Наталья Павлищева

Помпеи. Любовь восстанет из пепла

Когда очень жарко…

Солнечный диск в небе словно застыл. Людям казалось, что солнце не всходило и заходило, как обычно, а сразу с утра выкатывало на самый верх и опускалось только за полчаса перед ночью. В небе ни облачка, забыли, когда дождь шел. Из-за этого невыносимого жара начались пожары. Время неуклонно приближалось к Вулканариям — празднику бога Вулкана, что живет под Везувием. У него там кузница, а когда бог работает, в кузнице очень жарко, и наверху на земле тоже.

Вулканарии будут на следующий день после виналиев. Виналии посвящены виноделию, это праздник сбора винограда. Для Помпей и окрестностей скорее праздник молодого вина, виноград здесь собирают разве что не круглый год. Почва богатая, снизу Вулкан греет, вот все и растет без остановки.

Виноградным лозам мало самих виноградников, они норовят оплести своими плетями с темно-зелеными листьями все, за что только можно зацепиться.

Известен случай, когда из-за недосмотра аквария — служителя акведука — виноград так заплел акведук, что воде не по чему стало течь!

Это, конечно, выдумки, таких аквариев в Риме не бывает, вернее, они долго не живут, потому что к некоторым профессиям отношение особое и спрос тоже.

Такие мысли в голову Калена, отдыхавшего в тени балкона, навеял невыносимо жаркий день. Август в Помпеях всегда жаркий, но чтоб такой…

В этом есть своя хорошая сторона. Говорят, лето, когда был лучший сбор винограда для фалернского, это было еще до Юлия Цезаря, оказалось таким же жарким. Может, и в этот раз повезет и урожай будет лучшим за столетие?

— Это невыносимо! — стонала Клодия, жена Калена Клодия Бальбы, ланисты (владельца) помпейской школы гладиаторов. — Такая жара, а вода словно протухла.

Кален вздохнул. Супруга права, лето этого года выдалось очень жарким, ни одного дождя уже который день. Говорят, обычно многоводная река Сарно превратилась попросту в ручеек, через который перепрыгнет даже ребенок. Вода только в бассейнах и фонтанах, но и ее не хватает. В Помпеях у фонтанов очереди. Но хуже всего то, что вода стала попахивать серой.

Побережье Неаполитанского залива издревле славилось серными источниками, в Стабиях вилл понастроили ради этой вонючей желто-зеленой водицы, которая многое лечит. Но лечиться — это одно, а пить отдающую серой воду не слишком приятно. Да и мыться в ней тоже. Великолепные волосы жены уже несколько дней невыносимо пахнут миром Тартарруса, духа Ада.

Совсем скоро праздник Геркулеса, по поводу которого непременно будут устроены гладиаторские бои, значит, гладиаторы должны быть в хорошей форме, но как этого добиться, если воды не хватает ни для терм, ни даже для кухни? Кален тоже ворчал:

— Скоро придется покупать воду, чтобы умыться. Или умываться гарумом…

Черный юмор, потому что знаменитый помпейский соус гарум, который готовили из рыбки макрели, очень острый и соленый. Кален почему-то подумал о том, каково тем, кто готовит этот соус. Рыба для него должна хорошенько протухнуть на жаре, чтобы стекшая жидкость приобрела пикантно-острый вкус.

Невольно Кален пробормотал:

— Во всем можно найти свои достоинства, даже в жаре.

Клодия вытаращила на него глаза. Совсем с ума сошел из-за этого пекла и усиливающегося запаха серы, что ли?

— Что хорошего может быть в жаре?

— Ветра нет с залива, не несет вонь от оффицин Умбриция Скавра.

— Разве что… — со вздохом согласилась Клодия.

Школа расположена так, что ветер от оффицин, где готовили соус гарум, непременно приносил вонь гниющей рыбы к ним. Придумал же кто-то травить римлян этой вонючей жижей! Но они настолько полюбили гарум, что не представляли без этой пикантной приправы никакое пиршество.

Чужестранцы сначала морщились и отворачивались, а узнав, из чего и как готовят приправу, отказывались даже пробовать, но потом тоже привыкали.

Для настоящего гарума требовалась мелкая макрель, но обычно добавляли еще всякую мелкую рыбешку, которую выкладывали в чаны, обильно солили и оставляли гнить на пару месяцев, часто и тщательно перемешивая. Когда все это превращалось в сплошное месиво, в чан опускали плотную корзину, в которую собиралась едкая мутная жидкость. Это и был гарум.

Иногда его разбавляли вином или уксусом, а иногда для «постного» гарума не только не разбавляли, но и рыбу не чистили, бросая в чан прямо с чешуей. Внутренности, голову и кровь рыбы не удаляли никогда.

Раньше оффицины Скавра и его вольноотпущенников попадались на берегу то и дело, но потом состоятельные римляне возмутились, что из-за вони невозможно прогуливаться, гарум гарумом, но и отдых портить нельзя. Умбриций Скавр вовремя сообразил и нашел выход, устраивавший всех, — оффицины отнесли в сторону так, что ветер доносил вонь разве что до гладиаторской школы.

Сын Скавра стал дуумвиром (соправителем городского управления) Помпей, а спрос на гарум не только не упал, но и вырос.

Первое время, осознав, что страдает больше всех, Кален грозился убить Скавра, но угрозу, конечно, не выполнил. Помпеи были благодарны семейству за благотворительность, да и сам Кален не раз получал от него немалые суммы за участие гладиаторов в боях в праздники.

Скавра можно, конечно, убить, но кто тогда будет заказывать гладиаторские бои? Рядом только Геркуланум и Стабии, остальные вообще не города, а деревушки и отдельно стоящие виллы. А в Помпеях после смерти Скавра-младшего (никто не усомнился в причине его смерти и никого не обвинили) бывшему дуумвиру даже поставили конную статую.

Умбриций Скавр и его вольноотпущенники продолжали снабжать не только Помпеи, но и весь Рим гарумом, вонь из оффицин отравлять жизнь Клодии и Калену, а гладиаторы готовиться к боям. Выпив слишком много неразбавленного вина, Кален потрясал кулаками и грозно обещал Клодии разбогатеть и построить школу вплотную к дому Умбриция, чтобы звон мечей и крики гладиаторов отравляли тому жизнь с самого рассвета и до заката.

Клодия уводила мужа спать, гладя по голове и соглашаясь:

— Да, да, конечно, разбогатеешь…

Построить дом рядом с богатейшим человеком Помпей было невозможно, потому что его окружали дома его собственных вольноотпущенников, которые ни за что не продадут и ладони земли чужому. Все эти Умбриции Абасканты, Умбриции Фортунаты и прочие бывшие рабы Скавра не просто остались в глубине души его рабами, но и зависели от бывшего хозяина, который дал денег на организацию оффицины и теперь получал свою часть прибыли.

Только один человек в производстве гарума не зависел от Умбриция Скавра — Корнелий Гермерот, тоже вольноотпущенник. Тот выпускал свой сорт соуса — ликвамен, более прозрачный, чистый и не настолько вонючий. Но ликвамен не соперничал со Скавровым гарумом, он был слишком дорог.

Наставник гладиаторов школы Калена был каким-то образом связан с этим вольноотпущенником, а потому оффицина Гермерота стояла так, что жить Калену и Клодии не мешала. Кален не интересовался делами Гермерота, как и делами своего наставника Гая за пределами школы. Гай вольный гражданин, когда не тренирует гладиаторов, может делать что пожелает.

Правда, времени для этого у него остается совсем немного, и сам Гай не рвется за стены школы.

Солнце немного опустилось, теперь оно было готово задеть Везувий своим краем, жара чуть-чуть спала, но только чуть-чуть.

Во дворе школы слышались команды охраны, подгоняющей рабов, — это привели новую партию, купленную вчера Каленом в Неаполе. Десять сильных молодых мужчин, из которых Гай отберет тех, кто станут гладиаторами, остальные отправятся в горы добывать камень, чтобы Помпеи наконец смогли полностью отстроиться после разрушительного землетрясения семнадцатилетней давности.

Проведшие целый день на жаре люди были измучены, их мучила жажда, но воды вдоволь не было, а та, что имелась, неприятно пахла. Обычно по прибытии в школу мыли всех, но сейчас Кален крикнул наставнику, что в баню пойдут только те, что останутся в школе.

Предстояло немедленно отобрать самых сильных и ловких, а для этого их нужно заставить сражаться учебными мечами, несмотря на жару и отсутствие воды.

Наставник его гладиаторов Гай получил письмо из Рима, в котором Постумий Асин Порций сообщил, что приедет на праздник Геркулеса и оплатит игры, наняв гладиаторов, а возможно, кого-то и купит.

Первая половина сообщения понравилась Калену, вторая… по поводу второй стоило еще подумать. У него не так много хороших гладиаторов, чтобы их продавать. Но если Гай воспитает новых, то пожалуйста.

Гай гражданин, никогда не был рабом, мало того, он из какого-то патрицианского рода, но скрывает это. Кален не задает вопросов, потому что лучше Гая никто в Помпеях, да и не только здесь, не умеет превращать бестолковых новобранцев в отменных бойцов. Наставник работает с гладиаторами меньше года, но амфитеатр ревет, когда на арену выходят воспитанники Гая. Вот главная ценность школы гладиаторов Помпеи — ее наставник.

Конечно, в школе хороши и врач Коракс, и массажисты Кондил и Рут, да и тренеры тоже, но без Гая это была просто школа, а теперь постепенно становится очень сильной.

— Если Постумий заплатит хорошие деньги за игры и гладиаторов, то я лучше продам нынешних и расширю школу, набрав новых.

— А Гая он тоже купит? — заинтересованно промурлыкала на ухо мужу Клодия.

Они уже стояли на балконе, наблюдая за тем, как Гай отбирает среди приведенных рабов тех, что могут стать гладиаторами. Кален знал, что Клодия не любит Гая, и знал причину этой нелюбви — наставник просто не поддался чарам жены ланисты. Была такая слабость у Клодии — она не могла пропустить ни одного сильного и красивого мужчины без того, чтобы не испробовать на нем свои чары. Клодия хороша собой, прекрасно сложена, потому отказов никогда не бывало, даже примерный семьянин Марк Нонний Бальб из Геркуланума пал жертвой этой страсти, что едва не привело к неприятностям в семье Бальба.

А вот с Гаем не вышло. Ходили слухи, что он до сих пор любит женщину, из-за которой потерял свое положение, хотя сама женщина уже умерла при родах.

— Нет, Гая он купить не может, Гай свободный гражданин. К тому же они приятели, ведь именно Гаю Порций написал о своем приезде.

— И что хорошего в этом Гае? — пожала плечами Клодия.

Ее раздражало все: жара, невозможность принимать ванну дважды в день из-за нехватки воды, неуступчивость наставника гладиаторов и любование им мужа. Да, хорош, умен, сам прекрасно бьется, но разве он один? Что же боготворить этого зазнайку? Он патриций… Нет, Клодия не верила в подобные сказки! Разве патриций может стать почти гладиатором? Зачем ему вот это — целыми днями на солнце наблюдать за тренировками рабов, тем более не в Риме, а в Помпеях?

После неудачной попытки соблазнить Гая Клодия не раз намекала мужу, что происхождение наставника и его прошлые «заслуги» не мешало бы проверить. Кален говорил, что уже проверил, но жене казалось, что его просто обвели вокруг пальца.

Вообще-то, приезд Порция Постумия поможет проверить ту историю, что рассказывали о Гае, и факты, которые он сам излагал Калену. Если Порций написал о своем приезде Гаю, значит, они и встретиться тоже должны.

Муж покосился на Клодию, с недовольной гримасой наблюдавшую за наставником, и усмехнулся:

— Дар наставничества дали ему боги. Он успевает заметить малейшее движение там, где другие видят только блеск мечей. Различает удары, когда даже самые опытные бойцы слышат лишь звон железа и грубые выкрики. Он не восхищается любым боем, выпадом, атакой или защитой, он видит недостатки.

— Разве он один? — Клодии надоел разговор о Гае, и она просто размышляла, как перевести его на более интересные лично ей темы, например, покупку новых тканей и украшений.

— В Помпеях других нет, да и в Неаполе тоже.

— Надоел мне твой Гай! — наконец откровенно призналась женщина, отшвыривая поданную рабыней чашу с напитком. — Но если Порций Постумий придет к нам, его нужно встретить соответственно, а у нас нет запаса хорошего вина, да много чего нет.

— У тебя будет время все организовать, Порций должен прибыть за четыре дня до августовских ид. Успеешь…

Больше разговор с женой Калена не интересовал, к тому же она удалилась, оставив мужа наблюдать за работой наставника.

Гай прохаживался перед десятком крепких рабов, приведенных с рынка, он уже сказал основное, что касалось пребывания в школе, оставался щекотливый вопрос — женщины. Нет, для гладиаторов он вовсе не был щекотливым, понимая необходимость удовлетворения плоти, Кален, как и другие ланисты, поощрял отличившихся, приводя в школу женщин из лупанария, которые знали свое дело, ублажая гладиаторов профессионально. Школа гладиаторов в Помпеях была едва ли ни основным потребителем услуг красавиц из лупанария. Во всяком случае, самым массовым.

Но один из новобранцев, видно, был женат и интересовался, сможет ли его супруга приходить в школу. Он давал понять, что это будет для ланисты выгодней, не придется платить женщине.

Кален невольно усмехнулся: еще и меч в руки не взял, а уже награду требует. Если это раб из должников, то его место сразу на каменоломне, пусть там отрабатывает свои долги, а если вольный, нужно сказать Гаю, чтобы гнал в шею. Если гладиатор так привязан к женщине, от него толка не будет.

Но Гай все понял сам и высказался иначе, что было полезно для всех новобранцев, да и гладиаторов, как обычно с интересом наблюдавших за процессом отбора новичков:

— Да, я знаю: лучшие женщины те, что не кричат от ужаса и не требуют оплаты за свою любовь. Лучшие те, что любят вас сами и кого любите вы, те, что проводят ласковой рукой по щеке не ради подарка, а от желания приласкать, которые стонут под вами не потому, что иначе будут наказаны своими хозяйками, а потому, что действительно испытывают страсть.

Он прошелся вдоль строя, примечая, у кого из стоявших заблестели глаза, а кто и вовсе их опустил. Остановился, усмехнулся:

— Но у гладиатора не может быть такой женщины. Не может! — голос Гая загремел, заставив всех опустивших глаза немедленно вскинуть. — Потому что гладиатор, которого с арены ждет женщина, оттуда не возвращается или возвращается с позором.

Кто-то из новобранцев не выдержал, с изумлением воскликнув:

— Но почему?

— Потому что он будет думать не о бое, а о том, чтобы уцелеть. Арена этого не прощает. Ради чего гладиатор выходит на арену? Ты! — он ткнул в одного из тех, кто глаза не опускал, напротив, смотрел насмешливо, с вызовом.

Тот так же насмешливо ответил:

— Чтобы завоевать себе славу.

— Себе славу завоевывать нужно на поле боя, а на арене гладиатор бьется ради славы своей школы, славы тех, кто его учил, и тех, вместе с кем он учился. Потому что без учебы, без тех, кто встает в пару, кто ценой своих ран и своей боли помогает отрабатывать навыки, не было бы и самого гладиатора. Получить клеймо братства — значит перестать быть самим собой, а превратиться в часть, неотделимую, как пальцы одной руки, и биться во славу братства, а не самого себя. Те, кто бьется во славу школы, свою собственную добывает, а вот те, кто старается ради себя…

— Погибают на арене? — не удержался все тот же новобранец.

— Такие вообще не получат знак братства. Если все, что ты можешь, — болтовня, то пусть ланиста сразу отправит тебя на рудники. Тратить силы на обучение болтуна я не стану.

— Я умею биться не хуже тех, кто выступает на арене Помпей!

Взгляд Гая облил говорившего ледяным презрением:

— Те, кто умеет биться, не болтают языком, а действуют мечом. Покажешь, на что ты способен, когда придет время. Возьмите учебные мечи и разбейтесь на пары. Ты и ты… ты и ты…

Новобранцы наскакивали друг на дружку, как молодые петухи-задиры, бестолково размахивали мечами, вызывая хохот наблюдавших гладиаторов, сталкивались… И все же в бестолковой суете выделились трое, в том числе тот самоуверенный. Как только бывал повержен противник, новобранец по распоряжению Гая начинал биться с победителем в другой паре.

Их действительно осталось трое. Все трое едва держались на ногах. Теперь перед Гаем стоял вопрос: кого поставить в предпоследнюю пару? Ясно, что стычка (это неумелое размахивание мечом назвать боем язык не повернулся бы) будет отчаянной, заберет много сил, потому ожидающий своей очереди будет иметь преимущество.

И все же он решил поставить в первой паре того самого, самоуверенного. Но следующему поединку не позволил состояться ланиста, с балкона послышался голос Калена:

— Достаточно, они еще ничего не умеют, но запал заметен. Эти трое остаются, наставник, присмотри еще троих, и пока достаточно.

— Как скажете, господин. Как ваши имена?

Они назвали себя, но ни одно имя Гаю не понравилось, он покачал головой:

— Имена сменим. Ты будешь Сивер, ты Делор, а ты Альбан.

Как и ожидалось, самоуверенный упрямец возразил:

— Мое имя мне дали родители, и оно мне нравится.

В следующее мгновение он дернулся от звонкого удара кнута, ремень которого рассек кожу на плече. Голос наставника был спокоен:

— Ты забыл, что ты раб и твое мнение здесь никого не интересует. А будет интересовать — спрошу.

Он уже отвернулся — слишком много чести вести долгие беседы с тем, кто пока еще ничего не стоит. Запал бывал у многих из тех, кто стоял перед ним с мечом в руках. Запал еще не все, к нему работоспособность нужна и желание научиться, а у зазнаек такого обычно не бывало.

Гай хорошо умел отбирать людей и прекрасно их учил, потому ланиста даже смотреть не стал, кого именно наставник выберет. В конце концов, ему учить…

Наставник отобрал еще троих и распорядился отвести новобранцев в баню:

— Отмойте их как следует и накормите. Завтра с утра на тренировку.

В Помпеях приезда Порция Асина Постумия ждал не один ланиста Кален. До отъезда в Рим Порций несколько лет жил на вилле между Помпеями и Геркуланумом, потому что его отец в чем-то провинился перед императором Веспасианом. Но опала закончилась, Постумии вернулись в Рим и в Помпеи приезжали редко, даже не каждый год. Сам Порций не видел прежних приятелей, с которыми очень весело проводил время на пирушках и в поисках приключений, уже три года.

Конечно, Флавий, Аллий и Кальв с опасением ожидали перемен, которые наверняка произошли в их друге за время отсутствия, и не были вполне уверены, что дружба возобновится, но надеяться никому не запрещено. Порций писал письма только Аллию и делал это крайне редко, оправдываясь занятостью и забывчивостью.

Ждала бывшая возлюбленная Порция прекрасная Лидия. Когда-то его отец даже слышать не захотел, чтобы сын женился на красивой молодой вдове Лидии Руфы, потому что она не была даже плебейкой, а ее бывший муж Марий Руф был просто богатым вольноотпущенником семейства Руфов. Нет, потомку патрицианского рода Постумиев не пристало знаться с вдовами вольноотпущенников.

За время отсутствия Порция Лидия успела овдоветь еще раз, умножив свое состояние, но все равно не была годна для Постумиев.

Потому Порция ждала еще одна красавица — Юста Кальпурния Пизония. Наследница богатых плебейских родов Кальпурниев и Пизонов по бабушке, она была патрицианкой из рода Юлиев, а потому считалась выгодной партией. Семнадцатилетняя красавица и умница, как отзывались о Юсте все, кто ее знал, совсем девочкой уже была помолвлена, но ее жених, даже не встретившись с невестой, помолвку разорвал. Это была весьма неприятная ситуация для Юсты, и хотя сама она не стремилась замуж, разрыв помолвки еще никому популярности не добавлял.

Несколько лет Юста старалась не привлекать к себе внимания, но полгода назад отец Порция решил, что сыну пора остепениться и взять в жены богатую невесту с хорошей родословной, а отец Юсты — что Постумии вполне подходящая партия для его единственной дочери.

Но Юстиниан был уже болен, и Юста вскоре осталась полной сиротой, потому что мать потеряла в раннем детстве. Девушке пришлось уехать к бабушке, у которой были целых две виллы на Неаполитанском побережье — у Геркуланума и ближе к Стабиям, обе получены по наследству и обе по наследству же переходили в будущем Юсте. Было решено, что в начале лета Порций приедет за невестой и ее бабушкой — Юлией Кальпурнией Пизонией — и увезет их в Рим на свадьбу.

Но сначала Порция задержали неотложные дела, потом умер император Веспасиан, на престол вступил его старший сын Тит, тоже Флавий Веспасиан, потому Порций выбрался в Помпеи только перед самыми идами августа, почти ко дню Геркулеса. Где же праздновать праздник Геркулеса, как не в посвященном ему городе Геркулануме близ Везувия? Заодно и Вулканалии там проведет…

Порций совсем не задумывался о самой женитьбе, ему хватало забот и без этого. Жена — наследница огромных состояний и роскошных вилл? Прекрасно. Красавица? Вот это хуже, потому что на серую мышку не позарится никто, а вот к красавице в Риме найдется кому проявить интерес.

Девушка тоже из Рима, но там Порций никогда не встречался с Юстой (а может, и встречался, но не запомнил), плохо помнил ее отца Юстиниана и вовсе этим всем не интересовался. Он был готов выполнить решение отца, потому что умел обуздывать сердце, не то что его друг, потерявший все из-за сердечного пристрастия. Нет, Порций спокойно уехал из Помпей в Рим и не вспомнил о красавице Лидии, поскольку этого требовал отец. Может, и вспоминал, но не предпринимал никаких шагов, никому не жаловался и не страдал. Даже самые красивые женщины не стоят того, чтобы ради них терять право на наследство.

Теперь так же спокойно был готов соединить свою судьбу с той, которую никогда прежде не видел и которой совсем не интересовался.

Вот такого молодого человека ждали в Помпеях…

В Риме, особенно среди богатых и знатных родов, брак был предприятием деловым, мало кого интересовали чувства будущего супруга, а уж девушки тем более. Она должна иметь хорошую репутацию, хорошую родословную и желательно хорошее приданое.

У Юсты первое, второе и третье было не просто хорошим, а отличным. Со стороны отца она получила просто доброе имя и деньги, а вот со стороны матери все сразу — знатность двух родов, пусть не патрицианских, но есть такие плебейские роды, до знатности которых многим патрициям далеко, огромное состояние, выражавшееся в земле, виллах, домах, рабах, виноградниках, кораблях… просто деньгах… проще было сказать, что не могла наследовать Юста. Хотя ни Юстиниан, ни сама девушка этого не выпячивали. Зачем? Отец, потому что между ним и тещей все время шла невидимая миру борьба за Юсту, а сама Юста просто не придавала этому большого значения.

Она согласна выйти замуж за Порция просто потому, что нужно выходить замуж. Не любит его? Но не любит и никого другого, так легче. Будущее ограничение свободы она еще не осознавала, потому к предстоящему важнейшему событию в жизни относилась равнодушно, повергая в ужас подруг и бабушку — Юлию Кальпурнию Пизонию, у которой и жила в Помпеях или на вилле в ожидании счастливого будущего.

А пока этого не случилось, беспокойная дочь Юстиниана обследовала окрестности.

Юстиниан не слишком строго следил за воспитанием и поведением дочери, его счастье, что Юста сама по себе была скромной и строгой девушкой, не то не миновать беды. Ее бабушка, поняв, что зять воспитал мальчишку в женском обличье, ужаснулась, но пересилить своенравную красавицу не смогла и позволила ей сохранить часть своих привычек, взяв слово, что та не будет злоупотреблять свободой.

Именно потому Юста всю весну и половину лета носилась по окрестностям на лошади в сопровождении всего пары рабов, лазила на Везувий, выходила на утлой лодчонке в море и загорела, словно плебейка. Но ее это волновало мало.

Накануне приезда жениха Юлия решила, что внучку пора ограничивать и приводить в порядок.

Юста ездила с Титом и Тибулом на Везувий и, вернувшись, делилась впечатлениями с бабушкиным секретарем Попилием.

— Гора неспокойна, там внизу что-то происходит. Земля горячая и подрагивает постоянно.

— Юста, это постоянно. Здесь всегда подрагивает, потряхивает и дрожит.

— Нет, Попилий, сейчас иначе. Когда я приезжала в прошлом году, пусть и ненадолго, но хорошо помню, что на горе были птичьи гнезда, много птиц. А сейчас их совсем нет. Понимаешь, не только гнезд, но и птиц. Это ужасно, лес без птиц! И еще запах серы, он настолько силен, что в горле першит.

— Наверное, будет новое большое землетрясение. Такое было в тот год, когда вы родились. Я был мальчишкой, но помню хорошо. Тогда тоже исчезли все птицы, а домашние животные словно сошли с ума, они выли и метались на привязях. Но пока этого нет, собаки хоть и беспокойны, но не воют. Но вы правы, все равно беспокойство чувствуется.

— Вот поэтому, — раздался громоподобный голос хозяйки виллы Юлии Пизонии, — я и продала свои виноградники ближе к горе, даже не дождавшись созревания урожая. Выручила хорошие деньги, которые отправила в Рим. Это тебе на свадьбу мой подарок. Получишь у адвоката, эти деньги муж не сможет потратить без твоего согласия, а ты не будь дурой и согласия своего не давай. Мужья, они приходят и уходят, а деньги остаются.

— Да, бабушка, — рассмеялась Юста.

Она обожала громогласную, внешне грубоватую и резкую женщину, прекрасно зная, что под этой маской командирши скрывается добрая и любящая натура. Бабушка обожала ее в ответ, но спуску внучке не давала.

Она махнула рукой:

— Следуй за мной!

Такому приказу не подчиниться нельзя, Юста за спиной Юлии развела руками, мол, не могу дольше разговаривать, и отправилась следом. Но Попилию можно бы и не объяснять, все особенности своей метрессы он изучил прекрасно, ее приказы не обсуждались, а выполнялись без промедления.

В этом доме не только слуги, но и именитые гости выполняли распоряжения хозяйки с поспешностью. Юста подумала, что и император наверняка поступил бы так же. Родись бабушка мальчиком, и сейчас не Флавии сидели бы на троне, а Юлий Кальпурний Пизоний.

Они жили на вилле на самом берегу, почти у Стабий. К берегу прямо из виллы вел подземный ход, что тоже очень нравилось девушке, это давало возможность ходить на берег почти в любое время дня и ночи. Конечно, за девушкой всюду следовал старый Тит, даже когда она уезжала верхом в Салерно или до самого Сорренто, Юсте приходилось это учитывать, но все равно берег Неаполитанского залива — это не душные, вечно запруженные народом улицы Рима.

Рим хорош только для тех, кто в нем не живет, а занимается делами или надеется заполучить власть или большие деньги. Те, у кого эти деньги есть, из Рима норовят удрать подальше, как вот бабушка Юсты. Это сейчас она живет на вилле почти одиноко в окружении слуг и книг, а раньше в ее домах звучала музыка, слышались многие голоса, бывало множество гостей.

Юлия жестом показала внучке, чтобы та села.

— С завтрашнего дня прекрати все поездки, пора заняться твоим внешним видом. У тебя кожа, как у жены рыбака, загорелая и в пятнах.

Предвосхищая возражения внучки, сделала останавливающий жест:

— Мне лучше видно. Рабыни займутся твоим лицом, телом и волосами. Думаю, Везувий пока поживет без тебя, — насмешливо закончила свою речь Юлия.

Она вовсе не собиралась ни слушать возражения внучки, если таковые появятся, ни что-то объяснять. И без того беспокойная красавица вела себя словно озорной мальчишка, а не девушка перед свадьбой.

Но Юста не возражала, она прекрасно понимала, что бабушка права.

Попилий осторожно заглянул на большую террасу, где беседовали бабушка с внучкой. Не услышав возражений, подошел ближе:

— Принесли письма, госпожа.

— Читай.

— Одно Юсте…

— От кого?! — голос почти загремел, но Попилий был готов к вопросу, быстро пояснил:

— От Флавии Руфы из Помпей.

— А… этой слезливой дурочки? Что ты в ней находишь?

Юста рассмеялась:

— Бабушка, ты путаешь ее с Фульвией. Флавия никогда не плачет.

Но Юлию таким не проймешь, фыркнула:

— Значит, в детстве плакала!

Юста хотела сказать, что та и в детстве никогда не плакала, но Попилий за спиной хозяйки приложил палец к губам, и Юста промолчала. Последнее слово должно принадлежать бабушке, иначе будет буря. И правда, к чему спорить, плакса Флавия или нет, если бабушке все равно.

Флавия приглашала Юсту погостить у них в Помпеях.

Бабушка объявила, что подумает, разрешать ли внучке гостить в «этом городе греха и разврата». Юста даже засмеялась:

— После Рима Помпеи кажутся тихой деревней.

Ей было позволено пожить несколько дней у Флавии, с которой Юста дружила с детства. Главным доводом для бабушки стало то, что Флавия была уже четвертый год замужем за Гавием Флавием Руфом, весьма состоятельным и почетным гражданином Помпей.

Флавия была на последнем месяце беременности, страшно боялась предстоящих родов, ведь это первенец, потому муж старался сделать все, чтобы развлечь супругу, годившуюся ему в дочери. На примере подруги Юста убедилась, что разница в возрасте ничто, если люди любят друг друга.

— Флавия, ты счастливая. У тебя любящий муж, хороший дом, совсем скоро будет ребенок. Как-то сложится моя судьба? — невольно вздохнула Юста.

— Но если ты выходишь замуж за Порция из рода Постумиев, то почему беспокоишься? Он знатен, живет в Риме, а денег у тебя и своих хватит.

— Быть знатным — это не все, я не видела его, даже бабушка не видела. Флавия, Порций жил в Помпеях, вернее, здесь неподалеку на вилле, может, твой брат что-то знает?

По тому, как Флавия быстро отвела глаза, Юста поняла, что знает и не лучшее.

— Расскажи!

Немного поколебавшись, Флавия решила, что пусть лучше Юста знает о давней репутации своего будущего мужа.

— Они раньше много времени проводили с кубками в руках и с продажными женщинами. У Порция был роман с Лидией…

Но это имя ничего не говорило Юсте, которая не знала веселую вдову. Однако то, каким тоном оно было произнесено, объяснило многое. Выдав секрет всего лишь намеками, Флавия все равно испугалась и принялась горячо убеждать Юсту, что за три года, которые Порций отсутствовал в Помпеях, он, несомненно, сильно изменился!

— Рим меняет людей!

Юста рассмеялась:

— Не к лучшему. Спасибо, что предупредила, выбора у меня все равно нет, зато буду знать, чего опасаться. Вот почему он так легко согласился на мое пребывание в Помпеях… Но я уважаю чужие чувства. Это была любовь или просто развлечение?

— Думаю, он был влюблен. Помню, Кальв рассказывал, что, чтобы что-то доказать жестокой вдове, Порций искупался в зимнем море.

— По крайней мере, это означает, что он способен любить.

— Да уж…

— Кто такая эта Лидия?

— Тогда была вдовой вольноотпущенника Скавров…

— А сейчас?

— А сейчас… вдова другого вольноотпущенника.

— Недолго она была замужем, — усмехнулась Юста.

— Да, она очень быстро дважды становилась вдовой. Префект даже распорядился провести расследование, но врач признал, что супруг Лидии умер от разлива желчи, и она сама тут ни при чем.

Неизвестно, чем закончился бы разговор, но пришел муж Флавии и предложил поехать вместе с ним в школу гладиаторов для отбора нескольких бойцов для выступления на предстоящем празднике в честь Геркулеса или на празднике виналии в честь начала сбора винограда. Оба повода годились, и Гавий пока не знал, какой день выберет, но хотел посмотреть на гладиаторов Калена, которого хорошо знал.

— Вы никогда не бывали в школе гладиаторов?

— Конечно, нет, — рассмеялась Юста.

— Тогда поехали.

— Куда? — раздался от входа веселый молодой голос.

— О, Кальв! — Флавия протянула руки к появившемуся в перистиле брату. — Мы едем к Калену в школу гладиаторов.

— Я с вами!

Гавий рассмеялся:

— Куда же без тебя?

— Юста, это мой брат Кальв. Если ты его и видела, то совсем юным, а потому не помнишь. Отъявленный бездельник и насмешник, ему на язык лучше не попадать.

— Не буду, — пообещала Юста. — Приветствую тебя, Кальв.

— И я тебя, Юста. Не верь словам моей сестры, в действительности я куда хуже.

— Ты такой страшный человек?

— Не страшный — испорченный.

— Тогда от тебя и впрямь следует держаться подальше.

— Да, — с серьезным видом кивнул молодой человек. — Не ближе вытянутой руки.

— Болтун! — легонько ударила его по плечу сестра. — Пойдемте, Гавий зовет.

Юста мысленно порадовалась, что все эти речи не слышит бабушка, а еще, что Юлия Постумия не знает, куда отправилась ее внучка. Вот тебе и тихий дом Руфов… Юста тихонько хихикнула, зато настроение поднялось…

Еще до рассвета, пока не жарко, гладиаторы и новобранцы вышли на тренировку.

Гай одним взглядом оценил, насколько слабы мышцы у новеньких, и велел им сначала заняться накачкой мускулатуры. Новобранцы все утро отжимались, носили тяжести, приседали с большим грузом на плечах, пока от напряжения не начали дрожать ноги.

Наставник заметил, что тот самый говорливый новобранец сегодня молчит, но старается больше всех. Подозвав к себе опытного гладиатора Аттика, Гай кивнул на новеньких:

— О чем вчера говорили?

Тот усмехнулся:

— Да так… объяснили, за что и как получают клеймо и право выходить на арену.

— А они туда рвутся? — серые глаза Гая чуть прищурились.

— Этот да, еще как рвется. Похоже, мечтает стать лучшим гладиатором Рима. Знаешь, что-то в нем есть.

— Упорство, а еще болтливость. — Кнут наставника щелкнул, призывая к вниманию. Аттик тихонько добавил:

— Сегодня молчит…

— Почему? — обернулся к нему Гай.

Гладиатор рассмеялся:

— Сказали, что ты терпеть не можешь болтунов.

Так и было, Гай и правда не любил, когда те, кому положено тренироваться, болтали, а еще не терпел самонадеянных, такие всегда проигрывали на арене. Но если этот Децим молчит, только чтобы угодить наставнику, то лучше бы болтал. Тех, кто старается угодить, Гай не любил еще больше.

— Гладиаторы в первую позицию, новички к столбам тренировать руки.

Со всех градом катил пот, смыть и даже смахнуть который не было никакой возможности. Солнце стояло высоко в небе, немного погодя Гай намеревался увести гладиаторов на обед, а потом на тренировку в помещении. Душно и на площадке, и внутри, но там хотя бы солнце не палит.

Наблюдая, как бестолково лупят деревянными мечами по столбу новобранцы, Гай не выдержал, подошел и показал, как поворачивать меч при ударе, чтобы тот не слетал плашмя. Децим только коротко кивнул и принялся отрабатывать показанный удар.

Двигался и вообще работал он хорошо. Если так пойдет дальше, то из него получится хороший гладиатор. Вернее, если к навыкам, которые он легко выработает под руководством Гая, добавится определенный настрой на бои на арене.

Вчера перед Гаем стоял строптивый самонадеянный мальчишка, сегодня это был старательный гладиатор, отрабатывавший движения на совесть. Где Децим настоящий и что у него на уме? Такие люди вдвойне опасны, лучше крепкий дурак, от него хоть знаешь, чего ожидать, а такие двойственные…

Нет, Гай вовсе не любил крепких дураков, предпочитая натуры сложные и даже противоречивые, с ними интересней. Но не сейчас.

«Ладно, разберемся», — решил для себя Гай. Он оставил в покое новобранцев, продолжавших бестолково лупить столбы, и отправился к опытным гладиаторам. С Аттиком следовало поработать над скоростью.

— Аттик, встань в пару с Луцием. Поработайте над скоростью.

Гладиаторы только кивнули и беспрекословно занялись друг другом. Стук мечей заглушил голоса на балконе, гладиаторы и наставник даже не заметили пришедших гостей. Кален не стал останавливать тренировку, пусть Гавий увидит его бойцов в работе.

Гавий и Кальв и впрямь смотрели во все глаза. Ни тот, ни другой меча в руках не держали, разве что в детстве, когда играли, — у обоих для защиты есть обученные рабы. Совсем недетские игрушки, так и мелькавшие в руках у гладиаторов, производили на мужчин впечатление.

Замерли и женщины, но совсем по-разному. Флавия немного испуганно, она даже сделала шаг назад под защиту Клодии, словно кто-то из бьющихся внизу мужчин мог напасть или просто угрожать ей и ее будущему ребенку.

А вот Юста, напротив, шагнула чуть вперед и буквально впилась глазами в… Гая.

Тот не обращал никакого внимания на присутствующих, его дело учить гладиаторов, а не раскланиваться с теми, кого позвал Кален.

— Аттик! Ты высоко поднимаешь щит, когда готовишься контратаковать. Пока донесешь свой меч, тебя вполне можно поддеть снизу. Давай еще раз! И быстрей!

Все видели только мелькание мечей, но Гай снова заметил ошибку:

— Луций, теперь ты все внимание уделил удару, забыв о защите. Повторите все медленно, а потом быстро.

«Медленно» оказалось так, что зрители успели увидеть лишь движение мечей. А вот при «быстро» ничего не уловили вовсе. Луций внезапно оказался на земле.

Гай коротко кивнул:

— Теперь хорошо. Ошибку понял или объяснить? — поинтересовался он, протягивая руку, чтобы поднять лежавшего Луция.

— Понял, — буркнул тот.

Наставник только усмехнулся. Этому объяснять не нужно, сам понял, что слишком развернул корпус, потому и получил удар сбоку, когда не ожидал.

Зрители считают, что главное в бою — атаковать, причем быстро. Но это не так: самая быстрая и сильная атака может быть отбита и вызовет контратаку, если противник умеет защищаться. Нужно научиться защищаться и только потом учиться атаковать. Хорошо, что опытные гладиаторы школы Калена это понимают.

Бой продолжился. Некоторое время Гай наблюдал, потом довольно кивнул:

— А теперь со мной. И так быстро, как только сможете. Оба! — скомандовал Гай.

Остальные остановились, чтобы понаблюдать.

Против Гая бились, пусть и деревянными учебными мечами, два самых сильных гладиатора школы, они со щитами, он без, они спинами к яркому безжалостному солнцу, хоть то и стояло почти в зените, — он против солнца… И все же Гай гонял двоих гладиаторов так, словно они и не опытные бойцы, а простые мальчишки, взявшие мечи забавы ради.

Все прекрасно понимали, что это не так, что только гибкость, ловкость и сила наставника позволяют ему выдерживать натиск двух мечей, а потом атаковать самому. Гай то вдруг отклонялся, уводя лицо или тело от удара меча буквально вполладони от него, то приседал, чтобы меч пронесся над головой, то чуть поворачивался, то, напротив, наклонялся вперед…

Сначала он почти не атаковал сам, только защищался. Но вокруг наблюдали профессионалы, которые прекрасно понимали, что такая вот игра стоит больше, чем прямая атака, и сил и ловкости требует тоже больше.

Продемонстрировав, что с опытным гладиатором даже двое не могут ничего поделать, если он умеет защищаться, Гай перешел к контратакам. Вот теперь раздался стук мечей. Новобранцы завороженно смотрели, как наставник одинаково хорошо владеет и левой, и правой руками.

Вот меч у Луция полетел прочь, Гай отбросил и свой меч в знак того, что будет биться с Аттиком без преимуществ. Какое преимущество, если меч у него остался в левой руке?! Вернее, это оказалось настоящим преимуществом, потому что Аттик просто не знал, что делать со своим щитом. Пока он пытался приспособиться, Гай времени не терял, меч Аттика полетел следом за оружием его друга.

Отдавая свои мечи подоспевшему мальчику-рабу, Гай посоветовал Аттику:

— Научись владеть левой рукой, как правой, и тебе цены не будет на арене.

Сверху раздались аплодисменты.

Только тут гладиаторы обратили внимание, что за боем наблюдали не только мужчины, что было привычно, но и три женщины. К Клодии все уже привыкли, вторая женщина пряталась за спинами мужчин, а вот еще одна стояла, вцепившись руками в балюстраду, ограждавшую балкон, и, широко раскрыв глаза, смотрела на гладиаторов, вернее, на Гая.

Их глаза встретились — его серые и ее синие. Наверное, это длилось всего мгновение, которое обоим показалось вечностью. В ее взгляде восхищение, в его изумление.

Гай когда-то любил по-настоящему… Когда любимая погибла, он решил, что больше никогда в жизни не испытает снова это чувство — остановки дыхания и сердца от простого взгляда. Разве это возможно? Никакие красавицы больше не трогали его сердце, но сейчас… он даже не понял, красива ли девушка, видел только глаза.

Юста смотрела на наставника гладиаторов, поражаясь ловкости сильного тела, великолепию тренированных мускулов, его умению и стати… Но потом их взгляды встретились, и стало совершенно неважно, что у него фигура настоящего атлета, что наставник ловок и силен, какие у него мускулы.

Красив? Наверное… Мужествен? Наверное… Юста видела только глаза. Время остановилось. Серые глаза под черным шелком ресниц словно спросили ее: «Кто ты и откуда?» Она одним взглядом ответила: «Я твоя».

Но вокруг галдели Гавий и Кальв, довольно усмехался Кален, ойкала Флавия и улыбалась Клодия. Внизу возбужденно обменивались впечатлениями гладиаторы и новобранцы.

— Гай, поднимись к нам, — попросил Кален.

Наставник кивнул и скомандовал гладиаторам:

— Отдыхать, пока не спадет жара. Поешьте и немного поспите, будем работать вечером и ночью.

Гай, одетый как гладиатор, выглядел в обществе элегантных мужчин и красивых дам словно дикарь. Но он не стремился никого поразить.

Спокойный взгляд серых глаз, спокойный тон, уверенные движения сильного, тренированного тела и при этом очаровательная белозубая улыбка, от которой становилось светлей даже в карцере, если туда заглядывал Гай.

Разговор шел о делах лудуса, о подготовке новых гладиаторов, о том, сколько пар сможет выставить Кален на играх в честь Геркулеса, о том, сколько еще нужно купить рабов…

Беседовали мужчины, Клодия, не любившая Гая, держалась в стороне, беременная Флавия тоже притихла, молчала и Юста, даже старалась отводить глаза, чтобы не встретиться с его серыми омутами, которые влекли безмерно.

— Гай, ты же вольный гражданин, зачем тебе лудус и гладиаторы?

Наставник в ответ рассмеялся:

— Научить этих парней биться, видеть, как из бестолково размахивающего мечом глупца выковывается настоящий гладиатор, как растет его умение… это же достойное дело.

— Кто из сегодняшних новеньких станет гладиатором?

— Гладиаторами станут все, иначе зачем бы я их здесь держал, а вот выдающимися — Децим и Аттик. Аттик у нас из прошлой покупки, а Децим вообще новенький.

Мужчины вышли на балкон наблюдать за отдыхающими гладиаторами и новичками, а женщины остались судачить о своем.

Юста была рассеянной, ее мысли заняли серые глаза, принадлежащие пусть не рабу, но всего лишь наставнику гладиаторов. Печально, такой красивый мужчина и столь низкое положение. Сама Юста так не считала, она видела, что у Гая грамотная речь, хорошие манеры, словно он воспитан не в каком-то лудусе или на рынке, а в благородном семействе. Вольный… это вовсе не означало, что у него образование, но то, как с ним общались Руф и Кальв, говорило о том, что Гай вовсе не так прост.

Это сочетание внутренней сдержанности, достоинства, даже аристократизма, словно он патриций, и гладиаторской уверенности и выдержки делало и без того заметного Гая особенно привлекательным.

А серые глаза, в которых так легко утонуть?..

Юста вспоминала черты лица наставника, мышцы, буграми перекатывающиеся под атласной кожей, которую так хотелось погладить, небольшие кисти рук, крепко держащие рукояти мечей… и понимала, что больше всего ей хочется, чтобы эти серые глаза смотрели в ее глаза, чтобы эти руки обняли ее, чтобы была возможность погладить атласную кожу, запутаться пальцами в волосах, прикоснуться губами к его губам…

Юста влюбилась сразу и бесповоротно.

Но эта любовь безнадежная и безответная. Они не увидятся, не может же внучка Юлии Пизонии ходить в школу гладиаторов, чтобы украдкой любоваться наставником гладиаторов?

Но перед уходом, уже стоя во дворе, Юста почувствовала на себе его взгляд. Даже не поворачивая головы, она знала, что сейчас встретится взглядом с его глазами. Они о чем-то говорили, даже смеялись, но Юста не могла вспомнить о чем, потому что стояла, потрясенная его присутствием, его близостью, тем, что Гай совсем рядом, что слышится его голос…

Между прочим, Флавия сказала, что они завтра будут на форуме, Юсте интересно посмотреть на форум Помпей.

Ночью Юста спала плохо, а утром, пока еще не очень жарко, они действительно отправились на форум.

Форум есть в каждом городе Римской империи, это удобно, потому что должно быть место, где люди могут встретиться, пообщаться, обменяться новостями, выслушать чье-то мнение. Это не рынок, где стоит немолчный крик торговцев и пахнет чем угодно, форум для многих — место для прогулок, куда приходят поговорить, обсудить дела, на людей посмотреть и себя показать.

Юста с Флавией бродили по форуму в сопровождении всего двух рабов и одной рабыни, оставив лектику далеко на перекрестке. Помпеи не Рим, и пользоваться здесь лектикой просто неудобно. Расстояния небольшие, можно и пройтись.

Большой толчеи на улицах тоже не было, бояться проявления к себе неуважения не стоило, этому помогало распределение тротуаров между мужчинами и женщинами.

По тротуару одной стороны улицы двигались мужчины, они останавливались, громко приветствовали друг друга, обменивались шуточками, не всегда приличными, подзывали своих рабов, отдавали распоряжения, о чем-то договаривались, уходили вместе или поодиночке, взмахивая руками в знак того, что сдержат данное слово…

Женщины вели себя иначе: после приветствия окидывали друг дружку быстрыми взглядами, улыбались, не теряя бдительности и успевая замечать, на кого больше глазеют с той стороны улицы мужчины, горделиво приосанивались, если решали, что на них, или наоборот, презрительно кривились, если выяснялось, что мимо… Здесь разговоры велись тихо, воркующими голосами, казалось, что все женщины Помпей подруги, бесконечно рады встречам и не переживут расставания даже до завтра, но каждая прекрасно знала, что у подруги в душе чаша с соком цикуты, из которой та готова напоить почти каждую, на которую будет брошено слишком много мужских взглядов.

На форуме такого распределения на мужскую и женскую части не было, здесь все вперемешку, а потому двигаться нужно осторожней.

Юста увидела наставника гладиаторов издали, но Гай ее не замечал. Он увлеченно беседовал с каким-то мужчиной.

— Кто это с ним?

Флавия близоруко прищурилась:

— Это Гай, мы вчера видели его у Калена в школе гладиаторов.

— С кем он беседует?

Юста тотчас смутилась из-за того, что подруга не поняла, о ком она спрашивает.

— А… это Корнелий Гермерот.

Юста рассмеялась:

— Ты полагаешь, что я знаю всех жителей Помпей? Имя мне ничего не говорит.

— Корнелий производит отличный гарум, очень дорогой.

Девушка присмотрелась внимательней:

— Посмотри, тебе не кажется, что этот Корнелий разговаривает с Гаем, точно раб с господином. Он что, нищ или в долгах?

— Нет, Гермерот процветает, но ты права, наверное, он чем-то обязан Гаю. Скорее всего деньгами, потому что открыть свою оффицину стоит немалых денег. Возможно, Гай просто вложил свои средства в его оффицину, вот и все.

Деньги Гая Юсту не интересовали совсем, в отличие от самого наставника гладиаторов. Она шагнула ближе:

— Гай!

Возможно, это выглядело не так уж прилично, но, кажется, никто не заметил. Мелькнула мысль, что будет позор, если Гай ее не узнает.

Не просто узнал, в глазах мелькнул огонек радости, но гладиаторы привыкли сдерживать себя в любых ситуациях, потому черный шелк ресниц немедленно этот огонек притушил.

— Юста, Флавия! Привет вам. Отойдите в сторону, на форуме слишком много людей, вас могут затолкать.

Юста облегченно рассмеялась — узнал. Сердце взволнованно колотилось в груди так, что, казалось, его удары слышны на весь форум. Но никто почему-то не обращал внимания.

— Разве это много? По сравнению с Римом…

— Разве можно сравнивать Помпеи с Римом? Но они тем и хороши, что на Рим не похожи.

Шел обычный разговор людей, относящихся друг к другу с симпатией и выросших в приличном обществе. Гай представил подругам Гермерота, они обменялись с Флавией какими-то мыслями по поводу качества производимого в Помпеях гарума. Беседа завязалась нешуточная, Флавия изъявила желание попробовать новый соус и начать продавать его в Неаполе и Капуе, если понравится.

— Мой муж прислушивается к моему мнению, я поговорю с Гавием.

Гай рассмеялся:

— Как можно не прислушиваться к столь мудрой супруге?

Юста снова почувствовала, что Гермерот отличается от остальных, особенно от Гая, хотя тот и не старается выделиться. Снова ее не оставляла мысль, что Гай родился и вырос не здесь, не в этом обществе. В крайнем случае среди тех, у кого виллы на побережье. Может, был рабом у какого-то патриция, а потом сумел выкупить свободу, искусно владея мечом?

— Ты не помпеянка? — поинтересовался Гай у Юсты. — Гостишь у Флавии?

— Я родилась в Помпеях, — рассмеялась девушка мелодичным смехом, поразившим Гая в самое сердце, — потому что здесь на отдыхе была моя мама. Но выросла в Риме. И сюда приехала после смерти отца, чтобы пожить до своей свадьбы у бабушки. Скоро уеду.

— Почему, тебе не понравилось в Помпеях? Здесь климат гораздо лучше, чем на болотах Рима.

— Да, лучше, но у меня скоро свадьба. Мой отец перед смертью завещал мне выйти замуж за Порция. Он скоро приедет за мной, чтобы забрать из дома бабушки.

— Порция Постумия?

— Он тебе знаком?

Гай усмехнулся:

— Знаком, больше чем хотелось бы.

Теперь Гай смотрел на девушку чуть настороженно, что удивило Юсту.

— Ты Юста Кальпурния Пизония, дочь Юстиниана Сцеволы?

— Да, откуда тебе известно мое полное имя?

Он снова загадочно усмехнулся:

— Я же сказал, что знаком с Порцием Постумием. Тебе нравится твой жених?

Что-то неуловимо изменилось в глазах Гая, Юсте показалось, что во взгляде появилась горечь. Флавия болтала с Гермеротом о соусах и их применении, а они с Гаем беседовали уже сами по себе. Почему его так насторожило ее имя?

Девушка попыталась усмехнуться как можно беззаботней:

— Как он может мне нравиться или не нравиться, если я Порция в глаза не видела? Да и слышала о нем мало.

Гай снова смотрел иначе, почти с любопытством.

— Ты с Порцием незнакома, но согласна выйти за него замуж?

— Отец, возможно, и поинтересовался бы моим мнением, но он был слишком болен, чтобы сначала знакомить меня с будущим мужем, а потом объявлять о помолвке. А бабушке и в голову не придет спрашивать согласия невесты.

Она обратила внимание на то, что Гай словно обрадовался таким сведениям. Странный человек, но серые глаза этого странного человека, в котором словно жили сразу несколько совсем разных людей, так притягивали, что Юста испугалась за себя. Казалось, позови он, и девушка пойдет по этому зову куда угодно, забыв о доме и всем остальном.

Мужчины стояли, заслоняя женщин от любопытных глаз форума, рабы топтались чуть поодаль. Рабыня-гречанка Юсты Хиона старательно делала вид, что ничего не замечает. Хиона не болтлива и скорее умрет под плетью, чем выдаст какую-то тайну молодой хозяйки. Рабов Флавии не стоило опасаться, их взяли просто для охраны, и им все равно, с кем и как долго разговаривают хозяева, только бы не задержались до темноты.

Юста забыла о времени, о том, как выглядит со стороны эта беседа, что могут передать бабушке или вообще рассказать Порцию, она видела только серые омуты, в которых тонула, даже не барахтаясь.

Первой опомнилась Флавия:

— Юста, нам пора. Гавий будет беспокоиться из-за моего долгого отсутствия.

— Да, конечно.

— Юста, мы еще встретимся? — в глазах Гая уже была настоящая тревога.

— Наверное.

Девушка почувствовала, что ее охватывает отчаянье. Приезд Порция так близок! Он ни за что не позволит ей вот так беседовать пусть не с рабом, но всего лишь наставником гладиаторов. Да и бабушка не позволит.

— Ты говорила, что часто ездишь куда-то верхом. Не хочешь прокатиться на Везувий?

— Очень хочу, но как это сделать?

— Я придумаю, — губы Гая тронула улыбка, за которую не жаль отдать все богатства дома Пизонов. — Ты живешь в доме Гавия Руфа?

— Да, мне разрешили недолго погостить у Флавии.

— Ты рано встаешь? Сейчас слишком жарко, чтобы ехать куда-то днем, нужно выбраться из Помпей на рассвете, чтобы успеть вернуться до жары.

— Я знаю, так и езжу.

— Куда ездишь?

Гермерот и Флавия уже прислушивались к их разговору. Флавия рассмеялась:

— Могу выдать страшную тайну Юсты. Она ездит на Везувий всего лишь в сопровождении старого раба!

Серые глаза Гая смеялись.

— Ты так безрассудна?

Юста рассмеялась тоже:

— Флавия действительно выдала мой секрет. Надеюсь, вы не расскажете о нем моей бабушке, иначе она посадит свою внучку под замок до самого отъезда, а Тита выпорет за то, что скрывал.

Гай поднял руки:

— Клянусь Юпитером не выдать эту страшную тайну даже под пытками. Но только если ты обещаешь завтра не проспать и поехать со мной. Не бойся, — это уже Флавии, — я буду не один и не только с рабами. Общество организую изысканное, но без тебя.

Флавия беспокойно напомнила:

— Но нужно спросить разрешения моего мужа, ведь Юсте позволили жить в его доме…

— Конечно, Гавий, я надеюсь, тоже поедет. Можешь планировать на утро что-то, что непременно нужно скрыть от супруга.

— Такого не существует, я честна перед ним.

— Я буду вечером у Руфа, — пообещал Гай Юсте, легонько сжав ее пальцы.

Глядя вслед уходящим женщинам, Гермерот осторожно поинтересовался:

— Гай, ты влюблен?

В ответ тот почти горько усмехнулся:

— Знаешь, кто она? Юста Кальпурния Пизония, дочь Юстиниана Сцеволы.

Гермерот ахнул:

— Та самая?!

— Да. А я самый большой осел на свете!

— Слышал бы сейчас тебя отец.

Гай стал мрачен, как туча Громовержца.

— Сейчас уже поздно, послезавтра приезжает Порций Постумий, за которого теперь выйдет Юста. Убить его, что ли?

— Поговори по-хорошему, Порций поймет. Девушка тоже влюбилась, слышишь, Гай? И отец твой поймет и будет рад.

Гай вздохнул:

— Ладно, приедет Порций, увидим, что делать.

— А все потому, что ты не слушаешь советы. Я же тебе говорил, что не стоит торопиться…

— Не все советы стоит слушать, я не жалею, что поступил так, как поступил. И благоволение отца мне не нужно, сам справлюсь.

Они прошлись по форуму еще, беседуя уже о другом…

Флавия была права в своих рассуждениях, оффицина Корнелия Гермерота была открыта на деньги, полученные от Гая, но Гай не требовал никакой доли от своего бывшего раба. Никто в Помпеях не знал, что имя Гая — Гай Корнелий, что он не просто гражданин, а патриций, причем древнего рода. Но из-за отказа жениться по воле отца вынужден зарабатывать на жизнь самостоятельно. У Гая это блестяще получалось даже без выступлений на арене, но свое отношение к семье Корнелиев и к Гермероту Корнелию он скрывал.

А девушка, на которой он отказался жениться… дочь Юстиниана Сцеволы Юста из рода Кальпурниев Пизонов!

Неожиданно Гай расхохотался:

— А знаешь, Гермерот, ведь наша помолвка не расторгнута! Если, конечно, отец в сердцах не уничтожил тот документ. Но он на вилле матери…

— Гай, воспользуйся этим, слышишь, не будь дураком, воспользуйся! Таких девушек в Риме немного.

— Я не буду дураком и не стану торопиться. Посмотрим, что скажет Порций, не зря он тысячу раз поинтересовался, буду ли я в Помпеях, когда он появится. Но главное — Юста, ей решать. Только ей. Я обидел ее, даже не увидев ни разу. Думаешь, она сможет простить? Не она, так ее знаменитая бабушка. Такие оскорбления не прощают.

Юста горела, словно в огне, но на попытки Флавии обсудить произошедшую встречу не откликнулась. Она была словно полная чаша и боялась расплескать свои ощущения, воспоминания, чувства.

Но Флавия не могла успокоиться:

— Знаешь, он влюбился! Да-да, непоколебимый Гай влюблен, как мальчишка. Он даже покраснел. А смотрел-то как!.. Юста, только не говори, что ты не влюбилась тоже! Гавию нужно сказать об этой встрече, иначе получится некрасиво, если он узнает сразу от Гая. Я скажу?

— Скажи.

Юсте не хотелось поддерживать разговор, она ушла к себе в комнату, но Флавии и не требовалось общество подруги, ей было достаточно мужа. У них с супругом наладились очень хорошие доверительные отношения, конечно, не все можно было рассказывать Гавию, как и любому другому мужчине, но очень многое, не опасаясь, что не поймет.

— Гавий, Гай и Юста просто влюбились друг в друга с первого взгляда.

Руф усмехнулся:

— Ты только сегодня это заметила? Они и вчера смотрели друг на дружку так, словно никого вокруг не существовало.

— Правда? Ты увидел? Он пригласил Юсту завтра проехать на Везувий. Она ездила и сама, пока бабушка не прознала, но нельзя же отправиться вдвоем. Гай хочет пригласить тебя или кого-то из нашей семьи.

— Перестань тараторить, говори спокойней.

Гай действительно пришел к вечеру, поговорил с Гавием, они решили съездить рано утром на Везувий, заодно проверить акведук, за которым по собственной воле приглядывал Руф, помогая акварию.

Гай поинтересовался у вышедшей к ним Юсты:

— Ты поедешь с нами? Только мы выедем на рассвете, даже чуть раньше.

Глаза девушки радостно блеснули:

— Поеду! Мне скучно сидеть дома и бродить без дела по форуму.

Мужчина кивнул:

— Хорошо, Гавий будет обучать тебя премудростям работы аквария.

И снова слышался ее звонкий смех…

Когда Юста ушла, Руф поинтересовался:

— Гай, Порций Постумий твой друг?

— Да.

— Ты знаешь, что она помолвлена с Порцием?

— Знаю. — Гай снова был мрачней тучи Юпитера.

— Ты должен сказать ей, кто ты.

— А зачем, ты думаешь, я завтра тащу всех на Везувий? Постарайтесь дать мне возможность поговорить.

Еще не рассвело, когда все они уже были в седлах, даже Юста, которая сидела по-мужски. Все дружно сделали вид, что это их не удивляет, словно в Помпеях каждый день патрицианки ездят верхом, усевшись по-мужски.

— Тебе удобно?

В ответ Юста только улыбнулась Гаю. Она выбрала кобылу поменьше и поспокойней, все же лошадь чужая, а окрестности постоянно трясет. Лошади в Помпеях вообще очень неспокойны в последнее время.

Но кобыла оказалась действительно послушной и хорошо понимающей повод. Если бы осталась в Геркулануме или в Стабиях, обязательно выклянчила бы эту лошадь у Гавия Руфа, отдав ему взамен другую Но вряд ли ей удастся ездить верхом, тем более когда станет женой Порция Постумия.

Юста вспомнила, что жених приезжает уже завтра, и усмехнулась: последний вольный день?

Они ехали не спеша, наслаждаясь просыпающейся природой. Рассветное солнце самое лучшее, оно не обжигает, напротив, вселяет силы. Нужно по возможности каждый день встречать первые лучи солнца, тогда будешь совершенно здоров.

Как-то нечаянно Гай оказался рядом с Юстой, просто Гавий с акварием обсуждали какие-то проблемы Августы — большого акведука, снабжающего водой города побережья. В другое время Юста сунула бы любопытный нос или хотя бы прислушалась к беседе, но сейчас ее куда больше интересовал тот, кто ехал рядом.

— О чем задумалась? Я могу разрешить твои сомнения?

— О рассветном солнце. Отец говорил, что первые рассветные лучи лечат лучше любых докторов. Если каждый день встречать рассвет, будешь здоров.

Гай рассмеялся:

— А что же тогда делать врачам? Они будут не нужны.

— Врачи — единственные, кого не казнят за то, что они сводят людей в могилу.

— Ты так сердита на врачей? — Гай смотрел на девушку с откровенным изумлением.

— Нет, я их услугами не пользуюсь. Предпочитаю рассветное солнце. — Она подставила лицо первым солнечным лучам и вдруг резко выпрямилась. — Гай!

— Что тебя испугало?

— Почему здесь тихо? Где птицы?

Гай прислушался: пения птиц, обычно радостно приветствующих восход, действительно не было слышно.

— Ты права, как-то не по себе…

— Я еще весной заметила одну странность — в лесу на склонах Везувия в этом году не было гнезд и птенцов.

— Правда? Я не обратил внимания.

— Да, это так! А теперь словно совсем нет птиц. Что это?!

Услышав последние слова, к ним обернулся акварий:

— О чем вопрос?

— Лес будто вымер. Птиц не слышно совсем, а ведь рассвет.

Стало жутковато, Руф поморщился:

— Ну вот, хотели хорошо провести время, а получилось наоборот.

Лес действительно стоял тихий, словно затаился перед чем-то нехорошим.

— Будет землетрясение, — вздохнул акварий. — Все неприятности обычно перед ним. Сильное землетрясение, как семнадцать лет назад. Юста и Гай не помнят, а вот мы с Гавием так очень хорошо.

Гай кивнул, в то время он жил в Риме, а Юста рассмеялась:

— Мне кажется, что я помню.

— Ты?

— Я родилась на вилле у Сарно ближе к Стабиям в день землетрясения. Мама сильно испугалась и родила меня раньше срока. Так что меня не испугать.

Они старались разговаривать, чтобы не звенела лесная тишина, чтобы не замечать отсутствия птичьих голосов. Шутили, Юста тоже шутила много и остроумно. Если бы Гай уже не был влюблен по уши, то непременно влюбился бы сейчас.

Акварий тихонько прошептал ему:

— Гай, у тебя прекрасная невеста. Не упусти.

Гай нахмурился, не будешь же объяснять чужому человеку, что Юста вовсе не его невеста.

Понимая, что девушке тяжело целый день провести в седле, они постарались вернуться пораньше, акварий с двумя догнавшими их рабами отправился проверять акведук дальше, а Гавий и Гай проводили Юсту домой.

Когда девушка, тепло попрощавшись и поблагодарив их за приятную поездку, отправилась к себе, Гавий строго поинтересовался:

— Ну?!

— Что «ну»?

— Ты сказал?

— Нет, некогда было. Сначала обсуждали отсутствие птичьих голосов, а потом беседовали все вместе.

— Гай, ты должен сказать. Она так на тебя смотрит!..

— Я знаю и скажу. Только дождусь Порция.

— Ох, беда…

— Не беда, а глупость! — рассерженно фыркнул Гай. — Мне пора, и без того вторую тренировку пропускаю.

Он весь день был рассеян, гладиаторы даже переглядывались между собой, пытаясь понять, что происходит с их наставником.

Юста тоже весь день ходила как во сне, на расспросы Флавии отвечала односложно:

— Все хорошо.

Флавия уже все узнала у мужа, а потому страшно переживала за подругу. Она, как и Юста, никогда не видела Порция Постумия, но, судя по рассказам Кальва, тот вовсе не был достоин такой девушки. И дело не в том, что Юста красива, просто она умная, с ней интересно, девушка много знает, но никогда не задается. Даже не чувствуется, что это самая богатая невеста на побережье, если не во всем Риме.

Флавия в глубине души уже ненавидела Порция, потому что ей очень нравился Гай.

Правда, она, как и Юста, не подозревала, кто же такой Гай в действительности.

Римлянин в Помпеях

Порций Постумий действительно приехал на следующий день. Он остановился в загородном доме, принадлежащем тетке, и сразу же отправился к друзьям, напомнить о себе. Вернее, сначала, едва сойдя с лошади, написал две записки, одну давнему другу Флавию, обещая прийти вечером, если тот не против, вторую — Гаю с просьбой встретиться завтра.

Оба ответили немедленно, Флавий звал на ужин в обществе «известных ему личностей», а Гай приглашал посмотреть гладиаторов Калена и выразил желание посмотреть на Лидона, гладиатора из Рима, привезенного Порцием.

Потому, едва вымывшись с дороги («фу, как вода воняет серой!»), Порций приказал нести себя в дом Флавия Эллия Архия, своего давнего друга, с которым было распито немыслимое количество амфор прекрасных и не очень вин. Он понимал, что там будут Аллий и Кальв, куда же без них?

Так и есть, в вестибуле ему навстречу раскинул руки Флавий, который за последние годы стал еще толще, хотя три года назад казалось, что это невозможно.

— Мой дом скромен, как видишь, — развел руками Флавий, — но я рад приветствовать старого друга, который, даже став очень богатым и влиятельным, не забыл меня.

— Тебя, этакую тушу, забудешь! — рассмеялся Порций. — Ты стал еще толще за прошедшие три года, или мне кажется?

— А! — махнул рукой Флавий. — Я просто перестал думать о своей толщине, хотя приходится тратить больше ткани на одежду.

— А также на то, что появляется на столе в триклинии во время застолий, — добавил, появляясь из-за спины толстяка, Аллий.

— Аллий, и ты здесь?! Как я рад видеть старых друзей!

Глаза Порция блестели, он радовался искренне, приятели зря беспокоились.

— И мне рад?

— Тебе?! — Порций обнял Кальва. — Тебе нет! Если ты рядом, все хорошенькие женщины глазеют только на тебя, а нам ничего не остается. Думаешь, я забыл, как Ниопа бросила меня, стоило тебе появиться? Гоните его в шею!

Друзья смеялись, такая перепалка бывала всегда, когда они встречались раньше. Кальв и впрямь обладал какой-то необыкновенной притягательностью для женщин, даже рабыни не могли пройти мимо, не покосившись. Ладно бы был красавцем, но ведь рыж, невысок ростом, горбонос и довольно щупл. Но женщины, в отличие от мужчин, видели в нем что-то такое, что заставляло их буквально липнуть к этому внешне незавидному мужчине.

Друзья завидовали ему по-доброму, хотя насмехались всегда. Кальв отвечал им тем же, а на расспросы объяснял, что женщины просто чувствуют, кто их больше ценит.

Развеселая компания воссоединилась после трех лет, и было ясно, что Помпеям предстоят веселые деньки.

Но Порций поднял руки, словно защищаясь от подобных предложений:

— Э, нет! Я приехал за невестой, потому должен вести себя очень прилично, чтобы понравиться ее строгой бабушке. Иначе отец лишит меня наследства, как…

Он не договорил, а на вопросы только отмахнулся:

— …как лишил моего друга его отец. Не будем об этом! У меня пара месяцев испытаний, когда я должен быть паинькой, чтобы заполучить от отца средства на постройку своего дома и приданое жены. — Он помотал головой, отказываясь от большого кратера (широкого сосуда), в который виночерпий уже наливал вино. — Приданое слишком велико, чтобы рисковать.

— Кто твоя будущая жена, что ты вдруг стал таким паинькой?

— Юста Кальпурния из дома Пизонов.

— Почему она в Помпеях?

Но за Порция ответил Флавий:

— Это не внучка ли Юлии Кальпурнии Пизонии, матроны, чья вилла почти на берегу в Стабиях?

— Да, она, — согласился Порций. — И еще большая вилла Пизонов в Геркулануме.

— Ого! И дом в Помпеях?

Порций кивнул:

— Да, они родственники Марка Нонния Бальба, проконсула.

Кальв дурашливо замотал головой:

— И эта девушка в Помпеях? Где были мои глаза?!

Друзья, следуя приглашению хозяина дома, уже устроились на ложах вокруг пиршественного стола, каждому рабы поднесли серебряный тазик с плавающими в воде лепестками роз для омовения рук и чистое полотенце с довольно широкой каймой, что считалось признаком роскоши. А вот блюда на столе были довольно скромными: сыр, мед, фиги и лепешки.

— Это вот что? Это ты так встречаешь дорогого друга?! — возопил Кальв. — Прекрати терзать нас своими новомодными глупостями! Если тебе врачи запретили много есть и пить, это вовсе не значит, что должны воздерживаться и твои друзья! Мы не просим у тебя пятидесятилетнего фалернского вина, но ты не имеешь права уморить нас голодом, если нельзя есть тебе самому.

Флавий, явно смутившись, хлопнул в ладоши, и рабы бегом принялись носить на столы всякую всячину. Кальв сразу облюбовал фаршированную нумидийскую курицу (цесарку), явно вознамерившись уничтожить ее, не оставив даже кусочка мяса на косточках. Флавий вздохнул с легкой завистью:

— И куда у него все девается? Если бы я съел хоть половину того, что проглатывает этот обжора, в дверь бы уже не проходил.

Это была правда, Кальв ел много и со вкусом, так же пил. Но не толстел и не пьянел, во всяком случае, никогда не терял голову, на зависть друзьям.

Порций обвел веселую компанию довольным взглядом, поднял свой кратер с вином:

— За вас, друзья! Как же я рад вас видеть!

Но Аллий заметил его хитрость:

— Ты разбавляешь вино водой?!

— Я же объяснил почему.

— Никогда не женюсь! — объявил Аллий. — Хотя бы потому, что придется прилично выглядеть перед родней невесты.

Они еще долго галдели, сочувствуя тяжелому положению Порция, расхваливая его невесту (не может быть непривлекательной девушка с огромным приданым, а для удовольствий есть красивые рабыни и проститутки) и вспоминая прежние времена, когда ничто не могло остановить их во время пирушек.

Флавий с Аллием, которые пили неразбавленное тускульское вино, довольно быстро опьянели и принялись спорить между собой о достоинствах какой-то красотки, причем доказывали одно и то же.

Кальва даже неразбавленное вино не валило с ног, он наклонился к Порцию:

— Твоя невеста хороша собой. Я видел внучку Юлии Кальпурнии Пизонии. И, кажется, умна.

— Я в Риме много слышал о ее достоинствах, но откуда ты в Помпеях об этом знаешь?

— Она дружит с моей сестрой Флавией, я сопровождал Гавия Руфа, Флавию и Юсту в школу гладиаторов к Калену, и сама Юста гостит в доме Флавии.

Порций рассмеялся чуть натянуто:

— Только не говори, что ты пытался ее соблазнить.

— Нет, я увлечен Друзиллой, да и Юста на меня не обратила внимания. — В ответ на недоверчивый взгляд друга он добавил: — Нет, если бы не Друзилла, я бы… но, каюсь, влюблен.

— Надолго?

— На этой неделе.

— А что потом?

— Не знаю, — беззаботно пожал плечами друг, — влюблюсь в кого-нибудь еще.

— Значит, я приехал вовремя?

— А когда ты делал что-то не вовремя? Только вот женишься точно не вовремя. Мы бы еще погуляли…

Но беседа о предстоящей женитьбе друга не могла длиться весь вечер, приятелей интересовали дела в Риме, тем более были они весьма напряженными. Только что умер император Веспасиан, к власти пришел его старший сын Тит. Конечно, друзей интересовало, что изменилось из-за этого в Риме и от чего умер император.

Порций не слишком распространялся ни об умершем императоре, ни о новом. Кто его знает, как повернет, лучше, если никто не услышит от него слова осуждения. Печальный опыт отца, проведшего несколько лет в Помпеях в опале, научил осторожности и Порция.

А вот о Риме и падении нравов он рассуждать любил. Мало кто знал, что все слова не его, а его секретаря, но на то и существуют секретари, чтобы облекать корявые мысли своих хозяев в красивые фразы.

Отставив в сторону руку с кратером вина, как полагалось по новейшей моде, он вещал:

— Когда великолепия слишком много, оно становится скучным. Жизнь в Риме полна праздности и удовольствий, римляне превратились в пресыщенных бездельников. Это их и погубит!

— Ты слишком суров к соотечественникам, — рассмеялся Флавий. — Послушать тебя, так Рим стоит на краю своей гибели. Но он силен как никогда!

— Не на краю, но слишком близко к краю, чтобы не беспокоиться. Это колосс на глиняных ногах, достаточно встряски посильней, вроде восстания рабов Спартака, и он рухнет.

Порций говорил так резко и уверенно, словно накликивая беду, что приятелям стало немного не по себе. На мгновение повисла тяжелая тишина.

Чтобы разрядить обстановку, Аллий поинтересовался:

— А как там твой приятель, который стал гладиатором, он еще жив?

Вопрос оказался не лучше предыдущих фраз. Кальв укоризненно посмотрел на Аллия, тот чуть смущенно пожал плечами, мол, я не хотел сказать ничего плохого. Но Порция вопрос не смутил, он рассмеялся:

— Гай не уходил в гладиаторы, он стал наставником и тренирует гладиаторов у Калена здесь, в Помпеях.

— Что-то подсказывает мне, что ты приехал не только из-за прекрасных глаз Юсты, но и ради бывшего друга?

— Гай из тех друзей, что не бывают бывшими. Если ты о том, что он теперь среди рабов, то для меня это неважно. И я действительно приехал в том числе ради него, вернее, чтобы сманить его в Рим. Лучше Гая никто не умеет тренировать гладиаторов.

— Да, я слышал, что у Калена новый наставник, при котором умение его бойцов выросло за пару месяцев в разы…

— Ну, может, и не в разы, и не за пару месяцев, но Кален очень доволен. Я привез Лидона, чтобы Гай посмотрел, с кем он смог бы работать в Риме. Это не Помпеи, там гладиаторы сильней и есть из кого выбрать.

— Ты привез его просто в Помпеи?

— Нет, не совсем. Через три дня праздник Геркулеса. Где же праздновать, как не в Геркулануме, ему посвященном? Я привез Лидона и еще двух гладиаторов из Рима, найму гладиаторов из местной школы, устроим бои во славу Геркулеса в Геркулануме.

— Но там нет большого форума, и арены нет тоже, чтобы бились гладиаторы.

— Гладиаторские бои пройдут здесь, в Помпеях, но кое-что перепадет и Геркулануму.

В провинции отношения между людьми несколько иные, чем в меркантильном Риме, где каждый стремится лишь преуспеть во всем — в делах, в богатстве, в успехе у сограждан и красивых женщин. Собственно, ради этого преуспевания молодые люди из провинции и едут в Рим. Те, кому сам успех не так важен, либо они не рассчитывают на этот успех, избегают появляться в столице. Такие время от времени приезжают, быстро убеждаются, что жить в перенаселенном сумасшедшем городе невыносимо и слишком дорого, и отправляются обратно.

Порций почувствовал, что ему куда проще здесь, в Помпеях, у друзей, от которых не нужно скрывать свои мысли и желания. Они выпили уже пол-урны вина (5 литров), а опьянения все не чувствовалось. Пьянило само чувство дружбы, и оно было прекрасно.

Но когда встречаются мужчины, разговор не может не пойти о женщинах. Невеста и предстоящая свадьба не в счет, женитьба — обязанность каждого гражданина, потому, побеседовав о политике и падении нравов, переключились на красавиц.

Порций словно между прочим поинтересовался, есть ли в Помпеях новые красотки.

— Тебя кто интересует, женщины из лупанария? — расхохотался Флавий. — Так тут я не помощник, я на их скамьях не помещаюсь.

— Когда это я интересовался проститутками?

— Порций, а ты еще не видел Лидию? — разглядывая вино в своем кратере, поинтересовался Аллий, хотя прекрасно понимал, что друг никого видеть пока не мог, ведь лишь несколько часов назад приехал, причем три из них провел здесь в триклинии, болтая ни о чем и потягивая хорошее вино.

— Лидию? — Порций сдвинул брови, словно что-то припоминая, но это не обмануло друзей, они рассмеялись.

— Да, ту самую, ради которой ты искупался зимой в море, а она сказала, что синий цыпленок ей не нужен!

— О, теперь мне не нужна эта провинциальная курица! Пусть высиживает своих цыплят. Кстати, как много у нее детей?

— Ни одного. И муж умер недавно. Вдова не слишком грустит, в ее доме всегда полно гостей. И она по-прежнему хороша, даже еще похорошела.

— Да ну ее! — отмахнулся Порций, но его равнодушие снова не обмануло друзей. Они хорошо помнили, как из-за прекрасной Лидии сходил с ума их Порций. Кальв и Аллий заговорщически переглянулись, они явно что-то замыслили…

Чтобы избежать ненужных расспросов, Порций поспешил распрощаться:

— Мне пора. С вами можно проболтать до утра, но тогда родне моей невесты расскажут, что я гуляка.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что будешь избегать старых друзей только ради того, чтобы понравиться девчонке? — брови Флавия сдвинулись притворно сурово, голос гремел.

— Нет, дорогой друг, не девчонке, а ее бабушке, — запел Аллий. — Наш Порций станет смотреть в рот матроне, когда та будет произносить очередную избитую истину, кивать и поддакивать. Он примется запоминать имена всех приживалок в богатом доме и даже рабов, изучит все пристрастия хозяйки и ее привратника…

Договорить не успел, понимая, что друг шутит, Порций так же шутливо бросил в него подвернувшейся под руку грушей.

На следующий день предстояла встреча с Гаем. Порций опрометчиво обещал прийти на тренировку, а это означало, что придется встать до рассвета, потому что гладиаторы тренируются рано утром и после того, как солнце перестанет палить. Лучше биться ночью, чем обливаться потом на полуденном солнце.

Гай предупредил Калена о предстоящем визите, подчеркнув, что Порций изъявил желание оплатить игры в честь Геркулеса, значит, ему будут нужны гладиаторы.

Конечно, когда наконец появился Порций, солнце давно поднялось в небо.

Гай рассмеялся:

— Узнаю лентяя. Биться поздно, уже жарко.

Порций махнул рукой:

— Не надо биться, я тебе доверяю. Отберешь восемь пар, чтобы сошлись между собой, и прибереги двоих для боя с Лидоном. Думаю, этого хватит. Давай посидим в тени, поговорим…

Пока друзья беседовали в перистиле, Кален метался в своих комнатах наверху, скрипя зубами:

— Знаю, ради чего прибыл Порций! Плевать ему на наших гладиаторов, он приехал ради встречи с Гаем, наставника хотят переманить в Рим! И Лидона привез не Помпеям показать, а Гаю, чтобы тот увидел, какие гладиаторы есть в Риме.

— Гая? — изумленно приподняла красивую бровь Клодия. — Он же не бьется на арене. Зачем он Риму?

— За тем же, зачем и нам. В Риме построена новая арена — арена Флавиев. Император Тит намерен открыть ее в следующем году. Огромная, какой еще никто не видывал. Для выступления на ней придется собирать гладиаторов со всей империи, там будут нужны опытные наставники.

В Риме и впрямь достраивали огромную арену Флавиев по имени императоров Титов Флавиев Веспасианов — отца и сына, полных тезок, ту, которую позже назовут Колизеем и которая простоит не одно тысячелетия, конечно, уже без гладиаторских боев.

Но Кален был прав только наполовину. Да, Порций решил отобрать гладиаторов для предстоящих праздников, показать Помпеям прославленного Лидона, покутить вдали от отцовских глаз с приятелями, даже возобновить роман в Лидией, но прежде всего он приехал к Гаю, и вовсе не ради гладиаторов.

Был у Порция к другу один вопрос, весьма щекотливый, но совершенно обязательный для решения, потому что без этого самого решения брак с Юстой Кальпурнией Пизонией будет недействителен.

Дело в том, что именно Гай был тем самым отказавшимся от Юсты женихом. Просто любовница Гая, которую тот любил по-настоящему, должна была родить ему ребенка, которого Гай желал признать по всем правилам, а не усыновляя, а значит, хотя бы на месяц жениться на своей любовнице, а потом развестись, оставив сына себе.

Но его отец взъярился, до него дошли слухи, что красавица могла родить не только от Гая, но и от собственного мужа. Признавать сыном чужого ребенка и завещать ему огромное состояние Корнелиев Лентуллов вместо того, чтобы жениться на чистой и хорошей девушке из Юлиев Кальпурниев Пизонов и Сцеволов?!

Нашла коса на камень, отец пригрозил лишить Гая всего, если тот откажется от женитьбы, Гай в ответ обещал, что больше не появится в этом доме, и ушел. Он отпустил своего единственного раба Гермерота, стал наставником гладиаторов, помог Гермероту открыть свое дело и вообще осел в Помпеях.

Правда, к этому времени любовница умерла при родах. Девочка, которая родилась мертвой, имела смуглую кожу и совершенно черные волосики, в то время как и она сама, и Гай светловолосые. Отец был прав, утверждая, что Гай вознамерился усыновить чужого ребенка. Сделай он это, стал бы всеобщим посмешищем.

Гай тяжело перенес смерть любимой женщины, еще тяжелей ее измену, но постарался найти себя, воспитывая из крепких парней отменных бойцов. Это ему удавалось, за что и был ценим Каленом.

Увидев впервые Юсту и поняв, что жить без этих синих глаз уже не сможет, Гай решил приложить все силы, чтобы познакомиться ближе. Он совсем не случайно оказался в тот день на форуме и ждал Юсту, узнав, что она гостит у Руфов.

А потом был шок, потому что Юста оказалась той самой наследницей миллионов, от которой он отказался! Мало того, она была помолвлена с его другом Порцием!

Поняв, что натворил когда-то, Гай всю ночь метался по своей комнате едва ли не с рычанием. Он видел, что Юста отвечает взаимностью, что ей хорошо рядом, что все могло бы сложиться иначе, если бы не его дурное чувство ответственности. Оказался верным простой шлюхе, отказавшись от такого подарка судьбы, как Юста!

Но Порций приехал не за тем, чтобы похвастать предстоящей женитьбой. Договор о помолвке между отцом Юсты и отцом Гая был заключен по всем правилам, то есть оформлена документально. Разорвал же ее Гай на словах, то есть просто отказался жениться. Юстиниан мог подать на него в суд и заставить это сделать, мог потребовать возмещения ущерба репутации, мог заявить через суд о расторжении по вине жениха… Но он ничего этого не сделал, бумага осталась лежать среди документов.

Наличие этого документа делало помолвку Порция с Юстой недействительной, предстоящий брак тоже.

Гай не сумел сказать Юсте, кто же он такой, потому что нужно было бы объяснить, почему же тогда он отказался жениться. Он боролся между желанием все бросить и уехать куда-нибудь совсем далеко, где не будет этих синих глаз, и желанием объявить помолвку Порция недействительной и самому жениться на Юсте. Она умница, она поймет.

Но Гай прекрасно понимал, что не поймет бабушка, знаменитая Юлия.

И он решил пока не предпринимать ничего, предоставив выбор судьбе и самой Юсте. Девушка выйдет замуж за того, кого выберет ее сердце, даже если ее бабушка будет против. Можно обойтись и без наследства бабушки, своего хватит, а будет мало, он сумеет открыть свою школу гладиаторов и заработать на безбедную жизнь семье.

Порций крутил вокруг да около, не зная, как завести решающий разговор. Неизвестно, как повернуло бы дальше, не начни он снова встречаться со своей прежней любовницей Лидией, которую бросил когда-то.

Конечно, Лидия была обижена. Она не женщина из лупанария и не гетера, которую можно бросить, а потом вспомнить, когда возникнет необходимость. Она не игрушка и не рабыня.

Хотелось просто отказаться от встречи с Порцием, но нет никого опасней обиженной женщины, страсть которой осталась в прошлом. Лидия решила отомстить бывшему любовнику по-своему. Она ответила на письмо, пригласив к себе.

И вместо того, чтобы помчаться к невесте или хотя бы ее опекунше, Порций тайком пробрался в дом Лидии.

Но там его ждало не просто разочарование, а настоящее потрясение. Благодаря двум наследствам Лидия была достаточно состоятельна, чтобы потакать своим прихотям, а потому время от времени устраивала настоящие вакханалии. Но больше всего Порция потрясло то, что его любовница оказалась доступной для многих присутствующих. Нет, она не занималась любовью у всех на виду, но позволяла себя обнимать, довольно откровенно ласкать, целовать… При этом смотрела на самого Порция насмешливо и с вызовом.

Он боролся между желанием немедленно уйти и желанием просто избить кого-то, то ли неверную любовницу, то ли ее гостей. Гости были не знатные, где и набрала таких? Все в масках, полуголые…

Он все же не выдержал и, схватив Лидию за руку, потащил в сад подальше от чужих глаз. Входя в дом, он придумывал, как будет заниматься с ней любовью в этом уютном садике, однако сейчас тащил совсем не для этого.

— Дрянь, потаскуха, подстилка! — грубые ругательства срывались с его губ с такой легкостью, словно Порций каждый день так выражался. В действительности большинство из тех ругательств, которыми он осыпал любовницу, Порций произносил впервые. — Предаешься разврату и кутежам! С кем ты дружишь?!

Он кричал еще и еще…

Остановился, только поняв, что их слушают любопытные гости и что саму Лидию совершенно не впечатлили оскорбления, напротив, она уперла руки в бока и насмешливо ответила:

— А тебе-то какое дело? Кто ты такой, чтобы меня укорять? Приехал жениться на богатой наследнице и при этом ходишь на вот такие вакханалии. Чем ты-то лучше?

Он вылетел оттуда быстрее пущенной стрелы, следом несся грубый хохот. Откуда Порцию было знать, что все это подстроено Лидией, что она привезла людей из Неаполя, которые изобразили вакханалию, чтобы унизить бывшего любовника.

Правда, того, чего она добивалась, не получилось. Порций просто рассвирепел, но не стал ревновать или молить ее о любви и пощаде, кажется, напротив, теперь готов забыть совсем. Нет, оставаться просто брошенной потаскухой в ее планы не входило… А потому в действие вступил второй план, куда более изящный, как казалось самой Лидии.

Они оба не знали еще об одном. Не доверяя своему любившему покутить сыну, Гней Постумий отправил следом за Порцием своего человека, который должен был проследить за будущим супругом и в случае опасности немедленно сообщить отцу в Рим.

После визита в дом Флавия и посиделок с друзьями соглядатай отправил просто сообщение, а вот увидев, куда занесло подопечного на следующий день, послал в Рим уже крик о помощи.

Поведение Порция становилось оскорбительным, он не счел нужным появиться на вилле на побережье за рекой Сарно. Помпеи — город небольшой, уже поползли слухи о том, что приехавший Порций Постумий сорит деньгами и весело проводит время.

Даже Юлия Пизония стала ворчать по поводу неподобающего поведения жениха ее внучки. Только понимание, что вторая разорванная помолвка приведет к тому, что Юсту и вовсе не возьмут замуж, заставляла бабушку терпеть и придумывать будущие козни против этих наглых Постумиев.

Сама Юста и вовсе отказывалась разговаривать на тему жениха и предстоящей свадьбы. Однажды в пылу разговора она даже произнесла фразу, что скорее станет весталкой, чем свяжется с этим беспутным Порцием Постумием!

Но по-настоящему сердце у Юсты болело совсем из-за другого. Они уже три дня не виделись с Гаем. После поездки на Везувий Гай словно забыл о ней. Юста понимала, что это неприлично — мечтать о встрече с наставником гладиаторов, но не мечтать не могла. А тут еще этот Порций, о котором разное болтают в Помпеях. Потому и заявила бабушке, что пойдет в весталки.

Порций Постумий не спешил встретиться со своей невестой, но и Юста не жаждала встречи. Она пыталась и никак не могла найти повод, чтобы увидеть совсем другого человека. Конечно, она может увидеть Гая на празднике Геркулеса, когда будут проходить бои, но девушке хотелось совсем иного, близости, которая была во время поездки на Везувий или беседы на форуме.

Нет, о физической близости она не думала, это невозможно, но хотя бы поговорить…

— Флавия, ты не хочешь погулять?

— Мне сегодня тяжело, Юста, ноги отекли. Возьми Секста и Пинну, сходите на форум, может, там есть новые указы?

Юста оценила понимание подруги и воспользовалась предложением, но Гая на форуме не было. Сколько ни выглядывала, не нашла, пришлось даже подняться на ступеньки храма Юпитера. Девушка вздохнула, конечно, у Гая тренировки, тем более завтра праздник.

Она уже собралась уходить, когда услышала сзади до дрожи в коленках знакомый голос:

— Юста, ты кого-то ищешь?

— Гай, здравствуй.

Повернувшись, Юста оказалась едва ли не вплотную к Гаю, так близко он подошел.

Замерли вдвоем, но ни она, ни он не отодвинулись, хотя это было на границе приличия — стоять вот так близко. У Юсты сбилось дыхание, а сердце колотилось так, что могло расшатать храм и сбить людей с ног. Но храм стоял, и люди занимались своими делами, на них никто не обращал внимания.

Первым опомнился Гай, он увлек девушку в сторону, стоять на ступеньках храма едва ли не обнимаясь подозрительно.

— Ты не своего Порция ищешь?

— Нет, что ты!

Напоминание о женихе мгновенно испортило настроение.

— Юста, мы так и не побывали на Везувии. Жаль.

— Да, жаль.

— На бои придешь?

— Конечно.

Его рука легонько коснулась ее руки, было видно, как Гай борется с желанием обнять Юсту. Наверное, это случилось бы, но его позвали:

— Гай!

Забавный человечек в странной одежде размахивал толстенькими коротенькими ручками:

— Гай, у меня для твоей девушки есть прекрасные вещицы. Зайди ко мне в лавку!

Глаза у Гая блеснули:

— Пойдем, у него и правда всегда есть что-нибудь интересное.

Юста уже бывала в этой лавочке, Флавия водила. У ее хозяина диковинные украшения, от которых иногда становилось не по себе…

Но на сей раз толстенький человечек словно решил не пугать покупательницу, все предложенное было красиво, необычно, но не вызывающе.

— Вот, смотри, — он протянул Гаю целый поднос со всякой всячиной. — Там примерь, что понравится — купишь.

Продавец кивком показал на вторую комнату.

— Давай подберем тебе что-то необычное от меня на память?

Ее больно задело слово «на память».

— На память дарят при прощании.

— А я и прощаюсь, — усмехнулся Гай.

— Почему, а как же Везувий? — попыталась шутить Юста, чтобы как-то выпутаться из ситуации. Она уже пожалела, что пришла разыскивать Гая на форуме.

— Твой муж не пустит тебя кататься верхом на Везувий. И не только туда.

— Но…

— Смотри какой, — Гай показал Юсте браслет на руку изящного плетения с интересными вставками из небольших драгоценных камней.

Юста ахнула, браслет был очень хорош.

— Но это очень дорого для подарка. Я сама куплю.

Он накрыл ее руку своей:

— Деньги не играют роли. К тому же я не так часто прощаюсь с такими девушками.

И снова она пыталась шутить в ответ на его грустную шутку:

— Через день?

Серые глаза глянули в ее синие и не позволили отвести взгляд.

— Никогда… Давай наденем.

Ей хотелось закричать:

«Гай, скажи, чтобы я не выходила замуж за Порция, и я не пойду! Только позови!»

Но он не звал…

Браслет жег руку, но Юста знала, что ни за что не снимет, даже если будут отрывать вместе с рукой.

— Этот браслет волшебный. Захочешь вспомнить обо мне — коснись его, и вспомнишь. А когда я буду думать о тебе, он будет теплым.

Гай осторожно надел браслет на руку, но не отпустил ее, а поднес к губам, нежно поцеловал ладонь, потом коснулся губами запястья рядом с браслетом. Ее рука уже оказалась на его груди, а его руки на ее плечах… Еще чуть-чуть, и уже невозможно будет остановиться.

Теперь опомнилась Юста, отпрянула, но не испуганно, а гибко выскальзывая из объятий.

— Гай, не нужно…

Он словно стряхнул с себя наваждение.

— Конечно. Пойдем, тебя выведут, я уйду позже.

Не смотрел в глаза.

— Гай… мы еще съездим с тобой на Везувий.

— Конечно.

Юста шла домой, то и дело трогая почти горячий браслет. Мелькнула шальная мысль, что если он будет думать о ней так часто и так горячо, то недолго получить ожог.

Она не знала, что человечек, внимательно посмотрев на ладонь Гая, заявил:

— Твоя женщина. Хочет быть твоей и будет твоей. Только не так, как ждешь. Я никогда не обманываю. Ты один раз от нее отказался, не отказывайся больше.

— Как?! — почти застонал Гай. — Она невеста друга.

Толстяк снова взял его руку, повернул ладонью вверх, некоторое время смотрел, потом сокрушенно покачал головой:

— Зачем обманываешь сам себя? Она твоя невеста, я же вижу. Не отказывайся больше.

Гай поднялся, положил на стол перед человечком большую золотую монету, усмехнулся и вышел.

Глядя ему вслед, человек покачал головой:

— Ай, глупец будет, если откажется.

Из-за занавески вышла тощая женщина, усмехнулась:

— Не откажется. Видел, как он на нее смотрел? Себя забудет, весь мир забудет, а ее спасет.

— Да будет так!

А Гай шагал к школе и пытался представить, что было бы, не останови его Юста. Мысленно он тихонько поцеловал девушку в губы, потом сделал бы это крепче, а потом обнял и поцеловал бы так, чтобы она задохнулась в его объятьях и под его губами. А потом…

Это «потом» он решил додумать ночью наедине с собой.

Юста чувствовала, как ее губ словно касаются его губы, потом поцелуй получился крепче, потом и вовсе страстным… Браслет стал не просто очень теплым, а горячим.

Получается, теперь она всегда будет знать, когда и даже что Гай думает о ней?

Флавии браслет понравился безумно.

— Юста, а какой он теплый…

Подруга хотела примерить, Юсте пришлось соврать, что браслет заколдован и надевать его беременным нельзя.

Юста уже подозревала, что будет ночью, но столь ярких переживаний не ожидала…

Сначала браслет заметно потеплел, Юста чуть потерла его в ответ. Золото стало горячим, а ее саму словно обхватили крепкие руки. Губы прижались к губам.

Ощущение было настолько реальным, что она едва не вскрикнула, испугавшись, что кто-нибудь увидит Гая в ее комнате. Но комната была пуста, а руки Гая раздевали ее.

Да, это Гай, оставшись один, думал о любимой, причем думал совершенно откровенно, словно та была рядом. После первой же мысли о Юсте она будто откликнулась, стала близкой, осязаемой… Он чувствовал под своими пальцами шелк ее нежной кожи, чувствовал, как она дрожит, словно испуганная козочка, ощутил упругость ее девичьей груди…

Юста старалась задерживать дыхание, потому что ее тело испытывало такое, о чем даже подруге не расскажешь. Она осталась нагой перед мужчиной, точно зная, что этот мужчина — Гай и это его фантазии она сейчас ощущает настолько ярко, словно все происходит в действительности.

Он ласкал ее грудь, ягодицы, все тело, с каждым мгновением ласки становились все более бесстыдными, но противиться им совсем не хотелось, напротив, Юста поддавалась с восторгом. Браслет разогревался все сильней. Губы Гая словно прошлись по всему ее телу, заставляя своей лаской выгибаться дугой.

А потом…

Он взял ее, но так бережно, что она не испытала боли. Или это потому, что фантазия, а не настоящее? Но в этой фантазии Гая она совершала такие бесстыдные движения навстречу его телу, испытывала такие ощущения, что пришлось прикусить губу, чтобы не закричать от восторга, когда внизу живота разлилась горячая волна удовольствия.

Потом она лежала, едва живая от пережитого, замирая от восторга и ужасаясь своим ощущениям и их яркости одновременно.

И только заходившая вдруг ходуном земля под Помпеями заставила ее очнуться. Землетрясение!

Это было равносильно внезапному падению на полном бегу, когда бежишь, не чувствуя под собой ног, и потом вдруг земля у лица, боль и непонимание, что случилось, вернее, как такое могло случиться.

Юста осторожно потрогала браслет. Тот был просто теплым. Ощупала себя — никаких изменений, хотя соски все еще оставались твердыми от возбуждения. И еще дрожали ноги, словно она и впрямь совершала те сумасшедшие движения…

Перевела дух и вдруг положила ладонь на браслет и, озорно улыбнувшись в темноте, представила, как прижимается к спине Гая и целует его нежно-нежно несколько раз. Браслет снова стал горячим, а Гай в ее фантазии замер, словно боясь потерять это ощущение.

Ага! Теперь она знала, как отвечать! Если он может навязывать ей свои фантазии, то и она тоже.

Решив тоже терзать его своими домыслами, Юста все же поспешила выйти на улицу, слишком сильно трясло.

— Ох, не к добру это, — покачал головой Гавий Руф. — Как-то все одно к одному складывается. В Августу сера попала, теперь долго вонять будет, трясет все сильней. Птицы не поют, кошки куда-то подевались.

Юста подумала, что и впрямь уже второй день не видит ни одной кошки…

Но думать о кошках ей совсем не хотелось, хотелось думать о Гае. Это были мысли, которыми нельзя поделиться, о которых нельзя рассказать, это ее тайна… Даже Гаю она никогда ничего не скажет. Может, это ужасно — испытывать вот такие конвульсии от мужчины?

Юсту меньше всего интересовали проблемы акведука, землетрясение и даже Везувий на горизонте. Нет, Везувий мог заинтересовать, если на него отправиться с Гаем.

— О, боги, какая я развратная! Не Мания ли, богиня безумия, меня охватила?

Юста принесла жертвы богам, умоляя помочь справиться со своими ощущениями, если это плохо.

Интересно, что мысль о том, чтобы снять браслет, даже в голову не приходила. Напротив, когда после того ночного сумасшествия браслет больше не грелся целых два дня, она даже загрустила.

Конечно, у Гая подготовка гладиаторов, у них бои, ему нельзя отвлекаться, но все же….

Матрона предпочитала, чтобы ее называли полным именем, а не как модно — только третьим. Удивительно, но Юлия Прима Пизония, по ее мнению, звучало внушительно, а просто Пизония отвратительно. И вместо Примы Юлию могли звать Старшей, поскольку была всего еще лишь одна Юлия с таким именем, но уж этого гордая женщина и вовсе не желала! Будь ее воля, Юлия и вовсе предпочла бы Уникум — Единственная, но такого в Риме не дано. К сожалению.

Она могла бы зваться и Кальпурнией, потому что по матери была из плебейского рода Кальпурниев, но предпочитала зваться по роду Юлиев. У Юлии текла патрицианская кровь, которую она уважала и надеялась, что внучка сможет оценить выбранного будущего мужа из рода Постумиев — древнего патрицианского рода. Но девчонка не оценила.

Эта неблагодарная, кажется, не слишком рада предстоящему родству.

Если честно, то сама Юлия тоже, Порций Асин Постумий действительно был ослом, как свидетельствовало его второе имя — Асин. А еще гулякой. Но Юсте семнадцать, пора замуж, и бабушка позаботилась о том, чтобы первый муж ее внучки (она прекрасно понимала, что этот брак ненадолго) имел имя, но не получил ничего из приданого. Адвокат Плиний Младший постарался, в заготовленном договоре в качестве приданого значилось все, что Порций ни унести, ни промотать просто не мог, а вот вернуть в случае развода обязан.

Просто Юлии Пизонии нужно немедленно выдать внучку замуж, засиделась.

А потом…

О, в этих далеко идущих планах Юлия Пизония неохотно признавалась и сама себе, словно боясь, что завистливые боги подслушают ее мысли и помешают их осуществлению.

Только что умер Тит Флавий Веспасиан, и императором стал его сын, тоже Тит Флавий Веспасиан, которого все предпочитают звать просто Титом Флавием, а отца называли просто Веспасианом. Тит не слишком популярен, хотя очень старается понравиться плебсу и народу Рима, но у него слишком много врагов в тех городах, которые Тит разрушил, будучи полководцем. Есть такие, кто не простит былых обид Титу-императору…

У Тита нет сына, зато есть брат — Тит Флавий Домициан, весьма достойный стать следующим императором. Конечно, всем хорошо известна романтическая история его женитьбы на Домиции Лонгине (Домициан был влюблен так сильно, что убедил супруга Лонгины развестись с ней), но времена прошли, к тому же сама Домиция Лонгина влюблена не настолько, а женщина, которая не любит своего мужа, недалека от измены…

У Юлии Пизонии сладко замирало сердце при мысли о том, что может быть дальше… Она знала, что Домиция Лонгина нравится и Титу тоже, а ей самой старший из братьев. Пусть Флавии выскочки, пусть они совсем небогаты, но император есть император. Юста может дать будущему мужу и то, и другое взамен на императорский венок и свой профиль на монетах.

Вот как высоко возносилась в мечтах Юлия Пизония, и в них не было ничего невозможного. Юста красива и умна, она хорошо воспитана и образованна, патрицианка, ведущая род от Юлия Цезаря, богата, поскольку получит наследство сразу от трех родов (одни виллы на побережье Неаполитанского залива сколько стоят!). Юста завидная, очень завидная невеста.

Юлия сделала знак служанкам, чтобы принесли лед и работали большими веерами активней.

Жарко, солнце, кажется, вознамерилось выпарить остатки воды в бассейнах и фонтанах. У общественных фонтанов выстраивались настоящие очереди, да и вода текла как-то вяло…

Юлия Прима Пизония не любила это время и праздник Вулканарий. Может, в Риме и празднуют, но это плебейский праздник, а бог Вулкан норовит испортить жизнь на побережье Неаполитанского залива ежегодно.

Здесь прекрасные места, мягкий климат, ласковое море, плодородная почва, воткнутая в землю лоза норовит разрастись за одно лето так, что увивает здания, колонны, деревья, все, за что только можно уцепиться. Виноградные гроздья висят всем на зависть, рыба ловится лучше не надо, все, что только может растить земля, растет отменно, правда, если его поливать.

Именно в августе ко дню Вулканарий воды не хватает. Даже великолепные акведуки, несущие ее в города и виллы на побережье с самой горы, справляются с трудом, а солнце печет так, что все, что не спряталось, выгорает.

Юлия старалась не бывать в такие дни в Помпеях, где даже сад дома проконсула Марка Нонния Бальба, где она обычно жила (Бальбы приходились Юлиям родственниками, а жена Марка Лукреция Бальба была двоюродной сестрой самой Юлии), не спасал от жары. Куда лучше загородные виллы… Здесь тоже были свои особенности. Эта вилла, построенная еще Луцием Кальпурнием Пизоном, тестем Юлия Цезаря, слишком велика для нее одной, а приглашать к себе толпу родственников, которые, несомненно, не будут против провести время в настоящей роскоши, как это делалось раньше, Юлии Приме Пизонии не хотелось.

Вторая вилла ближе к Стабиям, рядом с виллой обаятельной умницы Ректины Тасции, с которой приятно обсудить книги, ну, и конечно, то, насколько испортились нравы у молодежи.

Пока служанки протирали ее шею, руки, плечи прохладной тканью с завернутыми в нее кусочками льда, Юлия размышляла о том, как зять умудрился упустить предыдущего жениха Юсты. Конечно, Юста была еще слишком мала для замужества, но сколько девочек бывало сосватано заранее?

Друг этого бестолкового Тита Гней Корнелий Лентулл решил договориться о том, чтобы взять Юсту за своего сына Гая Корнелия Лентулла. Но через год помолвка была разорвана. Считается, что по желанию самого Гая, который якобы решил жениться по великой любви на вдове какого-то плебея.

Отец возмутился готовностью Гая ради сердечной прихоти расторгнуть помолвку и даже лишил его наследства и права зваться сыном. Поговаривали, что только на словах, но положения это не изменило. Красотка-плебейка умерла при рождении незаконного ребенка, ребенок тоже, а сам Гай вместо того, чтобы вернуться в дом отца и повиниться, уехал из Рима совсем.

Конечно, для Гнея Корнелия Лентулла это беда, но куда большая для Юсты. От девочки отказались, даже не увидев ее! Юлия Пизония запретила упоминать имя Корнелиев Лентуллов в своем доме.

Уже через год была оглашена новая помолвка — с Порцием Постумием. Конечно, они богаты, но это совсем не то… Юлия вообще болезненно относилась к падению и нравов, и значимости патрицианских семей, как она считала. Плебеи становились все богаче, а патрицианские имения дробились и приходили в упадок, как и сами семьи.

Когда требовалось вспомнить о патрицианском имени, Юлия вспоминала, что по мужу она относится к роду Юлиев, не уточняя, что Домициев. Если требовалось вспомнить связь с императорским именем, немедленно вытаскивала свое родство с Луцием Кальпурнием Пизоном, тестем Юлия Цезаря.

Мысли матроны вернулись к возможному блестящему будущему внучки.

Это даже неплохо, что она вовсе не влюблена в этого Порция Асина Постумия, разводиться будет легче. А когда Юста станет императрицей, Гней Корнелий Лентулл пожалеет о строптивости своего сына.

Следующие три дня Порций вел себя отменно, следивший за ним человек даже пожалел, что испугал заказчика.

Порций оплатил гладиаторов на празднике Геркулеса, часть которого провели в Геркулануме, а гладиаторские бои в Помпеях. Конечно, отличились бойцы школы Калена под руководством Гая, они достойно бились друг с другом, а потом вдвоем против Лидона. И знаменитому римскому гладиатору пришлось туго против двух бойцов, тренированных Гаем.

После боя Лидон подошел к наставнику, качая головой:

— Гай, я такого еще не встречал. Ты выпустил против меня двух мальчишек, с которыми я справился с трудом. В чем секрет?

Гай усмехнулся:

— Никакого секрета, просто они каждый день бьются против меня. Понимаешь, слаженные действия, взаимопонимание, а еще — я тоже неплохо владею левым мечом, потому твои ухищрения на них не действуют.

Зрители были очень довольны.

На этих играх Юста познакомилась со своим женихом.

Она пришла на арену вместе с Флавией и Гавием Руфом. Рядом с Флавией крутился Кальв, который то и дело заводил разговор о своем приехавшем приятеле, который оплатил вон какое роскошное выступление. Юста делала вид, что это ее не касается, но Кальв был настойчив, предлагая познакомить их немедленно.

— Я предпочла бы знакомство дома, а не на арене среди орущей толпы! — отрезала девушка.

Когда Кальв все же силой подвел к Юсте Порция, девушка поняла, почему тот не торопится к ним в дом — вид у Порция Постумия был весьма помятый…

Дело в том что после неудачного похода к Лидии Порций откровенно напился и все еще приходил в себя. Два дня выпивок и страшная жара сделали свое дело, у Порция под глазами повисли мешки, и он выглядел лет на десять старше своего возраста.

Юста ужаснулась: вот за этого распутника-выпивоху бабушка намерена выдать ее замуж?! Она не может быть столь жестокой.

Девушка с трудом сдержалась, чтобы просто не сбежать. Она досидела до конца боев, видела, как хорошо бились воспитанники Гая, видела, как Лидон под громовые аплодисменты и приветственные выкрики вывел на арену самого наставника, как на арену летели венки с голов, но все это было словно во сне.

Тот, в кого Юста влюбилась с первого взгляда и кто, как ей показалось, ответил взаимностью, не обращал на нее никакого внимания, занятый своими гладиаторами и боями, жених оказался потрепанным выпивохой и бабником, бабушка ее не понимала…

На следующий день Юста решила вернуться на виллу. Что ей делать в Помпеях? Втайне она надеялась убедить бабушку, что выходить замуж за того, кто будет позорить не только свое, но и ее имя, не стоит. Юста знала, как чувствительна Юлия к таким вещам, и надеялась сыграть на этих струнах ее души.

Но больше всего ее волновало то, что браслет больше не бывал горячим, он умеренно теплый. Юста сама пробовала крутить браслет, терла его, но это ничего не меняло. Что же она сделала не так, что Гай потерял к ней интерес?

Юста не знала, что все это время и из-за решетки, заграждающей выход на арену гладиаторов, и потом, стоя на самой арене, Гай искал ее глазами. Найти было нетрудно, потому что Порций остался рядом с Руфами и Юстой, а на него, как на устроителя игр, постоянно обращено внимание. Гай видел опухшее после обильных возлияний лицо Порция, заметил, что Юста старательно прячется в тень, как она смотрит на своего жениха — полупрезрительно и лишь урывками…

Но что мог сделать наставник гладиаторов против устроителя игр? Гай мог просто протянуть руки к Юсте, и толпа вынудила бы девушку ответить, но это же означало бы ее позор перед всеми. Нет, место Юсты на трибуне, и даже не Помпей, а Рима, а его место вон там за решеткой, вместе с гладиаторами.

Не стоило морочить девушке голову, это ведь не просто девушка, а та, от которой он сам не так давно отказался.

В порыве раскаянья за свой необдуманный поступок, так испортивший ему жизнь, Гай написал отцу покаянное письмо. Нет, он не просил вернуть все, его устраивало и нынешнее положение, не просил снова называться сыном, просто писал, что увидел девушку, которую отец выбрал ему в жены, и понял, какого счастья лишился, как глупо поступил тогда, но теперь уже ничего не исправишь…

Но главным для него оставалось отношение ко всему Юсты.

Девушка не подозревала, что творилось в душе Гая, когда тот решил все же рассказать о себе и своем участии в ее судьбе.

Гай пришел в дом к Руфам, чтобы поговорить с Юстой, но Флавия только развела руками:

— Юста уехала на виллу возле Сарно.

— Она не хочет меня видеть?

— Думаю, она не хочет видеть Порция, но куда денешься…

— Флавия, мне нужно поговорить с Юстой.

— Гай, ты зря не сказал ей сам, все равно же расскажут.

— Я именно об этом и хочу поговорить. Как ты думаешь, она может быть счастлива с Порцием? Если да, то я отступлю.

— Нет! И не тяни время, отправляйся на виллу. Бабушка уехала в Геркуланум, воспользуйся этим временем. Раба, который отвечает за Юсту, зовут Тит.

— Спасибо! — рассмеялся Гай.

Вилла, на которой пряталась от всех Юста, была меньшей из двух принадлежавших Юлии Пизонии на побережье. Но она уютная, а еще у нее два дополнительных удобства — тоннель к самому берегу и прекрасный сад.

Юлия сидела в саду, перебирая таблички с записями, следовало написать письмо в Рим, когда вдруг пришел Тит и, как-то странно смущаясь, сказал, что ее хотят видеть.

— Кто?

— Я позову, — ускользнул от прямого ответа слуга.

Когда на дорожке сада появилась рослая, крепкая фигура Гая, Юста едва не задохнулась. Она делала все, чтобы не думать об этом человеке, но чем больше старалась, тем хуже это получалось. Фигура Гая, серые глаза под черным шелком ресниц, его голос, чуть насмешливая манера говорить… Гай был с ней каждое мгновение, потому что его не удавалось прогнать из сердца.

И вот он здесь сам. Зачем?

— Приветствую, Юста. Нам нужно поговорить.

У девушки немедленно охрипло горло, во всяком случае, голос получился сиплый:

— Приветствую тебя, Гай. Присаживайся. О чем ты хочешь поговорить?

Бессонной ночью и потом, пока ехал на виллу, Гай заготовил целую речь, но сейчас не мог заставить себя произнести из нее хоть слово, все казалось не то, все фальшиво.

Потому говорить начал то, чего требовало сердце. Вернее, сердце требовало просто обнять ее и прижать к груди. А еще лучше прижаться губами к ее губам, но вот в этих желаниях сердце приходилось сдерживать.

— Юста, я не могу не думать о тебе каждую минуту, моя голова полна мыслей о тебе, куда ни посмотрю, всюду ты, чей голос ни слышу — все кажется, что твой.

Девушка обомлела. Если это не объяснение в любви, то что тогда?! Но почему же Гай тянет, потому что они с этим Порцием друзья? Бывают случаи, когда дружбу нужно отринуть.

— Но я должен назвать свое полное имя, чтобы ты понимала, что меня останавливает.

— Что?

Она почти прошептала, теряясь в страшных догадках. Неужели Гай преступник?!

— Я Гай Корнелий Лентулл…

Сказал и смотрел. Юста не сразу поняла, имя показалось знакомым, постепенно дошло:

— Ты?.. Это ты отказался жениться на мне?

— Да, Юста, я. Но я не был с тобой знаком.

— Кто же мешал познакомиться? — девушка выглядела просто растерянной, таким был и голос.

Гай не сказал главного, что больше нет женщины, которая стояла между ними, что он очень жалеет о своей тогдашней ошибке, что готов бороться за нее…

Мужчины так часто не говорят того, что от них ждут!

Да он вообще ничего не сказал, кроме признания, что несколько лет назад предпочел ей другую.

Мог бы и вообще ничего не говорить, только обнять или поцеловать. Можно и то, и другое. Но Гай молча ждал ее решения.

А по дорожке спешил Тит:

— Госпожа приехала, вам нужно уходить… Я провожу через другой выход.

— Юста? — Серые глаза умоляли о прощении.

Она растерялась.

— Я… я подумаю…

— Я буду ждать.

Гай ушел, а Юста осталась сидеть, оглушенная короткой, но такой значимой беседой. Чего он будет ждать? Почему сильный мужчина отдает право решения такого вопроса ей? Что она должна решить? Чего, собственно, он сам хочет?

Признался и ушел, оставив ее в недоумении. Ради чего было все это признание? Если бы сказал, что любит, что готов увезти на край света, жениться против воли всех родственников, вместе взятых, она бы согласилась. Но ведь ничего не сказал, признался и оставил решение ей.

А что она может решить? Разве что сбежать к нему ради вящего позора.

Юлия Пизония вернулась в плохом настроении (слуги уже забыли, когда оно бывало хорошим). Мучила жара и невозможность наполнить ванну хорошей водой. Здесь, у полноводной Сарно, недостатка воды никогда не было, но сейчас и Сарно обмельчала, и вода в ней, как и везде, вонючая.

— Надо ехать в Рим!

Юста ломала голову над тем, как поговорить с бабушкой на интересующую ее тему. Потом решила не ходить вокруг да около, а честно сказать, что думает.

— Меня познакомили с Порцией Постумием.

— Познакомили? Где и кто?

— Познакомил брат Флавии Кальв, он приятель Порция, а познакомили прямо на играх, которые тот оплатил. Перед гладиаторскими боями.

Юлия Пизония смотрела на внучку, прикидывая, что заставляет ту говорить. Что-то не так, обычно Юста молчала по поводу предстоящего замужества.

— Тебе не понравился Порций?

Юста пожала плечами:

— А что в нем могло понравиться? Следы попоек на лице? Севший голос? То, что важничал, словно петух перед курицами? Или что смотрел на меня так, словно я уже его рабыня и обязана аплодировать каждому слову?

— Что-то ты слишком сурова к Порцию. По-твоему выходит, он просто монстр, а мне говорили другое — вполне симпатичный молодой человек, в меру умный, в меру разговорчивый, в меру красивый… Всего в меру.

— Нет там никакой меры! Я не заметила.

Юлия Пизония немного растерялась, что бывало с ней крайне редко. Ей и самой совершенно не нравилось поведение будущего мужа Юсты, но что же поделаешь?

Но это оказалось не все, следующий вопрос внучки поставил ее в тупик.

— Почему Гай Корнелий Лентулл отказался на мне жениться?

— Почему тебя это беспокоит? У тебя есть жених…

— Бабушка, я спросила.

Юлия Пизония со вздохом поменяла позу, делая знак рабыне, чтобы помахивала большим опахалом активней.

— Он собирался жениться на какой-то простолюдинке, которая должна была родить его ребенка.

— Родила?

— Не знаю! — раздосадованно оттолкнула оказавшееся слишком близко от лица опахало Юлия.

— Ты знаешь, что они друзья с Порцием?

— Кто, этот Корнелий Лентулл?

— Да, Гай.

— А ты откуда знаешь?

— Я знакома с Гаем Корнелием Лентуллом.

— Ты?! — бабушка ужаснулась настолько искренне, что Юсте стало ее жалко.

— Да. Он наставник гладиаторов в школе Калена.

Вот теперь старухе стало плохо по-настоящему.

— Ты… знакома… с гладиатором?! Ты…

— Он не гладиатор, а наставник, и от этого он не перестает быть Гаем Корнелием Лентуллом, бабушка.

— Слышал бы твой отец!

— Почему мой отец выбрал для меня Порция?

— Потому что Постумии — древний уважаемый род.

— Но в каждом роду бывает урод. Порций — пьяница и гуляка, об этом знают все Помпеи.

— Но для тебя главное не это.

— Я не пойду замуж за Порция. Лучше в весталки.

Сказала просто так, в сердцах, но Юлия рассердилась окончательно.

— Кто внушил тебе эти ужасные мысли? Кто познакомил тебя с гладиатором? Это Флавия Руфа?! Ты больше шагу не сделаешь с виллы. Будешь сидеть здесь под замком до самой свадьбы.

Юсту посадили под замок, а сама Юлия отправилась в Помпеи разбираться с допустившими такую страшную ошибку Руфами.

Гавий Руф своего участия в знакомстве Юсты с Гаем не отрицал, но ошибкой это вовсе не считал. Если честно, то ему было не до таких мелочей, с вулканом творилось что-то непонятное, в воздухе висело напряжение, то и дело трясло, от чего валились очередные участки не отремонтированных после последнего землетрясения зданий…

Руф, который входил в городской совет и отвечал за градостроительство, разрывался на части, пытаясь успеть всюду, а тут матрона с глупыми вопросами. Ну, познакомил Юсту с Гаем, что в этом плохого?

Удивительно, но Юлия тоже почувствовала, что в Помпеях всем не до нее.

— Гавий, будет землетрясение!

— Я знаю, об этом все говорят, — поморщился Руф.

— Отправь жену за город.

— У меня нет крепкого загородного дома.

— Тогда ко мне на виллу.

— Спасибо, но мы будем вместе, пока Флавия не родит.

— Значит, и сам езжай с ней в Геркуланум! Там и родит. Вспомни, Юста родилась в день землетрясения, но ни одна колонна даже не треснула. У меня все крепко.

— Хорошо, я подумаю.

— Познакомь меня с этим Гаем.

Руф обомлел окончательно:

— Зачем?

— Хочу посмотреть, в кого это влюбилась моя внучка.

— Она… она сказала, что влюбилась?

Юлия фыркнула, как рассерженная кошка. До чего же глупы эти мужчины! Когда нужно сказать, из них слова не вытянешь, а как произнести какую-то глупость, так пожалуйста.

— Она и сама этого не поняла еще. Но я уже давно живу на свете и знаю, как ведут себя влюбленные. Он стоит того?

Гавий мгновение помолчал, а потом кивнул:

— Стоит.

— А почему тогда сбежал?

— Был вопрос чести. Теперь такого нет. К тому же тогда он не знал Юсту.

— А теперь знает? Давно они знакомы?

— Беседовали пару раз. Все время у меня на глазах. Ничего наедине.

— Дурак ты, Руф. Если бы она с этим Гаем переспала, я бы выдала ее за него, а так надо посмотреть. Познакомь.

— Гай уехал с Каленом за новыми гладиаторами в Капую. Вернутся через пару дней. Посоветовать Гаю соблазнить Юсту?

Юлия снова фыркнула:

— Что это за мужчина, которому нужно советовать соблазнить красивую девушку? Тем более ту, с которой он помолвлен? Договор официально не расторгнут. Ладно, приедет твой Гай, привезешь его ко мне знакомиться. И жену тоже привози, у меня безопасней.

Глядя вслед грозной старухе, Руф думал, что совершенно ее не знает. Ревнительница чистоты вдруг советует Гаю соблазнить свою внучку… А вдруг это ловушка?

Но Гая не было в Помпеях, а городские заботы закружили настолько, что он почти забыл о визите матроны.

Юста не выдержала. Убедившись, что за ней никто не наблюдает, она осторожно коснулась браслета, погладила, потерла… Браслет словно отозвался, он заметно потеплел.

Тогда девушка начала представлять Гая и мысленно ласкать его. Она представляла, как поглаживает атласную кожу плеч, торса… Браслет еще потеплел…

Юста осмелела и стала целовать, но не губы, а шрамы, которые успела заметить. Проводила руками по его телу, однако не опускаясь ниже груди.

Браслет стал горячим и… теперь уже она оказалась во власти горячих рук, умопомрачительного тела и неистовых желаний. Гай там в фантазии сбросил с нее тунику и… посадил на себя. Она видела такое на празднике, но девушки садились на статую бога и делали какие-то движения, а потом долго морщились, видно, от боли.

У Юсты боли не было, зато было неистовое желание и тот же поток, уносивший ее в неведомые дали. Гай в мыслях ласкал ее грудь, целовал, помогал двигаться, пока они вместе не прорвались в какой-то океан страсти.

Когда все закончилось, она долго лежала без сил, чувствуя, как постепенно остывает, и браслет тоже. Но почему же Гай, такой горячий в фантазиях, не делает ничего, чтобы они стали явью?

Чего не стоит делать ни патрициям, ни рабам

Клодии не сиделось дома. Пока Кален отсутствовал, она решила вволю походить по форуму, прицениться к красивым безделушкам, кое-что купить, чтобы потом муж все это оплатил. Вот потому-то Кален и не любил оставлять Клодию одну, обычно это вылетало ему в круглую сумму.

Но в тот день он не был склонен считать деньги. Сделка с Порцием заключена, получен немалый аванс, как только он заплатит остальное, Кален вообще может начать новое дело. Для отвода глаз он отправился с Гаем в Капую присмотреть гладиаторов. Пусть думают, что он все еще намерен держать свою школу. Ланиста прекрасно понимал, что без Гая да со сплошными новобранцами школе не выжить. Плохо обученные новички проиграют все бои на своей арене, и статус будет утерян навсегда.

Но Кален не намерен всю жизнь быть ланистой, эта профессия сродни сводничеству и уважаема только в своих кругах. Попробуй где-то вне арены или стен школы сказать, что ты ланиста, — в лучшем случае поморщатся, вежливые постараются отойти подальше, а невежливые попросту отвернутся.

Нет, он свое дело сделал, деньги заработал, пора заняться другим. Пусть гладиаторов готовят другие, пусть они рискуют всем из-за каприза зрителей или трусости бойцов на арене. На трусость своих гладиаторов Кален пожаловаться не мог, как и на пристрастие зрителей, особенно после того, как гладиаторов стал готовить Гай, зрители любили его бойцов, причем любили настолько, что… трижды отпускали их на волю прямо с арены. Конечно, спонсоры игр выплачивали Калену стоимость отпущенного гладиатора, но приходилось же взамен готовить нового, а это время, пропущенные бои, в которых отпущенный мог заработать хозяину немало денег.

Конечно, в Капуе сердце ланисты дрогнуло, он почти передумал и едва действительно не купил троих прекрасно подготовленных гладиаторов, но потом опомнился и закрутил носом:

— Дорого… Вот получу деньги от Порция, тогда и куплю.

Гай не поверил его уловке, он хорошо понимал, что за гладиаторов просили совсем немного, знал, что деньги у Калена есть. Если он не желает покупать хороший товар, значит, хочет бросить школу. Зачем тогда весь этот розыгрыш?

В Капуе они смотрели и бои, и гладиаторов с удовольствием. Этот город прославился первой настоящей гладиаторской школой, устроенной Лентуллом Батиатом. Но эту же школу вспоминали с содроганием, потому что с нее начался бунт Спартака и рабов вокруг. Говорят, Батиат сам подготовил и обучил себе такого гладиатора, а потом погиб от его руки.

Но традиции подготовки гладиаторов и хороший форум в Капуе остались. Интересно, что местный ланиста быстро уловил хватку Гая и тут же предложил ему стать наставником в своей школе.

В другое время Кален уже полез бы в драку, он мгновенно выходил из себя, стоило только заподозрить желание увести у него наставника, а сейчас только посмеялся:

— Его уже у меня переманили в Рим.

Пока Кален с Гаем осматривали гладиаторские школы и самих гладиаторов, Клодия изучала содержимое лавок.

Там ее и встретила давняя подруга Лидия. Эта подруга была из заклятых, они соперничали всегда. Дружили еще девчонками, потом Клодия удачно, как она считала, вышла замуж за Калена, сразу упрочив свое положение, а Лидия немного погодя — за вольноотпущенника. Тогда Клодия смеялась:

— Лучше уж быть женой ланисты, чем вольноотпущенника.

Но Лидия вскоре стала вдовой, причем вдовой богатой. И любовник у нее был под стать — Порций Постумий. А жизнь супруги ланисты вовсе не была такой привлекательной…

Но потом Порций бросил свою любовницу, а ведь Лидия мечтала выйти за него замуж. Сам Порций считал иначе: быть любовницей патриция, причем любовницей скрываемой, вдова вольноотпущенника еще может, но только не женой! Каждая курица должна знать свое место в курятнике и не пытаться взлететь выше перелетных птиц.

Клодия сочувствовала подруге. Правда, длилось это недолго, на ней женился овдовевший друг прежнего мужа и быстро отправился вслед за приятелем, оставив Лидии еще одно немалое состояние.

Возможно, для Рима это не только не богатство, но и вообще не слишком заметные деньги, но Помпеи не Рим, здесь Лидия очень состоятельная вдова.

Именно поэтому подруги в последнее время не общались. Клодии нечего было противопоставить двум наследствам, Кален хоть и небеден, но большой щедростью не отличался, все деньги уходили на покупку рабов и обучение их гладиаторскому искусству.

— Клодия! — казалось, Лидия искренне рада встрече. — Как хорошо, что я тебя встретила. Пойдем поговорим. Или ты с мужем и он ограничил тебя во времени?

— Нет, я одна. Кален уехал в Капую подбирать новых гладиаторов.

— Ах, меня мало интересуют дела твоего мужа и куда больше сами гладиаторы, — махнула красивой ручкой Лидия. — Поехали ко мне, я угощу тебя хорошим вином, и мы обсудим один вопрос, который поможет тебе заработать деньги независимо от мужа.

Вопреки своей воле Клодия села в лектику Лидии, которую несли четверо дюжих черных рабов. Они подняли носилки так высоко, что Клодия невольно ахнула. Подруга рассмеялась:

— Я всегда приказываю нести лектику на плечах, а не в руках. Сидишь и смотришь на всех сверху, словно царица.

Клодия вообще редко пользовалась лектикой. Где в Помпеях это применить, если от школы до форума два шага, да и остальное недалеко. Но сейчас они направлялись в дом Лидии, который находился вне городских стен. Конечно, тут нужна лектика, не будешь же месить дорожную пыль нежными ножками!

— Мои рабы доставят тебя обратно. Нет, не сюда, прямо в школу.

Клодия распорядилась пришедшему с ней Марию возвращаться в школу.

Хорошо обученные рабы Лидии двигались слаженно, лектика на их плечах лишь чуть покачивалась, словно плывя над головами прохожих. Вслед, конечно, оборачивались, кто-то окликал, кто-то выкрикивал насмешки. Заметив, что они задевают Клодию, Лидия чуть приподняла бровь:

— Закрыть занавески? Люди часто из зависти говорят гадости.

Дом Лидии, конечно, невелик, но ухожен и уютен. Прекрасные фрески на стенах, уютный перистиль с очаровательным бассейном, правда, совершенно пустым. Неудивительно, ведь дождей давно не было, вода из Августы едва сочится, да и пахнет серой, а покупать ее для бассейнов могут позволить себе только очень состоятельные люди.

Лидия заметила взгляд сожаления, который подруга бросила на пустой бассейн, и рассмеялась:

— Всему свое время. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Клодия, мне нужны несколько ваших гладиаторов, похожих на приличных людей.

Клодия изумилась:

— Этим занимается мой муж, но он уехал в Капую, послезавтра вернется.

— Мне не нужен твой муж. Это хорошо, что Калена нет в Помпеях, обойдемся без него, — голос Лидии ворковал.

— Но наставника тоже нет. Гай уехал вместе с Каленом, чтобы купить новых рабов.

Она не стала говорить Лидии, что они получили хорошие деньги за прошедшие на празднике Геракла бои. Гай, намереваясь покинуть Помпеи и уехать со своим другом Порцием в Рим, обещал Калену помочь в выборе новобранцев, а Кален надеялся во время поездки убедить Гая остаться, потому что здесь он такой один, а в Риме талантливых наставников много.

— Они должны вернуться послезавтра.

— Но рабы мне нужны завтра… — мурлыкала Лидия.

— Бой просто некому будет организовать. Я, конечно, знаю силы наших гладиаторов, но Кален просто убьет меня, если кто-то из них будет серьезно ранен, ведь он уже получил задаток…

— Мне не нужен бой. Терпеть не могу запах крови. Вернее, я люблю бои, — быстро поправила себя женщина, — но сейчас мне нужно не это.

Она протянула Клодии кратер, в который служанка тут же налила прекрасного вина.

— Двадцатилетнее фалернское. Или ты предпочитаешь мульсум, как старики?

— Нет, я люблю хорошее вино. Так что тебе нужно?

Клодия уже была заинтригована.

Лидия пригубила вино и снова сладко улыбнулась:

— Я хорошо заплачу, очень хорошо. И ты не обязана все отдавать мужу, мы не скажем, сколько ты получила. Оставишь большую часть себе. И гладиаторы не будут биться, разве что для вида нанесут сами себе небольшие царапины, чтобы не вызвать подозрения.

Клодия уже ничего не понимала и смотрела на приятельницу во все глаза.

— Завтра виналии, праздник в честь нового вина. Я не люблю пить молодое вино, но придумала для него новое применение, куда более забавное. Конечно, это будет не фалернское, даже молодое фалернское в больших количествах будет стоить дорого.

— Я не понимаю.

— Сейчас объясню. Допей свой кратер, Пела нальет еще.

Дождавшись, когда Клодия выпьет, а рабыня наполнит ее кратер, Лидия заворковала снова:

— Я закупила несколько сотен амфор молодого вина. Не для питья, нет, у меня достаточно фалернского, цекубского, соррентинского… А молодое вино выльют в бассейн, ведь вода сейчас такая, что купаться в ней просто противно.

С этим не поспоришь, Клодия сама мучилась из-за мерзкого серного запаха и привкуса. Но купаться в вине?! Вот почему бассейн пуст!

— Ты хочешь купаться в вине?

— Да, — весело согласилась подруга.

Лидия поднялась с ложа, покружилась с кратером в руках, потом медленно вылила фалернское в воду. Тонкая струйка разбрызгивала янтарные брызги. Двадцатилетнее фалернское в воду… Похоже, у Лидии достаточно средств на разные сумасбродства, и она действительно может щедро заплатить. Только вот за что?

Подруга вернулась на место, чуть помолчала, задумчиво покусывая губу, а потом невесело усмехнулась:

— Приехал Порций, которого я по-настоящему любила когда-то. Я вдова, но жениться на мне он не хочет. Да мне и не нужно! — она махнула рукой и рассмеялась.

Этот невеселый смех показал Клодии, что не все так хорошо, как Лидия пытается представить.

— Ты все еще его любишь?

— Нет. Уже нет. Мне нравится другой. К тому же я смертельно больна, мне осталось совсем недолго. Могу я позволить себе промотать все состояние, выливая вино в бассейн?

— Ты с ума сошла! А если…

— Выживу? Пойду в лупанарий, у меня большой опыт.

— Лидия, — мягко начала Клодия, — мне не нравится твое бахвальство.

Та вскинула голову, в глазах блестели слезы. Римляне и римлянки не привыкли лить слезы или видеть их у кого-то другого. Плакать должны только враги и побежденные, причем кровавыми слезами, а настоящие римляне, даже если они не патриции и не плебеи, а просто граждане, слезы должны прятать.

Лидия никогда не плакала, а теперь вот…

— Я хочу устроить прощальный праздник, будет большой пир, много вина и в кубках, и в бассейне, много вкусной еды и развлечений. Одним из развлечений я хочу видеть красивых мужчин. Те, что считают себя достойными гражданами, либо обходят мой дом стороной, либо крайне непривлекательны.

Клодия уже поняла, для чего подруге нужны гладиаторы. Но она не представляла, как такое можно организовать и что будет, если об этой оргии узнает Кален или кто-то другой.

— Лидия, не думаю, что это хорошая затея. Гладиаторы не выходят из школы без большой охраны, не купаются в бассейнах и не…

Она даже не договорила, Лидия остановила ее жестом.

— Мне осталось несколько дней. Пророчица, которая не ошиблась еще ни разу в моей жизни, сказала, что на следующий день после Вулканарий моя жизнь прервется. Четыре дня. Все, что у меня остается, а это все равно много, я завещаю тебе. Завещание готово, остается только подписать его. Вы сможете купить себе новую школу и даже не в Помпеях, а в Неаполе.

Клодия смотрела на подругу во все глаза, просто не зная, что ответить.

Она знала, что у Лидии действительно есть пророчица, которая точно предсказывает каждый шаг, каждый день жизни, именно потому Лидии удалось дважды так успешно выйти замуж и дважды овдоветь. Но смерть… и так скоро…

— Помоги мне организовать такой праздник и приведи того, кого я хочу. У меня готов яд, так что, если на следующий день после Вулканарий ничего не случится, я просто выпью его. Тебе останется все.

Клодия обратила внимание не на слова о яде, а на то, что она должна привести того, кого хочет Лидия.

— Кого тебе привести?

— Вашего гладиатора Децима. Ну и еще двоих-троих. Сначала искупаются с нами в бассейне, а потом сделают вид, что бьются, чтобы были хоть какие-то царапины. И за твою помощь для начала вот это, — она протянула Клодии увесистый кошелек с монетами. — А это для того, чтобы у стражи не было вопросов и у всех закрылись рты.

Второй кошелек был не легче первого.

Клодия вдруг подумала, что Кален вовсе не был бы против такого способа заработка. Гладиаторы столько не получают за бои, где нужно рисковать жизнью. Но Лидия добавила:

— А гладиаторы получат свое, когда придут.

— Кто у тебя будет?

— Неверный возлюбленный — Порций Постумий, его друг Аллий, несколько моих рабынь для забавы… Ты любишь смотреть, как занимаются любовью перед тобой?

— Я не видела такого.

— А рабы? У тебя столько гладиаторов, но ты никогда не заставляла их брать рабынь, чтобы возбудиться с Каленом?

— Нам хватает и собственной страсти.

— О… если бы я знала, что вы с Каленом столь горячи, бассейны вина были бы уже давно. Но что теперь говорить. Ты увидишь, как это здорово.

— Ты уже устраивала такое?

— С вином? Нет. Но вечеринки устраивала. Удобно иметь дом за городом, никому ничего не слышно и не видно… тебе понравится.

— Я не буду участвовать.

— Почему? Ты боишься? Зря, никто ничего не узнает, потому что Порций скоро уедет, я умру, а Аллий болтун, но из тех болтунов, от которых никто не слышит ни одного секрета. Мои рабыни станут твоими, а гладиаторы, получив большие деньги, будут молчать. Но даже если что-то пронюхает Кален, у тебя уже будут большие деньги, которые останутся от меня. Чтобы ты не боялась, перед вечеринкой придешь с кем-то и унесешь домой первый ларец с золотом. Даже этого тебе хватит, чтобы прожить без Калена. Пойдем, я покажу твой аванс.

Лидия легко поднялась, сделав знак Клодии следовать за собой.

Такого Клодия не видела никогда — большой ларец был полон золотых монет. Лидия зачерпнула горсть, рассыпав несколько по полу, подала подруге:

— Возьми, чтобы перестать сомневаться.

Они ушли из комнаты, а монеты остались валяться на полу.

— Откуда у тебя такие деньги?

— Деньги не приносят счастья, поверь. Я готова отдать все и уйти с Децимом куда угодно. А деньги сворованы моими мужьями. Настоящий вор не тот, кто ворует, а кто не попадается. Они не попадались. — Лидия рассмеялась. — Но даже если ты отправишься к префекту и донесешь на меня, мне все равно. — Она вдруг мгновенно стала серьезной.

Эти переходы пугали Клодию, но звон монет, катившихся по полу, перебивал все страхи и доводы разума.

— Завтра с утра ты придешь с рабами за ларцом, а вечером приведешь Децима и еще двоих по выбору. Можешь того, кто нравится тебе самой. Заниматься любовью с сильным мужчиной прямо в вине… Знаешь, чего я хочу? Заняться этим на виду у Порция, а еще чтобы он видел, сколько у меня денег. Этот дурак больше всего любит деньги, если бы он знал, сколько их у меня, он бы бросил не только свою Юсту, но и своего отца. Но теперь поздно, теперь он мне не нужен.

Клодия едва не сказала, что Порций и без того готов бросить Юсту и жениться на Лидии, но считает, что женщина к нему холодна. Однако, мгновенно сообразив, что Лидия может вернуться к Порцию и тогда плакало наследство для самой Клодии, прикусила язычок. Зря Кален называл жену болтливой, когда требовалось молчать, она молчала, а болтая, никогда не выбалтывала ничего важного.

Это была своего рода хитрость — слушая щебет Клодии, никому не могло прийти в голову, что она хранит такие тайны и мысли, каких никак не ожидаешь от женщины вообще, а не только от болтливой женщины.

И на сей раз она промолчала…

— Когда вернется твой муж?

— Послезавтра.

— Значит, я жду тебя завтра утром, а потом вечером, — голос Лидии снова ласково журчал. — Или сразу вечером. Да, так лучше! Если ты станешь ходить туда-сюда с рабами и носить большие ларцы, это может привлечь ненужное внимание. Заплати своему начальнику охраны, чтобы он выпустил вас и не болтал о вашем отсутствии целую ночь. Не жалей денег для подкупа своих рабов, денег хватит с лихвой.

Клодия лихорадочно кивала, перед ее глазами все еще стояли несколько больших ларцов, и в ушах слышался звон упавших монет. В Помпеях знали, что Лидия получила большое наследство после мужей, но никто не мог предположить насколько.

Уже провожая подругу к выходу, Лидия схватила ее за руку и зашептала:

— Только не вздумай никому рассказать, что видела, иначе меня убьют, а деньги заберут раньше, чем они станут твоими.

— Хорошо…

…Домой Клодия возвращалась словно во сне. Всюду мерещились золотые монеты, которые завтра будут принадлежать ей, в каждом солнечном зайчике, каждой блестящей детали вокруг женщина видела отсвет того самого золота.

Казалось, дороге домой не будет конца, она даже несколько раз подгоняла рабов, несущих лектику, хотя те и без того торопились. Носилки покачивало из стороны в сторону, приходилось сидеть, ухватившись руками за края, им вслед оборачивались, но Клодию это мало беспокоило. Впереди маячили два слова: «завтра» и «золото».

Мужа она не боялась. Если Кален узнает, что, приведя гладиаторов на вечеринку, она сумела заработать больше, чем смог бы его хваленый Гай, даже угробив всех их, то будет только рад расторопности жены и ее удачливости. А если не узнает, и того лучше. Клодия вспомнила совет Лидии не называть всю полученную сумму Калену, оставив значительную часть себе. Не зависеть от супруга в покупках — это же прекрасно!

Постепенно мысли Клодии, вернувшейся домой и наблюдавшей с балкона за привычными тренировками гладиаторов с целью отобрать двоих помимо Децима, зашли дальше.

Не зависеть от подачек Калена (теперь довольно щедрые средства, которые Кален выделял на нужды жены, стали казаться ей подачками), конечно, хорошо, но, заполучив деньги Лидии, можно не зависеть от самого Калена! Такой вариант понравился Клодии еще больше.

Чем больше пыталась урезонить себя, тем больше понимала, что пойдет до конца. Причем не столько в отношении Калена, с которым можно будет просто развестись, сколько в отношении Лидии, которая должна подписать завещание и умереть, как обещала. Клодия уже знала, что если подруга не выполнит своего страшного обещания принять яд в назначенный день, то предложит ей чашу с отваром цикуты сама и даже заставит выпить, если Лидия будет сопротивляться.

Деньги могут превратить в негодяев многих, но огромные деньги почти любого.

Клодия уже знала и что именно сделает следующим — она уничтожит этого мерзкого Гая, отвергнувшего ее любовь. Нет, настоящей любви не было, ей просто захотелось Гая, как хотелось любого красивого сильного мужчину. Клодия не привыкла к отказам, вернее, ни разу в жизни не получала их вообще, а потому, поняв, что наставник гладиаторов не намерен сжимать ее в своих объятиях, супруга Калена возненавидела Гая. Принудить его к соитию, как могла бы сделать с любым другим, она не имела возможности, Гай вольный гражданин, а не раб, но душа требовала мести за невнимание.

Но сейчас главное не Гай, они с Каленом уехали в Капую, это дальше Неаполя, потому мужчины будут отсутствовать действительно до послезавтра. А она отправится с рабами на вечеринку, повеселится, купаясь в вине, и вернется богатой. Прекрасный способ заработать деньги, большие деньги!

Клодии понравилась задумка Лидии — отомстить бросившему ее любовнику таким способом. Мелькнула мысль сделать и себе нечто похожее — заняться любовью с рабом на глазах у Гая и продемонстрировать, как много можно было бы получить, всего лишь пойдя ей навстречу.

Женщина забыла, что она вообще-то замужем, а маленькие Помпеи не огромный Рим, здесь любая шалость быстро становится известной. Она вообще забыла обо всем, кроме звона и блеска тех самых золотых кружочков…

Глядя на Децима, работавшего мечом в паре с Аттиком, Клодия подумала, что взяла бы парня себе, но ради завещания Лидии готова на время уступить его подруге. Аттика стоило взять тоже, а третьим будет… наверное, Луций, он самый рослый и сильный.

Но следовало убедиться еще кое в чем. Клодия прекрасно знала, что гладиаторы не импотенты, однако решила осмотреть их достоинства.

Луций и Аттик вызову в хозяйскую спальню удивились, Децим воспринял все спокойно, словно это его не касалось. Три красавца стояли перед Клодией в одних только набедренных повязках.

— Снимите одежду.

На мгновение гладиаторы усомнились в том, что услышали, в отсутствие Калена она намерена заняться любовью сразу с тремя? Но почему посреди дня? Эти женщины совсем с ума сошли со своей похотью.

Но Клодия хозяйка, а стоявшие перед ней мужчины рабы, потому руки потянулись к повязкам, и уже через пару мгновений все трое предстали перед восхищенной женщиной во всей красе. Та задумчиво покусала губу, кивнула, словно соглашаясь сама с собой. Да, ей будет что представить на вечеринке у Лидии.

— Сегодня больше никаких тренировок, вымойтесь, насколько это возможно, и приведите себя в порядок. Вечером мы отправляемся в приличный дом. Это вам для начала, — она кинула каждому по монете.

Привычка быть готовыми ко всему помогла гладиаторам поймать монеты. Золотые кружочки с именем и обликом императора Веспасиана понравились мужчинам, но они с удивлением переглянулись. Клодия усмехнулась:

— Получите каждый в десять раз больше, если сегодня вечером будете хороши и сумеете держать язык за зубами. Мне не нужны лишние разговоры. Идите, готовьтесь, на закате выходим.

Лидия, претворяя в жизнь свой хитрый и жестокий план, готовилась к новой вечеринке, теперь уже в доме, оставшемся ей от второго мужа. Именно там предполагалось налить в бассейн вина.

Но ей нужно было заполучить к себе Порция, иначе ради чего все устраивать? Хитрая женщина привлекла для своей цели Аллия, посулив и ему немалые деньги за помощь.

— Аллий, я сделала такую глупость! И теперь каюсь. Хочу устроить вечеринку для избранных, только ты, Порций, мы с Клодией и рабы.

Она знала, что Клодия нравится Аллию и тот не упустит возможности развлечься с красоткой, пока ее муж в отъезде. А услышав идею с вином в бассейне, Аллий и вовсе пришел в восторг и обещал доставить Порция хоть связанного и с кляпом во рту.

Связывать не пришлось, конечно, Порций покапризничал, но согласился довольно скоро. Он откровенно скучал в Помпеях, потому что ходить в лупанарий просто невозможно. Лупанарий один на весь город, хоть посетители и надевают колпаки, чтобы не быть узнанными, всем известно, кто, когда и к кому из проституток приходил.

Замужние женщины сплошные недотроги, а мужья — ревнивцы, с незамужними связываться опасно, можно вместо богатой наследницы увезти из Помпей нищую ловкачку…

Получалось, что от Лидии ему просто никуда не деться. Аллий клялся, что у Лидии не бывает разнузданных оргий, что она нарочно устроила такую, чтобы отвратить его от себя.

Порций обиделся:

— Зачем?

— Ты же жениться собрался, вот Лидия и старалась, чтобы ты забыл дорогу в ее дом.

— А теперь вдруг перестала стараться?

— Поняла, что сама без тебя не может.

После некоторых уговоров и разъяснений странностей женского поведения и логики Порций сдался и согласился участвовать в закрытой вечеринке этим вечером.

Оргия была в разгаре. Нет, они не шумели и не бесчинствовали, они наслаждались хорошей едой, вином и друг другом. Только общество оказалось несколько странным — Порций, Аллий и три гладиатора, а женщины только две — Лидия и Клодия. И рабыни для разогрева.

Лидия выбрала себе Порция и в пару к нему Децима. Клодия занималась любовью с Аллием и Аттиком. Луций, пришедший вместе с ними, стоял, словно на страже, как объяснила Клодия, «для спокойствия». В действительности же она боялась, то кто-то из рабов окажется не способным к горячим ласкам или, напротив, слишком грубым.

Эта любовь втроем понравилась женщинам, но не слишком Порцию, который открыто ревновал Лидию к Дециму. С сильным, красивым Децимом более слабому Порцию, конечно, не сравниться, а кто, патриций перед ней или раб, Лидии наплевать.

Понравилась затея с вином в бассейне. Конечно, вино пришлось разбавить водой, но все же это было вино. Кто еще в Помпеях мог такое придумать? Порцию пришлось признать, что и в Риме немногие. Лидия оказалась на высоте.

Они перепробовали все, менялись партнерами и меняли позы… Были основательно пьяны, потому что третий час бултыхаться в вине и не опьянеть невозможно.

В самый разгар вечеринки, когда всем было уже все равно, как и с кем заниматься сексом, в доме появился нежданный и совсем нежеланный для Порция гость — его отец Гней Постумий! Почти ворвавшись в небольшой садик, он застал ужасную картину: Порций, стоя на четвереньках, блевал у бассейна, а его, не обращая ни на что внимание, брал сзади Децим. На другом бортике в замысловатую фигуру сплелись тела Лидии, Клодии, Аллия и Аттика.

Рев Гнея Постумия услышал, кажется, весь город.

Децима это не смутило, он вовсе не желал прерывать наслаждения из-за какого-то козла, ворвавшегося посреди праздника. Четверка тоже не сразу расплелась, но Лидия, увидев перед собой возмущенного старикашку, милостиво махнула рукой:

— Раздевайся и залезай!

У Клодии же от одного вида того, кто стоял позади Гнея Постумия, слетел весь хмель, потому что это был ее собственный муж Кален!

Возмущенный Кален подскочил к Дециму и принялся пинать того изо всех сил. Пинки хозяина быстро привели в чувство раба, тот отпустил Порция, который заплетающимся языком требовал продолжения.

Гней Постумий выскочил вон, багровый от злости, Кален приказал Луцию забрать рабов и увести в школу. Клодия быстро оделась сама, но ее отнесли в носилках, вести даже через ночной город растрепанную и пьяную жену Кален не мог.

Дома Клодия рыдала и во всем винила Лидию и рабов, которые якобы не удержались.

Луций говорил иное: госпожа приказала им раздеться и прыгнуть в бассейн, а потом…

— Ты никому не расскажешь, что видел. Если, конечно, не хочешь сменить школу на каменоломни.

— Не скажу, хозяин. Да и что я видел? Только вино в бассейне…

Аттика и Децима посадили в карцер на цепь, что в будущем стоило им обоим жизни.

Не пострадала только Лидия, совершенно пьяные рабы (им разрешили выпить вино из бассейна) до утра ублажали свою хозяйку и друг друга, а потом чуть не сожгли дом, уронив два факела на постель.

Порция унесли в носилках, как и Клодию, — чтобы не показывать даже случайным прохожим. Кален сомневался только в одном: куда доставлять провинившегося сына, потому что Порций с отцом остановились в разных домах. Но посмотрев на совершенно пьяного Порция, грязного и все еще буйного, решил, что в дом Скавра, туда, где Гней, в таком виде Порция нести не стоит. Пусть вымоется и придет в себя, завтра поговорят.

Утром Порций проснулся поздно и не сразу вспомнил вчерашнее. Приезд отца вообще не вспомнил… Гней напомнил о себе сам, он появился в спальне, где стонал едва живой Порций, спокойный, словно статуя.

Порций обомлел:

— Папа?..

— Я понимаю, что ты вчера был так пьян, что ничего не помнишь. Я отправил тебя сюда по делу. И надеялся, что ты образумился.

— Я занимался делами…

Порций отчаянно старался справиться с непослушным языком, но тот не слишком подчинялся хозяину. Одновременно бедолага пытался сообразить, что знает отец, ну, кроме того, что он сам лежит после пьянки.

— Трахаться с рабом у бассейна с вином ты называешь заниматься делом?!

— Я… организовал игры в честь Геркулеса. Всем понравилось…

— Кинуть деньги для того, чтобы развлечь город, немудрено. Я тебя о другом деле спрашиваю.

— О Гае? — помрачнел сын.

— Да и о внучке Юлии Пизонии. Сегодня Юлия сказала мне, что Юста отказывается выходить за тебя замуж. Честно говоря, правильно делает.

— У нас есть договор о помолвке…

— Который недействителен, пока ты не разобрался с Гаем! — рявкнул отец так, что язык сына вмиг стал послушным.

По приказу отца Порций свернул все свои дела в Помпеях, а потому праздник Вулканарий остался без игр. Скавр и Руф сообща выставили на гуляния несколько больших амфор с приличным вином, на том все и завершилось. Вообще-то, сидя на вулкане, обижать бога не стоило, но всем было не до того.

Папаша Постумий забрал часть гладиаторов, купленных сыном, с собой, и сам поговорил с Гаем, обещая тому золотые горы за содействие в деле женитьбы Порция, и недовольство богов в случае противления. Гай, понимая, что просто не выйдет из дома, где они беседуют, если не согласится, сделал вид, что не имеет ничего против.

Только бы Гней уехал, а с Порцием они разберутся.

Постумий-старший уехал в день Вулканарий, а Гай и Порций собрались к Юлии Пизонии, которая перебралась на свою роскошную виллу в Геркулануме. Гай решил, что предоставит выбор самой Юсте, которая теперь знает о нем то, что должна была знать давным-давно. Кого выберет, тот и будет ее мужем.

Гай даже Порцию сказал о своем решении. Порций сначала потерял дар речи, но потом решил, что так даже лучше. Все же что-то человеческое в нем осталось непропито.

— Пусть так, пусть Юста и Юлия выбирают.

— Юлия? А если они выберут разное?

— Там будет видно, — усмехнулся Порций.

Гай понял, что у приятеля есть какая-то задумка. Но ему так хотелось увидеть Юсту! Хотя бы для того, чтобы попрощаться. Если девушка даст понять, что не способна простить его невольное предательство и предпочтет Порция, он не будет мешать. Нельзя заставить себя полюбить или разлюбить.

Гаю и в голову не могло прийти, что Юсты нет в Геркулануме, что нужно мчаться к Сарно и там беседовать с любимой, держа ее за руку и глядя в синие глаза.

Юлия Прима Пизония действительно решила отправиться из города подальше, на одну из своих вилл.

Но на вилле неподалеку от Стабий который день сидела под замком Юста. Юлия не желала видеть внучку, отказ которой просить прощения означал, что матрона не сумела справиться со строптивым нравом девушки. Позор, да и только! Нет, в Стабии Юлия Пизония отправляться не станет.

— Едем в Геркуланум!

Возле Геркуланума на берегу залива у Пизонов роскошная вилла, достойная самого императора. Так и было, ведь построил виллу тесть Юлия Цезаря, отец его третьей жены Кальпурнии. Конечно, ни для кого не секрет, что Юлий никогда не был верным мужем, но все равно Кальпурния его жена, а Пизоны безумно богаты и властны. И никакие Флавии, ныне поднявшиеся из низов до императорского положения, оспорить этого не смогут.

Пусть Веспасиан Флавий и его сын Тит мнят себя властелинами Рима, в действительности Римом и его землями правят патриции!

Старая матрона так задумалась над соотношением сил у тех, кто носит императорский венец, и теми, кто действительно правит Римом, что не заметила, как проехали значительную часть пути.

Вилла была роскошной, с ее балюстрады открывался захватывающий дух вид на Неаполитанский залив, на этой вилле огромная библиотека, причем папирусы подобраны с умом. Юлия Прима любила читать и предвкушала хороший отдых, пока в Помпеях и вокруг будет неспокойно. Их вилла крепка, стены и колонны выдержали уже не одно землетрясение, выдержат и на сей раз. Вокруг Везувия трясет постоянно, но никому не приходит в голову покидать столь прекрасные места, лишь укрепляют здания и живут себе дальше.

Вилла в Стабиях тоже крепка, в ее стенах во время сильного землетрясения семнадцатилетней давности не образовалось ни единой трещины, значит, Юсте ничего не угрожает. А если строптивая девчонка вместе с землей немного потрясется от страха, так это хорошо.

Юста воспитана в Риме, едва ли помнит беспокойную жизнь Помпей и Геркуланума, а значит, как все чужаки, бояться будет сильней, чем привыкшие местные.

Губы Юлии Пизонии дрогнули в довольной усмешке. Матрона очень не любила, когда кто-то поступал против ее воли, даже супруг беспрекословно слушался властную жену. Вообще-то, ей нравилась строптивость Юсты, этим девушка похожа на саму Юлию, но все должно иметь свои пределы. Внучка попыталась переступить черту, за которой строптивость переходила в откровенное непослушание, а потому заслуживала наказания.

Юлия сделала знак рабам, чтобы опустили носилки ниже. Что за бестолочи?! Неужели непонятно, что стареющей хозяйке трудно выбираться из лектики? Нет, Юлия Прима ни за что не признала бы, что стареет, рабы должны бы сами догадаться, как ей удобней!

Небольшой сбой, но настроение испорчено.

Может, написать письмо Ректине, чтобы побеседовала с негодницей и объяснила, что девушка, как бы ее ни любили родственники, не имеет права высказывать свое мнение по поводу такого жизненно важного события, как замужество? Нет, пока не стоит. Не стоит никому рассказывать о непослушании Юсты Терции. Пусть сидит под замком и размышляет самостоятельно.

Юлия Прима распорядилась вынести ложе на балкон, но поставить в тени, чтобы обдувал ветерок с моря.

— Эта жара когда-нибудь закончится?! Принеси мне охлажденной воды!

Рабыня поспешно удалилась, у Юлии Примы Пизонии слуги знали свое место и свои обязанности, а еще прекрасно понимали, что их ждет за неповиновение или просто медлительность. Это была строгая хозяйка.

Вот как плохо, когда дочь растет без матери, а отец ей во всем потакает!

Юлия откровенно не любила зятя — Тита Юстиниана. Пусть он был очень богат, но и ее род не беден.

От мыслей о недотепе-зяте матрону отвлекла рабыня, принесшая холодную воду, вкус которой показался Юлии отвратительным.

— Что это?! Воняет серой! Вы отравить меня решили?!

— Госпожа, вся вода в Геркулануме такая. Вода из Августы пахнет серой второй день.

Юлия вспомнила, что вчера тоже мучилась от мерзкого запаха и привкуса воды из главного водовода побережья — Августы, но все равно осталась недовольна.

— Ну, так принеси вина!

— Его нечем разбавлять, госпожа.

— Лед растопите! Он не пахнет серой?

Служанка метнулась прочь. Они уже сообразили растопить лед, а потому ледяные осколки были поданы быстро.

Юлия положила кусочек на язык, вторым провела по лицу и шее и распорядилась, чтобы принесли еще лед, завернутый в кусок ткани.

Вода в плошке, которую оставили на столике рядом с ее ложем, снова зарябила. Не успела Юлия поморщиться (опять землетрясение!), как плошка вовсе оказалась на полу. Трясло с каждым толчком все сильней.

Побережье никогда не бывало спокойным, чего стоило землетрясение семнадцатилетней давности, когда от Помпей-то мало что осталось, а многие виллы на побережье и вовсе были разрушены! Но император Нерон выделил большие средства на восстановление города, да и виллы отстроили заново — слишком благодатным было побережье Неаполитанского залива.

Трясло понемногу каждый день, все уже привыкли, но в это лето Вулкан что-то слишком разошелся под землей. Не возразишь, сегодня его день, его праздник, но Юлия все же проворчала:

— Мог бы и полегче…

У них крепкая вилла, не такое выдерживала, однако чувствовать, как все дрожит и качается, не слишком приятно.

Ей предстояло решить, что делать с внучкой, утром придет Порций Постумий, нужно договориться о свадьбе. Пусть съездит за строптивицей в Стабии, привезет сюда, а потом все вместе отправятся в Рим.

Брачный контракт готов, остается только подписать. Все обряды будут проведены в Риме, не выдавать же замуж пусть и непокорную, но все же наследницу Юлиев в каком-то крошечном Геркулануме?

Ночь прошла очень неспокойно, не давал спать собачий вой. Беспокойны были все животные — от лошадей до кошек. Это означало, что скоро сильное землетрясение. Юлия решила утром немедленно отправить кого-то с людьми Порция на виллу у Стабий, чтобы привезли Юсту, и поспешить в Неаполь подальше от Везувия и побережья. Виллы, конечно, выстоят, но жить в них неприятно, к тому же вода противно пахла серой.

Она с трудом дождалась, когда придет Порций.

Но еще до этого случилось нечто невозможное.

— Госпожа! — Голос служанки взволнован, значит, приехал Порций или вообще Юста?!

Юлия мысленно ахнула: если эта девчонка сумела удрать, то ее упорство достойно восхищения.

Но оказалось не то, и не другое. Слуги стояли, задрав головы в небо, и смотрели на Везувий. Открыв рот, чтобы возмутиться бездельем рабов (хотя делать было просто нечего), Юлия тоже подняла голову в сторону Везувия и замерла, не произнеся недовольную фразу.

Везувий ожил! Из его конуса поднимался столб белого дыма, который на самом верху начал расти вширь.

Как раз в это время на виллу въехали всадники. Это прибыл Порций, но не один, а с охраной и каким-то рослым красавцем. В другое время Юлия заинтересовалась бы столь ярким представителем потомка Геркулеса и Аполлона сразу, но сейчас ей было не до того.

— Порций, смотри.

Мужчины тоже повернулись к вулкану и замерли, потрясенные невиданным действом. Но тот, что прибыл с Порцием, вдруг забеспокоился:

— Везувий ожил, нам это не сулит ничего хорошего.

Юлия вопросительно посмотрела на будущего зятя, тот поспешил представить своего друга:

— Это Гай Корнелий Лентулл.

В другое время Юлия просто указала бы нахалу на выход, как он посмел явиться в дом девушки, которую так оскорбил?! Но матрона не успела даже открыть рот для гневной отповеди, потому что слуги снова закричали, показывая на небо.

Столб белого дыма, поднявшийся над Везувием, на глазах разрастался в верхней части, становясь похожим на большую пинию — сосну.

Порций заторопился:

— Мы приехали, чтобы окончательно утрясти все вопросы с предстоящей свадьбой. Нужно оформить документы и торопиться в Рим, здесь становится слишком неуютно. Гай напишет, что не имеет никаких прав на Юсту, а мы подпишем сам договор. Где Юста?

Юлия растерянно смотрела на молодых мужчин.

— Она на вилле в Стабиях.

— Где?! — ахнул Гай.

— Сидит под замком на вилле возле Сарно, это ближе к Стабиям, чем к Помпеям.

— Но там… — Гай показал на облако над Везувием, которое не просто росло вширь, а на глазах вытягивалось в сторону Помпей.

— Порций, привези ее! Я подпишу любое соглашение, только привези ее! — вцепилась в Порция Юлия. — У Юсты огромное приданое, все мои виллы, виноградники, рудники и деньги — все это ей. У меня никого больше нет, только внучка. Поспеши!

Порций действительно поспешил, но стоило выбраться за ворота виллы, повернул не в сторону Помпей, а в обратную — к Неаполю.

— Порций, ты куда? Юста же там.

— Юста? — Порций почти прилип лицом к лицу Гая, заговорил, брызгая слюной: — Ты что, не видишь, что там творится? Мы же с тобой читали об извержении Этны. Везувий не слабей. Лезть за какой-то строптивой девчонкой в пекло к Вулкану? Нет, я поживу без визита к этому богу.

— Опомнись, ее нужно спасти. Это же твоя невеста.

— А твоя любовница? Да и невеста тоже, кажется? Я же не забыл, что ваша помолвка не расторгнута.

— Так давай быстро расторгнем, и поспеши за Юстой.

Они стояли возле самых ворот виллы, и раб Юлии, отвечавший за ворота, все слышал. Но кто обращает внимание на какого-то раба, тем более в такую минуту?

— Плевать мне на эту строптивую девчонку, я вовсе не желаю героически погибнуть, спасая ее. Она отказалась выходить за меня замуж, потому и сидит под замком на вилле. Сказала, что лучше станет весталкой. Вот пусть и становится. Если она нужна Весте, то богиня ее спасет.

Гаю надоело препираться, время уходило, туча росла достаточно быстро и грозила в ближайшие часы попросту накрыть Помпеи.

— Ты едешь в Стабии или нет?!

— Не еду! Я еду в Неаполь, а потом в Рим. Богатеньких дурочек и там достаточно.

Он кричал еще что-то, но Гай уже не слушал, он махнул рукой Марку и Авлу:

— За мной!

Те взметнулись следом за наставником в седла.

— Это мои рабы! Ты не имеешь права их увозить! — возмутился Порций.

— Нет, ты еще не заплатил Калену, когда заплатишь, тогда и приедешь за ними в Помпеи.

Гай не стал слушать крики друга… бывшего друга, который грозил карами всех богов за обман.

— Быстрей, нужно успеть проскочить эту тучу, пока она не преградила нам путь в Стабии.

Они пустили лошадей в галоп. Гладиаторы не лучшие наездники, но выбора не было, бегом будет много медленней.

— Мы не в Помпеи?

— Вы свернете в Помпеи, а я прямо на виллу. Нужно успеть вывезти Юсту.

— Ты думаешь, будет столь сильное землетрясение?

— Будет извержение! — кричал на скаку Гай. — У Этны, которая уничтожила все вокруг себя, начало было таким же.

— Что-то мне не хочется возвращаться в школу Калена, — пробормотал Марк.

Когда мужчины уехали, раб отправился рассказывать, что услышал. Его привели к секретарю Юлии Попилию, тот выслушал раба и приказал молчать:

— Я сам расскажу хозяйке все это.

Но он просто не знал, как подступиться к своей госпоже. Крутой нрав Юлии, из-за которого можно пострадать ни за что, известен всем. Она страшно переживала за оставленную на вилле внучку, понимая, что может стать причиной немалых бед Юсты, сказать ей сейчас, что Порций поехал в другую сторону, значило навлечь на себя такой гнев, при одной мысли о котором волосы становились дыбом.

Попилий решил молчать, в конце концов, раб мог и не знать о том, что Порций поехал в обратную сторону.

Нужно только придумать, кого отправить на виллу за младшей хозяйкой. Наконец он нашел выход, подошел к хозяйке с предложением отправить на виллу в Стабиях и Непота с парой рабов.

— Зачем это?

— Мало ли что нужно будет привезти. Они помогут. Все равно здесь не нужны.

Юлия Пизония кивнула на удивление спокойно. Оказывается, в беде она умеет быть спокойной и сговорчивой.

Немного погодя Непот и двое рабов из охраны уже мчались следом за Гаем и его гладиаторами.

Последний день Помпей

Беспокоилась не одна Юлия, куда тревожней было в Помпеях и по всему побережью.

Позже потомки, раскопавшие Помпеи, напишут, что день 24 августа 79 года начался для жителей города обычно, мол, был ничем не примечателен, день как день.

Но это не так. Он не мог быть обычным, уже в предыдущий день стало ясно, что что-то должно произойти. Вулканалии явно не удались, как и все предыдущие праздники, в воздухе словно висело что-то страшное.

В Помпеях всю ночь выли собаки и рвались с привязи лошади. Отпущенные на волю собаки уносились стремглав, забыв о своих хозяевах. Лошади продолжали метаться в конюшнях и утром. Из города вдруг исчезли все кошки. Все до единой, кошек не привяжешь, как собак, и не запрешь, как лошадей в конюшне.

А еще ночные охранники рассказывали об ужасе, который испытали, увидев удиравшие полчища крыс. Словно крысы сообща решили покинуть город, как покидают тонущий корабль. Они удирали сквозь небольшие щели закрытых городских ворот, переползали через них и даже через самих охранников. Причем ползли, и очень быстро, на восток.

А утром не запели птицы… Привыкшие, что восход солнца встречает пение птиц, люди были ошеломлены. Пусть в городе птиц немного, но сады Помпей словно опустели за ночь. Так и было, ни одного воробья или горлинки, никакой другой птички.

Те, кто помнил землетрясение семнадцатилетней давности, твердили, что в прошлый раз было похоже, но не так страшно. Когда от Везувия в сторону все того же востока полетели птичьи стаи, по городу прокатилось: это конец. Конец чего, не знал никто, но уверенность в окончании земной жизни росла.

Помпеи притихли в ожидании грядущего ужаса.

Но долго ужасаться люди не умеют, прошло уже четыре часа нового дня, а конец света не наступил, и тогда город зашевелился снова. К землетрясениям привыкли, бояться почти надоело, Помпеи занялись обычными делами. Вернее, принялись обсуждать, куда именно удирать лучше.

Птицы и крысы выбрали направление на юго-восток, но оно никому не показалось правильным. Что на юго-востоке? Молочные горы, а горы — это всегда опасно, куда лучше отправиться в Геркуланум, в Неаполь или даже Мизену.

Но и отправиться решили не все. Птицы пусть улетают, их гнезда никто не займет и не ограбит, а людям как быть?

Те, кто осторожней, спешно закрывали свои дома и отправлялись кто в порт, чтобы уплыть поскорей, кто на дорогу к Неаполю, чтобы переждать беду там.

— Неаполь всегда трясет меньше! — убеждал свою семью Марк Нонний Галл, вольноотпущенник Марка Нонния Бальба. — Побудем там и вернемся, когда трясти перестанет.

— Но как же дом? — слабо возражала его супруга Пинна, совсем недавно впервые в жизни обретшая собственный дом весьма приличных размеров.

— Рабы останутся сторожить. Все будет в порядке.

Над ним смеялся Марк Нонний Пупий, тоже вольноотпущенник того же хозяина. Богатый проконсул Марк Нонний Бальб позволил выкупить волю полусотне рабов, которые поселились в Геркулануме и в Помпеях, потому Марков Нонниев в обоих городах было много.

Пупий не собирался бежать, он не боялся землетрясения, зато боялся воров, прекрасно понимая, что, когда вокруг будет трястись все, и рабам будет не до хозяйского добра, а потому решил стеречь свое недавно и таким трудом нажитое добро сам.

Остались очень многие, ведь до Неаполя далеко, да и к землетрясениям привыкли. Нужно только выйти на берег моря, чтобы не привалило какой-нибудь рухнувшей колонной. Люди сетовали на одно — невозможность запастись питьевой водой, она вся противно пахла серой. Жители города пытались пить вино, но, неразбавленное, оно быстро опьяняло, это тоже помогало не бояться.

Если бы не разлившаяся в воздухе тревога, продолжился бы праздник Вулканарий, который не удался в предыдущий день.

Утром на улицах даже раздавались шуточки, что в новом землетрясении виноваты те, кто сорвал вчерашний праздник, увезя гладиаторов в Неаполь.

— Так они и поплатятся!

Несколько богатых горожан открыли большие амфоры с вином, конечно, не фалернским по четыре асса за кубок, а что-нибудь за один асс, но желающих выпить бесплатно устроило и это. Конечно, пить с утра не дело, но лучше уж слушать вопли пьяниц, чем собачий вой.

Те, кто рисковал ходить на гору, говорили, что там появляются словно трещины, из которых сочится газ, быть долго рядом с ними невозможно, начинается рвота, нападает бессилие, а кое-кто и вовсе сходит с ума.

По городу ползло: прогневили, прогневили… задобрить…

Кто-то предлагал поставить колонну, но большинство решило привычно: принести обильные жертвы. Когда человек просит у бога защиты, он всегда старается делиться лучшим, что имеет. Только богам ни к чему золото, потому делились кровью жертвенных животных, маслом и вином. У Помпей есть чем делиться, лучшие вина здесь, одно фалернское чего стоит.

Было решено принести обильные жертвы Нептуну — бог морей и землетрясений явно был Помпеями недоволен.

На берег вынесли большущую статую бога, принесли множество амфор с оливковым маслом, связанных, блестевших от ужаса глазами жертвенных животных, отдельно амфоры с лучшими винами. Когда дело касается богов, лучше отдать лишнее, чем недодать, может хуже обернуться.

Весь город пришел к месту принесения жертв. Люди напуганы, потому что земля трясется слишком часто, а животные ведут себя так, словно скоро всеобщая погибель.

Жертвы принесли действительно обильные, в море ручьем текла кровь огромных быков, овец, птицы… лилось вино, сплошным слоем растекалась по поверхности пленка из оливкового масла…

Может, примет грозный Нептун, может, будет милостив?

Жрецы ходили и на Везувий, носили туда его статую и жертвы, в жерло вулкана бросали все то же — мясо, масло, вино, зерна… Тоже просили милости, просили не губить.

Но землетрясения не прекращались, все дрожало почти не переставая.

Самые отчаянные начали говорить, что нужны человеческие жертвы, без них не обойтись. Мол, или мы сами принесем, или боги отберут, только уже без разбора.

Такие жертвы когда-то приносили и в Риме, но давным-давно такого не бывало. Умники сообразили: а гладиаторские бои — это вам что?

Такая мысль очень понравилась, особенно если биться без пощады, когда побежденному только смерть! А крови сколько на арене прольется? Собирай с нее песок и неси что в море, что в жерло вулкана!

Эта мысль так понравилась горожанам, что к Калену пришла целая делегация:

— Выпускай на арену всех, кто только остался. Нужна такая кровавая битва, какой не только Помпеи, но и весь Рим не видел!

Он оправдывался тем, что лучших бойцов продал, мало осталось.

Требовали выпустить всех, сколько есть, пусть бьются все со всеми, город не забудет. Город отблагодарит. Но чтобы зрелище кровавое получилось.

В конце концов договорились, что большой бой устроят в день праздника урожая, в день Опс, то есть завтра. Кален только вздохнул, школа перестанет существовать. Но он решил схитрить, подарил гладиаторов Помпеям, чтобы использовали по своему усмотрению, на резню так на резню, а сам собрался уезжать, якобы за новыми.

Дар приняли, объявили о невиданном бое с участием сотни гладиаторов, где все со всеми. Нашлись и вольные граждане, пожелавшие принести свою кровь в жертву на арене 25 августа.

Боги словно прислушались, утро 24 августа было почти спокойным, земля дрогнула всего пару раз, а ведь, бывало, пару раз трясло за час. Не успевали клепсидры переворачивать и упавшие вещи поднимать.

Перепуганная Клодия убеждала Калена уехать в Неаполь:

— Присмотрим пока там новых рабов взамен тех, которых купил Порций. Ты уже решил, кого сделаешь наставником?

— Луция, больше некого. Остальные сами недавно стали гладиаторами.

— Кален, может, ты зря продал сразу столько гладиаторов, к тому же не имея опытного наставника?

Тот только вздохнул в ответ.

— Ладно, завтра отправимся в Неаполь покупать новых рабов.

— Сегодня, — неожиданно заупрямилась Клодия.

— Чего это?

Кален мог вытерпеть от жены многое, но только не командный или истеричный тон. Клодия отличалась завидным спокойствием, даже хладнокровием, она легко переносила все трудности жены ланисты, причем жены-помощницы, не крутила носом из-за запаха крови, не морщилась при виде рваных ран, могла дать толковый совет… Кален подумал, что если Клодия что-то чувствует, то надо прислушаться, но ехать в полуденную жару не хотелось…

И все-таки они отправились, Клодия настояла:

— Доберемся до Геркуланума, а там побудем до завтра у сестры и утром дальше.

Между супругами было своеобразное перемирие, они старательно делали вид, что ничего в доме Лидии не произошло, что они вообще не знают такую. Желая, чтобы все скорей забылось, Клодия и тянула мужа в Геркуланум. Даже сама себе она не желала признаваться, что ей понравилось то, чем они занимались с Лидией и остальными. Боясь выдать свои мысли, Клодия принялась за домашние дела с утроенным рвением.

Правда, длилось это всего одно утро. Проснувшись задолго до рассвета с больной головой и настоящим страхом в сердце и обнаружив, что мужа рядом нет, Клодия не на шутку перепугалась. Кален вполне способен выкинуть ее из дома. Куда тогда деваться?

С трудом поднявшись и приведя себя в порядок, Клодия попыталась понять, пахнет ли от нее вином. Наверное, пахло, потому что они купались в вине, но человек к собственному запаху привыкает и перестает его чувствовать.

Вымыться бы, но Августа нормально так и не заработала, вода течет плохо и пахнет отвратительно. Женщина усмехнулась: разве что вместо вина буду пахнуть серой.

Она размышляла о том, выполнит ли свое обещание Лидия, ведь не вина Клодии, что явился папаша этого Порция. Правда, и Кален тоже явился… Кто им сказал, где они? Что-то тут не так…

Все утро она ластилась к супругу, как лиса, и своего добилась. Хотела даже полученные от Лидии деньги отдать, но потом решила, что не стоит этого делать. А вот уехать уговорила.

Клодии действительно было не по себе, словно запах серы возвещал о скорой гибели. Кален согласился уехать вовсе не из-за покупки гладиаторов, он надеялся, что Порций выполнит свою часть договора и отдаст все деньги за купленных гладиаторов, тогда можно будет навсегда уехать из Помпей с их землетрясениями и серным запахом.

Кален, оставляя вместо себя Луция приглядывать за рабами, наказывал:

— Дверей не открывать, никого никуда не пускать. Если начнет трясти, не бойтесь, стены здесь крепкие, все предыдущие землетрясения выдержали.

Луций с трудом сдержался, чтобы не задать вопрос, почему тогда уезжает сам хозяин, но благоразумно промолчал, для себя решив, что если трясти будет очень сильно, двери все равно открыть и всех выпустить на волю.

— Особенно держи этих… Даже если стены будут рушиться, пусть сдохнут под обломками.

Ясно, о ком говорил ланиста — об Аттике и Дециме. Жене блуд уже простил, а тем, кого она вынудила этим заниматься, нет. Если уж кто и виноват в произошедшем, так это Клодия, но не Децим или Аттик. Если бы Гай был в Помпеях, он бы не позволил посадить на цепь своих лучших гладиаторов.

Луций осознал, каково им будет, если Гай уедет. В последние годы жили спокойно, Кален, понимая ценность Гая, не перечил наставнику, как тот говорил, так и делали, а Гай спускал с них три шкуры, но это ради дела, а заботился лучше отца родного. Оставалось только надеяться, что Гай вытащит и их с собой.

Говорили, что Кален продал почти всех этому Порцию, потому Децима и Аттика и не отправили на каменоломни, а пока оставили в карцере на цепи. Это тоже унизительно, но лучше, чем рудники.

Проверяя помещения школы, Луций размышлял о том, как хорошо, что Кален уезжает, не то заставил бы тренироваться и во время землетрясения, с него станется…

Школа полупустая, в Капуе хозяину никого купить не удалось, слишком дорого, потому и едет в Неаполь покупать новых рабов. А кто их учить будет, если уедет и Гай? Сам Луций на такое не способен, у него терпения не хватит, как у Гая, показывать каждому новичку, как держать меч и щит.

От мыслей о будущем школы Калена Луция отвлекла странная картина — над Везувием вдруг рванулся вверх столб дыма, причем так высоко, словно стремился проткнуть небесный свод. Мелькнула опасливая мысль, что будет, если и впрямь проткнет?

Ничего хорошего, решил для себя Луций. Богам такое не понравится. А когда боги сердятся даже друг на друга, страдают люди.

Да, так и будет, Вулкан недоволен неудачными Вулканариями, эта вот штука, что неуклонно с грохотом стремится в небо, проткнет небесный свод и невзначай поранит задницу Юпитеру, тот разъярится на Вулкана, а из-за стычки богов у людей снова трясется земля.

Но это было не все. Столб вдруг начал на самом верху расширяться в стороны, наподобие кроны дерева, а потом ветер понес эту тучу в сторону Помпей.

Дождя, конечно, давно не было, хорошо бы, но что-то подсказывало, что это не простая туча. Мало того, в середине столба уже был не только дым, но и проблески огня. Ох, что-то слишком разошелся Вулкан в своей подземной кузнице…

Разраставшаяся от верха столба из Везувия туча больше не была белой, в ней явно виднелись грязные прожилки. Дождем это не пахло, да и где это видано, чтобы из вулкана принесло дождь?

Народ высыпал на улицы и стоял, задрав головы вверх. Туча достигла Помпей, и сразу же раздались крики, потому что вниз лился дождь, но какой! Это были маленькие камешки. Пупий поймал один на ладонь и с изумлением воскликнул:

— Это же пемза! Вулкан решил полить наши виноградники пемзой вместо воды?

Но все оказалось не так весело. Во-первых, эта самая пемза сыпалась, словно выпущенная из пращи, она больно ударяла по телу и голове, во-вторых, ее было слишком много, тротуары сразу покрылись этими катышками, сандалии скользили по ним, прохожие начали попросту падать.

Большинство поспешило спрятаться от нежеланного дождя в домах, но почти сразу жители снова показались на улицах. Грохот от Везувия доносился такой, что спокойно не усидишь. Сверху продолжала сыпаться пемза, туча из белой, а потом грязно-серой превратилась вообще в черную и почти закрыла солнце. Стало темно, словно в пасмурный вечер зимы.

Постепенно горожан начала охватывать паника, многие то убегали в дома, то возвращались, не зная, на что решиться. Самые пугливые поспешно собирали пожитки и устремлялись к воротам, ведущим к порту. Лучше уплыть подальше от рассерженного Везувия, как это сделали самые предусмотрительные еще утром, отправившись в Геркуланум или Стабии.

Все дело в ветре, на Помпеи он часто дует со стороны Везувия, Геркулануму повезло больше, от него всегда относит в сторону. Вот и сейчас в той стороне чистое небо, а над ними словно разверзся сам небесный свод. Оставалось либо убегать, либо утешать себя, что все скоро закончится.

Пемза сверху все же лучше сильного землетрясения. Нужно только спрятаться в домах и переждать, если уж остались… Правда, она погубит сады и виноградники… и выгребать придется много… и крыши побьет… и фонтаны засыплет… и акведук тоже пострадает, а без Августы город не город…

В римские города вода доставляется прямо с гор в изобилии. Во все без исключения, независимо от того, большой город или маленький. К маленьким просто делают отводы от акведуков. Акведуки — водные артерии Римской империи — гордость римских инженеров. Они, как и дороги, словно демонстрируют победу человека над природой.

Но если дороги прокладывают, невзирая на все препятствия, по пути, обходя разве что высокие горы и вот таких шутников, плюющихся пемзой и камнями, как Везувий, то акведуки прокладывают после точнейшего расчета, учитывая малейшие препятствия. По дорогам двинутся люди и повозки, которые будут толкать, тянуть или просто подстегивать, а вода по акведукам должна течь сама, причем с определенной скоростью и в нужном направлении.

Конечно, за акведуками следят, их чистят, ремонтируют, но воду не подгонишь, есть уклон — она потечет, нет уклона — хоть плачь. Но и уклон должен быть не абы какой, потому что при большом вода перехлестнет через край, а при недостаточном попросту остановится и станет вонючей.

Но у римлян такого не бывает, за расчеты и точность исполнения, а также за хорошее состояние акведука исполнители отвечают головами. И то, что в последние дни вода вдруг стала пахнуть серой, говорило лишь о загрязнении главного источника, но никак не о недоработке людей.

Однако пемза не только не перестала сыпаться, куски становились все крупней и горячей. Теперь получить удар было не просто неприятно, а больно, очень больно.

В Помпеях началась паника.

Теперь жители уже не думали, стоит уезжать или не стоит, все, кто только мог ходить, бросились прочь из города. Никто не бежал в сторону Стабий, потому что ветер гнал тучу именно туда. Большинство устремилось к воротам в сторону порта и к тем, что вели на запад к Геркулануму.

Паника ужасна тем, что бессмысленна. Люди метались просто потому, что что-то надо было делать. Те, кто поддался панике, давили друг друга на узких улицах города, устроили огромную свалку в самих воротах, упавшие имели мало шансов подняться на ноги, потому что по ним бежали, как по камням мостовой.

Убедившись, что ни лодок, ни судов покрупней на берегу нет, а сам берег приобрел странный вид — море словно отступило от него, оставив вместо воды всякую всячину от морских животных, не успевших вслед за своей стихией, до всякой дряни, нападавшей с лодок и просто с берега. Люди сначала замерли, не зная, что предпринять, к тому же пемза покрыла и воду тоже, а поскольку она не тонула, то самой воды не стало видно вовсе.

Спасения на море искать не приходилось, сильный ветер со стороны Везувия гнал большие волны, и из тучи, в которой не было дождя, но была одна только пемза, в море вдруг одна за другой начали бить молнии.

Молнии сверкали и над самим Везувием. Из его жерла вместе с огромным столбом, переставшим быть белым, теперь рвались и снопы искр, летели раскаленные до красноты камни. Жар от взбесившегося вулкана ощущался уже и на таком большом расстоянии.

Осознав, что на берегу спасения нет, жители бросились обратно в город, чтобы либо уйти в сторону Геркуланума, либо спрятаться в домах и переждать весь ужас в своих подвалах.

Людской поток возвращавшихся с берега столкнулся с теми, кто туда спешил. В воротах образовалась страшная давка, слышались крики пострадавших, женский визг и детский плач. Город обезумел, никто не знал, что делать, куда бежать и где прятаться. Толпы кричащих от ужаса людей метались по улицам, сталкиваясь, сбивая с ног самых слабых или просто замешкавшихся.

И только растущий слой пемзы и пепла заставил постепенно большинство вернуться под свои крыши. Но ненадолго, потому что в Помпеях, как на всем побережье, у многих крыши плоские, на них хорошо проводить летние вечера, когда жара уже спадает, а крупные звезды на небесном своде кажутся совсем близкими и доступными.

Но с плоских крыш не скатывается не только вода, но и пемза. Это легкий камень, однако, когда ее слишком много, крыши все равно могут не выдержать. К тому же с неба сыпалась уже не только пемза, но и более тяжелые горячие камни, иногда величиной с кулак. Такой способен убить.

Первыми не выдержали крыши верхних этажей, те, которые сооружали над комнатами рабов, только чтобы защитить дом от дождя. Сквозь грохот извержения не сразу услышали треск балок некоторых домов, но к этому добавился и грохот рушившихся колонн, потому что извержение не только не отменило землетрясение, но и усилило его.

Кажется, повторялся кошмар семнадцатилетней давности, когда трясущаяся земля разрушила большинство зданий Помпей, только тогда Везувий не плевался пламенем и не засыпал Помпеи пемзой.

Из-за поднятой пыли и пепла в воздухе становилось все трудней дышать.

И тогда последние сомневающиеся бросились прочь из города к Геркулануму, потому что ветер нес тучу в противоположную сторону — к Стабиям. Они уже не пытались спасти свое имущество, разве что брали драгоценности, на которые потом можно будет купить хоть кусок хлеба, укрывали тело и головы большим количеством одежды, как бы ни было жарко, обували зимнюю обувь, чтобы не ранить ноги, потому что дороги превратились непонятно во что.

В Помпеях остались только те, кто по каким-то причинам не мог или не желал уходить.

В доме Гавия Руфа решали вопрос, что делать, когда Флавия объявила, что у нее начались роды. Это были ложные схватки, но кто мог возразить? Гавий сказал, что никуда не пойдет, распорядился приготовить воду в подвале дома, достаточно факелов, чтобы можно переждать ночь, и устроить для Флавии ложе поудобней.

— Я сам перережу пуповину своему сыну, если понадобится. Вы все можете уходить.

Но слуги отказались уходить без хозяина. Отказалась и мать Гавия, понимавшая, что без него ее просто затопчут на ближайшем перекрестке. В дом примчался Кальв:

— Вы не уходите?

— Нет, — голос Гавия Руфа был спокоен, словно снаружи и не падали с неба камни. — Флавия рожает, а потому мы будем сидеть в подвале дома.

Кальв чуть сник, но старался держаться бодро:

— Ладно, тогда я с вами.

— Ты не обязан оставаться с нами, — слабо возразила Флавия. — Уходи, здесь становится опасно.

— Мне не опасней, чем тебе.

Кальв просто не представлял, куда можно уйти. Лодок у берега нет, дороги на Геркуланум забиты беженцами настолько, что оказались непроходимыми. Из-за большого количества камней возы застревали, при каждом новом взрыве и грохоте лошади и ослы сходили с ума, рвали упряжь, вставали на дыбы и, если удавалось освободиться, мчались неизвестно куда.

Сходили с ума и люди, им начинало казаться, что они не те, кто есть на самом деле. Кто-то кричал, что он император, и требовал выслушать новый указ, кто-то прикидывался ребенком и просился на ручки…

В городе был ад, но и вне его стен не лучше. Мир сошел с ума, а потому следовало найти норку поглубже, чтобы пересидеть это сумасшествие. Дом Руфов для этой цели вполне подходил.

Руфы перебрались в подвал, не подозревая, что он и станет могилой для всей семьи.

Некоторые рабы пользовались возможностью и убегали от хозяев, другие, наоборот, растерянно смотрели своим хозяевам в рот, не представляя, что будут делать, если те вдруг исчезнут.

Главными чувствами сначала были растерянность и паника. Но после того, как с городских улиц схлынули паникеры, в Помпеях остались те, кто не хотел или не мог бежать, как Руфы с беременной Флавией или прикованный к стене Децим.

Когда начался кошмар, Луций сделал то, что счел нужным, он открыл все комнаты, выпуская гладиаторов:

— Выходите и бегите куда сможете.

Но бежать оказалось некуда.

В двух камерах сидели на цепи Децим и Аттик. И только тут Луций сообразил, что ключ Кален увез с собой.

— Ладно, сейчас найду что-нибудь покрепче, чтобы разбить ошейник.

Децим помотал головой:

— Оставь. Принеси воды побольше и факел и уходи. Я пересижу здесь. Если боги позволят выжить, значит, выживу…

Аттик вообще молчал. Он был словно не в себе после той вечеринки. Луций ругался: такого гладиатора погубили!

Он не успел уйти, когда во дворе появилась… Лидия.

— Ты откуда здесь?! Уходи немедленно!

Женщина вцепилась в Луция, блестя полубезумными глазами:

— Где Децим?!

Пришлось показать. Луций снова пообещал найти инструменты кузнеца, чтобы освободить Децима, но Лидия отмахнулась:

— Уйди.

Обиженный Луций удалился. Децим и Лидия остались вдвоем. Факел пока горел, но это ненадолго.

Лидия присела к нему, провела рукой по волосам:

— Я знала, что сегодня умру, мне так предсказали. Мы все умрем. Вот тут сок цикуты, это сильный яд. Две амфоры — тебе и мне. Мы не будем мучиться. А пока давай займемся тем, чем нам не позволили заняться вчера.

— Что там наверху? — хрипло поинтересовался Децим.

Лидия отмахнулась:

— А! Камни с неба сыплются. Скоро весь город засыпет.

Она прижалась к парню, жарко приникла к губам. Несмотря на всю ненормальность ситуации, опасность быть заживо погребенными и угрозу задохнуться, Децим почувствовал, как растет желание. Он обнял Лидию, ответил поцелуем, устроил удобней… Даже цепи не помешали им заняться любовью. Они так и погибли — в объятиях друг друга, не успев выпить сок цикуты, зато успев познать радость обладания…

Флавий решил уходить сразу, потому что понимал: с его полнотой он дальнейшего ухудшения погоды просто не выдержит, и без того тяжело дышать, еще чуть и задохнется.

Его лектику обычно несли не четыре, а восемь рабов, но сейчас рабы попросту разбежались. Четверо оставшихся совершенно не годились для такого тяжелого труда, к тому же нужны запасные, потому что стоит одному упасть или что-то себе повредить, и сам Флавий останется беспомощным, как жук, которого перевернули кверху лапками.

Но было мало надежды, что и эти четверо останутся рядом с хозяином. Рабы воспользовались хаосом и бежали в разные стороны. Оставались только те, у кого заметно хозяйское клеймо, таким бежать опасно.

Поняв, что нести его некому, Флавий вернулся в дом, приказал принести побольше вина и масла для светильников, плотней закрыть дверь и ставни на окнах и уселся читать. Когда через какое-то время понадобилось долить вина, Флавий позвал слугу, то никто не откликнулся. Позвал громче — никакого ответа. Пришлось встать и долить самому.

По крыше колотили мелкие и средние камешки, временами где-то грохотало, что-то рушилось, но Флавий не обращал внимания. Он улегся спать и сладко проспал так долго, что даже светильник почти погас.

Немного пожевал мяса, оставленного на подносе, запил остатками вина и снова улегся. Спать не хотелось, к тому же было подозрительно тихо, звуки доносились словно издалека, хотя время от времени что-то где-то громыхало. Но Флавий и тут оставался спокоен.

Всполошился только тогда, когда у него самого в доме что-то треснуло и загромыхало. Слуг не дозваться, и он снова сам отправился посмотреть. Неужели крыша второго этажа? Это плохо… Но дверь в небольшой перистиль не открывалась. Вернее, она поддавалась, но чуть. Флавию стало не по себе, он принялся кричать, звать слуг и просто молить о помощи. Расшатав дверь, насколько возможно, он обнаружил, что если все-таки сломает ее, то комната окажется засыпана пемзой, камешками и пеплом, потому что в перистиле их в половину человеческого роста.

Метнулся к окну, пытаясь открыть ставни. Но и за окном была сплошная пемза. Выйти из комнаты невозможно, он оказался просто замурован в своей спальне! Будь кто-то в доме, снаружи Флавия откопали бы, но все разбежались. Он тяжело опустился на ложе. Если ничего не изменится и никто не придет на помощь, то смерть будет страшной, потому что можно задохнуться.

Снова метнулся к двери, закричал от ужаса, застучал изнутри, потом вернулся к окну. Каким-то чудом Флавия услышали. Тощий раб, вполовину тоньше самого хозяина, бросился откапывать сначала дверь, потом проход для немалой туши Флавия.

Выбравшись в перистиль и ужаснувшись количеству выпавшего пепла, Флавий задумался. А что дальше? Перистиль будет засыпать все время, возвращаться в комнату нельзя, погибнешь…

— Где остальные?

Раб скорее догадался, чем понял вопрос, развел руками, мол, никого.

Флавий показал в сторону вестибула:

— Копай.

Выход из дома только там, иного нет. Раб принялся копать, было темно, масло в светильнике закончилось совсем, местоположения раба Флавий определил только по звуку отбрасываемых камней. Но скоро ухо перестало улавливать эти звуки, видно, раб попал внутрь дома. Почти сразу раздался треск, и крыша над вестибулом рухнула. Где-то внутри кричал придавленный раб, но кричал недолго. Флавий с ужасом осознал, что остался совсем один, заперт в своем доме, у него ни воды, ни масла для светильников, ни еды… Вернуться в комнату — значит быть засыпанным, но и сидеть на пемзе в перистиле невозможно, сверху сыпется и сыпется пепел, падают горячие камни, один такой угодил на руку, и волосы едва не загорелись.

Флавий решил, что погибать лучше все-таки на ложе. Он сумел пробиться в большую по размеру спальню, зажег светильник там, собрал все, какие нашлись, но хватило ненадолго. Дышать становилось все трудней. Снова выбрался наверх, повернулся к Везувию посмотреть, что там, и последнее, что увидел, — катящийся вал из пепла и пыли. Он даже ужаснуться не успел, вал накрыл Флавия, и в одно мгновение вся его долго откармливаемая плоть сгорела в огромной температуре потока.

Гай с Марком и Авлом примчались на виллу возле Сарно, когда столб над Везувием давно превратился в тучу, которая принялась посыпать все вокруг кусочками пемзы и более тяжелых камней. На всем вокруг уже лежал толстый слой серого пепла.

Тит узнал того, кого приводил к Юсте для беседы, раб был рад увидеть знакомое лицо, а узнав, что Гай только что из Геркуланума и там пока все в порядке, и вовсе восхитился:

— Госпожа всегда знает, как сделать лучше. Вот куда нужно было уезжать! А здесь вон что творится…

Прекрасный уютный сад виллы погиб безвозвратно, все покрыто толстым слоем пепла, безжизненно.

Старик ворчал:

— Скорей бы уж все это закончилось. Такого никогда не бывало.

— Где Юста?

— В доме, где же ей быть?

Девушка, увидев Гая, бросилась к нему:

— Гай, что происходит?!

— Отсюда надо уходить. Обязательно.

— Здесь крепкие стены, — возразил Тит. — Они выдержали землетрясение 62 года без единой трещины.

— Это не землетрясение, это много опасней. Пепел и камни только начало, может быть гораздо хуже. Я читал описание извержений Этны, если начнут сходить потоки лавы, то погибнет все. Но и до того можно задохнуться.

— А куда идти, в Геркуланум к бабушке?

— Нет, мимо Помпей не пройти, к тому же и Геркулануму не избежать участи Помпей. Нужно уходить за Молочные горы, туда, куда лава не дойдет. И подальше от самого Везувия, скоро будет совсем нечем дышать.

— Здесь есть подземный ход на берег. Там лодки…

Марк усмехнулся:

— Если на них уже не уплыли.

Пока беседовали, Гай распорядился надеть как можно больше одежды и обуть толстую зимнюю обувь.

Вместе с Юстой и Титом на вилле оказались только две родственницы Юсты, Фульвия и Оливия, причем у Оливии была подвернута нога. Рабы разбежались, забыв о хозяевах. Неудивительно, в начинавшемся аду каждый за себя, тут уже не было хозяев и рабов, были только желавшие что-то делать для своего спасения и беспомощно ждавшие гибели.

Люди не понимали, что творится, а потому не знали, что делать, как защищаться, куда бежать. На большую часть побережья посреди дня опустилась почти ночная тьма, солнце закрыла черная туча, из которой сыпались камни и громыхали молнии, из жерла Везувия уже вылетали снопы огня, дышать становилось все трудней.

В этой паникующей толпе находились те, кто никуда не бежал, просто стоял и смотрел, сложив руки. Эти понимали, что все равно погибнут, и не желали тратить на пустую суету последние мгновения своей жизни.

И уж совсем мало нашлось тех, кто пытался поступать осмысленно. Гай и его товарищи оказались такими немногими. Гладиаторская закалка не позволяла терять голову и помогала быстро оценивать ситуацию.

Оливию подхватили на руки, и немного погодя вся компания спешила по подземному тоннелю в сторону моря.

По пути Тит попытался еще раз намекнуть, что можно бы переждать и здесь… Гай прикрикнул на него:

— Из этого ада нужно убегать, а не устраиваться умирать с удобствами.

Когда выбрались на берег моря, увидели множество людей, надеявшихся спастись при помощи лодок. Но это было просто невозможно. Лодки были — моря не было!

Тучи сыпали бесконечным дождем кусочки пемзы, на земле они уже образовали слой почти по колено, в воде вся эта масса плавала на поверхности, закрывая верхний слой насколько хватало видимости. Куда и как плыть, непонятно. Но люди все равно садились в лодки, бестолково крутились, пытаясь выбраться из этого ада.

А позади махина Везувия продолжала изрыгать столбы пламени и дыма, в небе сверкали молнии, громыхало, все сильней пахло серой, было тяжело дышать. Но сильней всего давил ужас от непонимания, что делать, где искать спасение, от сознания своей беспомощности перед волей богов.

И все-таки умирать даже по воле богов никому не хотелось, люди метались по берегу, садились в лодки, гребли, кто-то возвращался, поняв, что уплыть не удастся…

Сколько это продолжалось, непонятно, скорее всего, колебания Гая были недолгими, он повернулся к Марку:

— Ты ведь был пастухом и знаешь Молочные горы?

Тот кивнул:

— Да, знаю.

— Забирай Юсту, Фульвию, Тита и Авла и уходите в горы. Только не останавливайтесь столько, сколько будете в состоянии передвигать ноги. Слышишь, уходите за Стабии, не останавливаясь даже ночью. Хотя сейчас все равно ночь или день.

— А ты?

— Мы с Непотом попытаемся вывезти Оливию морем, она идти не сможет. Встретимся в Сорренто. Если удастся, конечно. Поспешите, нам тоже пора. Только заклинаю: не останавливайтесь, даже если почувствуете себя в безопасности, до самого Сорренто не останавливайтесь.

— Но там берегом не пройти.

— Я тебя зачем спросил о Молочных горах? Пойдете горами, за Стабиями сразу ищи проход.

К ним подошла Юста, которая тем временем устраивала Оливию поудобней.

— Гай, нужно скорей или уплывать, или уходить. Нас может совсем засыпать пемзой. Может, спрячемся на вилле? Там потолки крепкие…

— Юста, я слышал рассказы об извержениях Этны. За пемзой могут последовать камни побольше и вообще расплавленные камни. Я только что сказал Марку, что нужно разделиться: вы бегом отправитесь через Молочные горы. Будете двигаться так быстро, как сможете, и без остановок. С вами пойдут Фульвия, Тит и Авл. Мы с Непотом попытаемся вывезти Оливию морем.

— Гай…

— Мы еще встретимся, слышишь? Или в Сорренто, или, если разминемся, в Риме. На открытии новой арены Флавиев будут биться мои гладиаторы, которых купил Порций. Вот там и увидимся. Прощай. Поспешите.

Юста смотрела в любимые глаза, изо всех сил стараясь сдерживать слезы.

— Если это конец всего мира, я хотела бы быть рядом с тобой.

— Нет, это не конец всего мира, но может стать концом для многих. Мы теряем время, Юста.

— Я люблю тебя.

Он взял ее лицо в свои руки, заглянул в глаза:

— Надеюсь, ты говоришь это не из ожидания конца. Повторишь в Риме?

— Да!

— Тогда до встречи. — Его губы всего на мгновение прижались к ее губам. Несмотря на ужас положения и жар Везувия, который ощущался даже на таком большом расстоянии, Юста почувствовала, как горячи губы Гая. — Поспешите.

— Оливия, — Юста склонилась к женщине, — Гай и Непот повезут вас морем, потому что идти вы не сможете. А мы пойдем берегом.

— Не берегом, Юста, а горами! Марк знает проходы, он здесь пас овец. Поспешите. Оливия, я понесу вас.

— Пойдем, — Марк потянул Юсту, — Гай прав, начинается что-то нехорошее. Дороги засыпало пеплом, идти будет плохо. Поспешим.

Юста оглянулась на Гая, сажавшего в лодку Оливию, к ним присоединилась еще девушка, Непот залез в лодку, а сам Гай толкал ее уже по пояс в воде, вернее, в пемзе, плававшей на поверхности. Гай оглянулся, махнул ей рукой, девушка скорее догадалась, чем услышала, как он прокричал:

— Беги, Юста!

Бежать было тяжело, ноги вязли в кусочках пемзы, как в песке, каждый шаг давался с трудом, где дорога — понять невозможно, потому что освещали округу только вспышки молнии и огонь, вырывавшийся из жерла Везувия.

— Нужно держать море на виду, до Стабии не так далеко! — прокричал Марк.

— Там мы сможем укрыться и переждать? — с надеждой поинтересовалась Фульвия.

— Нет, Гай прав, нам нужно уйти в горы!

Обсуждать дальнейший путь оказалось просто некогда, да и невозможно, грохот извержения заглушал любые слова.

Фульвию практически тащили Марк и Авл, а Юста бежала, уцепившись за рослого Тита. Они не представляли, сколько прошло времени, как они далеко от виллы, целью были Молочные горы на горизонте, казалось, спрятаться в их лесах означало спрятаться от самого гнева вулкана.

Кажется, прошла целая вечность, пока они просто выбрались на то место, где когда-то была дорога. Но идти легче не стало, ноги разъезжались или проваливались в пемзе, сверху по-прежнему сыпались горячие кусочки, горло пересохло, но если бы и сумели зачерпнуть воды в Сарно, толку от этого не было, сплошная грязь с сильным вкусом серы.

Полторы мили от виллы до Стабий Юста обычно проходила шутя. В Стабиях она знала хорошую лавочку, где торговали амулетами и разными поделками, и бывала в маленьком городке частенько. Но сейчас идти было очень тяжело. Сверху сыпались горячие кусочки пемзы, они были маленькие, но летели быстро и ударяли очень больно, черная туча полностью закрыла солнце, стало темно, как в безлунную ночь. Ветер задувал факелы, не позволяя им разгореться. В воздухе стоял сильный запах серы и еще чего-то, приходилось прикладывать ко рту и носу ткань, потому что просто дышать невозможно.

Они спешили, очень спешили, выбиваясь из сил, падая и поднимаясь. И не было различия между патрицианкой, плебейкой, гладиаторами и рабом, помогали подняться, тащили друг друга вперед, подбадривали.

Первой не выдержала Фульвия, она уселась прямо в пемзу и объявила, что дальше не пойдет.

— Все равно это последний день для всего мира, какая разница, где и как погибать?

— Пойдем, — потащила ее за руку Юста. — Смотри, вон там, — она показала в сторону Мизены, — почти светло, значит, это не конец всего мира, это только Везувий и его окрестности. А Молочные горы совсем рядом, мы прошли половину пути, разве можно останавливаться?

Но Фульвия мотала головой, отказываясь. При попытках поднять ее под мышки воздевала руки вверх, как делают дети, не желая слушаться, и выскальзывала обратно на землю, вернее, в слой пемзы, который рос буквально на глазах.

Марк попытался поднять ее, чтобы взвалить на плечо и нести, но было понятно, что они просто упадут, а если и сумеют двигаться, то слишком медленно.

— Юста, вы с Титом и Авлом уходите вперед, я понесу Фульвию. Пусть медленно, но понесу.

И тут Юста вышла из себя. Камнепад усиливался, нужно было уже не идти, а бежать, а эта размазня намерена сидеть или ехать у Марка на плечах?!

Девушка ухватила подругу за одежду и рывком поставила на ноги. Наверное, будь вокруг тихо или даже шуми римский форум, все содрогнулись бы от ее крика, но голос наполовину заглушил грохот вулкана, и все же Фульвия услышала:

— Ты пойдешь! Так же быстро, как все! И не надейся, что тебя бросят или понесут, сама пойдешь!

Выражение лица у Юсты не обещало ничего хорошего, и подруга согласно закивала:

— Да, пойду…

— Бегом! — Юста первой бросилась дальше.

Марк и Авл подхватили Фульвию под руки и потащили следом. Они не сразу заметили, что упал Тит, видно, ногу подвернул. Случайно оглянулась Юста. Поняв, что слуги нет рядом, она беспокойно закрутила головой:

— Марк, Тит пропал!

Гладиатор быстро метнулся обратно. Округа освещалась только огнем, вырывавшимся из жерла вулкана, но он сумел найти старого слугу, подхватил того и потащил вперед, не обращая внимания на протесты и увещевания оставить его и спасаться самим.

Юста молила Юпитера только о двух вещах: успеть добраться до Молочных гор, пока дороги окончательно не засыпало пемзой, и чтобы успел Гай. Мелькнула мысль о бабушке, но девушка видела, что весь кошмар несется на Помпеи и в сторону Стабий, значит, в Геркулануме спокойно. Невольно удивилась: почему крысы выбрали это же направление, ведь проще было бы в Геркуланум?

Но размышлять некогда, мрак сгущался, грохот усиливался, как и паника у всех, кого они встречали по пути. Люди метались между желанием спрятаться от града мелких камней где-нибудь в подвале дома и страхом оказаться погребенными под руинами в результате землетрясения.

Немного погодя добавился страх оказаться засыпанными пемзой в собственных домах. Это уже была реальная угроза, туча никуда деваться не собиралась, слой пемзы все рос, если закрыться в доме, то немного погодя можно оказаться буквально погребенными под этим слоем.

Нет, Гай прав, лучше уж уходить в горы, там этот кошмар на склонах не удержится, хоть как-то сойдет вниз…

Юста уговаривала сама себя: вперед, только вперед! Потом принялась считать шаги десятками, сотнями, тысячами… Тысяча по щиколотку, а то и по колено в пемзе, под градом мелких камней, в темноте, при грохоте, ветре и трясущейся земле — это очень много. Но только многие тысячи таких героических шагов, которые складывались в стадии, могли приблизить их к Молочным горам.

В Стабиях люди тоже были на берегу, пытаясь выбраться на лодках и судах хоть куда-то, но это никому не удавалось. Море вдруг отступило, причем довольно заметно, оставив на берегу множество не успевших за ним морских животных. Людям было не до несчастных звезд или ежей.

Земля под ногами ходила ходуном, временами не только идти, но и просто удержаться на ногах удавалось с трудом. В самых старых и слабых зданиях уже трещали балки, не выдерживающие веса камней на крышах.

Здесь жители вилл тоже разрывались между желанием спрятаться в домах и страхом быть раздавленными или заживо погребенными. Удары падающих сверху камней становились все ощутимей, теперь они уже не просто щелкали, а больно били, несмотря на наброшенную сверху одежду.

— Вперед, вперед! — командовал Марк. — Только не потеряйтесь!

— Нужно связаться веревкой, иначе мы действительно потеряемся в темноте.

Это была хорошая мысль, Марк согласился с Юстой. Веревку быстро скрутили из поясов, связаться ею не получилось, но можно хотя бы держаться, если что-то случится с одним, кто-то из остальных заметит.

Тит уже опомнился, Авлу удалось вправить его вывихнутую ступню, старик ковылял хоть и со скрипом, но не отставая. Фульвия шла сама, видно поняв, что ничего другого просто не остается.

Они перегруппировались, теперь первым шел Марк, он знал дорогу. За ним, вцепившись одной рукой в веревку, а второй в одежду Марка, Фульвия, следующей встала Юста, заставив точно так же вцепиться в себя Тита, и замыкал их маленькую колонну Авл.

Было непонятно, сколько прошло времени, вообще день или ночь на земле, как они далеко ушли и сколько еще нужно пройти, чтобы оказаться в безопасности. Юста помнила только наказ Гая: идти, даже когда сил уже не будет даже на то, чтобы пошевелить рукой или ногой.

Никто ни на кого не обращал внимания, люди в лучшем случае стояли группками, видно, семьями или рядом с соседями, ожидая непонятно чего. Возле одной такой группы Юста попыталась покричать, чтобы шли за ними в горы, там спасение, но ей не ответили.

Пытался убедить беспомощных людей и Марк, но никто не слушал. Кто-то молился, вознося руки к небу, кто-то кричал проклятья в том же направлении, но большинство либо стояли в оцепенении, либо глазели на Везувий, по-прежнему изрыгавший в небо столб пламени и камней. Эта черная туча упорно ползла к Помпеям и Стабиям.

Они не знали, как долго шли, делали каждый следующий шаг, просто чтобы не стоять, цепенея от ужаса. Движение придавало хоть какой-то смысл их жизни, вернее, существованию.

Юста скорее догадалась, чем почувствовала, что они уже поднимаются в гору. Да, это так, Марк сумел вывести их к Молочным горам, и теперь маленькая упорная группа из пяти человек углублялась в проход между двумя отрогами, чтобы оказаться по ту сторону и не видеть махины Везувия, решившего погубить Помпеи и Стабии.

У Юсты снова мелькнула мысль, что бабушка удачно уехала в Геркуланум, там безопасно.

Пемза под ногами теперь осыпалась, они съезжали, таща за собой остальных, поднимались сами и поднимали друг друга, но упорно ползли дальше и дальше от сошедшего с ума Везувия.

Старания не пропали даром, стало чуть тише, видно, Марк сумел увести своих товарищей по несчастью довольно далеко между гор. В какой-то миг, оглянувшись, Юста едва не закричала от радости — Везувий даже не был виден!

Но здесь пемзы тоже достаточно, к тому же начавшийся дождь, который совсем недавно так ждали, грозил превратиться в грязевой поток, и если не смоет их в море, то просто собьет с ног. Марк скомандовал, что нужно попытаться хоть немного выбраться вверх, чтобы не идти по дну ложбины, это опасно.

Ночью, почти во мраке, он с трудом узнавал места, которые не так уж давно знал лучше линий на своей ладони. Они уходили и уходили, огибая небольшую гору. Возможно, это и спасло им жизнь.

Наступил момент, когда даже Юста почувствовала, что больше идти не в состоянии, Фульвия просто висела на Марке, Тит из последних сил старался не свалиться, его попеременно поддерживали то Авл, то Юста.

— Марк, надо передохнуть хоть немного.

Они устроились на небольшой площадке под выступом скалы, куда не слишком долетали камни. Отсюда Везувий был все же виден, во всяком случае, если подняться на ноги. Виден и Неаполитанский залив, на его другой стороне тоже было темно. То ли и до Мизены дошла черная туча, то ли уже ночь.

Несчастные люди сбились в кучку, хотя было совсем не холодно, дрожали, словно на ледяном ветру.

— Марк, — Юста кивнула на залив, — туча засыпала все вокруг? Темно всюду.

— Нет, думаю, просто уже ночь. Видишь, вдали огни Мизены. Там люди зажгли светильники в домах и факелы на улицах. Где-то есть почти нормальная жизнь, а значит, и нашим бедам придет конец.

— У тебя такое хорошее зрение? Я ничего не вижу так далеко.

— Поверь, я не лгу. А зрение у меня хорошее, потому что я пастух, все пастухи хорошо видят вдаль и плохо вблизи.

— Марк… как ты думаешь, Гаю удалось уплыть?

Юста задала этот вопрос, прекрасно понимая, что именно ответит гладиатор, а также то, что он не может знать ответ. Но ей была необходима чья-то уверенность, чтобы поддержать свою. Марк ответил, как ожидалось:

— Думаю, да. Гай никогда не отступал. Нам тоже нельзя, мы должны добраться до Сорренто, чтобы с ним встретиться.

Юста смотрела на черный залив, слушала грохот Везувия, стряхивала с себя падающие камешки и пыталась поверить.

Она не знала, что Гаю удалось доплыть только до Стабий, камней с неба сыпалось столько, что вся поверхность моря была ими покрыта слишком толстым слоем, чтобы можно было грести. К тому же саму лодку просто заваливало пемзой. Вместе с пемзой начали падать и более тяжелые камни, это означало, что они довольно скоро просто пойдут ко дну под грузом «подарков» Везувия.

Девушки выбирали и выбрасывали камни, но это помогало мало, Везувий оказался сильней их усилий.

В Стабиях пришлось пристать к берегу и выбраться на землю. На это ушло много времени и еще больше сил. Девушек вынесли на своих спинах, однако, почувствовав под ногами твердую землю, обе категорически отказались двигаться дальше. Не помогали ни уговоры, ни попытки нести на себе.

Гай разозлился:

— Если вы не хотите, чтобы вас несли, то мы уйдем в горы одни!

В конце концов так и пришлось поступить. Оливия увидела знакомую семью, которая решила вернуться в свой дом, очистить крышу от камней и переждать остаток ночи там. Почему-то все верили, что утром кошмар прекратится. Увязавшаяся с ними девушка осталась с Оливией, а Гай и Непот отправились в горы сами.

— Знать бы еще, где Марк с остальными и что с ними…

Непот сделал вид, что попросту не расслышал сказанного Гаем. Неудивительно, в таком грохоте сам себя не слышишь…

Юлия Пизония металась на своей вилле, ломая руки, она не могла дождаться, когда же вернется Порций и привезет Юсту. Женщина не подозревала, что несостоявшийся супруг ее внучки давным-давно уехал в сторону Неаполя.

— Тина, посмотри, никого не видно на дороге?

Хозяйка задавала этот вопрос в десятый раз за последние несколько минут. Рабыня делала вид, что узнает, и возвращалась, разводя руками:

— Нет, госпожа. Как только будет что-то известно, мы сразу оповестим вас.

Юлия пыталась подсчитать, сколько времени нужно Порцию, чтобы добраться до виллы у Стабий, вызволить из неволи Юсту и привезти в Геркуланум. Выходило довольно много, к тому же девушка строптива, могла и не поехать сразу, просто не поверив бывшему жениху.

— Я на ее месте тоже не поверила бы! — зачем-то вслух заявила Юлия Пизония и тут же принялась укорять себя за то, что не отправила Юсте какой-то знак с Порцием, чтобы та поняла, что это бабушкина воля, а не попытка бывшего жениха украсть ее.

После очередного вопроса «Ну где же этот Порций?!», который задавался каждые полминуты, Попилий не выдержал и рассказал о том, что видел и слышал раб у ворот.

Несколько мгновений Юлия сидела, оглушенная таким известием, потом стала медленно соображать.

— Но за девочкой поехал этот гладиатор, так?

Да, Гай Корнелий, и с ним двое.

— Значит, он спасет ее. Он любит, значит, спасет! — уверенно заявила женщина. — Так даже лучше. Хоть этот гладиатор и отказался когда-то жениться на моей девочке, он уже давно пожалел об этом, пусть женится.

Покосившись в сторону Помпей, где творилось что-то невообразимое, Попилий подумал о том, что сейчас едва ли Юсте и ее спасителю будет нужно разрешение бабушки жениться. Да и вряд ли им до того…

— Пойдем со мной в кабинет! — распорядилась Юлия.

Там она объявила, что решила переписать завещание. После ее смерти Юста получит все, но так, чтобы ни один муж не смог воспользоваться этим наследством.

— Вот так, — довольно хмыкнула Юлия, — теперь пусть попробуют!

Но что попробуют, объяснять не стала.

Она заставила Попилия быстро переписать текст:

— Да пиши красиво и без ошибок.

Проверив, подписала и приложила свой перстень в знак подлинности.

— Теперь собирайся, и быстро.

— Куда?

— Повезешь это в Рим моим адвокатам. Я хочу знать, что девочка в безопасности.

Попилий подумал, что безопасность в том месте, где сейчас находится Юста, заключается несколько в другом, но привычно промолчал.

Уже через полчаса конь уносил его в сторону Рима. Попилий попрощался с хозяйкой, не подозревая, что больше никогда не увидит ее, как и самого Геркуланума. Отправив секретаря с заданием из Геркуланума, хозяйка спасла ему жизнь. Но в отличие от Плиния Младшего, видевшего все со стороны, Попилий не написал о том, что видел и испытал. Ему было не по себе от одной мысли, что его хозяйка и многие, многие другие оказались погребены под толстым слоем пепла.

Задание он выполнил, а вот возвращаться было некуда — в ту ночь Геркуланум перестал существовать. Как и Помпеи. И Стабии. И все, кто был на побережье и что на нем было.

К вечеру подземные толчки в Геркулануме стали ощутимей. Уплыть морем некуда, да и невозможно. А туча захватила уже и Геркуланум. Те, кто не успел уйти, больше не могли оставаться на улице, но и находиться в зданиях тоже было опасно.

Тогда поступили так, как делали обычно при землетрясениях, — женщин, детей и стариков собрали под крышей прочных лодочных хранилищ. Они были построены на совесть и выдержали уже много землетрясений без единой трещины.

Конечно, для более четырех сотен человек места мало, но лучше так, чем под открытым небом и градом камней. Мужчины остались снаружи, укрываясь кто чем мог.

Геркуланум, как и его старшего брата Помпеи, медленно, но неотвратимо засыпало пеплом и камнями. И все же не так обильно, как Помпеи. Пока не так.

На вилле Юлия не спала, размышляя о том, где внучка и сумеет ли Гай доставить ее в Геркуланум до завтрашнего утра. Очень хотелось бы уехать в Рим, надоела эта тряска и страх.

В полночь с вулканом что-то произошло. Никто этого не понял и не увидел. Не увидели, потому что было темно, и многие спали, не поняли потому, что не могли понять, такого не видел никто и никогда. Вернее, видевшие просто не выживали — выжить в том, что было дальше, невозможно.

Верхушка вулкана словно просела, огромный столб дыма, пламени и летящих вверх камней больше ничто не сдерживало, он тоже просел. Везувий прекратил выбрасывать все из себя вверх на сумасшедшую высоту и отправлять облаком в сторону, зато теперь все словно растеклось по склонам и окрестностям.

Поток раскаленных газов, пепла и горячего воздуха со страшной скоростью устремился вниз. В этом ревущем, безудержном потоке температура была такой, что все в него попавшее сгорало мгновенно. В том числе и люди.

Потомки назвали такой поток пирокластическим.

Геркуланум попал под него первым. Женщины и дети внутри здания, мужчины на улицах, оставшиеся в домах люди, те, кто еще надеялся утром продолжить свой путь к спасению, Юлия Кальпурния Пизония и ее слуги на вилле, как и хозяева и рабы множества других богатых и не очень вилл и домов… все они сгорели мгновенно, даже не успев ничего почувствовать, понять или испугаться.

В Помпеях также сгорели Флавия с восьмимесячным ребенком, так и не появившимся на свет, ее брат Кальв, столь популярный у женщин, Гавий Руф, их слуги и родственники, Аттик, прикованный к стене в школе гладиаторов, Децим и Лидия, так и не успевшие выпить яд цикуты, зато продолжавшие обниматься, и еще многие другие, кто остался в городе или вышел за пределы городских стен, пытаясь уплыть или уйти как можно дальше от ада, который по воле богов творился на земле.

В самих городах — Помпеях и Геркулануме погибло не так много, большинство жителей предпочли не рисковать под рушащимися от обилия камней крышами, а выйти на берег или просто брели по засыпанным камнями дорогам, сами не зная куда, только бы подальше от этого огнедышащего чудовища, не жалевшего никого — ни сильных, ни слабых, ни старых, ни молодых, ни женщин, ни мужчин, ни детей.

Но Везувий не позволил им уйти, догнав смертоносной лавиной — пирокластическим потоком, спалив за секунды и засыпав тоннами пепла.

Все побережье превратилось в сплошное кладбище, где под слоем от четырех до двадцати метров пепла и камней были похоронены останки тех, кто стал жертвами вулкана.

Никто не знал день или ночь, сколько времени прошло и что вообще творится там, откуда они сумели выбраться.

Но Юсту терзал вопрос, где Гай. Она не сомневалась, что бабушка сумела уехать из Геркуланума, там ей делать нечего, но Гай… он мог пропасть в этом аду. Однако сердце упрямо подсказывало, что Гай жив, что он вообще где-то недалеко. Девушка беспокойно оглядывалась, хотя рассмотреть что-то можно было только при вспышках молний или при отблесках огня, вырывавшегося из жерла вулкана.

Как Юста при свете вспышек молний и искр, летящих из Везувия, смогла узнать, угадать в двух едва заметных точках, карабкавшихся по склону горы Гая и Непота? Только сердцем.

— Марк, смотри, Гай!

Марк подскочил к ней:

— Где?

— Во-он…

В этот миг стало совсем темно, а когда последовала новая вспышка молнии, точки исчезли. И все же Юста закричала во весь голос:

— Га-а-ай!..

Как смог Гай услышать ее голос так далеко среди грохота и рева? Только сердцем.

Две точки остановились на прогалине, и при очередной вспышке стало видно, как они замахали руками.

Теперь Юста и Марк кричали уже в два голоса:

— Гай!

Они махали руками, кричали, пока не почувствовали, что практически охрипли.

Разжечь бы огонь, но у них ни кресала, чтобы его развести, ни сухого валежника, чтобы поддержать. Оставалось надеяться, что Гай и Непот найдут их по памяти.

Потянулись тяжелые минуты ожидания. Потеряться сейчас, когда они почти спаслись и нашлись так неожиданно, было совсем обидно. Юста и Марк пытались еще кричать, пока не услышали, как Гай откликается совсем близко.

Когда Гай, а за ним Непот шагнули на небольшую площадку, где прятались под навесом небольшой скалы беглецы, у Юсты совсем не осталось сил. Гаю пришлось подхватить ее, чтобы не упала.

— Гай…

— Юста, дорогая, самое страшное позади, не бойся. Главное, мы встретились…

Он был прав и не прав одновременно. Главной была их встреча в этом аду, не просто счастливая, а невозможная, непостижимая, невероятная.

Но самое страшное оказалось впереди.

Они еще стояли в обнимку, а Непот рассказывал о Стабиях и отказе Оливии двигаться дальше, когда окрестности сотряс новый грохот. Сидевшие вскочили на ноги, все головы повернулись в сторону грохотавшего Везувия.

Вспышки молний осветили невиданную картину — вулкан словно провалился сам в себя. При этом столб, поднимавшийся до самого небесного купола, тоже просел и принялся растекаться по округе широким облаком с невиданной скоростью.

Беглецы стояли, потрясенные увиденной картиной, не в силах двинуться с места и даже кричать.

Огромное облако, которое теперь стелилось по земле, словно потекло с горы и захватывало побережье. Оно было далеко, очень далеко, но просто представляя, что творится там, все почувствовали удушье.

— Геркуланум… Помпеи… — в отчаянье прошептала Юста.

Гай прижал ее голову к себе:

— Они успели уехать, Юста, успели. Когда я уезжал, твоя бабушка уже была готова. Она обещала Порцию, что подождет тебя в Неаполе. Гавий Руф тоже не так глуп, чтобы оставаться с Флавией в Помпеях во время такого… Мне кажется, я их даже видел, когда пробирался к вашей вилле, но не стал терять их и свое время, потому не остановился.

Она понимала, что Гай просто пытается ее успокоить, но ему так хотелось верить!

— Если уж мы умудрились уйти в таком аду, то наши родные и друзья тем более.

Но, несмотря на собственные бодрые слова, Гай выглядел озабоченным.

— Нам нужно уходить как можно дальше, заслониться горами от вот такого облака. Оно может быть не одно. При извержении Этны во времена Цезаря облако это было то, чего нужно больше всего бояться. Оно очень горячее и убивает любого, кто в него попал. Нужно уйти дальше…

— Куда, Гай? — почти в отчаянье воскликнула Фульвия. — Мы уже и так в горах, не идти же до самого Салерно!

— Если нужно, пойдем до Салерно. Пока есть хоть какие-то силы, нужно уходить от Везувия как можно дальше. Будем надеяться, что наши родные успели выбраться из этого ада, но если не успели, то мы им ничем не поможем. Помочь можем только самим себе. Вперед. Нужно зайти за гору и немного спуститься. Утром увидим, куда двигаться дальше.

Они пробирались на ощупь, падали, вставали, брели, хватаясь за стволы деревьев и кусты, помогали друг другу… Тропа была очень узкой, к тому же заваленной падающими камнями и пемзой.

Это было безумством — пытаться уйти от вулкана, но они уходили, доказывая, что людская воля и желание жить могут быть сильней воли богов. За то время, пока они двигались, окрестности сотрясали взрывы, подобные тому, что они увидели, еще дважды.

Марк обещал:

— Дальше есть хорошая пещера, там рядом ручей. Не думаю, что вся вода в округе воняет серой, мы сможем напиться.

Они смогли добраться до небольшой пещеры и даже напиться, потому что родничок хоть был совсем слабым (без подсказки Марка ни за что не заметили бы, даже случайно наткнувшись), но это все же вода, которой так не хватало все последние дни!

Пили жадно до бульканья в животах, потом сидели, привалившись к стенам и вытянув ноги. Было решено до утра оставаться на месте. От гнева Везувия они укрылись горой, но что делать дальше, как выбираться из этого ада и где искать людей, не знал никто.

Гая и Марка волновала возможность лесного пожара, ведь камни падали горячие, и молнии били сухие, без дождя. Если загорится лес вокруг, то не спасет никакая пещера. Но здесь они были бессильны что-то противопоставить. Даже если бы после перенесенного оставались силы идти дальше, сгустившаяся тьма не позволила бы разглядеть не только тропинку, но и Аппиеву дорогу. Провалившись сам в себя, вулкан перестал выбрасывать вверх столб огня, а тучи пыли и пепла заслонили небесный свод настолько, что ни луны, ни звезд, ни даже солнца, если бы оно было в небе, не видно.

Мрак, дрожащая земля под ногами, все еще падающие камни, забивавшая горло и нос пыль и полная неизвестность… Но Юста не боялась, теперь рядом Гай, теперь не страшно. Вернее, страшно, очень страшно, но… не страшно!

Гай привалился спиной к камням и укрыл Юсту в своих объятиях. Она свернулась калачиком, прижалась к его груди и затихла, прислушиваясь к стуку его сердца. Неужели нужны были вот такие потрясения, чтобы эти двое были вместе? Юста понимала, что, если выживет, никогда больше не пожелает слышать разговоры о замужестве с другим.

Видно, об этом же думал и Гай. Он поцеловал девушку в голову и тихонько сказал на ухо:

— А ведь ты моя невеста. Помолвка не была расторгнута официально.

— Что?!

— Документ сохранился у моей матери в доме. Порций узнал, что его не уничтожили и не опровергли официально, но не знал, где этот документ. Я сам не знаю, мать спрятала. Потому Порций и примчался ко мне. Ему не гладиаторы были нужны, а официальное расторжение нашей с тобой помолвки. Он и меня с собой увез для этого.

— Ты хотел расторгнуть официально?

— Ну, уж нет! Но я понимал, что он попытается меня убить, если не соглашусь. Нужно было добраться до Рима и предстать перед отцом с повинной, сказав, что больше всего в жизни я сожалею о своем непослушании и готов жениться, как было оговорено. Ваша помолвка с Порцием недействительна.

Марк, сидевший рядом (они вынуждены расположиться почти вплотную), усмехнулся:

— А убить тебя должен был я.

— Что?!

— Угу. Порций обещал большие деньги и свободу. Гай, хочешь узнать, сколько ты стоишь?

— Не хочу. Ты получил деньги?

— Ты жив, значит, нет. У Порция порядочный и честный отец, он сам бы уничтожил сына, узнав о его намерениях.

Гай усмехнулся:

— Ты раб, тебе не поверили бы.

— У меня есть свидетель, которому бы поверили. Но теперь это безразлично. Все погибло, так что если хотите считаться мужем и женой, то поспешите.

— Ну нет! Я еще перенесу тебя через порог своего дома, а ты смажешь его жиром и обовьешь шерстью, как полагается молодой жене, — возразил Гай, укрывая Юсту от всех страхов мира своими сильными руками.

— Обязательно… — прошептала девушка.

Гай взял ее руку, пальцы наткнулись на браслет.

— Тот? Ты носишь?

— Не снимаю, и он часто бывает горячим.

— Угу, — пробормотал Гай, целуя ее ладонь, потом запястье. — Еще каким горячим, я совершенно бесстыден в своих фантазиях. Если бы ты только знала…

— Гай, — укоризненно прошептала девушка.

— Но мы их обязательно воплотим в жизнь, эти мои фантазии.

По ту сторону горы снова что-то громыхнуло, словно обвалилось. Юста невольно вздрогнула. Гай обнял ее крепче.

— Не бойся.

— Я с тобой ничего не боюсь.

— А вот это зря. Меня самого бояться стоило бы.

— Ты такой страшный?

Он шепнул ей совсем на ухо:

— Я ненасытный.

Горячим был не только браслет на руке Юсты, но и ее щеки. Хорошо, что никому не видно, как она покраснела…

— Но тебе понравится, обещаю, — снова зашептал Гай ее на ухо.

Они не знали, что творилось в заливе и на побережье, не знали, что будет дальше, не представляли, куда денутся, когда все успокоится, если вообще успокоится, но они были единым целым — группа из семи человек, решивших противопоставить Вулкану свое мужество и желание жить.

Утром, хотя уже никто не понимал, утро или вечер, сколько дней или даже недель прошло с того времени, как они ушли из виллы у Стабий, послышался грохот такой силы, что проснулись даже Фульвия с Титом. Невольно все вскочили на ноги, но почти сразу попадали, потому что Молочные горы тоже ходили ходуном.

Было слышно, как где-то движется огромная лавина — с грохотом и зловещим шипением. Вулкан больше не выбрасывал в небо огненные столбы и камни, но там происходило что-то другое. По беспокойству Гая стало ясно, что именно этого он и боялся.

Противопоставить было уже нечего, оставалось только ждать.

И они ждали, сгрудившись в крошечной пещере, прижавшись, чтобы сохранить не тепло, потому что не было холодно, но уверенность, что вместе, что поддержат и помогут друг другу, не оставят в этом кошмаре пропадать поодиночке.

Казалось, пока они вместе, Везувий с ними не справится. Наверное, так и было.

Эта волна не дошла до них. И самого страшного в их положении — лесного пожара — тоже не случилось.

Через много столетий потомки, раскопав Помпеи, Геркуланум, Стабии, обследовав отложения, вызванные извержением Везувия, придут к выводу, что после многих часов извержения (с полудня 24 августа 79 года до полуночи на 25 августа) вершина Везувия просто провалилась внутрь, кратер сильно увеличился в размерах и столб раскаленных газов и пепла, выбрасываемый вверх, «провалился» тоже. Теперь эта смесь с температурой от 200 до 400 градусов «потекла» сплошным потоком с конуса вулкана по его склонам со скоростью быстрее ураганного ветра — до 200 км в час.

Пирокластический поток возникает при извержениях редко, только в случае провала жерла вулкана, но если уж возникает, то шансов выжить у тех, кто попал под такое месиво, нет никаких.

Нет, жители Помпей, Геркуланума и Стабий не задохнулись в облаках пыли, они не хватали ртом воздух, часами корчась от невозможности дышать. Разве только те, кто оказался засыпанными толстым слоем пемзы и пепла в своих домах, но таких археологи обнаружили совсем немного, к тому же эти люди были явно ранены и, возможно, погибли раньше под обломками рушащихся зданий.

Основная масса жителей, видно, успела покинуть опасные, засыпанные камнями и пеплом дома. Но легче от этого не стало. Море отступило, к тому же его поверхность была покрыта толстым слоем пемзы, которая в воде не тонет. Да и куда плыть? Ураганный ветер не позволял поставить паруса, летящие с неба раскаленные камни грозили сжечь любое суденышко, которое рисковало выйти в море, преодолеть в таких условиях Неаполитанский залив становилось невозможным.

Конечно, были те, кто рискнул, их останки наверняка нашли свое упокоение на дне залива.

История не знает выживших после этой трагедии, единственные воспоминания написаны Плинием Младшим, который все видел из Мизены — города на другом берегу залива. А его дядя Плиний Старший, известный исследователь природы и писатель, погиб в Стабиях именно под пирокластическим потоком.

Современные исследователи убеждены, что таких потоков сходило с Везувия за ночь 24–25 августа целых четыре, один страшней другого. Хотя людям вполне хватило первого. Первый поток убил всех живых в Помпеях и Геркулануме, следующие добили Стабии и редких выживших на берегу.

Невозможно остаться в живых в облаке раскаленного газа и пепла температурой в 400 градусов. Люди сгорели мгновенно, не успев не только понять, что происходит, но и как-то отреагировать. Вскинутые к лицу руки не от удушья, а просто последняя судорога уже мертвого организма. Все погибшие найдены в одном слое пепла, все в достаточно спокойных позах, никто из них не рвал тунику на груди, задыхаясь. Они просто не успевали этого сделать.

Нашлись даже те, кто в это время был в объятьях друг друга или сидел в нужнике. Едва ли этим станешь заниматься, задыхаясь.

Жители Помпей, Геркуланума и Стабий, а также мелких городков и деревень на побережье Неаполитанского залива у подножья Везувия (а таких было много, из-за хорошего климата и очень плодородной почвы люди селились здесь густо) погибли мгновенно, практически сгорев изнутри и снаружи. Даже микроорганизмов на поверхности скелетов не осталось, настолько высокой была температура, мгновенно спалившая плоть.

От высокой температуры взрывался мозг, единой вспышкой сгорало тело.

От жителей Помпей, которых засыпало пеплом, превратившимся в единую массу и зацементировавшим останки погибших на века, остались только пустоты в этом пепле. Исследователи заливают эти пустоты гипсом и получают слепки тел. Жители Помпей, оставшиеся внутри домов, погибли от раскаленного газа, попавшего в дыхательные пути.

От жителей Геркуланума и тех, кто собрались на берегу в надежде выбраться из кромешного ада, остались только скелеты. Остальное сгорело.

В Помпеях найдены останки семьи, которая не ушла, потому что одна из женщин была на восьмом месяце беременности… останки гладиатора, который не смог уйти, потому что был прикован цепью к стене, видимо, в наказание за что-то, рядом останки его возлюбленной — богатой дамы, не пожелавшей покинуть его в минуты гибели… мужчин и женщин, стариков и детей, которых смерть застала за самыми разными делами… собаки, которую хозяева, уходя, забыли отвязать, она пыталась карабкаться по пемзе, пока хватало длины крепкой веревки… забытых в конюшне лошадей…

В Геркулануме основные находки на берегу. Скелеты женщин и детей, сгрудившихся в тесных помещениях для лодок, и мужчин, которых смерть настигла рядом с этими ангарами снаружи… Мать, прижимающая свое дитя… мальчик, взявший с собой не игрушки или еду, а щенка, которого в страхе прижимал к груди… рабыня, последним своим движением заслоняющая маленькую девочку, видно, свою воспитанницу…

Радует только одно: они не мучились. Смерть была страшной, но мгновенной.

Несомненно, не меньше скелетов было бы найдено и на берегу близ Помпеев и Стабий, но, во-первых, берег отступил далеко в море, столько пепла и камней накидал Везувий во время этого и последующих извержений, во-вторых, проводить раскопки на побережье просто невозможно, никакие извержения (а Везувий очень активный вулкан) не могут вынудить людей уйти из этих мест. Побережье плотно заселено, все останки просто под ногами у ныне живущих, надежно укрытые толстым слоем вулканических выбросов, накопившихся за время многочисленных извержений (только в ХХ веке Везувий сильно извергался дважды — в 1906 и 1944 годах, а небольшие «показательные выступления» в виде лавы или выброса пепла без пирокластических потоков устраивает, как и другой вулкан — Этна, почти ежегодно).

Есть те, кто оспаривает месяц извержения: не август, а октябрь, потому что уже было готово вино… те, кто оспаривает сам год: не 79-й, а 1631-й, и ставит знак равенства между Помпеями и Аннунциатой просто потому, что Помпеи были морским портом, а нынешние раскопки далеко от побережья… оспаривает саму возможность гибели двадцатитысячного населения Помпей, четырех тысяч Геркуланума и еще многих и многих тысяч на побережье и на склонах горы…

На все это можно возразить. Почва вокруг Везувия была столь плодородна, что позволяла собирать даже не два, а три и четыре урожая в год! Фактически круглый год вулкан подогревал землю, а слои прежних вулканических отложений — богатейшая кладовая минералов, это даже лучше сапропеля и чернозема. Потому и урожай собирали почти круглый год, и вино делали тоже.

Помпеи были морским портом, потому что за время, прошедшее после этого извержения (а оно далеко не первое), Везувий выбросил такое количество породы, что море именно в месте расположения Помпей отступило далеко в залив. Со Стабиями так не получилось, потому что они расположены практически на скале.

А несчастным двадцати тысячам людей было просто некуда деваться. К тому же никто не понимал настоящей опасности, к постоянным землетрясениям привыкли, научились быстро восстанавливать города и строить все более сейсмически крепкие дома. А вот о пирокластическом потоке никто и слыхом не слыхивал, он образовывается достаточно редко, только если конус вулкана в процессе сильного извержения проваливается сам в себя. Такого до тех пор на людской памяти не бывало, потому и были несведущи…

Но как бы ни спорили, факт извержения (и не одного) неопровержим, гибель людей тоже, то, что они погибли именно от пирокластического потока и лишь потом были засыпаны пеплом, доказано.

Но этот же пепел сохранил для потомков почти нетронутой жизнь далеких предков. В Геркулануме обуглились от высокой температуры, но остались целыми предметы мебели, многочисленная домашняя утварь, даже свитки роскошной (1800 томов!) библиотеки одной из вилл, предположительно виллы, построенной Луцием Кальпурнием Пизоном — третьим тестем Юлия Цезаря.

Не все удается восстановить, временами откопанные с огромным трудом здания попросту рушатся, потому что вода и ветер за несколько лет способны уничтожить то, что пролежало под слоем пепла почти две тысячи лет.

Но люди все равно помнят жертвы Везувия, в каком бы веке они ни случились, потому что вулкан до сих пор опасен и шутки с ним плохи! Не только с Везувием, любой вулкан опасен. Именно вулканы, а не потепление способны уничтожить жизнь на прекрасной планете Земля, хотя именно они эту жизнь в большей степени и стимулировали, и создали миллионы лет.

Всем вулканам назло

А Юста и Гай?..

Они с друзьями сумели выжить, пересидеть пирокластические потоки там, куда раскаленные газы не долетали. На их счастье, пошел сильный дождь, которого ждали весь август, не позволивший загореться лесу.

Сколько времени прошло, не понимал никто. Марк сходил к ручейку и, вернувшись, с прискорбием сообщил, что после того, как тряхнуло, тот вообще исчез. Дождь, который шел, был уже без пепла, но пить эту воду все равно нельзя, умываться ею тоже.

Решили потерпеть, потому что далеко на западе уже светлело, солнце напомнило о том, что оно существует. Марк сказал, что, как только станет чуть светлей, он попробует поискать еще один родничок, может, тот сохранился.

Мрак рассеялся только через день, хотя бедолаги не представляли, сколько прошло времени. Когда тучи разошлись настолько, что стал виден залив, Марк, у которого было самое острое зрение, сходил на вершину горы и, вернувшись, долго сидел молча. Остальные и без объяснений поняли, что все очень плохо.

— Помпеев больше нет вообще. Стабий тоже. Море отступило и теперь имеет совсем иной берег.

— А Геркуланум? — осторожно спросила Юста.

— Там ничего не видно, скорее всего, тоже…

— А Сорренто? Куда нам идти, если и его нет? — забеспокоилась Фульвия.

— В ту сторону отсюда ничего не видно. Но пеплом засыпано все только до Молочных гор.

Решили пробиваться в Сорренто, в надежде, что там остались суда, а если и не остались, то подойдут из Мизены.

Добирались долго, очень долго. Оказалось, что спускаться с горы, тем более засыпанной мелкой пемзой, ничуть не легче, чем подниматься на нее. Если бы Марк не помнил проходов, которые помогли избежать долгого плутания по горам, не сумели бы выбраться.

Но главное — Марк помнил пастушьи хижины, которые они оставляли друг для друга с небольшим запасом еды, кресал и трута для разведения огня и самых простых вещей вроде ножа и крепкой веревки.

Умения бывшего пастуха помогли им выжить, хотя временами казалось, что не смогут. Даже пережив страшную трагедию, побывав в аду, еще несколько дней они были вынуждены по-настоящему бороться за жизнь.

На первую хижину Марк вывел их уже в первый день нелегкого пути. Он лучше других понимал предстоящие трудности, но не только потому, что знал горы и то, через что им придется пройти. Он достаточно долго жил пастушеством и охотой, а потому сразу понял, что звери и птицы покинули эти леса и вернутся не скоро. Тогда чем питаться?

Охотиться не на кого, рыбы в реках тоже нет, все убил вулкан, ягоды собирать нельзя, даже дикий виноград, которого полно. Авл попробовал и долго не мог промыть рот, ведь буквально на всем лежал слой пепла и осевших газов, а потому все было горьким и опасным для жизни.

Их спасла заблудившаяся овечка. От какого бы стада она ни отбилась, путники радовались искренне. В хижине обнаружилась соль, это позволило приготовить роскошный ужин, может, все и не было таким вкусным, но после трех дней голода таковым казалось.

Мясо хорошенько прожарили, потому что не были уверены, что скоро снова удастся развести костер, потом нарезали тонкими полосками, от которых можно было отщипывать кусочки и держать их во рту. Постоянное присутствие пищи создавало иллюзию сытости.

Шли тяжело, особенно Фульвия и Тит. Но если женщина просто капризничала, потому что не привыкла к физическим нагрузкам, то у Тита распухла вывихнутая еще в Стабиях нога, он сильно хромал и дышал все тяжелей. Стало ясно, что до Сорренто он не дойдет. Сказывался возраст, все же Тит был рабом старым. На ночевках (теперь днем появлялось солнце, и они могли считать дни и ночью даже видеть звезды) его старались устроить поудобней, кормили получше, но ничего не помогло, на четвертое утро Тит не проснулся. Он умер тихо, как и жил. Одна радость — успел увидеть солнце. Тит все время твердил, что поверит, что все обошлось, только когда увидит солнце.

У них не было возможности устроить погребальный костер, такое не делается в лесу, можно сжечь все. Пришлось заложить тело раба камнями. Авл мрачно пошутил:

— Как у христиан… А вообще, откуда он родом?

— Не знаю, — призналась Юста, вдруг осознав, что даже ни разу не поинтересовалась у Тита, где тот родился.

— Галл, — заявил Марк.

— Откуда ты знаешь?

— Он говорил, что галл. Только все уже забыл о родном доме.

Следующей жертвой оказался Авл, тот попросту пренебрег безопасностью и сорвался с кручи. После этого они снова пошли в связке… Это было неудобно и замедляло движение, зато надежно.

Наевшись каких-то ягод, за несколько часов погиб Непот. У него шла пена изо рта, всего корежило и выгибало, а потом глаза стали стеклянными, и он больше не дергался.

Марк утверждал, что ягоды ни при чем, это все пепел и пыль, которая на всем.

Теперь их оставалось четверо — двое мужчин и две женщины, а до Сорренто немыслимо далеко.

Марк чертил для Гая на земле план, как добраться до Сорренто в обход горы, потому что карабкаться вверх у них не было сил. Юста пристраивалась рядом, делая вид, что ей просто любопытно, а в действительности, чтобы понимать, как долго еще осталось ползти по этим горам или вокруг них. Марк смеялся:

— Завтра выйдем к морю.

Двигались медленно, казалось, они никогда не только не дойдут до Сорренто, но и не обогнут эту большущую гряду… Обогнули и даже на берег моря вышли.

Неаполитанский залив еще не пришел в себя, на поверхности воды плавала пемза, пена из пепла, но ни лодок, ни кораблей, как раньше, не видно. Вдали чернела махина Везувия. Конус горы был словно срезан, наверное, теми самыми взрывами, которые уничтожили не только Везувий, но и города вокруг него.

Та сторона залива была черной или серой, но безжизненной. А здесь пели птицы! Впервые за столько времени услышав в предрассветной тишине птичьи голоса, Юста даже расплакалась. Римлянки не плачут, слезы презренны, но они столько пережили, что никто ее не осудил. Гай прижал ее голову к себе, гладил по спутанным волосам, уговаривая:

— Успокойся, все прошло. Мы живы, это главное.

Конечно, еще было далеко не все, и не прошло, но уже светило солнце и пели птицы. После того ада, из которого они выбрались, это казалось счастьем. Юста во сне то и дело вздрагивала, потому что снился рев вулкана, грохот падающих камней, дикий вой ветра и крики отчаянья людей, которые не знали, что им делать и куда бежать.

Ложиться на землю, по-прежнему засыпанную пеплом, не стоило, потому спали полусидя. Обычно Юста устраивалась в теплых объятьях Гая, прижималась к нему, как ребенок, и тихонько посапывала, уткнувшись носом в грудь. Гай замирал, словно боясь спугнуть такое хрупкое счастье.

Он обращался с Юстой как с сестрой, не дело пользоваться тяжелым положением и брать у женщины свое. А вот Непот с Фульвией занимались любовью, презрев опасности. Может, тогда он и наглотался пепла, а ягоды действительно лишь повод?

Между ними была близость иная, которая куда крепче простых занятий любовью.

У мужчин отросли бородки. Все перестали быть похожими на самих себя, но борода Гая Юсте очень нравилась, она даже убеждала его сохранить эту бородку в память о пережитом.

Когда наконец миновали горные отроги и вышли к морю, Марк показал:

— Вон Сорренто, завтра будем там.

— А там вообще живут? — усомнилась Фульвия.

Сомнения были логичными, потому что лишь пара огоньков обозначала место города.

— Наверняка у них просто не осталось масла для ламп.

Они даже не подозревали, насколько права в своем шутливом предположении Юста. В Сорренто не хватало не только масла, там не было ничего. Неудивительно, дороги на побережье, как и все остальные, завалило пеплом и камнями, туда все доставляли через залив, а в последние дни такой возможности больше не было.

Но освещенный или темный, Сорренто казался панацеей от всех бед. Сколько раз за время пути они произносили эту фразу: «Вот придем в Сорренто…» И теперь он был совсем рядом. Завтра Сорренто, а там через залив, и они в Мизене, Неаполе и Риме…

В последний вечер перед Сорренто они долго не могли заснуть, смотрели на звезды, Гай рассказывал, где какое созвездие. Он хорошо знал небо. Юста старалась запомнить. Потом договорились: где бы ни были, время от времени смотреть вон на ту яркую звезду. Говорят, если два человека одновременно смотрят на одну звезду, то начинают разговаривать между собой с ее помощью…

Они словно предчувствовали расставание, причем расставание долгое.

Но ведь впереди лежал Сорренто, крошечный городок, столько дней символизировавший для них окончание кошмара под названием «Извержение Везувия».

Однако и в Сорренто их беды не закончились. Таких пострадавших оказалось много, кто-то все же сумел добраться из Стабий на лодке, кто-то, как и они, пришел через горы пешком, многие пострадали и в самом Сорренто, городку тоже немало досталось, сюда докатилась страшная волна, пусть на излете, но принесла смерть и разрушения.

Пострадавших много, а едва живое суденышко одно на всех. И плыть страшно, и не плыть нельзя — в Сорренто ни еды, ни крыши над головой. На суденышко решили посадить только женщин и детей, а мужчинам добывать себе пищу самим и ждать следующего. Капитан обещал, как только достигнет Мизены, тут же прислать за оставшимися другой корабль.

Фульвия решила плыть, а вот Юста противилась:

— Гай, пока ты рядом, мне ничего не страшно. Ты только посмотри на эту развалину, она попросту потонет посреди залива, а я проплыть больше десяти миль не смогу.

Но капитан честно признался Марку, что никакой надежды на скорое появление второго судна нет, часть галерного флота, который Плиний Старший вывел из Мизены к Стабиям, погибла, то, что осталось, в плохом состоянии, от Везувия перепало и Мизене тоже.

— Я постараюсь довезти ваших женщин и детей, но вы выбирайтесь сами. Да помогут нам боги!

— Юста, — Гай взял ее лицо в ладони, — ты доберешься до Мизены и до Рима тоже.

— Гай, у меня в Риме никого нет…

— Пойдешь к моему отцу, он на Палатине, спросишь, подскажут. Скажешь от меня три слова: «Победа будет за нами!» Это наш с ним девиз, отец поймет и поможет. А я постараюсь добраться до Рима к открытию новой арены Флавиев. Не могу же я пропустить такое событие! До встречи, и постарайся все же доплыть до берега, если эта посудина развалится посреди залива. Ты у меня все можешь, выживи, прошу тебя.

— И ты выживи, иначе и мне выживать ни к чему.

Гай улыбнулся, хотя в глазах тревога, смешанная с нежностью.

— Вот видишь, у нас есть такая причина, чтобы выжить вопреки всему. А выживать мы умеем, ведь поборолись с самим Вулканом. Я люблю тебя и женюсь на тебе, только для этого ты должна добраться до Рима. Договорились?

— Я тоже люблю тебя, Гай, и повторю это в Риме перед твоим отцом.

Их прощальный поцелуй был жарким и долгим, Марку даже пришлось тронуть Гая за плечо:

— Юста опоздает…

Она смотрела на удаляющийся берег и пыталась убедить саму себя, что все получится, что эта развалина продержится на плаву до самой Мизены.

Не получилось, может, богов плохо молили, а может, боги вовсе забыли тех, кто живет на Неаполитанском побережье, но суденышко до берега не дотянуло. Капитан честно предупредил, что течь в днище такая, что если немедленно не броситься за борт, то тонущий корабль утащит на дно за собой.

— Немного погодя будет поздно. Все, кто хорошо держится на воде, прыгайте, может, полегчает и остальных сможем протащить еще немного? Только на всякий случай отплывайте подальше.

Фульвия прыгать отказалась, как и большинство женщин. Юста поняла, что риск пойти в гости к Посейдону слишком велик, а шанс этого не сделать только один, и прыгнула, попросив Фульвию столкнуть следом обломок мачты, лежащий на палубе. Он небольшой, но одному человеку помочь держаться на воде вполне может.

Фульвия столкнула крайне неудачно, попав по голове одной из прыгнувших следом за Юстой девушек, вода окрасилась кровью, и девушка скрылась под водой. Нырять и искать бесполезно, к тому же ныряльщица Юста неумелая. Она обхватила обломок и погребла к такому далекому берегу, стараясь по совету капитана отплыть от корабля подальше.

Полезный совет, потому что суденышко долго на воде не продержалось.

И снова Юста потеряла счет времени. Большинство бросившихся за борт были утащены тонущим кораблем, сначала Юста видела несколько голов на поверхности воды, но только ей удалось захватить деревянный обломок, без него и Юста долго не продержалась бы. Постепенно товарищи по несчастью теряли силы и уходили на дно.

Оглянувшись в очередной раз и поняв, что осталась вообще одна, а до берега еще далеко, Юста почти запаниковала, но потом вспомнила клятву, данную Гаю, и громко пообещала сама себе:

— Я доберусь до Рима! Но сначала до этих проклятых Мизен, которые так далеко!

Стараясь заглушить панику и представить, что за ней наблюдает Гай, Юста попыталась понять, как двигаться получается быстрей всего, как легче держаться, чтобы вдруг не выпустить спасительный кусок дерева. Стоило успокоиться, сразу показалось, что Мизены приблизились.

— Вот так-то! — снова заорала она. — И не вздумай наслать на меня бурю или сильный ветер с берега!

Кому она кричала — богу морей Нептуну, повелителю ветров Эолу или самому Юпитеру? Наверное, всем подряд, но больше всего себе.

Юста добралась до берега, когда было уже темно. Выползла на твердую землю и упала лицом в песок, не в силах больше двигаться. Рядом волна подтащила обломок мачты. Девушка похлопала его рукой:

— Спасибо… Без тебя бы не справилась…

Словно получив ответ, обломок послушно отступил обратно в море.

Юста отползла немного дальше, некоторое время лежала, пытаясь прийти в себя, потом огляделась. Далеко в стороне огоньки, видно, там живут. Мизены? Кто же знает…

И все-таки она провалилась в небытие, спала — не спала, то ли бредила, то ли нет, но ее теребили, а она уговаривала дать немножко отдохнуть, чуть-чуть…

Ее действительно теребили. Мать с сыном собирали на берегу выброшенные морем обломки древесины и увидели лежащую ничком девушку.

— Смотри, богатая, — показал мальчик на золотой браслет с камнями, который оставался на запястье Юсты. — Давай снимем?

Мать дала ему затрещину и склонилась над Юстой.

— Дышит. Живая.

Вдвоем они оттащили девушку подальше, мальчик принес воды…

Юста пришла в себя не скоро. Дотащить до дома спасители ее не смогли, просто прислонили к большому камню и оставили сидеть, усевшись рядом. Если бы не оттащили, то высокий прилив попросту утопил бы избежавшую гибели в морской пучине Юсту.

— Ты кто? — поинтересовалась женщина. — Откуда?

— Я Юста Пизония из… Стабий.

Она не стала говорить, что из Рима.

— Залив переплыла, что ли?! — ахнула женщина.

— Переплыла. Только сначала на кораблике, который пошел ко дну, а потом вон на обломке мачты.

— А… Теперь куда?

— Мне нужно в Рим. У меня родственники или там, или погибли в Геркулануме.

Она старалась быть честной перед самой собой. Если бабушка не уехала из Геркуланума, то погибла. Больше у Юсты близких родственников не было. Разве что два жениха, один из которых удрал, лишь почувствовав опасность, а второй… вернее, единственный, и другого не надо, на том берегу.

— Помогите мне. Вот, возьмите, — Юста сняла с руки браслет и протянула женщине.

Та помотала головой:

— Это сейчас никому не нужно. Ни лошадей, ни лодок, ни кораблей, ни еды, ни воды — ничего нет. Воду приходится набирать в маленьких родниках, в городе ее нет, акведук не работает. Пойдем, отдохнешь у нас, потом что-нибудь придумаем. Ты, видно, богатая и знатная, вот какая ухоженная… а у нас лачуга, не взыщи. Не рабы, конечно, но бедняки. Все погибло, чем зиму жить будем, не знаю.

— Спасибо. Я отблагодарю, мне бы только до дома добраться. Как тебя зовут?

— Регина. А это Марк.

— Я Юста.

Несколько дней она жила в хижине Регины, приходя в себя. Женщина не пожелала взять себе браслет и даже продавать его отказалась:

— Мне не поверят, скажут, что украла.

— Приведешь их сюда, я сама подтвержу, что он мой.

Регина чуть замялась:

— Простите, госпожа, я-то знаю, что вы знатная и богатая, но другие не поверят. Да никто и выяснять не станет, браслет отберут, а меня посадят в тюрьму. Лучше мы уж как-нибудь без него. А вам еще пригодится. Попробуйте вспомнить кого-то из своих родных или знакомых в Мизене, Марк попробует разыскать.

— Я никого не знаю, кроме Плиниев. Плиний Младший один из адвокатов моей бабушки. Но достаточно назвать мое имя — Юста Кальпурния Пизония Сцевола, чтобы поняли, кто я.

И снова Регина сокрушенно качала головой:

— Госпожа, вы не представляете, сколько сейчас самозванцев, выдающих себя за богачей!

— Что же ты предлагаешь мне — сидеть и ждать следующего извержения?

— Я предлагаю вспомнить кого-нибудь попроще.

— Да нет у меня попроще, ни в Мизене, ни в Неаполе, ни в Риме нет! А все, кто был попроще в Помпеях, кажется, погибли.

Наконец было решено попытать счастья в Неаполе, для начала разузнав о судьбе хозяйки виллы на берегу. Новости были крайне печальными: ни от Геркуланума, ни от вилл подле него ничего не осталось. Погибли все, как и в Помпеях и Стабиях.

Юста хотела возразить, что она видела людей из Стабий, которые собрались в Сорренто, но потом вспомнила неудачное плаванье, закончившееся для нее хижиной Регины, а для всех остальных морским дном, и подумала, что так и есть — не выжил никто!

Ее слова просто некому будет подтвердить. Сознавать, что никого, абсолютно никого из тех, кто жил с ней рядом в Помпеях и Геркулануме, не осталось, было страшно.

— Нет, остались! Остался Гай, остался Марк! Они живы, Гай вернется в Рим, и я вернусь туда же!

Регина, услышав эти ее тихие речи, поинтересовалась:

— А Гай — это кто?

— Это мой жених — Гай Корнелий Лентулл.

— Ну да, ну да… А Марк?

— Марк — гладиатор и бывший пастух с Молочных гор.

— Ну да, ну да…

Конечно, Регина не верила. А как поверить, что патриций из лучшего рода Рима может запросто дружить с гладиатором и бывшим пастухом?

— Это потому, что вы не знаете Гая.

А однажды Юста услышала, как Регина просит Марка не обращать внимания на бред бедолаги, потому что многие свихнулись после извержения. Многим кажется, что теперь они не они, а кто-то другой. Знающие люди говорят, что нужно просто подождать, все само собой успокоится, и человек вспомнит, кто он и откуда.

Юста вдруг поняла, как выглядит со стороны. Все прекрасно знают, что выжить по ту сторону залива было невозможно, она и сама знала это. И поверить, что оборванка, найденная на песке, в действительности наследница огромных состояний и невеста патриция одного из лучших родов Рима, действительно трудно.

Она мысленно посмеялась: а если рассказать, что Гай был наставником гладиаторов, и вовсе решат, что свихнулась. А если рассказать о браслете…

Вдруг ее охватила буквально паника, как она могла забыть о браслете?! Если браслет отзовется, значит, Гай жив! В том, что он жив, Юста не сомневалась, но если она воспользуется браслетом, Гай поймет, что жива она.

Осторожно коснулась браслета пальцами. Он был теплым, как обычно. Почему, потому что Гай просто помнит о ней?

Слегка потерла, потом еще, накрыла ладонью, погрела. Закрыв глаза, начала представлять, как гладит обнаженную спину Гая, как прижимается к ней щекой, тихонько касается губами…

Представляла и с восторгом чувствовала, как откликается, становится горячим браслет.

Мысленно Юста заставила Гая лечь, принялась целовать, опустила руку туда, куда в реальности и глаза не рискнула бы опустить, даже будь он в тоге, а не в повязке. Почувствовала рукой, как растет его желание, чуть помогла… Там, в горах, он сказал, чтобы она боялась его желаний, что он ненасытный. Посмотрим…

Теперь уже Гай ласкал ее, целовал затвердевшие соски, скользил губами по животу… Она силой фантазии перевернула его на спину, уселась сверху, начала двигаться, приближаясь к тому мигу, когда хочется кричать от восторга.

Он принял ее, но не успокоился после того, как все закончилось первый раз. Ненасытный… Они просто боролись за то, кому властвовать, кому командовать.

Ненасытный… Она тоже!

Найдя, вернее, вспомнив такой способ общения с Гаем, Юста заметно повеселела, даже похорошела. Заблестели глаза, на щеках появилась краска. Гай не только жив, он по-прежнему хочет ее, значит, нужно сделать все, чтобы попасть в Рим.

Юста сидела на берегу, глядя на море. На той стороне залива Сорренто, где остался Гай. Гай сильный, он выживет, он доберется до Рима.

Девушка невольно прошептала:

— Я тоже доберусь, Гай, обязательно доберусь. Ты только меня подожди, ладно?

Но если она будет так сидеть или заниматься лишь рассказами о своем происхождении, то не только в Рим, до Неаполя не доберется. Пора действовать.

Вернувшись в хижину, Юста села напротив Регины, которая чистила рыбу:

— Регина, я больше не буду рассказывать, кто я такая. Буду во всем помогать тебе по хозяйству, может, удастся чем-то заработать. Но обещай, что как только потеплеет, мы отправимся в Рим. Там вы с Марком будете жить так, как даже не способны представить.

Регина вздохнула, и Юста даже поняла почему. Найдёна исправилась наполовину, обещала не рассказывать об огромных виллах, но пока еще обещала роскошную жизнь в Риме. Ладно, и то хорошо.

— В Рим идти придется. Там у меня сестра, она вдова башмачника, но у нее целых две комнатки, можно будет приткнуться. И тебе место найдется. Выживем. Только не рассказывай о золотых блюдах и мозаиках во всю стену. Я такого не видела, потому не верю.

На том и договорились: они живут зиму на месте, а весной отправляются искать удачу в Рим.

Юста решила пока не возражать. К сестре так к сестре, весной так весной, главное — в Рим. А там Гай.

— Только дождись меня, любимый…

Content

Наталья Павлищева
Помпеи. Любовь восстанет из пепла

Когда очень жарко…

Римлянин в Помпеях

Чего не стоит делать ни патрициям, ни рабам

Последний день Помпей

Всем вулканам назло