Но я предпочел бы обойтись без этого. Дело не такое уж срочное. До скорой встречи!

— До встречи.

Он прервал контакт, и я, тряхнув поводьями, продолжил спуск. Какое-то мгновение я был раздражен тем, что он не попросил колоду у меня. Затем вспомнил, что по времени Амбера меня не было больше недели. Вероятно, Ганелон встревожился. А так как он не доверял абсолютно никому — и, думаю, вполне справедливо — то ему пришлось взяться за Карты. Спустился я очень быстро. Конь, которого, кстати, звали Барабан, казалось, был счастлив скакать, куда прикажут, сбиваясь при этом с курса, как только предоставлялась возможность. Я дал ему волю, чтобы слегка утомить его, и мы, сделав порядочный круг, вскоре все-таки подъехали к лагерю. Барабан был неплох, но я подумал о том, что все-таки скучаю по своей Звезде. Когда я въехал в лагерь, воины меня приветствовали, а потом, оставив все свои дела, молча смотрели мне вслед. Видно, здесь ждали меня и думали, что я приехал, чтобы отдать боевой приказ, который изменит их теперешнюю жизнь. Я еще не успел спешиться, как из шатра вышел Ганелон.

— Быстро, — заметил он.

Когда я спрыгнул с коня, он сжал мне руку.

— Хороший конь.

— Неплохой, — согласился я.

И передал поводья его ординарцу.

— Какие у тебя новости?

— Ну, — начал он. — Я разговаривал с Бенедиктом.

— Что-то зашевелилось на Черной дороге?

— Нет, ничего особенного. Он приехал повидать меня после того, как вернулся от тех своих друзей — Текисов, и сказать, что с Рэндомом все в порядке, что он следует за ниточкой, ведущей к местонахождению Мартина. После этого мы заговорили о других вещах и, наконец, он попросил меня рассказать ему все, что я знаю о Даре. Рэндом рассказал ему, как она прошла Лабиринт, и он решил, что слишком много людей, исключая его самого, знают о ее существовании.

— Так что же ты ему рассказал?

— Все.

— Включая догадки и предположения после Тир-на Ног-та?

— Именно так.

— Понятно. И как он это воспринял?

— Он, кажется, был взволнован. Но мне показалось, что это его и обрадовало. Пойди поговори с ним сам.

Я кивнул, он повернулся к шатру Бенедикта, откинул полог и в тот же момент посторонился. Я вошел. Бенедикт сидел на низком табурете рядом с походным сундучком, на котором была расстелена карта. Он прослеживал что-то по ней длинным металлическим пальцем сверкающей кисти, присоединенной к смертоносной, обвитой серебряной проволокой механической руке, принесенной мною из города на небе. Все устройство было теперь присоединено к обрубку его правой руки чуть пониже отрезанного рукава его коричневой рубашки. Это заставило меня на миг остановиться и вздрогнуть, уж очень он походил теперь на призрака, с которым я сражался. Взгляд его встретился с моим, и он приветственно поднял руку и улыбнулся самой широкой улыбкой, которую я когда-либо видел на его лице.

— Корвин! — воскликнул он. Затем приподнялся и протянул мне руку.

Мне пришлось заставить себя пожать чуть не убившее меня устройство. Но Бенедикт выглядел куда более расположенным ко мне, чем в прошлые времена. Я пожал его новую руку, которая была само совершенство, и постарался не обращать внимания на ее холодность и угловатость. Я был изумлен, насколько хорошо научился он владеть ею за такой короткий срок.

— Ты уж прости меня, ради бога, — произнес он. — Я был не прав насчет тебя и очень сожалею.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Я понимаю.

Он еще раз сжал мою руку и я почувствовал, что отношения между нами наладились, хотя хватка этих точных механических пальцев показалась мне жутковатой. Ганелон рассмеялся и принес еще один табурет, который он поставил по другую сторону сундучка. Мое раздражение тем, что он распространялся, неважно, при каких обстоятельствах, на тему, о которой я не хотел упоминать, исчезло, когда я увидел результаты. Я не мог припомнить, чтобы видел Бенедикта в лучшем расположении духа. Ганелон же был явно доволен тем, что помог покончить с нашими разногласиями. Я улыбнулся про себя и сел. Отстегнул пояс с мечом и повесил Грейсвандир на шест шатра. Ганелон принес три стакана и бутылку вина. Поставил перед нами стаканы и, налив в них вино, он сказал:

— За возвращение и за гостеприимство той ночи, в Авалоне, в вашем шатре.

Бенедикт взял свой стакан:

— В этом шатре тебе было хорошо, — заявил он. — Не так ли, мой Корвин?

Я кивнул и поднял свой стакан.

— За этот шатер. Да будет он всегда гостеприимным!

— Впервые за долгое время у меня была возможность поговорить с Рэндомом. Он сильно изменился.

— Да, — согласился я.

— Я теперь склонен больше доверять ему, чем в минувшие дни. У нас было время поговорить после того, как мы уехали от Текисов.

— И куда вы направились?

— Намеки, сделанные Мартином хозяину дома, указывали, что он уехал в место, которое я знал — в город Хират. Мы поехали туда и выяснили, что не ошиблись. Он проезжал этой дорогой.

— Я не знаком с Хиратом.

— Это местечко из глинобитного кирпича и камня, коммерческий центр на перекрестке нескольких дорог. Там Рэндом узнал новости, которые повели его на восток и, вероятно, в глубь Отражений. Мы расстались в Хирате, потому что я не хотел надолго отлучаться из Амбера. Мне также не терпелось заняться одним личным делом. Он рассказывал мне, как увидел Дару, проходившую через Лабиринт в день битвы.

— Это верно, — подтвердил я. — Она прошла его. Я тоже был там.

Он кивнул.

— Как я сказал, Рэндом произвел на меня хорошее впечатление. Я склонен был поверить, что он говорил правду. А если это так, то тогда возможно, что и ты тоже говорил правду. Допустив это, я обратился к Ганелону — это было несколько дней назад — и добился, чтобы он рассказал мне все, что он знал о Даре.

Я взглянул на Ганелона, и тот чуть склонил голову.

— Так, значит, ты теперь веришь, что открыл новую родственницу, — заметил я. — Разумеется, лживую и, вполне возможно, враждебно настроенную, но тем не менее родственницу. Каков же твой следующий шаг?

Он пригубил вино:

— Я хотел бы верить в это родство. Мне приятно думать об этом. Я собираюсь либо установить его, либо опровергнуть. Если окажется, что мы и в самом деле родня, мне необходимо понять мотивы, стоящие за ее действиями. Я хочу знать, почему она никогда не напоминала мне о своем существовании.

Он поставил стакан, поднял свою новую руку и размял пальцы.

— Поэтому сначала расскажи мне, — продолжал он, — что ты испытал в Тир-на Ног-та. Что ты узнал обо мне и о Даре. Мне так же крайне любопытно все, что касается этой руки, которая ведет себя так, словно была создана для меня. Я никогда не слышал, чтоб кто-то привозил с неба что-то реальное.

Он сжал кулак, разжал его, повращал запястьем, вытянул руку, поднял ее и плавно опустил на колено.

— Рэндом продемонстрировал очень эффектный образчик хирургии. Тебе не кажется?

— Кажется, — согласился я.

— Так ты расскажешь мне эту историю?

Я кивнул и отхлебнул вина.

— Произошло это во дворце на небе, — начал я. — Место было заполнено чернильными, сменяющимися тенями. Я почувствовал, что должен посетить тронный зал. А потом так и сделал. Когда тени раздвинулись, я увидел тебя, стоявшего справа от трона, с этой рукой. Когда стало еще яснее, я увидел сидящую на троне Дару. Я подошел и коснулся ее Грейсвандир. И она увидела меня. Она сказала, что я умер несколько веков назад и предложила возвратиться в могилу. Тогда я потребовал у нее родословную. Она заявила, что происходит от тебя и адской девы Линтры.

Бенедикт глубоко вздохнул, но промолчал. Я продолжал:

— Она сказала, что время текло с иной скоростью там, где она родилась. Поэтому в том месте минуло уже несколько поколений. Она была в первом из них — в первом человеческом колене. Затем она снова предложила мне убираться. Ты же в это время рассматривал Грейсвандир. Затем ты нанес удар, чтобы избавить ее от опасности, и мы столкнулись в смертельной схватке. Мой меч мог добраться до тебя, а твоя рука — до меня. Вот и все. В остальном же это было столкновение призраков. Когда начало всходить солнце, и город стал таять, ты вцепился в меня этой рукой. Я ударил по ней, отсек и скрылся с ней. Вернее, она со мной — потому что она как вцепилась в мое плечо, да так и не разжалась.

— Любопытно, — произнес Бенедикт. — Я знал, что в этом месте живут ложные пророчества, верней, старые страхи и скрытые желания того, кто попал туда, а не реальный мир. Впрочем, по-моему, там открывается человеку истина, но ее не всегда просто отделить от вымысла. А что ты думаешь о том, что увидел там?

— Бенедикт, — сказал я. — Я верю в историю происхождения Дары. Ты никогда ее не видел, но я-то хорошо ее знал. Она, хоть и отдаленно, но похожа на тебя. А в остальном все, как ты говоришь. Кто может с уверенностью сказать, где истина, а где ложь.

Он кивнул, и я догадался, что его мучают сомнения, но ему не хотелось признаваться в них. Он понимал, что значит признать это родство. Если он в будущем предъявит свои претензии на трон и преуспеет в борьбе за власть, то возможно, что в один прекрасный день он будет вынужден уступить корону своей единственной дочери.

— И что ты собираешься делать? — спросил я его.

— Делать? — переспросил он. — А что теперь делает Рэндом в отношении Мартина? Я буду искать ее, найду, услышу эту историю из ее собственных уст, а потом решу сам, что делать дальше. С этим, однако, придется обождать, пока не будет разрешена проблема Черной дороги. Это — еще одно дело, которое я желаю с тобой обсудить.

— Да?

— Если время в твердыне Хаоса движется несколько иначе, то у них его было больше, чем нужно, для организации новой атаки. Я не хочу ожидать столкновений и встречаться с ними в ничего не решающих схватках. Я намерен проследовать по Черной дороге до ее источника и атаковать их на их же родной земле. Я хотел бы сделать это с твоего согласия.

— Бенедикт, ты когда-нибудь видел Двор Хаоса? — спросил я вместо ответа.

Он поднял голову и уставился на белую стену шатра.

— Много веков назад, когда я был молод, я забрался по Отражениям в такую даль, до которой был способен добраться, можно сказать, до конца всего. Там, под разделенным небом, я смотрел в ужасную бездну. Я не знаю, там ли находится это место, тянется ли столь далеко Черная дорога, но я готов снова проделать этот путь, если так надо.

— Так надо, — заверил я его.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Я только что вернулся из этой страны. Темная цитадель царит в ней. Дорога действительно идет туда.

— Насколько труден был путь?

— Вот, — я вынул Карту и передал ему. — Она принадлежала Дворкину. Я нашел ее среди его вещей и испробовал ее. Она перенесла меня туда. Время начало ускоряться сразу же, как я туда попал. На меня напал всадник на дрейфующей дороге. Она не обозначена на Карте. Контакт через Карту там труден, наверное, из-за разницы во времени. Меня привел обратно Жерар.

Он изучил Карту:

— Это, кажется, то самое место, которое я однажды видел. Что ж, тыл мы себе обеспечим. Один из нас достигнет этого места. И, завязав контакт через Карту, мы переправим войска напрямую. Однажды мы уже сделали так. Помнишь, как перетянули армию с Колвира на Гарнат.

Я кивнул:

— Поэтому я тебе и показал Карту. Ты должен решать, как мы поступим. Правда, есть еще и другой способ, требующий меньшего риска, чем бросать наши силы в неизвестность. Я хочу, чтобы ты чуть подождал с действиями. Я попробую в ближайшее время исследовать этот другой способ.

— Мне в любом случае придется подождать, чтобы добыть разведданные об этом месте. Мы ведь даже не знаем, будет ли там действовать твое автоматическое оружие, не так ли?

— Да, у меня его не было, чтобы испытать.

Он поджал губы:

— Тебе действительно следовало бы взять его и испытать там.

— Обстоятельства этого не позволили.

— Обстоятельства?

— В другой раз я тебе расскажу подробно. Сейчас это не имеет значения. Ты говорил о путешествии по Черной дороге до ее источника…

— Да?

— Это не истинное ее начало. Настоящее ее начало находится в настоящем Амбере, в дефекте на первозданном Лабиринте.

— Да, я это понимаю. И Рэндом, и Ганелон описали мне ваше путешествие к месту настоящего Лабиринта. Знаю я и о повреждении, которое вы там увидели. Я начинаю понимать некоторые события и связывать их.

— Ты помнишь, как я бежал из Авалона, а ты за мной гнался?

В ответ он виновато улыбнулся.

— Там было место, где мы пересекли Черную дорогу, — напомнил я. — Ты помнишь это?

Он сузил глаза:

— Да, ты проторил тропу через нее. Там, где ты прошел, мир стал нормальным. Я не забыл.

— Это было воздействие на нее Лабиринта, — сообщил я, — которое, как я считаю, можно будет применить в намного большем масштабе.

— Насколько большем?

— Чтобы стереть ее начисто.

Он откинулся назад и внимательно посмотрел на меня:

— Тогда почему же ты этим не займешься?

— Я должен кое-что предпринять перед этой работой.

— И сколько тебе потребуется времени?

— Не слишком много. Возможно, несколько дней. Нет, пожалуй пару недель.

— Почему ты не сказал обо всем этом раньше?

— Я только недавно догадался, как подступиться к этому делу.

— И как же ты к нему подступишься?

— В основном это сводится к ремонту Лабиринта.

— Ладно. Положим, ты преуспел. Враг-то все равно будет там, — он махнул в сторону Гарната и Черной дороги. — Один раз ведь кто-то дал им проход.

— Враг всегда был там, — отрезал я. — И это уже будет наша задача — присмотреть за тем, чтобы ему снова не дали прохода, разделавшись с теми, кто обеспечил его.

— В этом я с тобой заодно, — согласился он. — Но я имел в виду не только это. Мы должны преподать врагам урок, Корвин. Я хочу их заставить уважать Амбер. Так уважать, что даже если им снова откроют путь, они побоятся им воспользоваться. Вот что я имел в виду. Это необходимо.

— Ты не знаешь, что это такое — вести бой в том месте, Бенедикт. Рассказать это невозможно.

Он улыбнулся и встал:

— Тогда я полагаю, мне лучше отправиться и посмотреть все самому. Я на время оставлю эту Карту себе, если ты не возражаешь.

— Изволь.

— Хорошо. Тогда ты займись своим делом, то есть Лабиринтом, Корвин, а я займусь своим. Мне тоже понадобится для него немного времени. Пойду отдам приказы командирам на время моего отсутствия. Давай договоримся не начинать ничего решающего, не связавшись друг с другом.

— Согласен.

Мы прикончили вино, и я сказал:

— Я сам очень скоро тронусь в путь, поэтому — удачи тебе!

— И тебе тоже, — он снова улыбнулся и заметил — Обстановка меняется к лучшему.

— Приведи коня Бенедикта, — приказал Ганелон стоящему под ближайшим деревом ординарцу, как только мы вышли из шатра.

Повернувшись, он подал руку Бенедикту, сказав:

— Я тоже хочу пожелать вам удачи.

Бенедикт кивнул и пожал ему руку.

— Спасибо тебе, Ганелон, за многое, — Бенедикт вынул свои Карты. — Я могу ввести Жерара в курс дела, прежде чем прибудет мой конь.

Он перетасовал Карты, вытащил одну из них и изучил ее.

— Как ты приступишь к ремонту Лабиринта? — поинтересовался Ганелон.

— Я должен снова получить Камень Правосудия. С ним я попытаюсь начертить поврежденный участок.

— Это опасно?

— Да.

— А где Камень?

— Там, на Отражении Земля, где я его оставил.

— Зачем же ты его бросил?

— Я опасался, что он убьет меня.

Черты его лица исказила гримаса:

— Не нравится мне, как это звучит, Корвин. Должен быть другой способ.

— Если бы я знал лучший способ, я бы им воспользовался.

— А что, если ты просто последуешь плану Бенедикта и возьмешь с собой всех? Ты сам сказал, что он может поднять на Отражениях бесчисленные легионы. Ты также утверждал, что он самый лучший воин из всех вас.

— И все же повреждение Лабиринта останется. А пока будет так, нельзя сказать, что в нашем доме порядок. Враг не так страшен, как наша собственная внутренняя слабость. Если это не исправить, мы потерпим поражение, даже если никакой иноземный завоеватель и не расположится в наших стенах.

Ганелон отвернулся:

— Я не могу с тобой спорить. Ты знаешь свое королевство.

Он сдался.

— Но я все же чувствую, что ты, может быть, совершаешь тяжелую ошибку, рискуя собой там, где нет необходимости. Рискуешь, когда ты очень нужен.

Я рассмеялся, потому что это были слова Виалы, и я не захотел согласиться с ними, когда она их произнесла.

— Это мой долг, — твердо произнес я.

Ганелон не ответил.

Бенедикт в дюжине шагов от меня связался с Жераром, что-то сказал ему, а затем замолк и слушал его. Мы стояли, ожидая, когда он закончит разговор, и мы сможем проводить его.

— Да, он сейчас здесь, — услышал я. — Нет, я в этом очень сомневаюсь, но…

Бенедикт несколько раз взглянул на меня и покачал головой:

— Нет, я этого не думаю, — затем добавил — Ладно, проходи.

Он протянул свою новую руку, и тотчас появился схватившийся за нее Жерар. Он повернул голову, увидел меня и немедля шагнул ко мне. Жерар впился в мое лицо взглядом, явно пытаясь найти ответ на какой-то мучивший его вопрос.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Бранда, — ответил он, — больше нет в покоях. Он оставил после себя только много крови. Комната его достаточно пострадала. Ясно, что там произошла схватка.

Я взглянул на свою одежду.

— Ты ищешь пятна крови? Как видишь, на мне одето тоже, что и раньше. Оно, может быть, грязное и мятое, но крови, как видишь, нет.

— Это еще ничего не доказывает, заявил Жерар.

— Может быть, еще обыщешь меня? Что заставляет тебя думать, будто я…

— Ты был последним, кто его видел.

— Исключая того, с кем он дрался, если он действительно это делал.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты же знаешь его характер, его натуру. У нас возник небольшой спор. Он мог начать все крушить после того, как я вышел, и, возможно, порезался. Ему стало все отвратительно, и он ушел с помощью Карты, чтобы сменить обстановку. Погоди-ка! Его коврик! Была ли кровь на маленьком расшитом коврике перед дверью?

— Я не уверен, но, по-моему, не было! А что?

— Косвенная улика, что он сделал это сам. Он очень привязан к этому коврику. Он избегает его пачкать.

— Я этому не верю! — воскликнул Жерар. — И смерть Каина все еще выглядит странной, и смерть слуг Бенедикта, которые могли узнать, что тебе понадобился порох, а теперь вот еще Бранд…

— Это может быть еще одной попыткой очернить меня, — сказал я. — Но мы с Бенедиктом укрепили свои отношения.

Жерар повернулся к Бенедикту, который не сдвинулся с места в дюжине шагов и глядел на нас, слушая безо всякого интереса на лице.

— Он объяснил свою непричастность к этим убийствам? — спросил его Жерар.

— Прямого объяснения не было, — ответил Бенедикт, — но многое из его рассказа выглядит правдоподобным, настолько правдоподобным, что я склонен верить ему.

Жерар покачал головой и вновь пронзил меня взглядом.

— Еще ничего не известно, — сказал он. — Так о чем вы с Брандом спорили?

— Жерар, это наше дело, пока мы с Брандом не решили иначе.

— Я вернул его к жизни и наблюдал за ним, Корвин. Я сделал это не для того, чтобы увидеть его убитым из-за ваших интриг.

— Пошевели мозгами, — посоветовал ему я. — Чья это была идея отыскать его? Кто придумал способ, как это сделать? Чья заслуга в том, что он вернулся?

— Ты хотел что-то у него узнать, — не сдавался Жерар. — И ты добился этого. А потом он стал помехой.

— Нет, даже если это было бы и так, неужели ты думаешь, что я проделал бы это настолько явно? Если он был убит, то это сделано с той же целью, что и убийство Каина, — очернить меня.

— Ты тоже ссылался на ясность в своих отношениях с Каином. Мне кажется, что это может быть своего рода хитростью, на которые ты мастак.

— Мы уже толковали обо всем этом прежде, Жерар.

— И ты знаешь, что я сказал тебе тогда.

— Забыть было бы трудно.

Жерар протянул руку и схватил меня за плечо. Я немедленно ударил рукой ему в живот и отпрянул. Тут мне пришло в голову, что, наверное, мне следовало бы рассказать ему, о чем мы с Брандом беседовали, но мне не понравилось, как он меня спрашивал. Он вновь двинулся на меня. Я шагнул в сторону и врезал ему под правый глаз. После этого я продолжал выпады, главным образом, чтобы защищать голову. Я был не в форме, чтобы снова драться с ним, а Грейсвандир оставил в шатре. Другого оружия у меня не было. Я продолжал кружить рядом с ним, бок мой заныл, когда я попытался двинуть его левой ногой.

Один раз я ударил его по бедру, но действовал слишком медленно и к тому ж потерял равновесие. Успех был явно не на моей стороне. Тем не менее я продолжал делать выпады.

Наконец Жерар настолько удачно парировал мой удар, что ему удалось схватить меня за грудь.

Мне бы следовало вырваться, но он на мгновение открыл защиту, и я решил воспользоваться этим. Шагнув вперед, я изо всех сил ударил его правой рукой в живот. Охнув, Жерар согнулся пополам, но тут же заставил себя выпрямиться и сжал меня еще крепче прежнего. Огромным кулаком он саданул меня в грудь и дернул за руку с такой силой, что я упал.

Если Жерар хотел меня наказать, то он в этом уже преуспел. Но он привстал на колено и потянулся к моему горлу…

Я сделал движение, пытаясь заблокировать его руку, но она остановилась на полпути. Оглянувшись, я увидел, что руку Жерара удерживает какая-то другая рука.

Я поскорей откатился в сторону и когда снова поднял голову, Жерара крепко держал Ганелон. Жерар рванул свою руку, но не сумел высвободиться.

— Не лезь не в свое дело, Ганелон, — предупредил он.

— Езжай, Корвин! — крикнул мне Ганелон. — Верни Камень!

Пока он кричал, Жерар стал подниматься. Но Ганелон нанес ему удар левой, и его кулак словно прикипел к челюсти противника. Жерар упал, Ганелон хотел пнуть его в бок, но тот успел схватить его за ногу и дернул к себе.

Потом он вскочил и бросился на Ганелона, едва успевшего подняться с земли. Когда он почти добрался до него, Ганелон ударил его двумя кулаками под ложечку. Кулаки Ганелона, молотя по животу Жерара, работали как отбойные молотки. Казалось, Жерар был ошарашен. Он согнулся, вытянул руки вперед. И Ганелон, не теряя времени, врезал ему правой в челюсть, затем бросился вперед, обхватил его туловище руками и зацепил своей ногой его ногу. Жерар упал на спину и Ганелон свалился на него.

А когда голова Жерара откинулась назад, мой верный друг ударил его левой.

Бенедикт, не выдержав, хотел было, вмешаться, но Ганелон уже вскочил. Ну, а Жерар лежал на земле без сознания, кровь текла у него изо рта и носа.

Все это произошло в считанные секунды. Я, пошатываясь, поднялся и отряхнулся.

Ганелон подмигнул мне.

— Не задерживайся, — усмехнулся он, — не знаю, как мне удастся выдержать матч-реванш. Езжай и найди Камень.

Я взглянул на Бенедикта, и он кивнул.

Мне пришлось вернуться в шатер за Грейсвандир.

Когда я вышел, Жерар все еще лежал без движения. А передо мной стоял Бенедикт.

— Помни, — сказал он, — у меня есть твоя Карта, а у тебя — моя. Не предпринимай ничего важного, не посоветовавшись со мной.

Я кивнул и хотел спросить, почему он был готов помочь Жерару. Но потом передумал. Меня стали одолевать более серьезные мысли. А кроме того, я решил не портить нашей только начавшейся дружбы.

— Ладно.

Я направился к лошадям. Когда я подошел к Ганелону, он хлопнул меня по плечу:

— Желаю удачи. Я бы поехал с тобой, да нужен здесь, особенно Бенедикту. Надо помочь ему отправиться к Хаосу.

— Не беспокойся, — ответил я. — У меня не должно быть никаких неприятностей.

Вскоре я уже сидел на лошади. Когда я проезжал мимо Ганелона, он взмахом руки отдал честь, я ответил тем же. Бенедикт стоял на коленях рядом с Жераром. Я направился ближайшей тропой в Арденн. Море осталось у меня за спиной, Гарнат и Черная дорога — слева, Колвир — справа. Я должен был уйти подальше от Амбера, чтобы легче было связаться с Отражениями. Несколько подъемов и спусков осталось позади. Гарнат уже не был виден. День сделался ясным. Я наткнулся на тропу и пошел по ней. Она привела меня в лес, где влажный сумрак и птичье пение навевали покой, напоминали о времени, которое мы переживали в период младенчества, и мир качал нашу колыбель, и все было отмечено присутствием материнского Единорога. Боли в боку исчезли, езда была ровной, и так же ровно билось мое сердце. Я снова подумал о столкновении, от которого ушел. Конечно, можно было понять Жерара, он не верил мне и говорил об этом открыто. Так некстати все это произошло. Неужели с Брандом что-то случилось? А может, это еще одна попытка задержать меня или вообще вырвать из борьбы. Счастье, что под рукой оказался Ганелон, счастье, что он в хорошей форме и может работать кулаками в нужном месте в подходящее время. Хотел бы я знать, что сделал бы Бенедикт, если бы нас было только трое. У меня было такое ощущение, что он выжидал бы и вмешался только в самый последний момент, чтобы помешать Жерару убить меня. Я все еще не был доволен нашим согласием, хотя оно, конечно, являлось достижением по сравнению с прежним положением дел. Все это опять заставило меня гадать, что же случилось с Брандом. Может, Фиона или Блейз наконец-то добрались до него. Может, он попытался совершить намеченные убийства в одиночку и столкнулся с контрударом, а затем был перенесен своей жертвой через Карту? Может, до него каким-то образом добрались его старые союзники из Двора Хаоса? Может, его сумел, наконец, настичь один из его сторожей из башни со шпорами на руках? Или все было гораздо проще — так, как я и предположил с самого начала. Бранд имитировал драку с ранением, лужей крови для того, чтобы бежать затем из Амбера и плести заговоры где-то в другом месте. Когда одно событие вызывает такое множество вопросов, ответ редко бывает логичным. Однако следовало проанализировать все варианты, чтобы знать, как действовать, когда ситуация прояснится. Надо было сопоставить то, что я знал, с новыми фактами, как следует подумать над тем, что успел сказать мне Бранд. Хотя на первый взгляд почти все, что он говорил мне, и не вызывало сомнений. Уж очень умно он все выстроил, и не так-то легко было его опровергнуть. Надо было поразмыслить и над теми обвинениями, которые бросил мне Жерар. Мои враги действуют хитро, и совсем непросто опровергнуть ту ложь, что они нагромоздили вокруг меня. Уклончивой была сама манера Бранда излагать события. Его недавние предложения мне тоже были сделаны в этом же духе. Старая тропа извивалась, расширялась, снова сужалась, потом повернула на северо-запад и устремилась к опушке леса. А лес был по-прежнему густым и загадочным. Казалось, что это была та самая тропа, по которой юноша из легенды скакал века назад. Ему доставляло удовольствие исследовать это огромное зеленое царство. И не было бы ему конца, и заняло бы оно весь континент, если бы юноша не сбился с пути в Отражениях. Как жаль, что его путешествие нельзя повторить. И чтоб причиной его было только удовольствие открывать для себя новый мир. Через час я был в самой гуще леса, где деревья напоминали огромные темные башни. Редкий солнечный луч возникал в толще кроны. И моментально исчезал в ветвях, будто сгорала, едва появившись, птица феникс. Влажная, сумеречная туманность сглаживала контуры пней, бревен и замшелых камней. Вот перебежал мою тропу олень, и скрылся в густом подлеске справа от тропы. Вокруг меня звучали птичьи голоса, порою совсем близко. Изредка мне попадались следы всадников. Видимо, кто-то проезжал совсем недавно, так как следы здесь долго не держатся. Колвир был уже далеко. Тропа снова поднялась, и неподалеку я увидел вершину небольшого гребня. После нее тропа, петляя между скал, пошла под уклон. Лес поредел, и я, наконец, увидел небо. Чем дальше я ехал, тем больше его было над головой. Добравшись до вершины, я услышал отдаленный крик охотничьей птицы Взглянув вверх, я увидел большой темный силуэт. Огромная птица кружила высоко надо мной. Я натянул поводья, чтобы как можно быстрее проехать мимо валунов, лежащих под открытым небом. Мы что было сил припустились вниз, чтобы спрятаться под покров деревьев. Птица громко закричала, но мы уже были под деревьями. Без происшествий мы укрылись в спасительный сумрак. После этого я больше не спешил и ехал осторожно, прислушиваясь к тому, что делается вокруг. Лес был таким же как прежний, тот, что мы покинули за гребнем. Вскоре мы наткнулись на небольшую речушку. Некоторое время мы скакали параллельно ей, а потом пересекли ее вброд на мелководье. За ней тропа расширилась. Света сквозь ветки стало пробиваться побольше. Мы проехали достаточное расстояние, чтобы манипулировать Отражениями. Они должны перенести меня на тропу, ведущую к Отражению Земля, месту моей прежней ссылки. И все же начинать эту работу здесь будет трудно, легче получится, если заняться ею подальше. Я решил уберечь себя и коня от лишнего напряжения и еще повременить, отъехать подальше. Пока что ничего по-настоящему не угрожало нам. Птица могла просто охотиться на дичь. Но одна мысль не отпускала меня, пока я ехал. Джулиан… Арденн был вотчиной Джулиана, патрулировался его егерями, укрывал во все времена несколько военных лагерей с его войсками и внутреннюю погранохрану Амбера. Солдаты Джулиана стояли здесь, охраняя его от набегов врагов. Они же берегли границы Отражений. Мне было неясно, куда скрылся Джулиан, когда он так внезапно покинул дворец после покушения на Бранда? Если он желал просто спрятаться, ему не было необходимости бежать дальше Арденна. Здесь он был силен, имел поддержку своих людей. В этом царстве, известном ему лучше, чем остальным из нас, он прекрасно ориентировался. Вполне возможно, что и сейчас он был совсем недалеко. Тем более что охота — его страсть. У него были свои гончие, свои птицы. Полмили, миля. Вот тут-то я и услышал звук, которого более всего опасался. Сквозь густую тень и стену зелени пробились звуки охотничьего рога. Они донеслись откуда то сзади и, по-моему, слева от тропы моего следования. Я пустил коня в галоп, и деревья по обеим сторонам замелькали, сливаясь в зеленую массу. Тропа здесь была прямой и ровной. Этим мы и воспользовались. Затем я услышал позади себя рев и какой-то странный кашляющий звук. Зеленое пространство леса подхватило его, как резонатор. Что за животное могло его издавать? Это, конечно, была не собака. Даже адские гончие не были способны на такое. Я оглянулся, но погони по-прежнему не было. Через некоторое время я услышал треск в лесу справа от меня, но рев не повторился. Я несколько раз оглянулся, но не сумел разобрать, что там трещало.

Вскоре после этого я снова услышал рог, намного ближе, и на этот раз ему ответил лай. Сейчас это действительно были собаки. Меня догоняли адские гончие — быстрые, сильные и злобные звери, найденные Джулианом на каком-то Отражении и обученные для охоты. Я решил, что пора начинать переход. Амбер вокруг меня был еще силен, но я как можно лучше овладел Отражением и начал движение. Тропа стала извиваться влево и, когда мы мчались по ней, деревья по обеим сторонам уменьшились в размерах и отступили. Еще один поворот, и тропа повела нас через поляну, метров двести в поперечнике. Я поднял голову и увидел, что эта проклятая птица все еще кружила, теперь намного ближе, достаточно близко для того, чтобы быть увлеченной в Отражение вместе со мной. Это было не желательно. Я желал бы оказаться в открытом пространстве, чтобы развернуть коня и свободно махать мечом, если это понадобится. Однако, на таком пространстве я делаюсь доступным для птицы, от которой, оказывается, уйти не так просто. Мы поскакали к невысокому холму, поднялись на него и начали спускаться. Рядом оказалось одинокое, опаленное молнией дерево. На его нижней ветке сидел серебристо-черный ястреб. Я свистнул ему, и он подпрыгнул в воздух, испуская пронзительный и дикий боевой клич-клекот. Удирая от погони, я теперь ясно слышал лай собак и глухой стук лошадиных копыт. Им сопутствовали какие-то звуки, вызывающие сильную вибрацию и содрогание земли. Я снова оглянулся, но ни один из моих преследователей еще не поднялся на холм. Я разглядывал дорогу впереди. Солнце пробило тучи. Вдоль тропы появились странные цветы — зеленые, желтые, пурпурные, и донесся раскат отдаленного грома. Поляна расширилась и удлинилась. Она вновь стала ровной. Я опять услышал звук рога и повернулся. Тут он одним прыжком появился в поле моего зрения. И в тот же миг я понял, что не я был объектом охоты, что всадники, собаки и птица преследовали зверя, бежавшего за мной. Опасность, однако, от этого не стала меньше. Вполне возможно, что на меня охотился зверь, а на него, в свою очередь, охотились другие. Я нагнулся вперед, подгоняя Барабана и вонзая колени ему в бока. Но как мы ни старались, а отвратительная тварь двигалась быстрее нас. Я начал паниковать. Меня преследовала мантикора. Последний раз я видел похожую за день до битвы, в которой погиб Эрик. Когда я вел своих солдат вверх по задним склонам Колвира, она появилась и разорвала пополам солдата, которого звали Ролл. Мы отправили ее на тот свет автоматическим оружием. Тварь оказалась двенадцати футов длиной, и, подобно этой, имела человеческое обличье на плечах льва. У нее также была пара орлиных крыльев, сложенных по бокам, и изгибавшийся над ней в воздухе заостренный хвост скорпиона. Они каким-то образом забрели с Отражения и шли за нами, когда мы направлялись на ту битву. Скорее всего, их тогда не всех перебили. Хотя никто ни разу не встречался с ними поблизости от Амбера. Очевидно, эта забрела в Арденн и жила с тех пор в лесу. Я еще раз оглянулся и понял, что зверь в любую минуту может сорвать меня с седла. Нужно было занимать оборону. Тут же я увидел несущуюся с холма лавину собак. Я ничего не знал о разуме и поступках мантикоры. Большинство бегущих зверей не останавливаются, чтобы напасть на того, кто их не беспокоит. На уме у них, в общем-то прежде всего желание убежать, спасти свою шкуру. Инстинкт самосохранения срабатывает прежде всего. С другой стороны, я не был уверен, что мантикора понимала, что ее преследуют. Она могла пуститься по моему следу, а по ее собственному бросились лишь после. У нее на уме могло быть только одно. Сейчас едва ли было разумно останавливаться и размышлять о том, что чувствует зверь и какими будут его действия. Я выхватил Грейсвандир и повернул коня влево. Затем натянул поводья, как только он сделал поворот. Барабан заржал и поднялся на дыбы. Я почувствовал, что соскальзываю с него, и потому спрыгнул на землю и отскочил в сторону. Я забыл о скорости адских собак, а также о том, как они однажды обогнали меня и Рэндома, мчащихся на Флорином «мерседесе». Я забыл о том, что в отличие от обыкновенных собак эти, догнав машину, рвут железо на куски.

Дюжина с чем-то адских собак вдруг навалились на мантикору. Когда они вцепились в него, зверь вскинул голову, и я услышал уже знакомый страшный кашляющий крик. Мантикора взмахнула своим страшным хвостом, и одна из адских собак отлетела в сторону, двух других зверь то ли оглушил, то ли убил.

Затем он встал на задние лапы, нанося удары передними. Но одна гончая вцепилась ему в левую переднюю лапу, еще двое в задние, еще одна вскочила ему на спину, вгрызаясь в шею. Другие теперь кружили рядом с мантикорой с лаем, кусая его куда попало. Как только зверь бросался на одну собаку, другие стремительно налетали и рвали его. Но чудовище не сдавалось, оно садануло своим скорпионьим жалом ту, что висела у него на спине, и выпустило кишки собаке, которая грызла его ногу. Однако, кровь хлестала из дюжины ран мантикоры. Вскоре стало ясно, что у зверя ранена лапа и, нанося удар, он теряет равновесие. На шею чудовищу бросилась новая собака. До этой ему, кажется, добраться было потрудней. Еще одна гончая налетела справа и разорвала зверю ухо. Еще две собаки усердно грызли мантикоре лапы, а когда она снова поднялась на дыбы, одна бросилась вперед и вцепилась ей в брюхо. Их лай и рычание сбивали раненого зверя с толку, мантикора начала наносить удары вслепую по постоянно двигавшимся серым силуэтам. Я ухватил Барабана за узду и попробовал успокоить его, чтобы снова забраться в седло и убраться отсюда к чертовой бабушке. Он все еще пытался встать на дыбы и отпрянуть, и требовалась немалая сила, чтобы удержать его на месте. А мантикора в это время злобно вопила. Она вслепую ударила по собаке, что находилась у нее на спине, и вогнала жало в собственное плечо. Собаки воспользовались этим и налетели скопом, как только возникла брешь в обороне мантикоры, кусая и терзая ее. Я уверен, что собаки прикончили бы ее, но в этот момент на вершине холма появились всадники и поскакали вниз. Их было пятеро, с Джулианом во главе. На нем были чешуйчатые белые доспехи, а на шее висел охотничий рог. Он скакал на гигантском коне Моргенштерне, звере, который всегда меня ненавидел. Он поднял длинное копье и отдал им мне честь. Затем Джулиан опустил его и приказал что-то собакам. Они, ворча, отступили от добычи. Даже собака на спине у мантикоры разомкнула свои страшные челюсти и спрыгнула на землю. Когда же Джулиан взял копья наперевес и коснулся шпорами боков Моргенштерна, они отскочили в сторону. Тварь повернулась к нему, отчаянно завопила и прыгнула вперед, оскалив клыки. Они сошлись, и на миг мне загородило обзор тело Моргенштерна. Однако еще миг, и по поведению коня, я понял, что удар был верен. Конь отпрянул, и я увидел вытянувшуюся зверюгу и большие сгустки крови у нее на груди, этакий цветок вокруг темного стебля копья. Джулиан спешился. Он что-то сказал другим всадникам, но я ничего не расслышал. Они остались в седлах. Он поглядел на все еще дергающуюся мантикору, затем перевел взгляд на меня и улыбнулся. Джулиан подошел к мертвой зверюге, наступил на нее ногой, ухватился за копье и вытащил его из жуткой туши. Воткнув копье в землю, он привязал к нему своего коня Моргенштерна. Джулиан потрепал коня по крупу, затем оглянулся на меня и двинулся в мою сторону. Он подошел, остановился передо мной и произнес:

— Я не хотел, чтобы ты убивал Белу.

— Белу? — переспросил я.

Джулиан взглянул на небо. Я сделал это вслед за ним. Птиц в это мгновение на небе не было.

— Он был одним из моих любимцев.

— Сожалею, — извинился я. — Я неправильно понял происходящее.

Он кивнул:

— Ладно. Я кое-что сделал для тебя. Теперь ты можешь рассказать мне, что случилось после того, как я покинул дворец. Бранд сумел выкарабкаться?

— Да, и тебя в этом больше не обвиняют. Он утверждает, что его ударила Фиона. А ее тоже нет поблизости, чтобы расспросить. Она тоже скрылась в ту ночь. Просто чудо, что вы не наткнулись друг на друга.

Джулиан улыбнулся:

— Примерно так я и думал.

— Почему ты бежал при таких поразительных обстоятельствах? Ведь это вызвало подозрение.

Он пожал плечами:

— Не в первый раз меня подозревают. И если намерение считается поступком, то я так же виноват, как и наша сестренка. Я бы с удовольствием это сделал, если бы смог. Фактически в ту ночь, когда мы притащили его, я держал нож наготове. Да только меня оттеснили в сторону.

— Но почему? — удивился я.

Джулиан рассмеялся:

— Почему? Я боюсь этого ублюдка, вот почему. Долгое время я думал, что он убит, и, уж конечно, надеялся на это. Думал, что на него предъявили, наконец, свои права темные силы, с которыми он имел дело. А что ты о нем знаешь, Корвин?

— У нас был долгий разговор.

— И?..

— Бранд признался, что он, Блейз и Фиона составили план захвата трона. Они хотели добиться коронации Блейза, но так, чтобы каждый после этого имел свою долю реальной власти. Они использовали названные тобой силы, чтобы отец не мог возвратиться в Амбер. Бранд сказал, что он попытался привлечь на их сторону Каина, но что Каин вместо этого перешел к тебе и Эрику. Ваша тройка организовала схожую группу, чтоб захватить власть, прежде чем это смогут сделать они. Вы хотели посадить на трон Эрика.

Джулиан кивнул:

— События изложены верно, но мотивы, двигающие их, не те. Мы не желали трона, по крайней мере, не так внезапно и не в то время. Мы создали свою группу, потому что надо было им противостоять, чтобы защитить трон. Сначала мы убедили Эрика, что он обязан принять на себя власть. Он и сам боялся, что его убьют после коронации. Потом появился ты со своими законными требованиями. Мы в то время не могли позволить тебе возвыситься, потому что клика Бранда угрожала всеобщей войной. Мы чувствовали, что они не решатся совершить такой шаг, если трон будет уже занят. Мы не могли посадить на трон тебя, потому что ты бы отказался стать марионеткой. Вот роль, которую тебе пришлось бы играть, поскольку игра была уже в разгаре, а ты знал обо всем этом слишком мало. Поэтому мы убедили Эрика пойти на риск и короноваться. Вот как это произошло.

— Так, значит, когда я прибыл, он выжег мне глаза и бросил в темницу ради шутки?

Джулиан отвернулся и посмотрел на мертвую мантикору.

— Дурак ты, братец, — произнес он, наконец. — Ты с самого начала был слепым орудием. Они использовали тебя, чтобы навязывать нам свои ходы, и в любом случае ты проигрывал. Если бы та полоумная атака Блейза оказалась каким-то образом удачной, ты бы не успел сделать и вздоха, как с тобой было бы покончено. Но она провалилась, и Блейз исчез, предоставив тебе возможность расплачиваться своей жизнью за его поступки. Ты послужил их цели и должен был умереть. Они оставили нам мало выбора в этом деле. По правилам, нам следовало бы убить тебя, и ты это знаешь.

Я закусил губу. Я мог бы сказать многое. Но он говорил откровенно. А я хотел услышать как можно больше.

— Эрик, — продолжал он, — считал, что зрение твое может, в конечном счете, восстановиться — зная, как мы регенерируем. Дай только время. Ситуация была очень деликатной. Если бы вернулся отец, Эрик мог бы покинуть трон и оправдать все свои действия ко всеобщему удовлетворению. Гораздо сложнее было бы оправдаться, если б убили тебя. Это было бы слишком очевидной борьбой за власть. Всем стало бы ясно, что убрали тебя потому, что ты стоял на пути любого из нас к трону. И скажу тебе прямо, он просто хотел заточить тебя в тюрьму, чтобы все забыли про тебя.

— Тогда чья же это была идея насчет ослепления?

Он снова надолго замолк. Затем заговорил очень тихо, почти шепотом:

— Выслушай меня, пожалуйста. Она была моя, и она, может, спасла тебе жизнь. Любое действие, предпринятое против тебя, должно было являться равносильным смерти, иначе их фракция попыталась бы угробить тебя по-настоящему. Ты не был больше им полезен, но живой и на свободе обладал потенциальной возможностью стать опасным в будущем. Они могли воспользоваться твоей Картой, чтобы вступить в контакт и убить тебя, или же могли освободить тебя и пожертвовать тобой, сделав ход конем против Эрика. Ослепленного, тебя не было нужды убивать, ты стал безопасен для них. Это спасло тебя, временно убрав со сцены. И спасло нас от обвинений в будущем. Как мы понимали, у нас не было иного выбора. Мы могли сделать только одно. И никакого снисхождения тоже нельзя было демонстрировать, иначе нас могли бы заподозрить в том, что мы сами нашли способ как-то использовать тебя. В ту минуту, как ты приобрел бы какое-нибудь подобие свободы, ты стал бы покойником. Самое большее, что мы могли сделать, это смотреть в другую сторону, когда лорд Рейн ходил утешать тебя. Это было все, что можно было для тебя сделать.

— Вижу, — процедил я.

— Да, — подтвердил он. — Ты стал видеть очень скоро. Никто не предугадал, что ты так быстро восстановишь свое зрение и сумеешь бежать. Как тебе это удалось?

— Скажут ли Мэйсивы Гимбеловым? — ответил я.

— Прошу прощения?

— Я сказал — неважно. Что ты знаешь о заточении Бранда?

Он снова посмотрел на меня.

— Я знаю, что в его группе произошла ссора. Детали мне неизвестны. По каким-то причинам Блейз и Фиона боялись убить его и остерегались оставить на свободе. Когда мы освободили его из заточения, Фиона явно стала опасаться того, что он на воле.

— Но ведь ты сказал, что боишься его, а поэтому готов расправиться с ним. Почему теперь, после всего, когда эти интриги стали историей и власть снова переменилась, вы боялись его? Он был слаб, практически беспомощен. Какой же вред он мог принести теперь.

Джулиан вздохнул:

— Я не понимаю сущности той силы, которой он обладает, но она огромна. Я знаю, что он может путешествовать по Отражениям мысленно. Он также может, сидя в кресле, обнаружить в Отражениях то, что его интересует, а затем силой воли приблизить это к себе. Оставаясь в одном измерении, он может одновременно находиться в другом. Это дает ему возможность, сидя в кресле, путешествовать через Отражения. Он нацеливает свой ум на место, которое желает посетить, создает своего рода мысленную дверь и просто шагает туда через нее. Если уж на то пошло, я считаю, что он иногда может узнать, что люди думают. Все выглядит так, словно он сам стал какой-то живой Картой. Я знаю про это потому, что видел, как он это проделывает. Ближе к концу, когда мы держали его во дворце под наблюдением, он однажды ускользнул от нас этаким манером. Это было в тот раз, когда он отправился на Отражение Земля и поместил тебя в Бедлам. После того, как он возвратился, один из нас все время оставался с ним. Мы, однако, еще не знали, что он может вызывать вещи через Отражения. Когда ему стало известно, что ты сбежал из заключения, он вызвал страшного зверя, напавшего на Каина, который тогда был его телохранителем. Затем он вновь отправился к тебе. Блейз и Фиона, опередив нас, захватили его вскоре после этого, и я больше не видел его до той ночи, когда мы его вернули. Я страшусь его, потому что он обладает смертельными силами, которых я не понимаю.

— В таком случае, хотел бы я знать, как они вообще сумели заточить его.

— Фиона обладает сходными силами и Блейз, я считаю, тоже. Вдвоем они, очевидно, смогли аннулировать силы Бранда. Кроме того, они создали место, где она не действует. И держали его там.

— Не совсем, — поправил я. — Он отправил-таки сообщение Рэндому. И, когда ему надо было, запросто достиг и меня.

— Тогда явно не совсем, — согласился он. — Однако достаточно, пока мы не прорвали оборону.

— Как ты расцениваешь их отношение ко мне? Мое заточение? Попытку убить, а затем спасти меня?

— Этого я не понимаю. Знаю только, что это было частью борьбы за власть, и та, и другая сторона нашли, как использовать тебя. Поэтому, естественно, одна сторона пыталась убить тебя, в то время как другая старалась сохранить тебя. В конечном итоге, больше всех от тебя выгадал Блейз в той устроенной им атаке.

— Но ведь он же и пытался убить меня тогда на Отражении Земля. Именно он выстрелил по моим шинам, — недоумевающе произнес я.

— Он?

— Именно так рассказал мне Бранд, но это не связывается со всякого рода косвенными доказательствами.

Джулиан пожал плечами:

— В этом я не могу тебе помочь. Я просто не знаю, что происходило в то время между ними.

— И все же ты поддерживал Фиону в Амбере. Ты был очень сердечен с ней, когда бы она ни находилась поблизости.

— Тонко подмечено, — согласился он. — Я всегда был очень привязан к Фионе. Она, безусловно, самая прелестная и самая развитая из всех нас. Жалко, что отец, как тебе хорошо известно, всегда был категоричен, когда речь заходила о браке между братьями и сестрами. Меня беспокоило, что нам приходилось быть противниками так долго, как мы были. Однако после смерти Блейза, твоего заключения, коронации Эрика — все в значительной степени возвратилось к норме. Она приняла их поражение с большим самообладанием и делу конец. Она явно была так же напугана возвращением Бранда, как и я.

— Бранд все рассказал по-иному, но, впрочем, он, конечно, и должен был так сделать, хотя бы потому, что он утверждает, будто Блейз по-прежнему жив, что он отыскал его через Карту и знает, что он на Отражении обучает свои свежие воинские силы для нового удара по Амберу.

— Это возможно, — согласился Джулиан. — Но мы ведь превосходно подготовлены, не так ли?

— Он говорит, что этот удар будет маневром, — продолжал я, — и что настоящая атака произойдет прямо со Двора Хаоса по Черной дороге. Он говорит, что Фиона уже сейчас готовит для этого путь.

Джулиан нахмурился:

— Надеюсь, он лжет. Мне было бы крайне неприятно видеть участвующей в этом Фиону.

— Бранд утверждает, что он вышел из их группы, что он осознал несостоятельность их линии.

— Ха! Я скорее доверился бы тому зверю, которого только что убил, чем положился бы на слово Бранда. Надеюсь, у тебя хватило здравого смысла держать его под надежной охраной, хотя от этого может быть мало толку, если к нему вернулись его старые силы.

— Но в какую игру он может играть сейчас?

— Либо он вновь оживил старый триумвират — мысль, которая мне совсем не нравится, — либо преследует свои личные интересы. Но попомни мои слова, план у него есть. Он никогда не довольствовался ролью зрителя. Он всегда что-нибудь замышлял. Я готов поклясться, что он строит заговоры даже во сне.

— Наверное, ты прав. Видишь ли, дело обретает новый поворот. К добру это или к неприятностям, пока не могу сказать. Я только что подрался с Жераром. Он думает, что я причинил Бранду какое-то зло. Это не так, но в моем положении нельзя было доказать свою невиновность. Насколько мне известно, я был последним человеком, видевшим Бранда. После этого Жерар побывал в его покоях и увидел, что там все разгромлено, повсюду пятна крови, а Бранд исчез. Не знаю, что и подумать.

— Я тоже. Но надеюсь, что на этот раз кто-то выполнил свою работу как следует.

— Господи, все так запуталось. Хотел бы я знать все это раньше.

— У меня никогда не было подходящего момента для разговора с тобой, — пожал плечами Джулиан. — Во всяком случае до этой минуты. И уж не говорю о том времени, когда ты был пленником. Но и потом тебя невозможно было найти — ты исчез надолго. А когда вернулся со своим войском и с новым оружием, я стал сомневаться в твоих намерениях. Ну а потом события закружились слишком быстро. Снова вернулся Бранд. И, чтобы спасти свою шкуру, я должен был скрыться в Арденне. Здесь я силен и могу отразить любое его нападение. Я держал свои патрули в полной боевой готовности и ждал известий о смерти Бранда. Мне хотелось узнать у кого-нибудь из вас, с нами ли он еще. Но я не решался. Думал, что, если он умер, то на мне так и останется подозрение в убийстве. Однако, как только я получаю известие о том, что он жив, я всякий раз решаю, что пора мне прикончить его самому. А теперь еще и вот это… Что ты собираешься делать, Корвин?

— Я отправился, чтобы принести Камень Правосудия оттуда, где я его спрятал на Отражении. Есть способ, с помощью которого его можно использовать для уничтожения Черной дороги. И я попробую им воспользоваться.

— Но как это можно сделать?

— Слишком долго рассказывать. Знаешь, мне только что пришла в голову страшная мысль.

— Какая?

— Бранду нужен Камень. Он спрашивал о нем, а теперь… Эта его сила находить вещи на Отражениях и доставлять их себе… Насколько она велика?

Джулиан задумался. Потом он сказал:

— Он едва ли всемогущ, если ты это имеешь в виду. На Отражениях можно найти все, что хочешь, нормальным способом, как это делаем все мы — путешествуя по ним. Если верить Фионе, он просто сокращает работу ногам. Он может выхватить предмет серийного выпуска, а не конкретный предмет. Кроме того, судя по всему, что мне рассказывал о нем Эрик, этот Камень очень странный объект. Я думаю, что Бранду придется отправиться за ним лично, коль скоро он выяснит, где тот находится.

— Тогда я должен спешить. Я обязан опередить его.

— Я вижу, ты едешь на Барабане, — заметил Джулиан. — Это отличный конь. Он проезжал через Отражения много раз.

— Рад это слышать. А чем займешься ты?

— Вступлю в контакт с кем-нибудь в Амбере и войду в курс всего, о чем мы — не успели поговорить. Думаю, это будет Бенедикт.

— Не выйдет. До него ты не сможешь дотянуться. Он отправился ко Двору Хаоса. Попробуй найти Жерара и убеди его заодно, что я честный человек.

— В этой семье колдуны только рыжие, но я попытаюсь. Ты сказал, ко Двору Хаоса?

— Да, но опять же, время сейчас дорого.

— Конечно. Езжай. У нас будет время поговорить позже, на что я очень надеюсь.

Он сжал мне руку. Я взглянул на мантикору, на собак, сидевших вокруг нее.

— Спасибо, Джулиан. Я… Ты трудный для понимания человек.

— Вовсе нет. Я думаю, что Корвин, которого я ненавидел, умер много веков назад. Скачи быстрей, старик! Если Бранд покажется здесь, я прибью его шкуру к дереву!

Он отдал приказ собакам, и, когда я сел на коня, они набросились на тушу мантикоры, вылизывая ее кровь и отрывая огромные куски мяса. Когда я проехал мимо этого странного, массивного, человекообразного лица, то увидел, что глаза ее были еще открыты, хотя и остекленели. Они были голубыми, и смерть не лишила их невинности. Либо они были всегда такими, либо такое выражение в них было последним даром смерти — бессмысленный способ иронизировать, если это так. Я направил Барабана на тропу и начал свой путь по Отражениям…

Я не торопясь еду по тропе, тучи заволакивают небо, и Барабан тихо ржет, то ли вспоминая о чем-то, то ли что-то предчувствуя. Поворот налево и вверх по холму. Земля коричневая, желтая и вновь коричневая. Деревья приземистые, растущие поодаль друг от друга. Между ними колышется на поднимающемся ветерке трава. Летучий огонь в небе. Гром стряхивает капли дождя. Путь становится крутым и каменистым. Ветер дергает меня за плащ. Вверх, туда, где скалы с прожилками серебра и деревья тянутся в один ряд. Трава, зеленые огни замирают на дожде. Вверх, к скалистым, сверкающим, омытым дождем вершинам, где облака носятся и клубятся, словно река при половодье в горном ущелье. Дождь. Ветер прочищает горло, готовясь запеть. Мы поднимаемся, и вот в поле зрения появляется гребень, словно голова пораженного быка, с рогами, охраняющими тропу. Молнии извиваются вокруг рогов и пляшут между ними. Запах озона. Мы поднимаемся в небо и проносимся по нему. Дождь впереди, словно ограда, и ветер обходит ее. Переходим на противоположную сторону. Дождя нет, воздух неподвижен, небо разглажено и затемнено. Чернота наполнена звездами. Метеоры взрываются, сгорая и выжигая шрамы остаточного изображения. Луны, брошенные, словно пригоршни монет. Три ярких гривенника, тусклый четвертак, пара грошей и один из них в пятнах и царапинах. Затем спускаемся вниз, по длинной, извилистой дороге. Копыта четко, металлически цокают в ночном воздухе. Откуда-то доносится кашель. Темный силуэт, неровный и быстрый, пересекает меньшую луну. Вниз. Земля опускается по обеим сторонам. Внизу тьма. Двигаемся по вершине бесконечной высоты, по дороге, высеченной в стене, яркой от лунного света, тропа извивается, складывается, сгибается, становится прозрачной. Вскоре она плывет, газовая, волокнистая, звезды внизу такие же, как и наверху. Звезды внизу по обеим сторонам. Никакой земли нет. Есть только ночь и тонкая, прозрачная тропа, по которой я должен попытаться проехать. Может быть, так будут выглядеть все дороги в будущем. Царит абсолютная тишина, ленивая тишина, и движения становятся замедленными, как будто ты попал в кинопленку и ее просматривают в замедленном темпе. Тропа резко пропадает, и мы движемся, словно плывя под водой на какой-то огромной глубине, а звезды, как яркие рыбы. Вот эта свобода, эта мощь скачки через Отражения вызывает подъем, похожий на упование, охватывающее солдата в бою, на отчаянную смелость подвига, на прилив вдохновения у поэта, находящего слова для своей поэмы. Мы догнали большой метеор, мы касаемся его массы, несемся по его изрытой поверхности вниз, вокруг, а затем снова вверх. Он вытягивается в большую равнину, она светлеет, затем желтеет… Это песок на нашем пути. Звезды тают, когда темнота растворяется в утреннем восходе. Впереди полосы тени, среди них пустынные деревья. Мы скачем в темноте, проламываясь, сквозь пространства. Яркие птицы летают над нами. Мы слышим их голоса. Вот мы снова в чаще густого леса. Темней земля, гораздо уже путь. Кроны пальм съеживаются до размеров кулака, кора темнеет. Поворот направо, путь расширяется. Копыта Барабана высекают искры из булыжной мостовой. Переулок увеличивается, становится обсаженной деревьями улицей. Мелькает крошечный ряд домов. Яркие ставни, мраморные лестницы, разрисованные ширмы, установленные за вымощенными плитами тротуаров. Проезжает лошадь, запряженная в телегу, нагруженную овощами. Пешеходы поворачиваются и оглядываются на нас. Легкое гудение голосов. Дальше проезжаем под мостом, едем вдоль ручья, пока он не расширяется в реку, бурлящую до моря. Глухо стучим копытами по берегу, под лимонным небом несутся голубые облака. Соль, водоросли, ракушки, гладкая анатомия плавника. Белые брызги с моря, цвета извести. Мчимся туда, где линия воды кончается у террасы. Поднимаемся. Каждая ступенька крошится и рушится вниз, теряя свою неповторимость, соединяясь с гулом прибоя. Вверх, к плоской, заросшей деревьями равнине, к золотому городу, мерцающему, словно мираж, на другом конце ее. Город растет, темнеет под летним зонтиком, его серые башни вытягиваются ввысь, стекло и металл сверкают сквозь мрак. Башни начинают качаться. Город беззвучно обваливается в себя, когда мы проезжаем. Башни опрокидываются. Клубится и поднимается пыль, окрашенная розовым с какой-то нежной подсветкой. Плывет тихий звук. Пылевая буря, быстро спадающая, уступающая место туману. Короткие автомобильные гудки доносятся сквозь него. Дрейф, короткий подъем, разрыв в серо-белом, жемчужно-белом, смещение. Следы наших копыт на обочине грунтовых дорог. Справа бесконечные ряды неподвижных машин. Снова наплывает жемчужно-белое, серо-белое. Взвизги и завывания непонятно откуда. Беспорядочные вспышки света. Еще раз подъем. Туман снижается и испаряется. Трава. Небо теперь ясное и нежно-голубое. Солнце несется к закату. Птицы. Корова жует в поле, пялясь на нас. Перепрыгиваем через деревянный забор и скачем по сельской дороге. Внезапный холодок за холмом. Травы сухие и снег на земле. Ферма с жестяной крышей на пригорке, струйка дыма над ней. Дальше холмы вырастают, солнце закатывается, за ним тащится темнота. Россыпь звезд. Вот дом, вот еще один, длинный проезд к нему мелькает среди деревьев. Фары… Прочь на обочину дороги. Притянем дождь и дадим ему пройти. Я вытер лоб, отряхнул рубашку и рукава, потрепал по шее Барабана. Ехавшая навстречу машина притормозила, приблизившись ко мне. Я увидел смотревшего на нас, разинув рот, водителя. Я чуть тряхнул поводьями, и Барабан продолжал путь. Автомобиль остановился, и шофер что-то крикнул мне вслед, но я продолжал свой путь. Спустя несколько минут я услышал, как он отъезжает. После этого мы долго ехали по сельской местности. Я не спешил, проезжая мимо знакомых ориентиров, вспоминая, как я бывал здесь раньше. Несколько миль спустя мы выехали на другую дорогу, пошире и получше. Там я повернул. Температура продолжала падать, но холодный воздух был чист и сладок. Долька луны сияла над холмами слева от меня. Над головой проплывало несколько мелких облачков, окрашиваемых четвертью луны мягким, пыльным светом. Был очень слабый ветер, случайное шевеление ветвей, и ничего больше. Через некоторое время на дороге стали попадаться рытвины, и я понял, что мы почти у цели. Изгиб и еще пара рытвин. Я увидел валун рядом с подъездной дорогой и прочел на нем свой адрес. Тут я поднял взгляд на холм и натянул поводья. На подъездной дороге стоял фургон, и в доме горел свет. Я свел Барабана с дороги и направил через поле в рощу. Я привязал его у ели, погладил по шее и сказал, что скоро вернусь. И вот я опять на дороге. Машин не видно. Я перешел ее и пошел по противоположной стороне, проходя позади фургона. Свет в доме горел только в гостиной. Я повернул налево, обошел вокруг дома и остановился на заднем дворе, оглядываясь по сторонам. Что-то тут было не так. Задний двор изменился. Пара пришедших в негодность плетеных стульев, приставленных к обветшалым цыплячьим клеткам, которые я так никогда и не потрудился убрать, исчезла. Так же, как, если уж на то пошло, и цыплячьи клетки. А ведь они были, когда я в последний раз проходил этой дорогой. Сухие ветви деревьев, наваленные мной давным-давно, чтобы пойти на дрова, тоже исчезли. Пропала куча компоста. Я двинулся к месту, где она была. Все, что там осталось, это неровный клок голой земли, приблизительно той же формы, что и сама куча. Но, настраиваясь на Камень, я открыл, что могу заставить себя почувствовать его присутствие. Я на миг закрыл глаза и попытался так и сделать. Ничего не получилось. Я вновь посмотрел вокруг, внимательно приглядываясь, но не было видно никакого отблеска. Я уже и не ожидал ничего увидеть, как можно, если я не почувствовал его в такой близости! В освещенной комнате не было никаких занавесок. Оглядывая дом, я увидел, что ни в одном окне не было занавесок, штор, жалюзи или ставней. Следовательно… Я обошел дом с другого конца. Приблизившись к первому освещенному окну, я быстро заглянул в него. Большую часть пола покрывали замызганные тряпки. Человек в кепи и спецовке красил противоположную стену. Конечно! Я попросил Билла продать мой дом и подписал необходимые документы, пока был пациентом в местной клинике. Все это случилось тогда, когда меня, раненого, спроецировала сюда какая-то сила. Вероятно, это было действие Камня во время покушения на меня в Амбере. Это случилось несколько недель назад по местному времени. А мне казалось, что прошел уже год. Ведь я побывал за это время во Дворе Хаоса, где у времени совсем другой отсчет. Да и в Амбере часы идут совсем по-другому. Билл, конечно, выполнил мою просьбу. Но дом был в плохом состоянии. Он был заброшен и разграблен. Потребовалось несколько оконных рам, кое-какая работа на крыше, новые водосточные трубы, нужно было покрасить, надраить, отполировать стены, пол, потолок и, конечно, следовало выволочь много мусора, как снаружи, так и изнутри. Я пошел прочь по склону к дороге, вспоминая, как проделал этот путь раньше, в полубреду, на четвереньках, истекая кровью. Та ночь была намного холодней, а снег был и на земле, и в воздухе. Я прошел неподалеку от места, где я сидел, пытаясь остановить машину. Воспоминания были нечеткими, но я все еще помнил тех, кто проехал мимо. Я перешел через дорогу и прошел через поле к роще. Отвязав Барабана, я уселся в седло.

— Мы еще немного попутешествуем, — сообщил я ему, — на этот раз не слишком далеко.

Мы снова направились к дороге и поехали по ней мимо моего дома. Если бы я не просил Билла продать его, куча компоста по-прежнему красовалась бы на старом месте. И Камень по-прежнему преспокойно лежал бы в ней. А я, без хлопот взяв его оттуда, уже возвращался бы в Амбер, чтобы совершить то, что задумал. Теперь же я должен продолжить свой поиск, и это будет нелегко. У меня возникло такое чувство, что время снова поджимает меня. По крайней мере, здесь его соотношение с амберским временем пока что было для меня благоприятным. Я окликнул Барабана и тряхнул поводьями. Нельзя терять ни секунды. Через полчаса я был в городке, ехал по его тихой улочке в жилом районе, окруженный со всех сторон домами. У Билла горел свет. Я свернул на площадку у его особняка и оставил Барабана на заднем дворе. На мой стук вышла Элис, на миг уставилась на меня, а затем воскликнула:

— Боже мой! Карл!

Спустя несколько минут я сидел с Биллом в гостиной. Элис хлопотала на кухне. Пришлось ей на скорую руку собирать ужин, раз уж спросила, не хочу ли я чего-нибудь пожевать. Билл разглядывал меня, покуривая трубку.

— Твои способы уходить и приходить по-прежнему эффектны, — проронил он.

Я улыбнулся:

— Приходится при нашей профессии.

— Та медсестра в поликлинике… Едва ли кто-то поверил тому, что она рассказала.

— Кто-то?

— Да, да. И этот кто-то — я сам.

— Что же она рассказывала?

— Она утверждала, что ты прошел в центр палаты, стал двухмерным и просто растаял, как подобает старому солдату вроде тебя. А вслед за тобой полетела радуга.

— Радуга? Это может быть результатом глаукомы. Ей следовало бы провериться у окулиста.

— Она проверялась, — ответил Билл. — Ничего аномального.

— О, тем хуже. Следующее, что приходит на ум, это неврологическое заболевание.

— Брось, Карл. С ней все в порядке, и ты это знаешь.

Я улыбнулся и пригубил виски.

— А ты в комплекте с мечом, — заметил он, — похож на игральную Карту, которую я однажды у тебя видел. Что происходит, Карл?

— Это все очень сложно, даже сложнее, чем было в последний раз, когда мы разговаривали.

— Это означает, что ты все еще не можешь ничего мне объяснить?

Я покачал головой.

— Ты своими вопросами выиграл полностью оплаченную турпоездку ко мне на родину. Сможешь совершить ее, когда все это закончится, — пообещал я. — Если у меня тогда еще будет родина. А сейчас время вытворяет ужасные вещи.

— Что я могу сделать, чтобы помочь тебе?

— Мне нужна информация. О моем старом доме. Кто этот парень, который устроил там ремонт?

— Эд Уэллен, местный подрядчик. По-моему, ты его знаешь. Разве не он ставил тебе душ или что-то в этом роде?

— Да, он, вспомнил.

— Он сильно расширил дело, купил какое-то тяжелое оборудование. Сейчас на него работает много парней. Я улаживал его дела.

— Ты знаешь, кому он поручил ремонт моего дома сейчас?

— Так вот сразу — нет. Но за минуту я могу это выяснить.

Он положил руку на телефон, находившийся на краю стола:

— Мне позвонить ему?

— Да. Но дело не только в этом. Меня по-настоящему интересует лишь одно. На заднем дворе была куча компоста. Она была там, когда я приходил в последний раз. Теперь она исчезла. Я должен обязательно выяснить, что с ней сталось.

Билл чуть склонил голову вправо и усмехнулся, не вынимая трубки изо рта:

— Ты серьезно?

— В тот раз я кое-что спрятал в этой куче, когда полз там, украшая снег драгоценной жидкостью алого цвета. Теперь я должен найти это кое-что.

— Что именно?

— Рубиновый кулон.

— Бесценный, надо полагать?

— Ты прав.

Билл медленно кивнул:

— Если бы это был кто-то другой, я бы заподозрил розыгрыш. Сокровище в куче компоста… Семейная реликвия?

— Да. Сорок или пятьдесят каратов. Оправа простая. Тяжелая цепь.

Билл вынул изо рта трубку и тихо присвистнул:

— Ты не возражаешь, если я спрошу, зачем ты туда его положил?

— Если бы я этого не сделал, то был бы сейчас протухшим покойником.

— Весьма веская причина.

Билл снова протянул руку к телефону.

— Домом у нас уже интересовались, — заметил он. — Очень неплохо, поскольку я его еще не рекламировал. Парень прослышал от кого-то, кто прослышал еще от кого-то. Я показал ему дом этим утром. Он подумает. Мы можем продать его довольно быстро.

Он начал набирать номер.

— Подожди, — остановил я его. — Расскажи мне о нем.

— Худощавый парень, рыжий, с бородой. Заявил, что он художник и хочет купить дом в сельской местности.

— Сукин сын! — выругался я.

Элис вошла в комнату с подносом и улыбнулась, подавая его мне.

— Всего лишь пара бутербродов с котлетами и остатки салата. Волноваться не из-за чего.

— Спасибо. А я готов был съесть и старого коня. Представляешь, как после этого было бы у меня на душе.

— Мне думается, что и конь был бы не слишком этим доволен, — произнесла Элис и вернулась на кухню.

— Куча компоста была еще там, когда ты привел его в дом?

Бил закрыл глаза и наморщил лоб.

— Нет, — через минуту ответил он. — Двор был уже очищен.

— Это уже кое-что, — обрадовался я и принялся за еду.

Билл позвонил, и разговор длился несколько минут. Я улавливал общий смысл беседы. Но, когда он повесил трубку, выслушал полный отчет о ней. За это время я прикончил свой ужин и запил его тем, что еще осталось в стакане.

— Ему было крайне неприятно видеть, как зря пропадает хороший компост, — сообщил Билл, — поэтому он погрузил кучу в свой «пикап» всего лишь позавчера и забрал на свою ферму. Он свалил ее на участке, который собирается культивировать, и еще не нашел времени, чтобы раскидать по всему полю. Он говорит, что не заметил никакого камня, но мог легко прозевать его.

Я кивнул:

— Если ты одолжишь мне фонарик, то я не стану откладывать это дело на завтра.

— Разумеется. Я отвезу тебя.

— Я бы не хотел расставаться со своим конем.

— Ну, тебе, вероятно, понадобятся грабли и лопата или вилы. Я могу привезти их и встретить тебя там, если ты знаешь, где это место.

— Я знаю, где живет Эд. У него должны быть инструменты.

Билл пожал плечами и улыбнулся.

— Ладно, — бросил я. — Позволь мне воспользоваться твоей ванной, а затем в путь.

— Ты, кажется, знаешь этого перспективного покупателя?

Я отставил поднос в сторону и встал:

— В последний раз ты слышал о нем как о Брендоне Кори.

— Парне, который выдавал себя за твоего брата, чтобы упрятать тебя в лечебницу?

— Он не выдавал себя! Он мой брат!

— Он был там.

— Где?

— У Эда. Сегодня в полдень. По крайней мере, там был бородатый рыжий.

— И что он делал?

— Он сказал, что он художник и что хотел бы получить разрешение поставить свой этюдник на поле, чтобы нарисовать его.

— И Эд ему позволил?

— Да, конечно. Он подумал, что это неплохая мысль — увековечить свое поле. Вот почему он рассказал мне об этом. Хотел похвастаться.

— Собирай инструменты. Я встречусь с тобой там.

— Ладно.

Первым делом в ванной я достал свои Карты. Я должен был срочно соединиться с кем-нибудь в Амбере, с кем-нибудь достаточно сильным, чтобы остановить рыжего. Но с кем? Бенедикт был на пути ко Двору Хаоса. Рэндом искал своего сына, а с Жераром я расстался недавно, и отношения у нас после последней встречи были отнюдь не дружеские. Я пожалел, что у меня не было Карты Ганелона. И все-таки решил вызвать Жерара. Я вытащил его Карту и проделал обычные мысленные маневры. Спустя несколько мгновений у меня возник контакт.

— Корвин?

— Только выслушай, Жерар! Бранд жив, если это только может служить каким-то утешением. К сожалению, я в этом чертовски уверен. Дальше будь внимателен. Это так же важно, как жизнь и смерть. Ты обязан кое-что сделать и спешно.

Выражение на его лице, пока я говорил, быстро менялось — гнев, удивление, интерес.

— Говори! — буркнул он.

— Бранд может очень скоро вернуться. Фактически, он уже может находиться в Амбере. Ты еще не видел его? Нет?

— Нет.

— Надо обязательно помешать ему пройти Лабиринт.

— Не понимаю. Но я могу поставить охрану перед залом Лабиринта.

— Поставь охрану внутри помещения. У него есть теперь странный способ приходить и уходить. Если он пройдет Лабиринт, могут случиться страшные вещи.

— Тогда я лично прослежу за этим. Что происходит?

— Сейчас не время объяснять. Вот еще что… Льювилла вернулась в Ребма?

— Да.

— Свяжись с ней через Карту. Она должна предупредить Маури, что Лабиринт в Ребма тоже надо охранять.

— Насколько это серьезно, Корвин?

— Это может быть концом всего. А теперь мне пора идти.

Я прервал контакт и направился через кухню к задней двери, задержавшись ровно настолько, чтобы поблагодарить Элис и пожелать ей спокойной ночи. Если Бранд получил Камень и настроился на него… Я не был уверен, что он это сделает, но у меня были дурные предчувствия. Я вскочил на Барабана и развернул его к дороге. Билл уже выбирался задним ходом по подъездной дороге…

Я ехал напрямик через поля, тогда как Билл вынужден был следовать по дорогам, и поэтому я не так уж и отстал от него. Когда я подоспел, он разговаривал с Эдом, показывавшим на юго-запад. Я спешился, и Эд стал разглядывать Барабана.

— Отличный конь! — оценил он.

— Спасибо.

— Вы давно у нас не бывали.

— Да.

Мы обменялись рукопожатием.

— Рад вновь видеть вас. Я только что говорил Биллу, что по-настоящему не знаю, сколько тут пробыл художник. Мне кажется, он уехал, когда стемнело. Я не обратил на это внимания. Ну, а если он действительно искал какую-то вашу вещь и знал, что она спрятана в куче компоста, то, по всей вероятности, он еще там. Если хотите, я возьму свой дробовик и пойду с вами.

— Нет, — отказался я, — спасибо. Я прекрасно знаю, с кем мы имеем дело. Ружье не понадобится. Мы просто пойдем и немного пошарим.

— Позвольте мне помочь вам.

— Вам незачем это делать, — произнес я.

— А вот коню потребуется моя забота. Как вы смотрите на то, если я напою и накормлю его, а также расчешу ему гриву.

— Уверен, что он будет благодарен вам. Я, во всяком случае, испытывал бы именно это чувство на его месте.

— Как его зовут?

— Барабан.

Он подошел к Барабану и попытался с ним познакомиться.

— О’кей, — сказал он. — Я буду в хлеву. Если я вам зачем-то понадоблюсь, только крикните.

— Спасибо.

Я взял инструменты из машины Билла, он понес электрический фонарик, ведя меня на юго-запад, куда показывал Эд. Мы переходили поле, Билл светил, а мой взгляд скользил за лучом в поисках сваленной кучи. Я невольно вздохнул, когда увидел то, что от нее осталось. Вываленный из кузова компост не был бы разбросан по полю, он так и лежал бы грудой. Видно, кто-то, не торопясь, основательно порылся в нем. И все же нельзя было сказать с уверенностью, нашел ли то, что искал, тот, кто здесь хорошо поработал.

— Как ты думаешь, он нашел? — поинтересовался Билл.

— Не знаю.

Я положил инструменты на землю и приблизился к самому большому холмику компоста.

— Посвети сюда, Билл.

Я прошелся взглядом по тому, что осталось от кучи, затем принес грабли и принялся разгребать ее. Я разбил каждый ком и разрыхлил его, проводя по нему зубьями. Через некоторое время Билл установил фонарь под удобным углом и пришел ко мне на помощь.

— У меня странное чувство, — проговорил он.

— У меня тоже.

— Кажется, мы явились слишком поздно.

Мы продолжали размельчать и разрыхлять комья.

Я ощутил знакомый зуд присутствия, выпрямился и подождал.

Спустя несколько секунд возник контакт.

— Корвин!

— Я здесь, Жерар.

— С кем ты разговариваешь? — спросил Билл.

Я поднял руку, прося его помолчать, и снова вошел в контакт с Жераром. Он стоял в тени у начала Лабиринта, опираясь на свой большой меч.

— Ты был прав, — промолвил он. — Бранд появился тут всего минуту назад. Я не знаю, как он попал сюда. Он вышел слева, вон там, — показал он. — С минуту он смотрел на меня, а затем повернулся кругом и пошел обратно. Он не ответил, когда я его окликнул. Я включил фонарь, но его нигде не было видно. Он просто исчез. Что мне делать сейчас?

— С ним был Камень Правосудия?

— Не могу сказать. Я видел его мельком и при плохом освещении.

— Следят за Лабиринтом в Ребма?

— Да, Льювилла их предупредила.

— Отлично. Будь настороже. Я скоро снова свяжусь.

— Извини, Корвин. Я насчет того, что случилось недавно…

— Забудь про это.

— Спасибо. Этот Ганелон крепкий малый.

— Не слабак, — согласился я. — Ну, следи за Лабиринтом.

Его образ растаял, когда я освободил контакт, но затем произошла странная штука. Ощущение контакта, тропы осталось при мне — беспредметное, открытое, словно включенное радио, не настроенное ни на какую волну. Билл стал странно смотреть на меня:

— Карл, что происходит?

— Не знаю. Подожди минуту.

Вдруг снова возник контакт, хотя и не с Жераром. Она, должно быть, пыталась дозваться меня, пока мое внимание было отвлечено.

— Корвин, это важно.

— Говори, Фи.

— Ты не найдешь там того, что ищешь. Он у Бранда.

— Так я и думал.

— Мы должны остановить его. Я не знаю, все ли ты знаешь…

— И я тоже больше не уверен, — произнес я, — но я держу под охраной Лабиринты в Амбере и Ребма. Жерар только что сообщил мне, что Бранд появился у амберийского, но его спугнули.

Она кивнула своей изящной головкой. Ее рыжие локоны были в необычном беспорядке, и выглядела она усталой.

— Я знаю об этом и держу его под наблюдением. Но ты забыл еще об одной возможности.

— Нет, — возразил я. — По моим расчетам, Тир-на Ног-та пока недоступен.

— Я говорю не об этом. Он направился к самому первозданному Лабиринту.

— Чтобы настроить Камень?

— В первый раз с начала до конца, — подтвердила она.

— Чтобы пройти его, ему придется прогуляться через поврежденный участок. Как я понимаю, это более чем трудно…

— Так, значит, ты знаешь об этом. Хорошо. Это сбережет время. Темный участок не доставит ему таких хлопот, как нам. Он пришел к соглашению с этой тьмой. Мы обязаны остановить его сейчас.

— Ты знаешь какой-нибудь короткий путь напрямик туда?

— Да. Иди ко мне. Я отведу тебя туда.

— Минуточку. Я хочу взять с собой Барабана.

— Для чего?

— Трудно сказать. Именно поэтому я и хочу его иметь при себе.

— Отлично. Тогда проведи меня к себе. Мы с такой же легкостью можем отправиться оттуда, как и отсюда.

Я протянул руку. Через мгновение я держал ее. Она шагнула вперед.

— Господи! — выдохнул Билл, отпрянув. — У меня появились сомнения, здоров ли ты, Карл. Теперь же я беспокоюсь о своем рассудке. Она ведь тоже была на одной из Карт, не так ли?

— Да, Билл. Это моя сестра Фиона. А это Билл Рот, очень хороший друг.

Фи протянула руку и улыбнулась. Я оставил их там, пока ходил за Барабаном. Спустя несколько минут я привел его.

— Билл, — произнес я. — Сожалею, что зря отнял у тебя время. Эта штука у моего брата, и мы сейчас отправляемся за ним. Спасибо тебе за помощь.

Я пожал ему руку, а он произнес:

— Корвин…

— Да, это мое имя, — улыбнулся я.

— Мы с твоей сестрой поговорили. Немного я смог узнать за несколько минут, но я понял, что дело это опасное. Так что я желаю удачи. Я все еще хочу однажды услышать всю историю.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Я позабочусь о том, чтобы она дошла до тебя.

Я вскочил на коня, нагнулся и, подняв Фиону, посадил ее перед собой.

— Спокойной ночи, мистер Рот, — попрощалась она, после чего обратилась ко мне — Трогай медленно через поле.

Так я и сделал.

— Бранд утверждает, что ножом ударила его именно ты.

Мы отъехали достаточно далеко, чтобы чувствовать себя наедине.

— Совершенно верно, так оно и было.

— Зачем ты это сделала?

— Чтобы избежать катастрофы.

— У меня был с ним долгий разговор. Он утверждал, что первоначально ты, Блейз и он заключили союз, чтобы захватить власть.

— И это верно.

— Он рассказывал мне, что он доверился Каину, пытаясь привлечь его на вашу сторону, но Каин на это не пошел, а кроме того, передал разговор Эрику и Джулиану. Так возникла их собственная группа, которая решила преградить вам дорогу к трону.

— В основном все, что он тебе рассказал — правда. У Каина были собственные принципы, долгосрочные, но, тем не менее, принципы. Он был, однако, не в таком положении, чтобы добиваться их осуществления. Поэтому и решил, что, если уж его удел — быть младшим, ему лучше служить под началом Эрика, чем Блейза. Я не могу понять его позиции.

— Он также упоминал, что ваша тройка заключила сделку с силами в конце Черной дороги, при Дворе Хаоса.

— Да, — подтвердила она, — заключили.

— Ты употребляешь прошедшее время.

— Именно оно и подходит для нас с Блейзом.

— Бранд говорит об этом совершенно иначе.

— Еще бы!

— Он заявил, что ты и Блейз хотели продолжать поддерживать этот союз, но что он решил отказаться от него. Он утверждал, что из-за этого вы и выступили против него, заточив его в башне.

— А почему мы попросту не убили его?

— Сдаюсь. Скажи мне сама.

— Он был слишком опасен, чтобы оставлять его на свободе, но убить его мы тоже не могли, потому что он знал кое-что жизненно важное.

— Что?

— С исчезновением Дворкина Бранд был единственным, кто знал, как исправить повреждение, причиненное им первичному Лабиринту.

— У вас было достаточно времени, чтобы выжать из него эти сведения.

— Он обладает невероятными ресурсами.

— Тогда почему же ты ударила его ножом?

— Повторяю, чтобы избежать катастрофы. Мы должны были отнять у него либо свободу, либо жизнь. Ему лучше было умереть. Но тогда нам пришлось бы открывать заново метод ремонта Лабиринта.

— Если это так, то почему ты вместе с нами содействовала его возвращению из башни?

— Во-первых, я не сотрудничала, а пыталась воспрепятствовать этому, но у меня ничего не вышло — вы приложили столько стараний. Во-вторых, вы пробились к нему, обойдя меня, и я должна была находиться поблизости, чтобы убить его в том случае, если вы преуспеете. Очень жаль что все вышло так, как вышло.

— Ты подтверждаешь, что вы с Блейзом передумали насчет того союза, а Бранд — нет?

— Да.

— А как это повлияло на ваше желание добиться трона?

— Мы решили, что можем справиться с этим без всякой дополнительной помощи.

— Понимаю.

— Ты мне веришь?

— Боюсь, что начинаю верить.

— Поверни сюда.

Я въехал в горное ущелье. Дорога была узкой и очень темной, над нами была всего одна полоска звезд. Фиона манипулировала Отражениями, пока мы разговаривали, ведя нас с поля Эда вниз, в туманное место, похожее на торфяник, затем снова вверх, к ясной и каменистой тропе среди гор. Теперь, когда мы двигались через темное ущелье, я почувствовал, что она снова работает с Отражениями. Воздух был прохладным, но не холодным. Чернота слева и справа от нас была абсолютной, казалось, перед нами бездонная глубина, а не тень от соседней скалы. Это впечатление усиливалось. И неожиданно я понял, что копыта Барабана не стучат, не слышно никакого звука, конь будто парит в небесах.

— Чем я могу завоевать твое доверие? — промолвила Фиона.

— Это звучит слишком значительно.

Она рассмеялась:

— Тогда я скажу иначе. Что я могу сделать, чтобы убедить тебя в моей правдивости?

— Ответь лишь на один вопрос.

— На какой?

— Кто стрелял по моим шинам?

Фиона рассмеялась:

— Ты ведь вычислил это, не так ли?

— Может быть. Скажи мне сама.

— Бранд. Ему не удалось уничтожить твою память, и поэтому он решил, что лучше проделать более основательную работу.

— До меня дошли слухи, что стрелял Блейз, и он же оставил меня в озере, а Бранд прибыл как раз вовремя, чтобы вытащить меня и спасти мне жизнь. Фактически полицейский рапорт указывает на то, что дело было именно так.

— А кто вызвал полицию? — спросила Фиона.

— Они записали это как анонимный звонок, но…

— Ее вызвал Блейз. Он не мог добраться до тебя вовремя, чтобы спасти, как только понял, что происходит, и надеялся, что это сделает полиция. К счастью, так и получилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Бранд не вытаскивал тебя из-под обломков. Ты сам выбрался. Он ждал поблизости, чтобы удостовериться, что ты погиб, а ты выплыл и сумел выбраться на берег. Он спустился вниз, чтобы узнать, в каком ты состоянии — умрешь ли сам или же ему нужно снова бросить тебя в озеро. Но тут прибыла полиция, и ему пришлось скрыться. Вскоре после этого мы догнали его и заточили в башне. Надо сказать, что это было нелегко и потребовало немало усилий. Потом я нашла Эрика и рассказала ему обо всем, что случилось. Тогда он приказал Флоре положить тебя в другую клинику и позаботиться, чтобы тебя выпустили оттуда только после его коронования. Так ему было спокойней.

— Сходится, — прошептал я. — Спасибо.

— Что сходится?

— Я был всего лишь сельским лекарем во времена более простые, чем нынешние, и никогда не имел отношения к психиатрии, но я все-таки знал, что человека не подвергают шокотерапии, чтобы восстановить его память. Шокотерапией добиваются как раз противоположного результата — она уничтожает краткосрочные воспоминания. У меня сразу зародились подозрения, как только я узнал, что мне устроил Бранд. Я создал собственную гипотезу. Автокатастрофа не восстановила мою память, равно как и шокотерапия. Я начал, наконец, вновь обретать ее естественно, а не в результате какой-то конкретной травмы или лечения. Должно быть, я кому-то рассказал об этом, а Бранд услышал и поменял тактику. Он решил, что мое выздоровление наступило не вовремя. Поэтому он отправился на мое Отражение и добился, чтобы меня упрятали в лечебницу и подвергли терапии, которая, как он надеялся, сотрет то, что я недавно открыл снова. Это удалось лишь частично, в том смысле, что память моя начисто потеряла два дня моей жизни. Это были те дни, когда меня лечили или пытали шоком. Автокатастрофа тоже могла внести свой вклад. Но когда я сбежал из Портеровской лечебницы и его попытка убить меня не удалась, процесс восстановления памяти стал нарастать, особенно после того, как я вновь пришел в сознание в Гринвуде и убрался оттуда. Я вспоминал все больше и больше и, пока жил у Флоры, вылечился почти окончательно. Рэндом ускорил восстановление памяти, отведя меня в Ребма, где я прошел Лабиринт. Однако, теперь я убежден, если бы этого и не произошло, память ко мне все равно вернулась бы. Это могло занять несколько более долгий срок, но я все равно прорвался бы. Это был уже необратимый процесс, он шел по инерции, я заново открывал мир, созданный внутри меня, и этот мир был памятью. Для себя я давно сделал вывод — Бранд пытался помешать мне. Это и сходится с тем, что ты мне только что рассказала.

Полоска звезд над нами сузилась и наконец исчезла. Теперь мы пробирались по совершенно черному туннелю, и свет мерцал далеко перед нами.

— Да, — подтвердила Фиона. — Ты угадал правильно. Бранд боялся тебя. Он говорил, что видел однажды ночью в Тир-на Ног-та, что ты вернулся и расстроил все наши планы. В то время я не обратила на это внимания, потому что даже не знала, жив ли ты еще. Вот тогда-то он, должно быть, и задумал найти тебя. Выведал ли он, где ты, какими-то тайными средствами или просто подсмотрел в мозгу Эрика место твоего обитания — я не знаю. При случае он способен и на такой подвиг. Как бы то ни было, он тебя обнаружил, а остальное ты знаешь.

— Его вначале заинтересовало, почему в тех местах находится Флора и что это за странная связь у нее с Эриком. Так, по крайней мере, он утверждает. Но теперь это не имеет значения. Что ты намерена с ним делать, если мы его встретим?

Фиона тихо засмеялась:

— У тебя на боку меч, — заметила она.

— Не так давно Бранд говорил мне, что Блейз все еще жив. Это правда?

— Да.

— Тогда почему же здесь я, а не Блейз?

— Блейз не настроен на Камень, а ты настроен. Ты взаимодействуешь с ним на близком расстоянии, и он попытается сохранить тебе жизнь, если ты будешь в опасности. Риск, следовательно, не такой большой, — объяснила Фиона.

Затем, несколько минут спустя, она предупредила:

— Однако не считай это гарантией. Быстрый удар все же может опередить его реакцию. Ты можешь умереть в его присутствии.

Свет впереди стал ярче, но по-прежнему не было ни малейшего ветерка, звука или запаха. Мы скакали вперед, и я размышлял над тем, что узнал от Фионы. С тех пор, как я вернулся, было столько откровений. Каждый толковал случившееся на свой лад. У каждого были свои резоны для действий и свои оправдания событий прошлых и настоящих. Каждому казалось, что прав он и что только он действует на благо королевства и что в данную минуту можно действовать только так. Надежды и планы, воспоминания и предчувствия, холодный расчет и горячие чувства кружились, сталкивались в водоворотах, словно полая вода на улицах города. Добавьте к этому факты, которые я собрал по крупицам, чтобы сделать из них памятник на могиле своего прежнего «Я». И каждая волна нового толкования событий опять срывала с якорей то, что я уже считал незыблемым. И вся картина того, что произошло, менялась настолько, что сама жизнь казалась постоянно меняющейся игрой. Истина была недостижима. И все же я знал теперь гораздо больше, чем раньше, был намного ближе к сути дела. И пьеса, в которой я стал играть свою роль по возвращении, еще была далека от развязки.

Чего же я все-таки хотел? Узнать правду, соответствовать происходящему действию, соответствовать самой жизни. Смешно? Наверное. Тем более, что, кажется, никому не удавалось достичь и того и другого. А коли так, то главное — приближение к истине, раз уж невозможно достичь ее, По-моему, и этого уже достаточно. Скажем так: если тебе удалось взмахнуть мечом не впустую, если тобой руководило стремление к истине и справедливости, то это и есть та высшая компенсация за бесплодные усилия, на какую только можно рассчитывать в этом мире. Я рассмеялся своим мыслям и проверил, по-прежнему ли свободно выходит из ножен мой клинок.

— Бранд утверждал, что Блейз набрал новую армию, — начал было я.

— Позже, — прервала Фиона. — Времени больше нет.

Она была права. Светящийся круг двигался на нас. Он приближался со скоростью большей, чем двигались мы. Казалось, что длина туннеля сама сокращалась. Свет лился в отверстие, которое мне казалось входом в пещеру.

— Отлично, — проговорил я.

Спустя несколько минут мы добрались до этого отверстия и прошли через него. Я зажмурился, когда мы вышли. Слева от меня было море, казалось, слившееся с небом того же цвета. Золотое солнце, висевшее в нем, выпускало во всех направлениях блестящие лучи. Позади меня не было теперь ничего, кроме скалы. Наш проход в этом месте исчез без следа. Внизу, не слишком далеко, передо мной лежал первичный Лабиринт. Какая-то фигура преодолевала вторую из его внешних дуг, настолько сосредоточив внимание на своих усилиях, что явно не замечала нашего присутствия. Красный блеск ударил мне в глаза, когда он повернулся. Камень висел теперь на его шее, как он висел раньше на моей, Эрика, отца. Конечно же это был Бранд. Я спешился, поднял глаза на Фиону, маленькую, глубоко расстроенную, и вложил в ее руку поводья Барабана.

— Есть у тебя какой-нибудь иной совет, чем отправиться вслед за ним? — прошептал я.

Она покачала головой. Тогда, повернувшись, я вытащил Грейсвандир и широким шагом двинулся вперед.

— Желаю удачи, — тихо прошептала она.

Идя к Лабиринту, я увидел длинную цепь, ведущую из входа в пещеру к неподвижному теперь грифону. Голова Винсера лежала на земле в нескольких шагах от тела. Из шеи текла на камень красная кровь. Приблизившись к началу Лабиринта, я проделал быстрый расчет. Бранд уже совершил несколько поворотов вокруг главной спирали узора. Он углубился в нее приблизительно на два с половиной витка. Если бы нас разделял только один виток, я мог бы дотянуться до него своим мечом, достигнув параллельной позиции. Однако чем дальше проникаешь в узор, тем тяжелее становятся шаги. Следовательно, Бранд передвигался с постоянно уменьшающейся скоростью, так что догнать его нетрудно. Впрочем, не было нужды догонять его. Нужно было просто набрать полтора витка и занять позицию напротив его позиции. Я поставил ногу на Лабиринт и двинулся со всей быстротой, на какую оказался способен. Мои ступни начали окружать голубые искры, когда я пронесся через первый вираж вопреки возрастающему сопротивлению. Искры быстро поднимались. Волосы мои взлетели, когда я наткнулся на первую Вуаль. Я проталкивался вопреки давлению Вуали, гадая, заметил ли меня Бранд. Сам же я не в состоянии был отвлечься ни на секунду, чтобы глянуть на него. Сопротивление нарастало. Я миновал Вуаль и снова стал двигаться вперед с большой скоростью. Вот тогда-то я и взглянул на Бранда. Он только-только выходил из ужасной второй Вуали. Голубые искры достигали его пояса. На лице у него была улыбка решимости и торжества, когда он высвободился и сделал шаг вперед. В этот момент он заметил меня. Усмешка исчезла, и он заколебался. Это было очко в мою пользу. В Лабиринте никогда не надо останавливаться. Если остановишься, то сдвинуться снова будет ужасно трудно.

— Ты явился слишком поздно! — крикнул Бранд.

Я ему не ответил. Я просто продолжал идти. Голубые огни падали с узора Лабиринта на клинок Грейсвандир.

— Тебе не пройти через черный участок, — крикнул он.

Я продолжал идти. Темный район был теперь как раз передо мной. Я был рад, что он занимал один из наиболее трудных участков на этом обороте витка. Бранд двинулся вперед и медленно начал свое продвижение к Великой Кривой. Если я смогу настичь его там, это будет вообще не состязание. Он там будет беспомощен и не сможет защищаться. Приблизившись к поврежденному участку Лабиринта, я вспомнил, как мы с Ганелоном перерезали Черную дорогу во время своего бегства из Авалона. Я сумел сломить мощь Черной дороги, когда мы пересекали ее, держа в уме образ Лабиринта. Теперь вокруг меня повсюду был сам Лабиринт, мне не нужно было приближать его. Я подумал о том, что Бранд пытается испугать меня. Хотя мне пришло в голову, что сила темного места вполне могла быть мощнее здесь, в своем истоке. Когда я приблизился к нему, Грейсвандир запылала с неожиданной силой, превосходившей ее прежнее свечение. Я коснулся ее острием края черноты в месте, где кончался Лабиринт. Грейсвандир разрезала черноту. Я продолжал идти вперед, и мой меч рассекал участок передо мной, скользя вперед по тому, что казалось приближением к первоначальному узору. Я следовал по нему. Солнце потемнело, когда я двинулся по темной территории. Я вдруг начал ощущать сердцебиение, на лбу у меня выступил пот. На все падал сероватый оттенок. Мир померк. Лабиринт растаял. Казалось, что в этом месте легко будет сделать неверный шаг, и я был уверен, что вследствие этого произойдет то, что обычно бывает, когда оступаешься в целой части Лабиринта. Выяснять мне это не хотелось. Я смотрел вниз, следуя за линией, которую чертила передо мной Грейсвандир. Голубой огонь клинка был теперь единственным оставшимся в мире светом. Правая нога, левая нога… Затем я вдруг оказался за пределами мрака, и Грейсвандир снова свободно взлетела в моей руке, огни потускнели, то ли из-за контраста с ярким светом Лабиринта, то ли по каким-то иным причинам. Оглядевшись, я увидел, что Бранд приближается к Великой Кривой. Я начал прокладывать себе путь ко второй Вуали. В последующие несколько минут нам придется поднапрячься, чтобы преодолеть свои отрезки пути. Но Великая Кривая была труднее и продолжительнее. Я вновь буду свободен и буду передвигаться быстрее, прежде чем он преодолеет свой барьер. Затем мне придется во второй раз пересечь поврежденный участок. Он может к тому времени освободиться, но двигаться будет медленнее, чем я, потому что будет находиться на участке, где идти станет еще труднее. Постоянное статическое электричество поднималось при каждом моем шаге, все мое тело испытывало жуткую щекотку. Искры поднимались до бедер. Это было все равно, что шагать по полю электрической ржи. Волосы мои поднялись. Я чувствовал, как они шевелятся. Один раз я быстро оглянулся и увидел Фиону, все еще на коне, неподвижную и следящую за нами. Я заторопился ко второй Вуали. Углы, короткие резкие повороты. Сила все поднимается и поднимается против меня, так что все мое внимание, вся моя энергия были теперь заняты борьбой с ней. Снова пришло знакомое ощущение безвременности, как будто я занимался только этим, лишь этим всегда и занимался. И вся моя воля сфокусировалась в этом кругу — Бранд, Фиона, Амбер, я сам. Искры поднимались еще выше. Я боролся, трудился, каждый шаг требовал больше усилий, чем предыдущий. Я пробивался снова к черной черте. Я снова выдвинул Грейсвандир вперед. Снова скорость, одноцветный туман, разрезаемый голубизной моего клинка, открывавшего передо мной дорогу, словно хирургический скальпель. Когда я вышел на нормальный свет, я поискал взглядом Бранда. Он все еще находился в западном квадрате, борясь с Великой Кривой, пройдя примерно две трети пути через нее. Если я поднажму как следует, то, может быть, сумею настичь его как раз тогда, когда он из нее выйдет. Я собрал все свои силы и прибавил скорость. Когда я достиг северного виража Лабиринта, мне вдруг стало страшно от того, что мне предстоит совершить. Я тороплюсь пролить на Лабиринт кровь. Если бы вопрос стоял так — либо Бранд уничтожит Лабиринт, либо я должен убить Бранда, все было бы ясно, и я знал бы, что мне делать. Но я чувствовал, что возможен какой-то третий вариант. Надо спасать Лабиринт, не проливая в нем крови этого подонка. Я немного замедлил шаг. Все будет зависеть от своевременности нападения. Было ясно, что ему двигаться гораздо тяжелее, чем мне, так что в этом отношении у меня было преимущество. Моя новая стратегия требовала, чтобы мы встретились в определенном месте. По иронии судьбы, я в этот момент вспомнил заботу Бранда о своем коврике. Проблема сохранения в чистоте этого места была, однако, намного сложней. Он приближался к концу Великой Кривой, и я ему позволил сделать это, вычислив расстояние до черноты. Я решил атаковать на поврежденном участке. Единственным его преимуществом было то, что я находился справа от него. Чтобы свести к минимуму выгоду, получаемую им от этого, когда мы скрестим клинки, мне придется оставаться немного позади. Бранд, преодолевая сопротивление, шел вперед. Все его движения были как при рапидной съёмке. Я тоже боролся, но не так заметно. Я сохранял прежний темп. Проходя Лабиринт, я раздумывал о Камне, о близости, ощущаемой нами с момента настройки. Я чувствовал его присутствие слева, хотя не видел его на груди Бранда. Будет ли он действовать на таком расстоянии и спасет ли он меня, если Бранд возьмет верх в нашем поединке? Чувствуя его присутствие, я в это верил. Он уже вырвал меня однажды из лап моего врага и нашел каким-то образом в моих мыслях безопасное место — мою собственную постель. Он осторожно переправил меня туда. Чувствуя его теперь, я почти осязал путь, лежащий перед Брандом. Мне показалось, что Камень снова попытается действовать в моих интересах. Однако, помня слова Фионы, я решил не полагаться на него. И все же, учитывая и другие его особенности, вернее, сложившиеся между нами отношения, я думал, а не попробовать ли управлять им на расстоянии.

Бранд почти завершил Великую Кривую. Я дотянулся до его уровня и вступил в контакт с Камнем. Налагая на него свою волю, я призвал бурю типа красного торнадо, уничтожившую Яго. Я не знал, смогу ли я управлять этим явлением в этом месте, но, тем не менее, призвал его и направил к Бранду. Ничего не произошло, хотя я чувствовал, что Камень функционирует, желая что-то предпринять. Бранд дошел до конца, приложил последние усилия и вышел из Великой Кривой. Я был позади него. Он каким-то образом тоже определил это. Меч его был выхвачен в тот же миг, как исчезло давление. Он прошел пару футов быстрей, чем, как мне казалось, должен был, выставил левую ногу вперед, повернулся всем телом и встретил мой взгляд сквозь скрещение наших клинков.

— Провалиться мне, если ты все-таки не сошел с ума, — заявил он и коснулся острия моего меча своим собственным. — Ты никогда не попал бы сюда так быстро, если бы не эта сволочь на коне.

— Очень милая манера говорить о нашей сестричке.

Я сделал выпад и наблюдал, как он движется, парируя мой удар. Мы оба были ограничены в возможностях в том смысле, что никто из нас не мог нападать, не покидая Лабиринта. Я был еще более ограничен тем, что не желал проливать его кровь. Я сделал ложный выпад, и он отступил, скользя левой ногой по узору позади него. Затем он оттянул правую ногу, топнул ею и попытался без предисловий рубануть меня по голове. Черт побери! Я парировал удар, а затем сделал ответный выпад. Я не хотел попасть в него, но острие Грейсвандира прочертило ему дугу под грудью. Я услышал гудение в воздухе над нами. Однако я не мог оторвать взгляд от Бранда. Он взглянул вниз и снова немного отступил. Это было хорошо. Теперь там, куда попал в него мой меч, его рубашку украшала красная линия. Пока что материал, кажется, поглощал кровь. Я притоптывал, делал финты, выпады, парировал, встречал ответные удары, прыгал и отскакивал — все, что я мог придумать, чтобы заставить его отступить. У меня было психологическое преимущество, мы оба знали, что я мог применить больше приемов и сделать это быстрей. Бранд приближался к темному участку. Еще несколько шагов… Я услышал звук вроде удара колокола, за которым последовал громкий рев. На нас вдруг упала тень, словно туча закрыла солнце. Бранд поднял взгляд. Думаю, я в этот момент мог бы добраться до него, но он был все еще в паре футов от заданного места. Бранд опустил глаза и ожег меня взглядом:

— Черт тебя побери, Корвин! Это же твоя работа, так ведь? — закричал он.

Затем он кинулся в атаку, отбросив всякую осторожность, свойственную ему. К несчастью, я был в плохом положении, мне удалось оттеснить его, однако не достаточно далеко. Я был открыт и стоял не очень устойчиво. Даже парируя, я понял, что этого мало, и, вывернувшись, упал назад. Я старался не сдвинуться с места, когда свалился, и приземлился на правый локоть и левую ладонь. Я выругался, так как почувствовал сильную боль. Но Бранд не задел меня, и внутри голубого нимба мои ноги все еще касались линии. Я был вне досягаемости для Бранда, хотя он еще мог подрубить мне сухожилия. Я вытянул перед собой руку, все еще сжимавшую Грейсвандир, и стал опускаться на землю. Когда я сел, то увидел, что красная штука, желтеющая по краям, вращалась теперь прямо над Брандом. Она сыпала сухо потрескивающими искрами, небольшими голубыми молниями. Рев ее теперь повысился до воя на высоких нотах. Бранд взял свой меч за эфес, поднял его над плечом и направил острие в мою сторону. Я понимал, что не смогу ни отбить удар, ни увернуться от него. Мысленно потянулся я к Камню и к этой красной штуке в небе. Яркая вспышка на миг ослепила нас. Казалось, молния протянула вниз свой сверкающий палец и коснулась клинка Бранда. Он уронил свой меч. Одну руку Бранд поднес к губам, а другой сжал Камень Правосудия. Видимо, он понял, что я связан с Камнем и старался закрыть его от меня. Дуя на пальцы, он глянул вверх. И гнев мгновенно схлынул с его лица. На нем появилось выражение страха, скорее даже ужаса. Конус стал опускаться. Тогда Бранд шагнул на зачерненный участок Лабиринта, повернулся лицом на юг, поднял руки и что-то крикнул. Из-за пронзительного воя я не расслышал его слов. Конус приблизился к Бранду, но он в это мгновение, казалось, стал двухмерным. Его силуэт задрожал, он стал уменьшаться, но не от того что сжималось его тело, а потому что между нами стремительно увеличивалось расстояние. Бранд исчез всего за мгновение до того, как конус накрыл то место, где он стоял. А так как вместе с ним исчез и Камень, то я больше не мог управлять висевшей надо мной штукой. И теперь я не знал, что лучше — то ли по-прежнему сидеть, то ли встать, потому что этот вихрь налетал неожиданно на все, что нарушало нормальную последовательность событий. Я сел и в таком положении подобрался к линии. Затем нагнулся вперед. К тому времени конус начал подниматься. Вой становился все тише. Голубые огни вокруг моих ног полностью исчезли. Я повернулся и посмотрел на Фиону. Она жестом предложила мне подняться и идти дальше. Я медленно встал, отметив, что когда я двигался, вихрь надо мной продолжал расходиться. Вступая на участок, где еще недавно стоял Бранд, я снова использовал Грейсвандир в качестве проводника. Покореженный меч Бранда лежал неподалеку, на краю темного участка. Мне захотелось, чтобы существовал еще какой-нибудь выход из Лабиринта — полегче этого. Сейчас казалось бессмысленным завершать этот путь. Но коль уж ты ступил на него — возврата назад не было. Я побоялся искать выход по темному участку, и поэтому направился к Великой Кривой. Интересно, гадал я, куда перенесся Бранд? Если бы я знал, где он, то мог бы приказать Лабиринту отправить меня вслед за ним, как только я доберусь до центра. Наверное, Фиона об этом догадывалась. И все же он, наверное, отправился туда, где у него были союзники. Было бы бессмысленно преследовать его в одиночку. Я утешил себя тем, что, по крайней мере, помешал ему настроиться на Камень. Затем я вступил на Великую Кривую. Вокруг меня взметнулись искры.

После полудня клонящееся к западу солнце освещает скалы слева от меня. Те, что стоят справа, отбрасывают длинные тени. Солнце просачивается сквозь листву над моей гробницей, оно слегка согревает холодные ветры Колвира. Я пожал руку Рэндома и повернулся, чтобы рассмотреть человека, сидевшего на скамейке рядом с мавзолеем. Я узнал его. Это был юноша, изображенный на пробитой карте. В углах его рта пролегли складки, глаза были усталые. Я узнал его раньше, чем Рэндом представил сына.

— Это мой сын Мартин.

Мартин приподнялся, когда я приблизился к нему, крепко пожал мне руку и произнес:

— Дядя Корвин.

Выражение его лица лишь слегка изменилось, когда он промолвил это, внимательно посмотрев на меня. Он был на несколько дюймов выше Рэндома, но такого же легкого телосложения. Подбородок и скулы были у него общего для них раскроя, да и волосы были, как у Рэндома. Я улыбнулся.

— Ты долго скитался, так же, как и я.

Мартин кивнул.

— Но я никогда по-настоящему и не был в Амбере, — уточнил он. — Я вырос в Ребма и в других местах.

— Тогда позволь мне поздравить тебя, мой племянник, с приездом. Ты явился в интересное время. Рэндом, должно быть, рассказал об этом.

— Да. Вот поэтому я и пожелал встретиться здесь с тобою.

Я взглянул на Рэндома.

— Последний из родственников, с кем он встречался, был Бранд, — пояснил он. — И встретились они при очень скверных обстоятельствах. Можешь ли ты его винить?

— Едва ли. Я сам недавно столкнулся с ним. Не могу сказать, чтобы это была самая приятная встреча.

— Столкнулся с ним? — переспросил Рэндом. — Что-то я не понимаю тебя.

— Он покинул Амбер, и при нем Камень Правосудия. Если бы я раньше знал, что он замышляет, он бы до сих пор сидел в башне. Бранд очень опасен.

Рэндом кивнул:

— Знаю. Мартин подтвердил все наши подозрения насчет покушения. Это сделал Бранд. А что ты сказал о Камне?

— Он успел раньше меня к месту, где я оставил его на Отражении Земля. Он хотел пройти с ним Лабиринт и спроецировать себя через него, чтобы настроить его для своих целей. Я только что помешал ему сделать это в первозданном Лабиринте в настоящем Амбере. Однако он сбежал. Я сразу же встретился с Жераром. Он отправил отряд стражников через Фиону на тот случай, если он захочет вернуться и попробовать настроить Камень снова. Наш собственный Лабиринт и тот, что в Ребма, тоже тщательно охраняются.

— Зачем ему нужно настроить Камень? Ему необходимо вызвать грозу? Черт возьми! Он может прогуляться по Отражениям и установить там любою погоду, какую только пожелает.

— Не в грозе дело. Настроенный на Камень может стереть при его помощи любой Лабиринт.

— О?! И что тогда произойдет?

— Миру, который мы знаем, придет конец.

— О! — опять воскликнул Рэндом. Но затем спросил:

— Откуда ты это знаешь, Корвин, черт возьми?!

— Это длинная история, и у меня нет времени рассказывать ее, но я узнал ее от Дворкина, и я верю многому из того, что он рассказал.

— Он все еще тут?

— Давай поговорим о нем позже.

— Ладно. Но Бранд, должно быть, сошел с ума. Такое совершить может только маньяк.

Я кивнул:

— Он думает, что сможет потом создать новый Лабиринт и перестроить вселенную на свой лад. И, конечно же, будет в ней править.

— А это можно сделать?

— Теоретически да. Но даже Дворкин сомневается в том, что это можно совершить сейчас. Тогда момент был неповторимым. Я тоже считаю, что Бранд сошел с ума. Вспомни его прошлые поступки, перемены его характера, его перепады настроения — типичный шизик, картина заболевания — налицо. Я не знаю, толкнула ли его за грань заключенная с врагами сделка или нет. Это не имеет значения. Я желал бы, чтобы он оставался в башне и чтобы Жерар оказался худшим лекарем.

— Ты знаешь, кто ударил его?

— Фиона. Ты можешь узнать подробности у нее.

Рэндом прислонился к моему мавзолею и покачал головой.

— Бранд, — произнес он. — Любой из нас мог убить его в былые времена. Но как только он достаточно взбесит тебя, он тут же меняется. Через некоторое время ты уже думаешь, что он, в конце концов, не такой уж плохой парень. Очень жаль, что он не толкнул кого-нибудь из нас посильней в подходящее время.

— Как я вас понял, охота на него теперь разрешена законом? — спросил Мартин.

Я посмотрел на него. Челюсти его сжались, а глаза сузились. На мгновение все наши лица промелькнули в его лице, словно кто-то тасовал колоду наших семейных карт. Весь наш эгоизм, ненависть, гордость и злоупотребления, казалось, промелькнули на нем в этот миг, а ведь даже ноги его еще не было в Амбере. Внутри у меня что-то оборвалось, и я схватил его за плечи:

— У тебя есть веские причины ненавидеть Бранда. И ты задал хороший вопрос. Охотничий сезон на Бранда открыт. Договориться с ним невозможно — остается только уничтожить его, иного пути нет. Я и сам долгое время ненавидел его, покуда он оставался для меня абстракцией. Да, Бранд должен быть убит. Но не давай своей ненависти воли. Нельзя, чтобы это чувство стало твоим крестным отцом при вступлении в наше общество. Его и так слишком много в Амбере. Я смотрю на твое лицо и не знаю… Мне очень жаль, Мартин. Сейчас здесь происходят важные события. Я нагляделся всякого больше твоего. Кое-какие вещи беспокоят меня по-иному, чем тебя. Вот и все, что я хотел сказать.

Я отпустил его и отступил.

— Расскажи мне о себе, — попросил я.

— Я долгое время боялся Амбера, — начал Мартин, — и полагаю, что все еще побаиваюсь. С тех пор, как Бранд напал на меня, я все гадал, не может ли он снова настичь меня. Много лет я оглядывался через плечо и боялся всех вас. Я сказал отцу, что не хочу встречаться со всеми вами сразу, и он предложил, чтобы сперва я повидался с тобой. В то время ни он, ни я не думали, что ты будешь так близко принимать к сердцу мои дела. Однако, после того как я упомянул о них, отец сказал, что я должен как можно скорее увидеться с тобой. Он рассказал мне обо всем, что происходило. Видишь ли, я кое-что об этом знаю.

— Я догадался, что ты хорошо о нас осведомлен, когда была названа семья, с которой ты связан.

— Текисы? — догадался Рэндом.

— Она самая.

— Я не знаю, с чего начать рассказ о себе, — сказал Мартин.

— Мне известно, что ты вырос в Ребма, прошел Лабиринт, а затем использовал свою власть над Отражениями, чтобы посетить Бенедикта на Авалоне. Бенедикт рассказал тебе кое-что об Амбере и Отражениях, научил тебя пользоваться Картами, обращаться с оружием. Позже ты отправился по Отражениям сам. И я знаю, что с тобой сделал Бранд. Вот все, что я о тебе знаю.

Мартин кивнул.

— Покинув Бенедикта, я много лет путешествовал по Отражениям. Это были самые счастливые времена, какие я знал. Приключения, тревоги, я повидал много нового. В глубине души я всегда знал, что в один прекрасный день, когда я поумнею, стану сильнее и опытнее, я отправлюсь в Амбер и встречусь со своими родственниками. А затем меня поймал Бранд. Я разбил лагерь на склоне невысокого холма, отдыхая от долгой скачки. Впереди был еще длинный путь к моим друзьям Текисам. Вот тут Бранд и вступил со мной в контакт. Бенедикт научил меня когда-то пользоваться Картами. И, случалось, я вызывал его через Карту. С их помощью я не раз встречался с ним в те времена, когда путешествовал. Он даже переправлял меня через них на большие расстояния, чтобы я знал, как это делается. И в этот раз ощущение было такое же, я даже подумал, что это Бенедикт вызывает меня, но это был Бранд. Я узнал его по изображению в моей колоде. И увидел, что он стоит посередине Лабиринта. Я не знал, как он связался со мной. Мне казалось, что моей Карты нет ни у кого, кроме Бенедикта. Он говорил со мной минуту. Даже уже не помню о чем. Когда же мир вокруг стал четким, он ударил меня кинжалом. Я оттолкнул его и рванулся прочь. Он каким-то образом удержал контакт. Мне было трудно прервать его, но я это сделал. Тогда он попытался снова добраться до меня, но я сумел блокировать его. Бенедикт научил меня и этому. Он снова несколько раз попробовал связаться со мной, но я продолжал блокировать его. Наконец, он прекратил свои попытки. Я был недалеко от Текисов, мне удалось влезть на коня и добраться до их дома. Я думал, что умру, так как рана была очень глубокой. Но через некоторое время я начал поправляться. Меня стала преследовать мысль, что Бранд найдет меня и прикончит.

— Почему ты не вступил в контакт с Бенедиктом и не рассказал ему о своих страхах?

— Я думал об этом. Но потом решил, что лучше пускай Бранд считает, что я в самом деле умер. Я не знаю, какого рода борьба за власть происходила в Амбере, но, видимо, покушение на мою жизнь было частью этой борьбы. Бенедикт достаточно рассказал мне о семье, и я догадывался, в чем дело. Поэтому я и решил, что мне пока лучше оставаться в мертвых. Я покинул Текисов, не оправившись полностью, и поехал, чтобы затеряться на Отражениях. Там я столкнулся со странным явлением, о котором ничего не знал до этого. Почти на всех Отражениях, через которые я проходил, пролегала Черная дорога. Я не понимал ее назначения, но мне было любопытно разобраться в ее природе, так как явление казалось глобальным — ведь она пересекала весь мир. Я твердо решил последовать по Черной дороге и узнать о ней побольше. Это было опасно. Я быстро научился не наступать на нее. Ночью по ней, или это мне казалось, путешествовали странные фигуры. Животные, ступившие на нее, заболевали и погибали. Так что я был осторожен. Я не подходил к ней ближе, чем было необходимо для того, чтобы держать ее в поле зрения. Я следовал за ней через много мест. И узнал, что повсюду, где она проходила, рядом были смерть, опустошение или беда. Я не знал, как это истолковать. Я все еще был болен, но торопился. И напрасно. Не рассчитав силы, я в один вечер свалился в ознобе и дальше продолжать свои исследования не мог. Всю ночь и следующий день я умирал. Меня лихорадило, я потерял счет времени и поэтому не могу сказать, когда появилась передо мной молодая красивая девушка. Она заботилась обо мне, пока я выздоравливал. Ее звали Дара. Мы без конца разговаривали. Это было очень здорово — чувствовать, что рядом есть человек, с которым можно вот так поговорить. Я, должно быть, рассказал ей всю историю моей жизни. Потом она рассказала кое-что о своей жизни. Она не жила в том месте, где нашла меня. Она пришла туда через Отражения. Дара еще не умела проходить через них, как ходим мы. Хотя чувствовала, что в состоянии научиться этому, так как происходит от королевского дома Амбера, от Бенедикта. Она очень хотела узнать, как это делается. Тогда ее средством передвижения была сама Черная дорога. Она была не восприимчива к ее вредному воздействию, потому что находилась также в родстве с живущими по другую сторону Черной дороги, при Дворе Хаоса. Она хотела научиться нашим средствам, так что я, насколько мог, посвятил ее во все, что знал сам. Я рассказал ей о Лабиринте, даже начертил ей его. Я показал ей свои Карты — Бенедикт дал мне колоду. Ей было интересно, как выглядят ее родственники. Особенно она заинтересовалась тобой.

— Я понимаю, почему, — перебил я его. — Рассказывай дальше.

— Она рассказала мне, что Амбер в разгаре своего разложения. И это нарушило своего рода метафизическое равновесие между ним самим и Двором Хаоса. На ее народе теперь лежала задача восстановить материю, опустошенную Амбером. Их собственное место не Отражение Амбера, а сама по себе твердая реальность. В то же время все Отражения страдают из-за Черной дороги. При своем тогдашнем знании Амбера я мог только слушать. Сперва я принимал на веру все, что она говорила. Бранд для меня, разумеется, подходил к ее описанию зла в Амбере. Но когда я обрушился на него, она стала защищать Бранда. Там, откуда она пришла, он был своего рода героем. Она не хотела оценить конкретный случай и, казалось, он ее не слишком беспокоил. Вот тогда я понял, что доверять ей полностью нельзя. Слишком она была самоуверенной и рассуждения ее носили печать фанатизма. Чуть ли не против своей воли я оказался защитником Амбера. Я думал о Льювилле и Бенедикте, и о Жераре, с которым я встречался несколько раз. Я почувствовал, что ей не терпелось разузнать побольше о Бенедикте. Это оказалось слабым местом в ее броне. Здесь я мог говорить со знанием дела, а она была готова поверить во все хорошее, что я рассказывал. Не знаю, поколебал ли я ее убеждения, но к концу мне казалось, что она уже не так уверена в себе и в правоте своих принципов.

— К концу? — переспросил я. — Что ты имеешь в виду? Сколько она пробыла с тобой?

— Почти неделю. Она сказала, что будет заботиться обо мне, пока я не поправлюсь, и заботилась. Она заявила, что хочет быть уверенной, что мне ничего не грозит. Но я думаю, на самом деле, она хотела продолжить наши разговоры. Наконец, она сказала, что должна двигаться дальше. Я попросил ее остаться со мной, но она не могла. Я сказал, что хотел бы отправиться с ней, но на это она тоже ответила отказом. Дара, видимо, поняла, что я могу не отпустить ее одну, и исчезла незаметно ночью. Я не мог скакать по Черной дороге и понятия не имел, через какое Отражение она будет путешествовать дальше по пути в Амбер. Когда, проснувшись утром, я понял, что ее нет, мне захотелось тоже наведаться в Амбер. Но я все еще боялся. Наверное, разговоры с ней усилили мои страхи. Как бы там ни было, я решил остаться на Отражениях. И поехал дальше, навидался всякого, пытался понять все неясное, пока Рэндом не нашел меня и не сказал, что хватит скитаться, пора ехать домой. Вначале мы приехали сюда, чтобы встретиться с тобой. Он хотел, чтобы ты выслушал мою историю прежде всех остальных. Рэндом сказал, что ты знал Дару и хотел побольше узнать о ней. Надеюсь, я помог тебе в этом.

— Да, — подтвердил я. — Спасибо тебе.

— Я так понял, что она в конце концов прошла Лабиринт.

— Да, она сделала это.

— А потом сказала, что она враг Амбера.

— Тоже верно.

— Надеюсь, — произнес Мартин, — ты не причинишь ей никакого вреда. Она была так добра ко мне.

— Она вполне способна позаботиться о себе сама, — заметил я. — Да, она симпатичная девушка. Я не могу что-нибудь обещать относительно ее безопасности, потому что я все еще мало знаю о ней и ее роли во всем, что сейчас происходит. И все же то, что ты мне рассказал, было полезным. Насколько это в моих силах, я постараюсь помочь ей, если она будет в этом нуждаться и если моя помощь не причинит ничего плохого Амберу.

Мартин улыбнулся:

— Рад это слышать.

— Я тоже. А что вы собираетесь теперь делать?

— Я познакомлю его с Виалой, — сказал Рэндом, — а потом надо встретиться с другими, если позволят время и возможности. Я тебе сейчас не понадоблюсь?

— Есть о чем поговорить, вздохнул я, — но ты мне сейчас по-настоящему не нужен. В двух словах введу тебя в курс дел. У меня есть немного времени.

Мартин стоял в стороне. Сообщая Рэндому о событиях, случившихся после его отъезда, я думал о его сыне, Мартине. С моей точки зрения, он все еще был темной лошадкой. Его история могла быть совершенно правдивой. И я чувствовал, что она правдива. С другой стороны, у меня возникло ощущение, что правда была неполной, что он чего-то не договаривал, может быть, что-то и безобидное. Хотя, может быть, и нет. Он не имел никаких настоящих причин любить нас. Как раз наоборот. И Рэндом, возможно, привел Троянского Коня. Может, ничего такого и не произойдет. Но дело в том, что я никогда и никому не доверяю, если хоть в чем-то сомневаюсь. Поэтому, рассказывая, я старался сообщать Рэндому только то, что нельзя было бы по-настоящему использовать против нас. Я сомневаюсь, что Мартин может причинить вред, даже если это входит в его задачи. Нет, вероятнее всего, он был так же уклончив в нашем разговоре, как и остальные из нас, и во многом по тем же самым причинам: из чувства страха и самосохранения. С внезапным волнением я спросил Мартина:

— Ты когда-нибудь сталкивался с Дарой после этого?

Он покраснел, глядя на меня.

— Нет, — слишком поспешно ответил он. — Только в тот раз. И все.

— Понятно, — буркнул я.

И Рэндом был слишком хорошим игроком в покер, чтоб не заметить, как я только что купил нам краткосрочный страховой полис за малую цену, и что отцу нужно все-таки быть поосторожнее со своим блудным сыном. Я перевел разговор на Бранда. И когда мы сравнивали табели по психопатологии, я испытал легкую щекотку и ощущение присутствия, предвосхищавшие контакт через Карты. Я поднял руку и повернулся в сторону. Через минуту контакт стал четким, и мы с Ганелоном смотрели друг на друга.

— Корвин, — обратился он ко мне, — я решил, что настало время встретиться. К этому времени Камень либо у тебя, либо у Бранда, либо вы оба все еще ищете его. Какой из этих вариантов подходит к ситуации.

— Камень у Бранда.

— Очень жаль. Расскажи подробнее.

Я рассказал.

— Значит, Жерар все понял правильно?

— Он уже говорил тебе обо всем этом?

— Не так детально, — заметил Ганелон, — но я хотел убедиться, что он все понял правильно. Мы только что поговорили с ним.

Он посмотрел вверх:

— Тогда, если я правильно рассчитываю время восхода луны, тебе пора двигаться.

Я кивнул:

— Да, я скоро направлюсь к Лестнице. Она совсем не так уж далеко отсюда.

— Хорошо. Теперь вот еще что ты должен сделать…

— Я знаю, что мне надо делать, — огрызнулся я. — Мне пора подняться в Тир-на Ног-та раньше Бранда и преградить ему путь в Лабиринт. Если я не сумею, мне снова придется преследовать его по нему.

— Так действовать — нет смысла, — авторитетно заявил он.

— У тебя есть лучшая идея?

— Да, есть. Карты у тебя с собой?

— Да.

— Это хорошо. Передвигаясь так, как ты задумал, ты конечно же опоздаешь и не сможешь преградить ему путь в Лабиринт.

— Это почему же?

— Тебе придется подниматься по Лестнице, а потом идти до Дворца и спускаться к Лабиринту. Это требует времени даже в Тир-на Ног-та, где время так или иначе склонно выкидывать фокусы. Кроме того, у тебя в подсознании может быть скрытое желание смерти, а это тоже серьезный тормоз. Я этого точно не знаю. Как бы там ни было, когда ты прибудешь, он уже пройдет Лабиринт. Вполне возможно, что он будет в нем слишком далеко, и ты не сможешь настигнуть его в этот раз.

— Он, наверняка, устал. Это должно его несколько замедлить.

— Нет. Поставь себя на его место. Если бы ты был Брандом, разве ты не отправился на какое-нибудь Отражение, где время течет по-иному? Вместо одного полудня он вполне может получить несколько дней отдыха для трудов этого вечера. Надо быть готовым к тому, что он в отличной форме.

— Ты прав, — признал я. — Я не могу рассчитывать на его усталость. О'кей. Есть альтернатива, я о ней думал. Конечно, лучше бы избежать ее, но другого выхода нет, придется убивать его на расстоянии. Хорошо, прихвачу с собой арбалет или одну из винтовок и застрелю его посередине Лабиринта. Меня беспокоит, правда, что придется пролить кровь на Лабиринт. А впрочем, может быть, от нее страдает только первозданный Лабиринт. Увы, это нам пока неизвестно.

— Совершенно верно. Ты не знаешь. Я тоже не хотел бы, чтобы ты полагался там на обыкновенное оружие. Это особенное место. Ты сам говорил, что оно все равно, что странная тень, проплывающая по небу. Хотя ты вычислил, как заставить винтовку стрелять в Амбере, там те же правила могут быть неприемлемыми.

— Риск существует, — признал я.

— Что же касается арбалета, предположим, что внезапный порыв ветра отнесет в сторону выпущенную стрелу?

— Боюсь, что я не успеваю за полетом твоей фантазии.

— Ты забываешь — Камень. Он прошел часть пути через первозданный Лабиринт. Потом Бранд получил время, чтобы поэкспериментировать с ним. Возможно, он теперь частично настроен на него?

— Не знаю. Я не совсем в курсе, как протекает этот процесс.

— Я лишь хотел узнать, что, если он действует таким образом, то Бранд может быть способен использовать его для своей защиты. Камень может иметь даже другие качества, о которых ты не ведаешь. Вот поэтому я и говорю, что тебе не следует уповать на то, что ты сможешь застрелить его. И я даже не хотел бы, чтобы ты полагался на то, что сумеешь снова выкинуть этот трюк с Камнем — не выйдет, если он приобрел какую-то власть над ним.

— Ты рисуешь все в мрачных тонах. Я смотрю на все более оптимистично.

— А я — реалистично, — возразил он.

— Допустим. Продолжай. Ты сказал, что у тебя есть план.

— Правильно. Я считаю, что Бранда вовсе нельзя подпускать к Лабиринту, так как, если он ступит на него, вероятность катастрофы резко возрастет.

— И ты думаешь, что он действительно способен переноситься мгновенно, в то время как мне потребуется долго идти?

— Держу пари, что он просто дожидается восхода Луны, и как только город обретет форму, он будет в нем, прямо рядом с Лабиринтом.

— Я вижу основательность твоих доводов. Но не понимаю, каким будет результат твоих действий.

— Результат такой, что сегодня ночью ноги твоей не будет в Тир-на Ног-та.

— Минуточку!

— Какая минуточка! Ты вызвал мастера стратегии, так что тебе лучше выслушать, что он хочет сказать.

— Слушаю, слушаю.

— Ты согласился, что ты, вероятно, не сможешь добраться туда вовремя. Но кое-кто может.

— Кто и как?

— Ладно. Я был в контакте с Бенедиктом. Он вернулся. Сейчас он в Амбере, в палате Лабиринта. Скоро он пройдет его и будет стоять в центре Лабиринта, дожидаясь твоего знака. Ты же идешь к подножию Лестницы в небесный город и там ждешь восхода Луны. Как только Тир-на Ног-та обретет форму, ты свяжешься с Бенедиктом через Карту. Ты скажешь ему, что все готово, и он воспользуется силой Лабиринта и Амбера, чтобы перенестись к помещению Лабиринта в Тир-на Ног-та. С какой бы скоростью не передвигался Бранд, это не имеет значения, тут он не сможет выиграть.

— Придумано великолепно. Это самый быстрый способ доставить туда человека, а Бенедикт, безусловно, достойный человек. Он должен без труда справиться с Брандом.

— Ты действительно думаешь, что Бранд не сделал никаких других приготовлений? — поинтересовался Ганелон. — Из всего, что я слышал о нем, я знаю — он умен, даже если и рехнулся. Он вполне может предугадать наш замысел.

— Возможно. Есть у тебя другие идеи?

Ганелон сделал размашистый жест одной рукой, хлопнул себя по шее и ухмыльнулся:

— Клоп! Извини. Надоедливые маленькие твари.

— Ты все еще думаешь, что…

— Я думаю, что тебе лучше оставаться в контакте с Бенедиктом все время, пока он там, вот что я думаю. Если Бранд возьмет верх, тебе, может быть, придется срочно вытащить Бенедикта, чтобы спасти ему жизнь.

— Конечно. Но тогда…

— Но тогда мы проиграем раунд, признаю, но не матч. Даже с полностью настроенным Камнем ему еще придется добираться до первозданного Лабиринта, чтобы причинить настоящий вред, а ты его держишь на мушке.

— Да, — согласился я. — Ты, кажется, все продумал. Ты удивляешь меня своими быстрыми ходами.

— У меня в последнее время было много свободного времени и, если не употреблять его на размышления, то это значит потерять его. Вот я и поразмыслил. И продолжая размышлять, я думаю, что тебе лучше сейчас поторопиться. День-то не становится длиннее.

— Согласен. Спасибо за добрый совет.

Он ответил:

— Прибереги свои благодарности до тех пор, пока мы не увидим, что из этого выйдет.

Затем он прервал контакт.

— Кажется, все это очень важно, — произнес Рэндом. — Что затевается?

— Подходящий вопрос, но у меня теперь вовсе нет времени. Тебе придется ответ услышать утром.

— Я могу чем-нибудь помочь тебе, Корвин?

— Да, если вы поедете на одном коне вдвоем, или вернетесь в Амбер через Карту. Мне нужна Звездочка.

Рэндом сразу согласился:

— Разумеется, это не сложно. И все?

— Да. Я тороплюсь. И это все.

Мы двинулись к лошадям. Я потрепал Звездочку по гриве, а затем уселся в седло.

— Увидимся в Амбере, — попрощался Рэндом. — Желаю удачи!

— В Амбере, — согласился я. — Спасибо.

Я повернулся и направился к подножию Лестницы, ступая по удлиняющейся на восток тени своей гробницы…

На самом высоком гребне Колвира есть сооружение, напоминающее три ступеньки. Я сидел на нижней из них и ждал появления надо мной Тир-на Ног-та. Чтобы это произошло, требуется ночь и лунный свет, так что половина требований была выполнена. На западе и востоке были облака. Я злобно посматривал на эти тучи. Если их скопится достаточно, чтобы закрыть луну, Тир-на Ног-та просто растает. Это было одной из причин, почему всегда рекомендовалось, отправляясь на небо, иметь на земле подстраховывающего человека, который перетащит тебя через Карту в безопасное место, если город исчезнет. Небо над головой было заполнено знакомыми звездами. Когда взойдет Луна, и свет упадет на камень, где я сидел, возникнет Лестница в небо, взметнется на огромную высоту, пролагая путь к Тир-на Ног-та, плывшему в ночном воздухе Отражению Амбера. Я устал. Слишком многое случилось за короткий срок. Расслабиться, снять сапоги и растирать ступни, привалившись головой к камню, показалось мне большой роскошью. Я запахнулся в плащ, спасаясь от подступающего холода. Горячая ванна, сытный обед и теплая постель были бы очень кстати. Но на моем наблюдательном пункте об этом можно было только мечтать. Но и сидеть расслабившись — тоже было роскошью. Я позволил мыслям медленно течь, включил память и, как зритель, разглядывал события прошедшего дня. Их было так много. Но теперь, по крайней мере, я мог ответить на некоторые вопросы. Не на все, конечно, но ситуация несколько прояснилась. Теперь я имел некоторое представление о том, что происходило во время моего отсутствия. Лучше понимал происходящее сейчас. Знал, как мне поступать дальше. И еще я чувствовал, что известно мне больше, чем я понимаю, что звенья должны соединиться и образовать цепь, стеклышки сложатся в ясную картину, стоит только повращать калейдоскоп. Темп последних событий, особенно сегодняшних, не давал мне ни минуты на размышления. И теперь некоторые поступки я разглядывал под странным углом.

Я вдруг посочувствовал, как что-то вокруг изменилось — кажется, чуть-чуть посветлел воздух. Встав, я оглядел горизонт. Над морем, там, где должна была взойти Луна, появилось какое-то свечение. Пока я смотрел на него, в поле зрения возникла маленькая дуга света. Облака тоже слегка сдвинулись, но не настолько, чтобы опасаться, что они закроют Луну. Тогда я посмотрел вверх, но явление города в небе еще не началось. Я на всякий случай вытащил Карты, перетасовал их и сдал Бенедикта.

Забыв об усталости, я следил, как над водой вырастает Луна, бросая на волны дорожку света. А высоко над головой вдруг появился слабый, едва различимый силуэт небесного города Тир-на Ног-та. Когда свет усилился, то тут, то там стали появляться искры. Я изучил Карту Бенедикта и потянулся к контакту. Его холодный образ ожил. Я увидел его в палате Лабиринта, стоящим в центре узора. Рядом с его левой ногой горел зажженный фонарь. Бенедикт осознал мое присутствие.

— Корвин, — произнес он, — пора?

— Не совсем. Луна восходит. Город только начинает приобретать форму. Так что придется немного обождать. Я хотел быть уверенным, что ты готов.

— Готов, — заверил он.

— Хорошо, что ты вернулся именно тогда, когда нужен. Ты узнал что-нибудь интересное?

— Меня отозвал обратно Ганелон, — сообщил он, — как только он узнал, что случилось. Его план мне понравился, вот почему я здесь. Что же касается Двора Хаоса, то я считаю, что выяснил несколько интересных вещей…

— Момент! — прервал его я.

Полосы из лучей лунного света обрели более осязаемый вид. Контуры города над головой стали теперь четкими. Лестница стала видна целиком, хотя в некоторых местах она была нечеткой. Я вытянул руку вперед над второй ступенькой, над третьей… Я встретил прохладную, мягкую четвертую ступеньку. Но она, кажется, несколько поддалась под моим толчком.

— Почти, — предупредил я Бенедикта. — Я собираюсь попробовать Лестницу. Будь наготове.

Он кивнул. Я поднялся по каменным ступеням. Одна, вторая, третья. Я поднял ногу, затем опустил ее на четвертую, призрачную. Она мягко поддалась под моей тяжестью. Я боялся поднять другую ногу и поэтому ждал, следя за луной. Я вдохнул прохладный воздух. Ясность увеличилась, дорожка на воде расширилась. Взглянув наверх, я увидел, что Тир-на Ног-та несколько потерял свою прозрачность. Звезды на нем стали более тусклыми. Когда это произошло, ступенька под моей ногой стала тверже. Пластичность покинула ее. Я почувствовал, что она может выдержать мой вес. Пробежавшись глазами по всей длине Лестницы, я увидел ее в целом. Полупрозрачная, искрящаяся, она тянулась от моря до плывущего по небесам безмолвного города. Я встал на четвертую ступеньку. Если бы я пожелал, этот небесный эскалатор отправил бы меня в место, где сны становятся явью, где сбываются сомнительные пророчества, в город, сотканный из лунного света, где исполняются желания, искажается время и царствует бледная красота. Я спустился вниз на ступеньку и взглянул на луну, балансировавшую теперь на мокром краю света. Я посмотрел на Карту Бенедикта, всю в серебряном свечении.

— Лестница твердая, луна взошла, — произнес я.

— Отлично. Иду.

Я видел его там, в центре Лабиринта. Он взял в левую руку фонарь и какой-то миг стоял неподвижно. Мгновение спустя он исчез, и Лабиринт тоже. Еще мгновение, и он уже был вне его, рядом с ним в здании, которое называется палатой Лабиринта. Бенедикт приподнял фонарь и осмотрел помещение. Он был один. Бенедикт повернулся, подошел к стене и поставил фонарь рядом с ней. Его тень вытянулась к Лабиринту и изменила форму, когда он круто повернулся и двинулся обратно на свою позицию. Я заметил, что этот Лабиринт был более тусклым, чем его двойник в Амбере. Здесь свет был серебристо-белым, без налета голубизны. Конфигурация его была той же самой, но призрачный город выкидывал странные фокусы с перспективой. Тут были искажения — сужения и расширения — которые, казалось, смещались по его поверхности без всякой особой причины, как будто я смотрел на всю эту сцену через неправильную линзу, а не через Карту Бенедикта. Я спустился вниз по лестнице и снова расположился на самой нижней ступеньке, продолжая наблюдение. Бенедикт вынул из ножен меч.

— Ты знаешь о действии крови на Лабиринт? — спросил я его.

— Да. Ганелон предупредил меня.

— Ты когда-нибудь подозревал что-нибудь в этом роде?

— Нет, первый раз услышал.

— Как насчет твоего путешествия ко Двору Хаоса? Что ты узнал?

— Позже, Корвин. Он может появиться в любую секунду.

— Надеюсь, на этот раз нам ничего не помешает, — предположил я, — никаких странных явлений не произойдет.

Я вспомнил о своем путешествии на Тир-на Ног-та и его участии в моем последнем приключении там. Он пожал плечами.

— Обращая на них внимание, придаешь им силу. Мое внимание сегодня ночью зарезервировано для одного определенного дела.

Бенедикт повернулся, сделав полный круг и осматривая все части зала, затем остановился, не заметив ничего подозрительного.

— Хотел бы я знать, в курсе ли он, что ты тут? — подумал я вслух.

— Наверное. Впрочем, это не имеет значения.

Я кивнул. Если Бранд не появится, мы выиграли день. Стража будет хорошо охранять другие Лабиринты, и Фиона получит шанс продемонстрировать свое собственное искусство в тайных материях, отыскав для нас Бранда, после чего мы станем преследовать его. Она с Блейзом сумела однажды остановить Бранда. Сможет ли она теперь сделать это в одиночку? Или нам придется найти Блейза и попытаться убедить его помочь нам? Нашел ли Бранд Блейза? Для чего вообще Бранду нужна такая темная сила? Желание добиться трона. Это еще можно понять. И все же этот человек сошел с ума, и весь тут разговор. Очень жаль, но тут ничего не поделаешь. Наследственность или окружающая среда? — гадал я. Мы все были до некоторой степени безумны, на его лад. Честно говоря, это должно быть формой безумия — уметь так много и так яростно бороться всего за одну-единственную малость, за крошечное преимущество над другими. Бранд довел эту тенденцию до крайности, вот и все. Он был карикатурой этой мании во всех нас. В этом смысле имело ли на самом деле значение, кто из нас был предателем? Да, имело. Он был тем, кто действовал. Сумасшедший или нет, он зашел слишком далеко. Он сделал такое, чего Эрик, Джулиан и я не сделали бы. Блейз и Фиона, в конце концов, отшатнулись от его заговора. Жерар и Бенедикт были на голову выше остальных из нас, потому что освободили себя от борьбы за власть. Рэндом в последние годы изменился, и значительно. Видимо, детям Единорога требуются годы, даже века, чтобы достичь зрелости. И это медленно происходило с остальными из нас, но как-то обошло Бранда? Или, может быть, Бранд вызвал нашу зрелость своими действиями? Нравственность заключалась в самых этих вопросах. Она присутствовала, когда задавали их, а не только когда отвечали на них. Мы были достаточно похожи на Бранда. И отличались от него тем, что боялись его и боялись быть похожими на него. Да, это имело значение. Он был тем, кто действовал. Луна была теперь выше, ее вид наложился на мой внутренний обзор палаты Лабиринта. Облака продолжали смещаться, клубясь ближе к луне. Я подумал было предостеречь Бенедикта, но это не послужило бы никакой цели, а только отвлекло бы его. Надо мной Тир-на Ног-та плыл, словно какой-то сверхъестественный ковчег по морям ночи. И вдруг там показался Бранд. Моя рука рефлекторно дернулась к рукояти Грейсвандир, хотя он был далеко и стоял через Лабиринт от Бенедикта в темной палате высоко в небе. Я опустил руку. Бенедикт сразу же осознал присутствие Бранда и повернулся к нему лицом. Он не потянулся к оружию, а просто смотрел через Лабиринт на нашего брата. Я боялся, что Бранд ухитрится переместиться и стать позади Бенедикта, а потом ударит его кинжалом в спину. Конечно, даже раненый, Бенедикт, прежде чем умереть, смог бы расправиться с Брандом, легко отправить его на тот свет. И Бранд не настолько сошел с ума, чтобы не понимать этого. Но страх мой в первую секунду был слепым. Бранд улыбнулся:

— Бенедикт! Фантастика! Ты здесь!

Камень Правосудия, сверкая, висел у него на груди.

— Бранд, — предупредил его Бенедикт, — не пробуй этого.

Все еще улыбаясь, Бранд отстегнул от пояса меч и дал своему оружию упасть на пол. Когда замерло эхо, он произнес:

— Я не дурак, Бенедикт. Еще не родился человек, который может выйти против тебя с мечом.

— Мне не нужен твой меч, Бранд.

Бранд начал медленно идти по краю Лабиринта.

— И все же ты носишь его как слуга трона, когда ты мог бы быть королем.

— Я к этому не стремлюсь.

— Это верно.

Бранд остановился, пройдя часть пути вокруг Лабиринта.

— Верный, самоуверенный и в то же время униженный, ты совсем не изменился. Жалко, что отец тебя так хорошо вымуштровал. Ты мог бы пойти намного дальше.

— У меня есть все, что я хочу, — отрезал Бенедикт.

— Чтобы быть зарезанным или задушенным так рано.

— Заговорить мне зубы и проскочить Лабиринт тебе не удастся. Не заставляй меня калечить тебя.

Все еще с улыбкой на лице, Бранд продолжал движение, но не спеша, медленно. Какова была его стратегия? Я понять не мог.

— Ты ведь знаешь, я умею то, чего не могут другие, — промолвил Бранд. — Если у тебя есть неисполнимое желание, я его исполню. Ты имеешь шанс — используй его. Я тебе помогу, и ты убедишься, что всегда был неправ по отношению ко мне. Ты даже не представляешь себе, что я умею делать.

Бенедикт улыбнулся одной из своих редких улыбок:

— Ты выбрал неподходящую приманку. Я и сам могу дотянуться до исполнения всех моих желаний.

— Отражения!

Бранд презрительно фыркнул, снова останавливаясь.

— Я говорю не о призраках! Я говорю о реальности. Амбер! Власть! Хаос! Это мечты, обретшие твердость!

— Если бы я хотел большего, чем имею, я знал бы, что делать. Но я этого не сделал и не сделаю.

Бранд засмеялся и продолжил движение. Он прошел четверть пути вокруг периферии Лабиринта. Камень горел еще ярче. Голос Бранда звенел:

— Ты дурак, раз добровольно носишь свои цепи! Но если вещи не зовут тебя обладать ими и если власть ничем не привлекает, то как насчет знаний?! Я до конца усвоил премудрости Дворкина. Но я пошел дальше и заплатил высокую цену за большее проникновение в деятельность Вселенной. Ты можешь иметь это, не глядя на ценник.

— Это будет цена, — заявил Бенедикт, — которую я не стану платить.

Бранд покачал головой и тряхнул волосами. Тут образ Лабиринта на мгновение заколебался, когда луну пересек клочок облака. Тир-на Ног-та чуть померк и опять стал прежним.

— Ты это серьезно? — проговорил Бранд.

Он явно не заметил, как все померкло.

— Тогда я не буду испытывать тебя дальше, мне придется попробовать, — он снова остановился, уставившись на Бенедикта. — Ты слишком хороший человек, чтобы тратиться на эту междоусобицу в Амбере, защищая то, что распадается. Победить предстоит мне, Бенедикт. Я собираюсь соскоблить Амбер и построить его заново. Я собираюсь стереть Лабиринт и нарисовать свой собственный. Ты можешь быть со мной. Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Я собираюсь воздвигнуть более совершенный мир с более прямым доступом на Отражения и обратно. Я собираюсь слить Амбер с Двором Хаоса. Я собираюсь распространить это царство прямо через все Отражения. Ты будешь командовать нашими легионами, самыми могучими из когда-либо собранных воинских сил. Ты…

— Если твой мир будет таким совершенным, как ты утверждаешь, Бранд, то легионы будут не нужны. Если, с другой стороны, он будет отражать душу своего создателя, то трудно поверить, что это будет улучшение, по сравнению с нынешним положением дел. Спасибо за предложение, но я буду держаться Амбера, который уже существует.

— Ты дурак, Бенедикт, с хорошими манерами, но, тем не менее, дурак, — он снова начал осторожное продвижение.

Наконец, он остановился примерно в шести метрах от Бенедикта, сунул большие пальцы за пояс и уставился на него. Бенедикт встретил его взгляд. Я снова проверил облака. Длинная их гряда продолжала двигаться в сторону луны. Однако я мог вытащить Бенедикта в любое время. Едва ли стоило тревожить его в данный момент.

— Почему ты тогда не подойдешь ко мне и не прикончишь меня? — произнес, наконец, Бранд. — Я же безоружен. Это будет легко сделать. Тебя останавливает то, что в жилах у нас течет одна кровь, не так ли? Чего же ты ждешь?

— Я уже сказал тебе, что не желаю причинить тебе вреда.

— И все же ты стоишь, готовый это сделать, если я попытаюсь пройти мимо тебя.

Бенедикт просто кивнул.

— Признайся, что ты страшишься меня, Бенедикт. Вы все боитесь меня. Даже когда я приближаюсь к тебе вот так, безоружный, что-то, должно быть, переворачивается у тебя внутри. Ты видишь мою уверенность и не понимаешь, откуда она. Ты должен бояться.

Бенедикт не ответил, он молча слушал.

— Ты боишься замарать кровью руки, — продолжал Бранд. — Ты страшишься моего предсмертного проклятия.

— А ты страшишься крови Мартина на своих? — спросил Бенедикт.

— Этого ублюдочного щенка? — бросил Бранд. — Он не был по-настоящему нашим. Он был только орудием.

— Бранд, у меня нет желания убивать брата. Отдай мне этот кулон, который ты носишь на шее, и вернись со мной в Амбер. Еще не поздно все уладить.

Бранд откинул голову и рассмеялся:

— О, благородно сказано, Бенедикт! Как подобает истинному лорду королевства! Ты вгоняешь меня в краску своей чрезмерной добродетелью! И какова же суть всего этого?

Он погладил Камень Правосудия:

— Этот? — он снова рассмеялся и шагнул вперед — Эту безделушку? Если я вам ее отдам, это купит нам мир, дружбу и порядок? Она выкупит мне жизнь?

Бранд снова остановился, теперь в трех метрах от Бенедикта. Он поднял Камень и посмотрел на него.

— Ты понимаешь всю силу этой штучки? — осведомился он.

— Довольно… — начал было Бенедикт, но звук застрял у него в горле.

Бранд поспешно сделал еще один шаг вперед. Камень перед ним ярко горел. Рука Бенедикта потянулась было к мечу, но не дотянулась до него. Он стоял окостенев, словно превратился в статую. Вот тогда-то я начал понимать, что происходит, но было уже поздно. Все, что говорил Бранд, не имело никакого значения, это был просто отвлекающий маневр, пока он осторожно подходил на нужное ему расстояние. Он и впрямь был частично настроен на Камень. Но и той неполной власти, данной ему Камнем, было достаточно, чтобы загипнотизировать своего противника. Я не знал об этом свойстве Камня, а Бранд каким-то образом был осведомлен об этом действии и воспользовался им. Бранд медленно продвигался вперед и находился на приличном расстоянии от Бенедикта. Он испытал Камень, придвинулся чуть поближе, снова попробовал его и продолжил это продвижение, пока не нашел точку, где Камень мог повлиять на нервную систему Бенедикта и парализовать его.

— Бенедикт, — шепнул я, — тебе лучше идти теперь ко мне.

Я напряг свою волю, но он не шелохнулся и не ответил. Его Карта все еще функционировала, я ощущал его присутствие, я наблюдал через нее события, но не мог дотянуться до него. Камень явно действовал не только на его двигательные функции. Я снова взглянул на облака. Они все нарастали, они тянулись к луне. Казалось, что вскоре они закроют ее. Если я не смогу вытащить Бенедикта, как только свет будет полностью перекрыт, а город распадется, он упадет в море. Бранд! Если бы он осознал это, он мог бы воспользоваться Камнем, чтобы разогнать тучи. Но чтобы сделать это, ему пришлось бы выпустить Бенедикта. Я не думал, что он это сделает. И все же… Тучи, казалось, теперь ползли медленнее. Вся эта цепь рассуждений могла стать ненужной. Я вытащил карту Бранда и отложил ее в сторону.

— Ах, Бенедикт! — улыбнулся Бранд. — Какой толк от того, что ты наилучший из всех живых фехтовальщиков, если ты не можешь опустить руку, чтобы вынуть свой меч? Я тебе говорил, что ты дурак. Ты думал, что я добровольно приду на бойню? Тебе следовало добросовестно довериться страху, который ты, должно быть, почувствовал. Тебе следовало бы знать, что я не войду сюда беспомощным. Я говорил серьезно, когда сказал, что победить предстоит мне. Ты был хорошим противником, потому что ты самый лучший из всех. Я действительно желал бы, чтобы ты принял мое предложение. Но теперь это уже неважно. Меня нельзя остановить. Ни у кого нет шанса, а с твоим исчезновением дело пойдет намного легче.

Он сунул руку под плащ и достал оттуда кинжал.

— Приведи меня, Бенедикт! — заорал я.

Но мой крик был бесполезным, не было никакого отклика, никакой силы, чтобы доставить меня туда. Я схватил Карту Бранда, вспомнив свою битву с Эриком. Если я смогу ударить Бранда через его Карту, то я, может быть, сумею достаточно нарушить его сосредоточенность для того, чтобы освободился Бенедикт. Я обратил на Карту все свои силы, готовясь к массированной ментальной атаке. Но ничего не произошло. Путь был замерзшим и темным. Дело, очевидно, заключалось в том, что его сосредоточенность, его связь с Камнем были настолько полными, что я просто не мог дотянуться до него. Меня заблокировали на каждом повороте. Неожиданно Лестница надо мной стала бледнее, и я бросил быстрый взгляд на луну. Отросток кучевых облаков закрывал теперь часть ее поверхности. Проклятье! Я опять сосредоточился на Карте Бенедикта. Дело казалось медленным, но я восстановил контакт, указывающий, что где-то внутри всего этого столбняка Бенедикт все еще сохранял сознание. Бранд приблизился на шаг ближе и все еще ухмылялся над беспомощностью Бенедикта. Камень на тяжелой цепи горел ярким светом. Они стояли теперь, разделяемые, наверное, тремя шагами. Бранд поигрывал кинжалом.

— Да, Бенедикт, — цедил он сквозь зубы, — ты предпочел бы умереть в бою. С другой стороны, ты можешь рассматривать это как честь. В некотором смысле твоя смерть позволит родиться новому порядку.

На миг Лабиринт позади них померк. Но я не мог оторвать взгляда от них, чтобы посмотреть на луну. Там же, в тенях и мерцающем свете, спиной к Лабиринту, Бранд, казалось, ничего не заметил. Он сделал еще один шаг вперед.

— Но хватит возиться с ним, — заключил он. — Надо еще кое-что сделать, а ночь не становится длиннее.

Бранд шагнул поближе и опустил клинок.

— Спокойной ночи, милый принц, — попрощался он и двинулся на сближение с Бенедиктом.

В тот же миг странная механическая рука Бенедикта, вырванная из этого города теней, серебра и лунного света, бросилась навстречу со скоростью жалящей змеи. Вещь из сверкающих металлических пластин, похожих на грани драгоценного камня, запястье из чудесно переплетенного серебряного шнура, усеянного крапинками огня, стилизованная скелетная заводная игрушка, механическое насекомое, функциональная, смертельная, прекрасная на свой лад, она метнулась вперед со скоростью, за которой я не мог уследить, в то время как остальное его тело оставалось неподвижной статуей. Механические пальцы схватили цепь Камня на шее Бранда. Рука тут же двинулась вверх, подняв Бранда высоко над полом. Бранд выронил кинжал и обеими руками схватился за шею. Позади него Лабиринт снова померк, но затем свет вернулся с немного более бледным свечением. Лицо Бранда при свете фонаря было страшным, черты его были искажены. Бенедикт оставался каменным, но его рука держала Бранда на высоте и была похожа на перекладину виселицы. Лабиринт снова потускнел. Лестница надо мной стала удаляться. Луна была наполовину окутана облаками. Бранд, извиваясь, поднял руки над головой и ухватился за цепь по обеим сторонам от державшей ее металлической руки. Он был силен, как и все мы. Я увидел, как вздуваются и твердеют его мускулы. К тому времени лицо его потемнело, и шея представляла массу напрягшихся жил. Бранд закусил губу, кровь текла по его бороде, когда он рванул цепь. С резким щелчком цепь порвалась, и Бранд упал на пол, ловя воздух открытым ртом. Он сразу же откатился, держась руками за горло. Бенедикт очень медленно опустил свою странную руку. Он все еще держал цепь и Камень. Бенедикт размял другую руку и вздохнул. Лабиринт потускнел еще больше. Тир-на Ног-та надо мной стал прозрачным. Луна почти скрылась за облаками.

— Бенедикт! — крикнул я. — Ты меня слышишь?

— Да, — очень тихо ответил он и начал погружаться сквозь пол.

— Город тает! Ты должен немедленно уходить ко мне!

Я протянул руку.

— Бранд… — прошептал он, после чего повернулся.

Но Бранд тоже погружался, и я видел, что Бенедикт не мог добраться до него. Я схватил Бенедикта за левую руку и рванул. Мы оба упали на землю рядом с высоким скальным выступом. Я помог ему подняться. Затем мы оба уселись на каменную ступеньку. Долгое время мы молчали. Я вновь посмотрел вверх: Тир-на Ног-та исчез. Я мысленно перебрал все, что случилось так быстро и так внезапно за этот день. На мне теперь лежал огромный груз усталости, и я чувствовал, что моя энергия иссякла и что вскоре я засну, даже если буду стоять. Я едва мог четко мыслить. Жизнь в последнее время была чересчур насыщенной. Я снова прижался затылком к скале, глядя на облака и звезды. Звенья, которые должны были сложиться в цепь, сейчас, казалось, соединялись друг с другом по своей собственной воле. Калейдоскоп вертелся сам, чтобы разноцветные стекляшки сложились в четкий узор.

— Как ты думаешь, он погиб? — спросил Бенедикт. Он отвлек меня от силуэтов наплывающего сна.

— Возможно. Он был в плохой форме, когда все распалось.

— Путь вниз долгий. Он мог найти время для отработки плана спасения, ведь план его возникновения в Лабиринте был удачным.

— Сейчас это не имеет значения, — рассудил я. — Ты вырвал ему клыки.

Бенедикт хмыкнул. Он все еще держал Камень, который уже не светился так ярко красным огнем.

— Верно, — наконец, проговорил он. — Лабиринт теперь в безопасности. Желал бы я, чтобы некоторое время назад, давным-давно что-то не было сказано, что-то не было сделано. Если б мы знали тогда, во что он превратится, мы бы помешали ему, что-то придумали бы и не позволили брату стать злобным, исковерканным существом, которое я только что видел перед собой. Теперь его смерть — это лучший вариант, это освобождение от скверны. Только жаль, что не состоялась личность, и все мы от этого проиграли.

Я не ответил ему. То, что он сказал, могло быть, а могло и не быть правдой. Это не имело значения. Бранд был на грани сумасшествия. Его уход теперь уже ничего не значил. В этом мире, что бы ни случилось, что бы ни сломалось — на все есть своя причина. Мы попали в мерзкую ситуацию и сколько бы мы ни объясняли ее, облегчения не будет. Есть один закон: всякая мерзость, которая совершается в мире, имеет свою причину. Узнайте ее, если есть охота, и вы узнаете, почему он сукин сын. Но узнать причину — это еще не искоренить зло. Факт остается фактом, но ничего не меняется от того, что он стал достоянием общественного мнения. Бранд действовал. Производство эксгумационного психоанализа ничего не меняло. Действия и их последствия — вот по чему нас судят наши собратья. Все прочее и все, что вы получаете, это чувство морального превосходства при мысли, что вы бы сделали что-то лучшее, будь вы на его месте. Поэтому, что касается остального, предоставьте это небесам. Я не гожусь…

— Нам лучше возвратиться в Амбер, — предложил Бенедикт. — Надо сделать множество вещей.

— Подожди, — прервал его я.

— Почему!

— Я думал…

Когда я не стал разъяснять, чего надо ждать, он, наконец, сказал:

— Ну?..

Я медленно перетасовал свои Карты, кладя в колоду Карту Бенедикта.

— Что ты думаешь о новой руке, которая тебя не подвела? — спросил я его.

— Конечно. Ты принес ее из Тир-на Ног-та при необычных обстоятельствах. Она подходит, она действует, и она показала себя сегодня ночью.

— Вот именно. Можно ли сказать, что это случайное совпадение? Это было единственным оружием, давшим тебе шанс там, наверху, против Камня. Оно оказалось частью тебя, и ты оказался тем человеком, которому повезло воспользоваться этим оружием? Проследи события от начала и до конца. Разве здесь нет необыкновенной цепи совпадений? Даже можно сказать — абсурдной цепи.

— Когда излагаешь это таким образом… — начал он.

— Излагаю. И ты должен не хуже меня понимать, что здесь должно быть нечто большее.

— Ладно. Скажем так. Но как это было сделано?

— Понятия не имею! — заявил я.

Я вынул Карту, на которую смотрел долгое время, чувствуя ее холод кончиками пальцев.

— Метод не важен. Ты задал неправильный вопрос.

— А какой мне следовало задать?

— Не «как», а «кем».

— Ты думаешь, что вся эта цепь событий была организована человеческой силой, вплоть до возвращения Камня?

— Насчет этого не знаю. Что значит человеческая? Я думаю, что некто, кого мы оба знаем, вернулся и стоит за всем этим.

— Допустим. Но кто это тогда?

Я показал ему Карту, которую держал.

— Отец? Вот это уже нелепо! Он, скорее всего, умер. Это было так давно.

— Ты знаешь, что он мог это устроить. Он ведь такой хитрый. Мы никогда не осознавали его сил.

Бенедикт поднялся на ноги, потянулся и покачал головой:

— По-моему, ты слишком долго просидел на холоде, Корвин. Давай пойдем домой.

— Не испытав моей догадки? Брось! Это просто неспортивно, сядь.

— Да он бы уже вступил с кем-нибудь в контакт.

— Не думаю. Подыграй мне. Что нам терять?

— Ладно. Почему бы и нет?

Бенедикт сел рядом со мной. Я держал Карту так, чтобы мы оба могли ее видеть. Мы пристально уставились на нее. Я расслабился и потянулся к контакту. Он возник почти мгновенно. Он улыбался, глядя на нас.

— Добрый вечер! Это была прекрасная работа, — с восхищением произнес Ганелон. — Я рад, что вы вернули мой кулон. Он мне скоро понадобится!…

Content

Роджер Желязны
Рука Оберона