Оксана Николаевна Обухова

Пристрелите загнанную лошадь

1 часть

Субмарина «ООО „Альянс“ владелец Тушкоев И.А.»

На площадь приехал цирк шапито со зверинцем и детскими аттракционами, и через неделю я одурела от попсы гремящей из динамика прибитого к фонарному столбу над крышей моего ларька. Репертуар зазывно-обольстительного песнопения был невообразимо широк (отдельное спасибо «Русскому Радио», станции «Шансон» и «Европе Плюс»), но поскольку основными посетителями зверинца были и оставались дети, предпочтение отдавалось диску с творчеством гениального Владимира Яковлевича Шаинского.

Через неделю я выучила наизусть все двадцать два шедевра и первое время исправно подпевала то голосистому мальчонке, то Кларе Румяновой, и прилежно выводила соло Храброго Крошки Енота — «от улыбки станет всем светлей, и слону и даже маленькой улитке». Через две недели так насобачилась, что могла уже со стопроцентной точностью продиктовать последовательность шлягеров и их исполнителей.

Сегодня на моих коленях лежал учебник госпожи Козловой А.М., и я в восемнадцатый раз читала предложение: «Участники хеджевых сделок оперируют методами прогнозирования тенденции рынка по восходящей и нисходящей линиям, оценивают их пределы, рассчитывают предполагаемые уровни рыночных колебаний и соответствующие стоимостные параметры базисных активов».

В принципе… понятно. Но для доцента Медведевой, принимающей экзамен по банковскому делу, надо отбарабанить все тарабарским языком, и «в принципе» ей не достаточно. А я никак не могла въехать в тему, так как в голову через уши проникали сожаления Крокодила Гены о единственном в году дне рождения.

Отложив в сторону учебник, я поглядела на толпу деток, штурмующую билетные кассы зверинца и, раздвинув коробки с тортами «Волшебная Фантазия», бросила взгляд в сторону палаток торгующих сладкой ватой, попкорном и газированной водой с сиропом. Конкуренция, однако. Ушлые циркачи привезли с собой все составляющие сладкой детской жизни — еду, зрелища и гениального Владимира Яковлевича. К моему, когда-то широко востребованному массами ларьку, добирались только редкие сопровождающие деток лица за сигаретами, спичками и пивом (обязательно холодным, и почти обязательно свежим).

— Если так пойдет, — вздыхал хозяин палатки Ибрагим Асланович Тушкоев, — все пиво скиснет… окончательно. — За вольером с общипанными грустными орлами, циркачи разместили переносную точку с грилем, шашлыком, разливной «Балтикой» и корейскими салатами. — Кто дал разрешение?! — возмущался Ибрагим Тушкоев и сотрясал эпитетами воздух. — Кому… эти… кому на лапу дали?!

— Ибрагим Асланович, — утешала я, — этот зоопарк на колесах к нам почти каждый год приезжает. Не на долго, упокойтесь. Но связи у них налажены, так что бегать с вопросами по инстанциям не советую…

— Какой год?! Какой каждый?! — выпучив глаза, бушевал Тушкоев. — Не видел. Не знаю. Давно здесь живу.

— Ибрагим Асланович, раньше цирк останавливался на площади у вокзала, — терпеливо объясняла я, — но сейчас, после того как дома вокруг нас снесли, циркачам, в единственном исключительном случае, разрешили разместиться здесь. В центре города.

— Почему здесь?! Зачем здесь?!

Эх, беда с этими темпераментными южанами.

Семь лет назад, когда беженец из Таджикистана Тушкоев (у Ибрагима Аслановича папа ингуш, а мама таджичка) обзавелся последовательно — гражданством России, четвертым сыном и ларьком в центре города, — месторасположение ларька считалось крайне выгодным. Невдалеке от прилавка проходила транспортная развязка, удобный для распития слабоалкогольных напитков сквер с древним общественным туалетом и умеренно охраняющая, но зато так же умеренно берущая милиция, — Тушкоев слал хвалу небесам, подсчитывал прибыль и приценивался к соседнему ларьку с молоком, кефиром и творожными сырками.

Но четыре года назад начал воплощаться в жизнь Генеральный План Реконструкции Центра Города. Деревянные домишки, по непонятным причинам угнездившиеся на двух параллельных улицах в пяти минутах ходьбы от мэрии, начали сносить. Точнее и правдивее сказать так — деревянные домишки разом и вдруг начали дружно гореть. Благодарных погорельцев быстренько расселили по окраинным новостройкам, бульдозеры в том же темпе разровняли площадки под малоэтажное элитное жилье, и Центр Города начал принимать вполне цивилизованный вид. Красивые краснокирпичные дома с эркерами и башенками, приличные детские площадки и гаражи, убранные под основания домов. Красота, одним словом.

Но жители этих домов не покупали конфеты, пиво и сигареты в ларьках на остановках общественного транспорта. Они отоваривались в супермаркетах.

И сначала городские власти предложили господину Тушкоеву передвинуть палатку с проспекта в глубь двора (мол, ваша кибитка портит целостность цивилизованного имиджа Города), Ибрагим Асланович попробовал возмущаться и дать на лапу, но в результате получил продление разрешения на реализацию слабоалкогольной продукции и еще более строгий приказ — убрать ларек с остановки! Кстати сказать, кефир и сырки переехали давным-давно, и Ибрагим Асланович радовался, что повезло хотя бы с этим — выкорчевывать ларьки из асфальта троллейбусной остановки начали за неделю до того, как Ибрагим Асланович чуть было не ударил по рукам с хозяином кисломолочной продукции.

— И чем детей кормить, а?! — сокрушался Тушкоев и обводил глазами грустные залежи Сникерсов, Марсов и Чупа-Чупсов.

В чем-то Ибрагим Асланович лукавил. Мне давно и доподлинно известно, что семейство Тушкоевых полгода назад прикупило минимаркет в отдаленном микрорайоне и два ларька у автовокзала.

Но хозяина я любила и сокрушалась вместе с ним:

— Да. Чем?

— У моей тещи уже зубы от Сникерсов болят!

— Ой, и не говорите.

— И живот.

— Какая жалость!

Толстый и карикатурно важный Ибрагим Асланович был хорошим хозяином. Он без вопросов отпускал меня на сдачу сессии, уважительно интересовался успехами в учебе и предлагал замужество от лица племянника Магомета.

Кстати сказать, женить своего великовозрастного нахлебника без прописки, Тушкоев пытался не только на мне. Подобные предложения он регулярно делал Раисе и Земфире — остальным двум продавщицам личного ларька.

— Софья-Раиса-Земфира, — говорил Ибрагим Асланович, — Магомет хороший парень. Его бы в хорошие руки. Цены не будет.

— Может и не будет, — соглашались Рая-Земфира-Софья. Но замуж не шли.

Мы все любили Ибрагима Аслановича и звали между собою ласково — Наш Душман.

…Подпевая детскому хору и Кларе Румяновой, я продала несколько банок пива и пару шоколадок, подмела пол в палатке, расставила коробки в конкретной цветовой гамме и попробовала читать — «участники хеджевых сделок оперируют методами прогнозирования тенденций рынка по восходящей и нисходящей…».

Нет. Не мой день. Госпожа Козлова А.М. упорно не желала объясняться нормальным языком со студенткой-заочницей Софьей Ивановой. Пристроив щеку на теплую ладонь, я бросила взгляд в щелку между «Волшебной Фантазией» и уставилась на дверь единственного подъезда краснокирпичного дома, появившегося на территории Ибрагима Аслановича три года назад. Симпатичный домик, надо сказать. С мансардами, эркерами и ухоженными клумбами вокруг. Скоро весь Центр Города реконструируется и планово-земельно отдастся под подобные жилища.

Прощайте ларьки-палатки и заброшенные общественные туалеты, здравствуй цивилизация и сухие тротуары.

Бедный, бедный Ибрагим Асланович.

У парапета напротив подъезда остановился шикарный лимузин. Я вытянула шею и, сгорая от нормального женского чувства — черной всепоглощающей зависти, — посмотрела как из распахнутой охранником дверцы, на его же протянутую, галантно-корректную ладонь опустилась женская рука в тонкой бежевой перчатке.

Эх, жаль, бинокль дома оставила! Я хотела бы рассмотреть пуговки на манжете длинной перчатки во всей красе.

Но полевой бинокль купленный у скромного, ненастойчивого алкаша за две бутылки портвейна, остался лежать на подоконнике моей скромной комнаты в коммуналке, и разглядывание пуговиц пришлось оставить на потом.

Из лимузина высунулась стройная пара ног в лакированных сапогах (каблуки!! сдохнуть можно!), опустилась с небес на землю и прочно стала под колышущейся норковой шубой приятно сиреневого цвета.

Она. Не шуба, конечно, а главная соперница моих грез — мадам Зеро. Я не знала имен жильцов дома наискось от палатки, но за два года вынужденных наблюдений (последние полгода через бинокль) успела каждому из них дать кодовую кличку — мадам Зеро, мадам Мартини, любвеобильный Генрих Восьмой и… Мужчина Моей Мечты, проходящий так же под кличкой «Пирс Броснан» Были еще разнообразные «некто-с-первого-этажа», «мадам Мансарда», «Клаудия-Шиффер-подруга-мадам-Зеро», обширный контингент «просто прислуга» и прочая, прочая, прочая. Но к Мужчине Моей Мечты непосредственное родственное отношения имели только Зеро, Мартини и Генрих Восьмой. Зеро была его супругой, Мартини матушкой, с Генрихом Восьмым «Пирс Броснан» породнился через жену, так как появлялся преимущественно в его отсутствие и всегда с цветами.

Поначалу я приняла ловеласа Генриха за нежного супруга какой-нибудь из мадам — раньше был чисто выбрит в любое время суток, сейчас завел ухоженную рыжую бороденку, шикарно одет, всегда с букетом. Кто спрашивается? Для провинциальной девушки лишь слегка развращенной телевидением вопрос не стоит — конечно, муж! Вернулся с работы, принес хризантемы, а то, что не выбегает регулярно в трениках с помойным ведром, показателем не является. У мужчин с такими манерами на помойку бегает прислуга.

И так — муж, решила я. И считала так месяцев пять с половиной.

Но прежде чем докладывать о проведенном (случайно) расследовании, стоит сказать, что ларек господина Тушкоева как место временной работы, был выбран мною не случайно. Буквально в ста пятидесяти метрах от ларька стоит дом в котором есть коммуналка, в которой есть моя комната, на подоконнике которой хранится бинокль, купленный у алкаша полгода назад. Дом этот построил не Джек, а купец первой гильдии Иван Артемьевич Колабанов в начале прошлого века. На первом этаже этого дома купец планировал торговать колониальными и скобяными товарами, на втором этаже купчина обустроился сам с семьей и жили бы Колабановы до сих пор счастливо, не случись в России революция.

Но не все в России дураки, хотя дороги повсеместно плохие. Купец Колабанов не стал ждать, пока семью принудительно уплотнят в десяти комнатных апартаментах пролетариатом, продал все что успел и мудро махнул с семейством на ПМЖ в Канаду.

О том, что произошло дальше с «Колониальными и Скобяными Товарами» и апартаментами купца Колабанова стоит рассказать отдельно, но позже. История и в самом деле вышла поучительная в смысле, прошу простить за тавтологию, истории Государства в целом.

И так, комнатушка в бывшем купеческом гнезде принадлежит теперь Софье Николаевне Ивановой, то есть мне, и единственным своим окном выходит на красивый кирпичный дом, что первым появился на территории Ибрагима Аслановича. Комнатушка моя длинная и узкая, как деревянный пенал первоклассника застойных времен, разгуляться там негде, а зубрить экономические науки я привыкла стоя, желательно в ритме шага. Расхаживая туда-сюда, туда-сюда, я вбиваю науку в упрямую голову мягкими шлепками тапок, дорога от двери проходит мимо вешалки, холодильника «Иней», принявшего на себя телевизор «Рекорд», тумбы, шкафа, кровати и письменного стола с компьютером и заканчивается у окна с видом на приличное жилье. Я кладу на подоконник книгу, упираю ноготь в нужную строчку, и тупо гляжу в окно, повторяя тезис. Час за часом, минута за минутой, я девушка упрямая, и денег на взятки преподавателям у меня нет.

Пока дом достраивался, пока жильцы отделывали помещения и завозили мебель, вид за окном не мешал учебному процессу. Я тупо смотрела на грузовики и грузчиков, иногда старалась представить, как будет выглядеть телевизор или холодильник, когда его извлекут из картонной упаковки, и зубрила тезисы.

Постепенно в дом начали стекаться жильцы. На шикарных автомобилях, в шикарных шубах, в сопровождении шикарно вышколенных шоферов, заносящих вслед за ними пакеты с эмблемами самых шикарных магазинов города. Куда денешься, постепенно зрелище начало меня увлекать. Я стала различать жильцов по подъехавшим иномаркам, женщин со спины по шубам, детей и собак по портфелям и гувернанткам.

Полгода назад какая-то злосчастная звезда навела на мой ларек застенчивого, неопохмеленного алконавта с полевым биноклем. Минуты три алкаш канючил, просовывал оптику через плексигласовое окошко, и предлагал равноценный обмен — один бинокль на три ноль семь портвейна «Три Семерки».

Сошлись на двух. Бинокль мне был на фиг не нужен, но уж больно плохо выглядел бедняга алконавт. Скорее всего, оптика где-то «случайно» прилипла к вороватой распухшей руке, ченч алконвта устроил, и таким образом у меня появился отличный бинокль и новое хобби.

Стыдоба, признаться тошно, но куда ж от правды, опять-таки, денешься — я начала подглядывать. Старательно обходя окулярами окна спален (ей богу, старательно обходя!), я смотрела как живут Нормальные Люди и напоминала себе, что так бы могла жить и я. Если бы не ушла от мужа, не ушла от денег, влияния и холодильника в котором не только пачка кефира и четыре яйца, но еще сервелат, карбонат и котлеты приготовленный умелой домработницей. От прежней жизни у меня остался только гардероб, забитый приличным тряпьем под завязку, сожаления и испуг влюбиться снова. Не исключено, что подглядывать я начала, спасаясь от воспоминаний, леча испуг и убивая время. В двадцать четыре года его кажется так много, что полчаса, потраченные на картинки из чужой жизни, не выглядят потерянными.

Первым признаком выздоровления выступила ревность. Смешная, виртуальная ревность вуайеристки к мадам Зеро. И началось все с шубы.

В конце сентября прошлого года (тогда страсть к подглядыванию только-только наметилась, а бинокля и вовсе не наблюдалось) вдруг грянули холода, и объект Зеро вышел из лимузина в крашеной, стриженой норке — благородного оттенка красные разводы по угольно черному фону. Выглядела мадам Зеро сногсшибательно.

Сначала я чуть в обморок не упала, потом прикусила губу и оглянулась на гардероб, в котором висела точно такая же черно-красная шубка — подарок мужа к Новому Году.

Больше года я старалась забыть об этой шубе, о муже и существовании приличной одежды. Если кому-то это покажется смешным, прошу представить такой кошмар — как только я надевала что-либо из прошлой жизни и шла, например, гулять до магазина за хлебом, к норковому подолу тут же цеплялось что-то в лучшем случае с бритым затылком и на «Мерседесе». В худшем тоже самое, но на джипе, в наихудчайшем — первый попавшийся ловелас в чьем кармане бренчит мелочь на пиво в баре «Боцман».

Короче, липло все, что ни попадя. А я решила быть гордой, самостоятельной, с дипломом в виде доказательства — Софья Иванова это вам не гортензия на подоконнике, она способна прожить без подпитки снаружи. Софья личность самодостаточная, упорная и трудолюбивая. Придет время, достану из гардероба норку и шкуры убитых телят, нацеплю на палец кольцо с сапфиром и явлюсь в какой-нибудь офис с вопросом: — «Вам настоящие бухгалтеры нужны?»

А пока табу. Романы, свидания, мужчины и рестораны изгнаны прочь. Сила воли поистине фантастическая. Впрочем, как и горький опыт. Иногда напоминаю себе, что самодостаточность вещь обоюдоострая — отсекая от себя людей, другой стороной ранишь себя. Иногда все же стоит выплескиваться.

Я выплеснулась через единственное окно своей кельи. Нашла виртуальную соперницу (куда там Эллочке Людоедке с ее Вандербильдихой) и такой же виртуальный предмет обожания.

Толи со скуки, толи чуть-чуть сошла с ума.

И так, Генрих Восьмой, крашеная норка и мадам Зеро. Крашеную норку я мадам простила, лимузин цвета вороньего крыла тем более, Но измену Мужчине Моей Мечты снести не могла. Первое, что я увидела полгода назад налаживая наводку полевого бинокля, был смутный силуэт Генриха Восьмого, карабкающегося с букетом по лестнице на третий этаж. «Ага, — подумала я, настраивая резкость на окна лестницы, — сейчас-то мы и узнаем, чей ты муж!»

Пока неопытная вуайеристка разбиралась с оптикой, Генрих Восьмой успел проскользнуть в квартиру, вручить кому-то в прихожей букет и, через минуту… моим глазам предстала четкая картина — мадам Зеро, как я успела узнать супруга «Пирса Броснана», оплела всем телом Генриха Восьмого и висит на нем ненасытной медицинской пиявкой.

Я медленно отложила бинокль в сторону, добрела до дивана и села серьезно расстроенная. Адюльтер, однако.

(Примечание для граждан не знакомых с эпохальным сериалом «Секс в большом городе». Лозунг «Мужчина Моей Мечты» (именуемый в дальнейшем МММ) взят оттуда. МММ не является конкретным лицом, это скорее собирательный образ, рассчитанный на определенную особу. В моем случае МММ очень напоминал актера Пирса Броснана и расстроиться за предательство такого типажа, дело не сложное.)

В крайней степени расстройства я сидела на диване минут сорок и никак не могла понять — выдре в крашеной норке недостаточно вылитого Пирса Броснана?! Ей еще Генриха Восьмого подавай?!

Нимфоманка, стерва или идиотка.

Бедный, бедный МММ. Он тоже носил букеты, тоже хорошо одевался.

Три дня я не могла прикоснуться к биноклю. Словно он был виновен во всех случайно открывшихся грязных тайнах. Будь проклят скромный алкаш и его лукавая звезда искусительница!

На четвертый день к краснокирпичному дому подъехал свадебный кортеж — мадам Мансарда выдавала дочку замуж. Я чуть не прослезилась и рука сама потянулась к биноклю.

Чудное зрелище открылось моим глазам — невеста, как торт со взбитыми сливками, счастливый, облизывающийся жених, свидетели при параде, мадам Мансарда в желтом платье.

Бинокль был прощен.

Выдра в крашеной норке никогда.

…Разглядывая очередную норку мадам Зеро, я прикидывала сколько пуговок могло уместиться на длинном манжете лайковой перчатки (пожалуй, пуговки все же великоваты, раз я смогла их углядеть со ста метров) и машинально переставляла стопочки с медяками по прилавку.

Кому-то медяки, кому-то позолоченные пуговицы. Мне до позолоченных аксессуаров терпеть еще полгода, — полгода зубрежки и дипломных мучений, хоть и устала невозможно, — но после развода я дала себе нешуточную клятву и собираюсь ее сдержать. В наше время остаться без образования легче, чем без очередного мужа. Один раз обожглась, теперь держись дорогая. Считай чужие медяку, вникай в нюансы хеджевых сделок и любуйся проезжающими лимузинами из окна палатки.

Мадам Зеро измерила каблуками расстояние от бордюра до двери в подъезд, дождалась, пока шофер ее распахнет и, облизнув норковыми полами косяк, втекла в дом.

Я продала двум зеленым юношам банку пива (господь простит мне этот грех, а милиции рядом нету), едва не обсчитала паренька, берущего сигареты, но вовремя опомнилась и крикнула из окошка — молодой человек, вернитесь, я ошиблась, вот ваш червонец! — и выключила обогреватель, накаливший воздух внутри палатки до неприличия — еще чуть-чуть и бутылки с пивом начнут вскрываться самостоятельно, — потом открыла учебник. «Участники хеджевых сделок…»

Нет. Не мой день. Учебный план категорически не желал выполняться.

Спустя полчаса после водворения выдры на местожительства, из подъезда к лимузину пробежал МММ. В длинном кашемировом пальто нараспашку, в костюме и галстуке, с кожаным чемоданчиком в руках. Красив страдалец — нереально. Джеймс Бонд, картинка с выставки. Как можно такому изменять? Только с жиру.

Со всей возможной печалью во взоре, я проводила взглядом черный лимузин и в утешение себе съела три просроченные «Рафаэллы». Наш Душман давно собирался их выбросить или раздать по родственникам (думаю, что с предупреждением — запаситесь, братцы, чем-нибудь для желудка), но как всегда забывал и мы, по его «забывчивости» продолжали конфеты продавать, но воизбежание скандала, так же продолжали экспериментировать над собственным здоровьем. Пока никто не отравился.

В семь вечера на площади у зверинца включили иллюминацию. Из репродуктора на столбе неслась бравурная музыка, перемежаемая рекламой увеселительного заведения, под фонарями сновали люди-тени, и мне казалось, что я наблюдаю подводный мир из иллюминатора глубоководной субмарины с названием «ООО „Альянс“ владелец Тушкоев И.А.». Иногда к иллюминатору подплывали рыбки с медяками и купюрами, обменивали наживку на пиво или конфеты и улепетывали обратно в стаю.

За час моя подводная кибитка успела выстыть, — середина апреля в этом году била все рекорды по заморозкам, — я включила обогреватель и помечтала о том, как через два часа громкоговоритель на столбе заткнется, народ разойдется по домам, зверинец и цирк повесят на ворота табличку «Добро пожаловать, но завтра» (у циркачей, однозначно, директор с чувством юмора, впрочем, в цирке без оного нельзя), и я спокойно и вдумчиво разберусь с…

Примерно в половине восьмого к краснокирпичному дому подъехал шестисотый Мерседес прелюбодея Генриха. Я оторвала зад от табурета, сунула нос между коробок с «Волшебной Фантазией» и прищурилась в сторону чужого подъезда. Сегодня король номер восемь был с тюльпанами. Штук сорок, не меньше, и все ярко-алые.

«Надо будет Восьмого Марта подарить себе пяток таких же,» — подумала и поглядела, как вальяжно и неторопливо шествует негодник Генрих к чужой жене.

Блестящий черный Мерседес плавно развернулся на стоянке возле дома и, проехав по дорожке в обратном направлении, свернул на крошечный пятачок между кассами зверинца и моей палаткой.

Я попыталась разглядеть водителя через мутное плексигласовое окошко, — так старалась, что чуть пивную выставку на пол не обрушила, — но генриховский шофер не долго изводил мое любопытство, вышел из машины, поддернул брюки, поправил пиджак и валкой походочкой направился в мою сторону.

Я проворно вернула зад на табурет и машинально ликвидировала вуайеристическую щелку между «Волшебной Фантазией» в шоколаде и такой же фантазией, но с пралине и кокосовой стружкой.

— Пачку «Парламента».

В окошко просунулась широченная ладонь с пятидесятирублевой купюрой, я, из темноты, во все глаза таращилась на звероподобного верзилу (неужели его мама была человеком?!) с перебитым носом и сплющенными боксерскими ушами, и прилежно улыбалась.

Громила каким-то образом углядел мою улыбающуюся физиономию сквозь мутный плексиглас, нахмурился сурово, но, пошевелив немного бровями, решил убить время до возвращения хозяина в приятной беседе:

— Давно работаешь? — спросил с ухмылкой.

— Получите сдачу, гражданин, — с прокурорскими интонациями, пропищала я и едва не прищемила толстые шоферские пальцы оконной задвижкой. На задвижке висела бумажка «Стучите, открыто».

Громила стучать не стал. Не отходя от палатки, закурил, потоптался какое-то время на месте и двинулся к кассам зверинца.

Я вытянула шею и посмотрела, как верзиле выдают билетик.

Странно. Обычно машина Генриха уезжает, едва хозяин встает на тротуар. Мерседес прелюбодея не светится на подступах к дому и моментально забирает шефа при выходе из подъезда.

«Видимо, сегодня рандеву пройдет по сокращенному сценарию, — подумала я. — Или шофер Генриха решил гиенами и мартышками полюбоваться…»

В радиорубке увеселительного заведения сменили пластинку и над площадью поплыли вступительные аккорды песенки Крошки Енота. С упорством обреченного, я раскрыла учебник, тупо скользнула глазами по строчкам и, не закрывая книги, переместила взор на привычную щель в «Волшебной Фантазии».

Ее не было. Щели, то есть. А я уже привыкла к окошку в мир чужих свиданий, расставаний и трагедий в непосредственной близости от рабочего места. Девчонки давно просили Душмана поставить в палатку нормально работающий телевизор, Ибрагим Асланович дважды приносил из дома нечто шипящее белым снегом, и мы продолжали торговать конфетами без сериалов и ток шоу. Хочешь, не хочешь любопытствовать начнешь.

Я дотянулась, раздвинула коробки, и, посмотрев на подъезд дома, прямо-таки окаменела в неудобной, скрюченной позе с учебником на коленях. Под веселенький припевчик «вместе весело шагать по просторам, по просторам», со ступенек крыльца, в распахнутом как крылья птицы черном пальто, стремглав сбегал Пирс Броснан. Яркие уличные лампы освещали его лицо мертвенно белым светом, казалось, мужчина парит над землей — летит, оскальзываясь начищенными ботинками на замерзших лужах, и балансирует, взмахивая крыльями.

В картине его побега из собственного дома было что-то нереальное, поставленное как трюк в Голливуде. Мужчина бежит по антрацитово черной, поблескивающей льдом земле, сам весь в черном и только белоснежная рубашка и меловое лицо, мерцают на этом фоне. Кое-где стоят нерастаяшие сугробы, но лицо беглеца белее апрельского снега во сто крат.

Не успел Мужчина Моей Мечты добежать до угла дома, как из подъезда выбежал Генрих Восьмой в расстегнутой до пупа рубашке и наброшенном кое-как, воротом внутрь, пиджаке.

Любовник догонял мужа.

Видимо, пока я отвлекалась на шофера и учебник госпожи Козловой А.М., Мужчина Моей Мечты вернулся домой. Неожиданно, как в анекдотах — «и тут возвращается муж из командировки». Что произошло в квартире на третьем этаже краснокирпичного дома, можно представить и определить одним словом — потасовка. Поле боя осталось за развратником Генрихом.

Но почему он бежит за Пирсом? Извиниться хочет?

Нет, не похоже. Лицо Мужчины Моей Мечты было просто перекошено от ужаса. Такие лица я только в кино про вампиров видела.

Поправляя на ходу ворот пиджака, Генрих Восьмой разглядел у входа в зверинец своего шофера и сделал ему знак рукой ехать наперерез несущемуся к остановке Броснану. Я, как могла, протиснулась между пивом, посмотрела на Мерседес и увидела, как ярко вспыхнули его фары, и машина рванула с места. Водитель Генриха успел сгонять к гиенам и вернуться к работе.

Перепуганный муж едва не столкнулся с черным боком машины, полы кашемирового пальто смели пыль с бампера, и МММ поменял траекторию. От проспекта его отделял кузов автомобиля, шофер уже приоткрыл дверцу, и Пирс резко крутанулся вокруг оси и помчался в толпу у входа в зверинец.

На территорию зоопарка его не пустил турникет, вахтер, расставив руки, перекрыл вход и, грубо схватив бедолагу за плечо, толкнул к кассам. Пирс растерянно оглянулся — Генрих Восьмой, объясняя что-то на ходу шоферу, двигался в его направлении, за спиной хозяина маячила мрачная физиономии со сплющенными ушами.

МММ сделал нерешительный шажок к кассам, потом к ограде из стен клеток и, наконец, решившись и подобрав полы пальто, помчался прочь. Огибая по периметру зверинец, он предполагал выбежать на параллельную улицу.

Я глубоко вздохнула и вернулась на табурет, так как знала, что произойдет дальше. Броснан обежит окольцованный клетками зверинец и ограду у цирка шапито и вернется уже за мою палатку. Другого пути нет.

Бедный, бедный Пирс Броснан. Ты давно не ходил по улицам пешком, округу видел только из окна личного автомобиля, и знать не знаешь, что параллельной улицы давно не существует. Вместо нее за спиной купола цирка шапито начинается глубокий котлован, вырытый еще прошлым летом под строительство дома с подвальным гаражом. Не далее как десять дней назад, тем же путем от милиции удирал парнишка-карманник в разорванной куртке. Он так же добежал до котлована, не смог перебраться на другую сторону и вернулся назад, надеясь отсидеться между мусорными баками и тылом моей кибитки. Он даже поскребся в мою дверь. Но я так и не успела решить, чего во мне больше — человеколюбия или элементарной осторожности и здравого смысла. Парнишка-карманник запросто мог оказаться опасным преступником или буйным наркоманом с ножом в кармане и прирезать беззащитную продавщицу словно куренка.

Вспоминая все это, я слушала, как поет Крокодил Гена и прикидывала — если до конца следующей песни про голубой вагон за моей палаткой не раздастся шорох, Пирс Броснан пошел вброд через котлован.

Генрих Восьмой и его шофер тоже ничего не знали о Городе. Во времена их детства на той стороне проходила уютная улочка, упирающаяся одним концом в железнодорожный вокзал. Мужики сели в Мерседес и шустро вывернули к проспекту и троллейбусной остановке. Они предполагали проехать по шоссе и встретить беглеца на той стороне.

Если бы не сюрприз в виде котлована, все так бы и получилось. Я замерла на табурете, обняла учебник обеими руками и сосредоточилась на мысли — как следует поступить скромной продавщице, если в ее дверь поскребется Пирс Броснан?

Пустить Мужчину Моей Мечты в зачуханный ларек и предложить убежище или сделать умный вид и остаться на табурете?

Крокодил Гена давно спел про день рождения и уже заканчивал серенаду голубого вагона, а шороха за палаткой все не раздавалось.

«Неужели полез в котлован?!» — ужаснулась я и, плюнув на умный вид, решительно встала и распахнула дверь.

Он стоял напротив порога. В измазанном глиной долгополом пальто, в исполосованных разводами брюках и мял в потемневших от грязи руках когда-то белоснежный носовой платок.

Секунды три или четыре мы молча рассматривали друг друга, потом я отодвинулась с прохода внутрь палатки, и он беззвучно сделал шаг мне навстречу.

Пока я запирала дверь, МММ протиснулся в узкую щель между коробками, сел на пустой ящик из-под пива и скорчился там, пригибая голову к коленям. Ему казалось, что он спрятался.

— У вас что-то случилось? — спросила я и налила в пластмассовый стаканчик минеральной воды.

Мужчина помотал головой сначала отрицательно, потом утвердительно и движением подбородка отказался от предложенной воды. Скорее всего, не потому, что не хотел пить, он просто боялся не удержать стакан в трясущихся руках.

«Что же у них там произошло?! — в который раз подумала я. — Почему он так испугался?»

Голос из репродуктора возвестил о том, что мы слушает «Русское Радио», поблагодарил нас за внимание к радиостанции и предложил вниманию поклонников Аллы Борисовны неувядающий шлягер об айсберге.

— У вас что-то случилось? — более настойчиво спросила я. — Вы от кого-то убегали, я видела через окошко…

Мой дубль два так же остался без ответа. Только колотить и корчить моего гостя стало отчетливей. В ознобе он задевал плечом коробку с «тульскими пряниками в полном ассортименте», и целлофановые упаковки полукилограммового развеса поскрипывали, задевая друг о друга, и из ящика доносился такой звук, словно туляки с недовольством перешептывались между собой.

Догадываясь, что беглецу следует дать передышку, я молча смотрела на случайного гостя и удивлялась прихотливым изгибам судьбы. Скажи мне кто-нибудь полчаса назад, что сам Пирс Броснан скрючиться в моей палатке за ящиком с полным ассортиментом, расхохоталась бы до коликов. Кто я и кто он? Две разные планеты. На моей пустыня и пивная тара, на его — жизнь в цветущем саду и сверкающий лимузин. Даже очень испуганный, он был нереально красив. Такие мужчины не ходят по улицам, не выносят мусор, не чистят картошку. Они улыбаются женщинам с плакатов и экранов телевизоров, иногда мелькают в окошках лимузинов с личным шофером и появляются в снах. Мой тип.

Что такое мой тип мужчины я поняла лет в шестнадцать. Тогда я еще жила в крошечном Городке в ста тридцати километрах от областного центра, ходила в школу и старательно училась. Мы все старательно учились, мечтая выбраться из Тмутаракани, мы все об этом мечтали.

В четырнадцать лет, если оперировать словами бабушки, я едва «с глузду не сбилась». Родители развелись, папа неожиданно ушел из дома и от растерянности и обиды, я чуть не наделала глупостей. Обычных девчоночьих с танцами допоздна, первой бутылкой пива и слюнявым поцелуем в подъезде. Не понимая чего мне нужно, затесалась в компанию юнцов, наглядно бунтующих с помощью тяжелого рока, металла во всех местах и черных маек с эмблемами из зеленых лиц с кровавыми подтеками.

— Через десять лет, когда ты вырастешь, — говорила, уговаривала мама, — ты будешь переходить на другую сторону улицы при виде этих знакомых. Ты другая, поверь.

Я смеялась. Самый классный пацан Витёк Труба гуляет со мной. Я с ума сходила по его пирсингу над бровями, длинной растрепанной челке, спадающей ниже переносицы, железным перстням в виде черепов, крестов и оскаленных звериных морд. Самые клевые ботинки, на самой толстой подошве были у моего бой френда. Танька Фурцева синела от злости, когда Труба приходил встречать меня после школы.

Сам Витек учился на автослесаря в соседнем ПТУ и играл на бас гитаре в коллективе с многообещающим названием «Покойники».

Девять лет назад, девятого мая, мы с Трубой сели на электричку и отправились в областной центр, в Город, где я теперь живу. Выехали почти без денег, — прошвырнуться вдоль широких проспектов, покататься на трамваях и троллейбусах (в родном Городке из общественного транспорта только редкий автобус на улицах появлялся), людей посмотреть, себя показать.

А показать, честно говоря, было что. Встречая сейчас на улицах подобных юнцов в растянутых черных майках, спускающихся чуть ли не до колен из-под заклепанных кожаных косух, я обязательно улыбаюсь и вспоминаю себя такую же. Лохматую, крутую как хвост поросенка, и гордую кавалером до боли в растянутых в улыбке скулах.

Мы ехали на задней площадке троллейбуса. Труба нес какую-то чушь и обнимал меня за плечи с покровительственной небрежностью.

Троллейбус остановился на остановке в центре города и на подножку заскочил высокий юноша (не парень, а именно юноша, я сразу почувствовала разницу) в светлых отутюженных брюках, светло бежевой рубашке с расстегнутым воротом и тонком трикотажном жилете. Он пробил талончик и встал на задней площадке у двери.

Мой кавалер прекратил «шутить» на весь салон, прищурился в сторону нового пассажира и, вдруг, отпустив мои плечи, с размаху молодого человека по спине:

— Сашок, здорово! — завопил Труба. Юноша развернулся и с недоумением посмотрел на моего кавалера. — Забыл?! — орал тот. — Это я, Втек из «Покойников»! Помнишь рок-фестиваль в декабре?!

Молодой человек нахмурился, припоминая, мне показалось безуспешно, он так и не вспомнил никаких покойников, но, тем не менее, улыбнулся и пожал протянутую руку:

— Здравствуйте, Виктор, — и уже в мою сторону, — добрый вечер, девушка.

Для меня эти два обращения расставили все по своим местам. Виктор, девушка, добрый вечер.

Но Труба, как говорилось у нас в простом народе, совершенно «не сек фишку».

— Девушка, — фыркнул он. — Это ж Сонька! Ты чо, забыл?!

— Добрый вечер, Софья, — поправился «Сашок» и опустил голову в легчайшем поклоне. — Очень приятно. Александр.

Труба что-то гоготал, икал фальцетом, а я была готова провалиться сквозь пол троллейбуса прямо на асфальт, между колес и пускай давят. Так мне было стыдно. Словно со стороны я видела себя и Трубу — нелепую, расхристанную парочку растреп и бунтарей. «Рокеры-шмокеры, — пронеслось в голове и совершенно неожиданно добавилось: — А ведь кто-то же его целует. Каждый день.»

Но не я. Таких как я царапают пирсингом и угощают пивом.

Когда Александр спрыгнул с подножки троллейбуса, меня чуть не стошнило. Труба орал ему вслед о предстоящей встрече на очередном рок-фестивали, обещал «мы всех порвем!» и мнил себя крутым. Я ушла в себя, в односложные фразы и думала лишь об одном — «а ведь кто-то его целует каждый день».

Витек решил, что я заболела, перекаталась на троллейбусе и потому молчу, не слышу и не понимаю.

Мама оказалась права. Только немного ошиблась в сроках, я начала переходить на другую сторону улицы не через десять лет, а гораздо раньше — на следующий день десятого мая. Утром в тот день я поняла, что тип мужчины, от которого у меня всегда будут дрожать колени и пересыхать горло это «мальчик из хорошей семьи».

Витек Труба отозвался на перемены одной фразой:

— Не понял юмора, — сказал Витек и отправился дружить с Татьяной Фурцевой. Через десять месяцев, не окончив школу, Татьяна родила девочку.

Сегодня у Трубачевых двое детей и «автосервис» в гараже. В прошлом году Трубу едва не посадили — весьма облысевший бас-гитарист коллектива «Покойники» не удержался и спер электрогитару у артистов заезжего ВИА. Трубу поймали и побили, но от тюрьмы Танька его отмазала при помощи двух поросят и бабушкиной иконы Николая Угодника, вовремя проданной случайно подвернувшимся иностранцам. Выглядит Татьяна никак не на двадцать четыре года, а на тридцать с хвостом, и сейчас, если попросят, я смогу прочитать в средней школе лекцию о вреде ранних половых контактов. Причем, с солидной доказательной базой в виде школьного альбома и фотографий с прошлогодней встречи выпускников. Для любительниц отутюженных юношей, доклад могу закончить лично изобретенными тестами для проверки подлинности типажа «мальчик из хорошей семьи». Если встреченный вами юноша продолжает вызывать подозрения, попробуйте при нем заплакать или испачкать руки. У настоящего «мальчика из хорошей семьи» всегда окажется в запасе чистый носовой платок. Тестирование рекомендую повторить — один раз со слезами, второй с руками, — так как чистый носовой мог случайно заваляться в кармане кавалера с незапамятных времен. Надеюсь, лекция получиться занимательной и шутку дети оценят.

…Когда-то белоснежный платок Броснана прошел бы любую проверку. Пирс поискал глазами корзину для мусора, но прежде чем зашвырнуть туда платок, машинально обтер им носки испачканных ботинок.

Пять баллов по пятибалльной шкале для воспитанных мальчиков Софьи Ивановой. Туфли обтер неглядя, абсолютно машинальным, привычным движением.

— Может быть, все же выпьете воды?

— Да, спасибо.

Ухоженные пальцы с короткими ногтями дрожали, минералка струилась по подбородку, и я протянула гостю бумажную салфетку.

— Спасибо.

Громкоговоритель давно заткнулся на столбе, экономные циркачи приглушили освещение, и народ с площади разошелся. Софья Иванова и Пирс Броснан сидели в субмарине «ООО „Альянс“ владелец Тушкоев И. А.» и пили минеральную воду — гость слепо таращился на коробки с «Волшебной Фантазией», я смотрела на него и начинала привыкать к присутствию рядом мужчины из чужой жизни. Его губы горестно кривились, словно мысленно он продолжал с кем-то разговаривать, зачесанные назад волосы упали темными прядями на выбритую щеку, гость напоминал Джеймса Бонда, только что выпрыгнувшего из пасти крокодила. На роль спасенной красотки я могла бы предложить себя, но наш режиссер проводил кастинг на небесах, а я так высоко не торопилась. Я думала что Бонд скоро уйдет. Попьет воды, отдышится и, ничего не объясняя уйдет.

Но он сидел на перевернутом пивном ящике, вертел в руках пустой пластмассовый стаканчик и даже бровью не вел в сторону двери.

Собравшись с духом, я закинула удочку:

— Извините, это конечно, не мое дело… но я видела, как за вами кто-то гнался. — Реакции не последовало и я, осмелев, продолжила: — Может быть, стоит вызвать милицию?

Этим вопросом я реакции добилась. Квадратный подбородок кино-героя дернулся, задрожал, и гость выдавил фразу:

— Вы знаете… мне кажется… я только что убил свою жену…

Сказал и посмотрел на меня так удивленно, словно не понимал до конца, что он только что произнес. И не послышалось ли ему это.

Я расслышала хорошо. Что называется, приехали, господа.

Я взяла из россыпи поштучных сигарет первую попавшуюся, нашарила на прилавке зажигалку и, подтянув к себе за дужку мусорное ведро, пробормотала:

— Мне надо мусор выбросить…

Захлопнув за собой дверь палатки, я прижалась к ней спиной и долго, широко разинув рот, ловила холодный ветер. Невдалеке ворочались в клетках звери, какой-то гортанный, скрипучий рык резал воздух, из палатки не доносилось ни звука. Мой гость врос полами кашемирового пальто в дощатый пол и никуда не торопился.

Боже, ну почему со мной вечно случаются всякие истории?! Тест на носовой платок перестал работать?! «Мальчики из хорошей семьи» повсеместно помешались и начали убивать своих жен?

Мой бывший муж прошел платочную проверку трижды, я еще жива, но уже не замужем. Пожалуй, читать лекции в средних школах мне еще рано.

Оставив ведро за порогом, и так и не покурив, я открыла дверь и шагнула в теплое нутро субмарины.

Пирс-Бонд даже глаз не поднял при моем появлении. Окаменел как постамент и дрожал где-то глубоко внутри себя.

Я села напротив и громко шлепнула зажигалку о прилавок. Пирс вздрогнул и взглянул исподлобья:

— Вы вызвали милицию?

— Нет.

— Почему?

Я пожала плечами. Стоя за дверью палатки, о милиции я думала меньше всего, мне хватало собственных печалей.

— Вам лучше придти в милицию с повинной самому. Мне кажется, это зачтется.

Пирс покивал головой, зябко повел плечами и спросил:

— У вас что-нибудь выпить… есть?

Торговая точка Ибрагима Тушкоева не имела лицензии на торговлю крепкими спиртными напитками, но для с в о и х, постоянных клиентов мы всегда держали одну другую бутылку хорошей не паленой водки.

— Есть только водка, — сказала я.

— Налейте, пожалуйста, — сказал и протянул пластиковый стаканчик, с которым не расставался ни на минуту.

Я достала из-за коробок бутылку «Путинки», отвинтила крышку и плеснула на дно стаканчика. Пирс руки не убрал, я подумала немного, и заполнила стаканчик на половину.

— Как говориться… не чокаясь, — мрачно усмехнулся гость и выпил водку, не поморщившись.

Я развернула для него просроченную «Рафаэллу» и дала закусить. С водкой в качестве антисептика, точно не пронесет.

Медленно шевеля челюстями, МММ перемалывал кокосовую стружку и смотрел в одну точку. Я поставила на коробку рядом с ним на коробку с пряниками початую бутылку, развернулась к ним спиной и через щелку в «Волшебной Фантазии», посмотрела на дом из красного кирпича.

Рядом с подъездом Пирса Броснана и мадам Зеро стояли две служебные машины. Обе с мигалками, одна синяя с надписью «Милиция» на борту, другая белая с красными крестами.

«Значит все это правда, он ее убил,» — подумала с грустью и трясущимися пальцами сдвинула коробки, словно через узкую щель нас смогли увидеть.

— Пирс… — начала и поперхнулась. Сказка закончилась, герой шагнул с экрана прямо в палатку Ибрагима Аслановича, и следовало как-то определиться. — Извините, как вас зовут?

— Кирилл.

— Очень приятно, — ляпнула и подумала. А чего собственно приятно-то?! Приятного мало, ложиться под гусеницы чужих неприятностей я не спешу. Видимо, хорошее воспитание просто сработало. — Меня зовут Софья. Кирилл, рядом с вашим подъездом стоит машина милиции. Может быть вам стоит подойти к ним? Не усугубляя, так сказать…

Кирилл не стал смотреть на свой дом, не стал проверять мои слова, он дотянулся до бутылки водки, налил себе полстакана и медленно выпил.

Я кашлянула и намекнула:

— Кхм. К подвыпившим подозреваемым хуже относятся.

Кирилл похрустел очередной «Рафаэллой» и слабо покивал:

— Я сейчас уйду, Софья. Не беспокойтесь.

— К ним?

— Нет. К ним мне нельзя.

— Почему? Вы сделаете только хуже.

Он махнул рукой:

— Без разницы. Что сейчас, что завтра…

— Но вы пойдете?

— Да. Но не сегодня.

— Почему?

— Я не могу объяснить… — гость запнулся, — я один.

— В смысле?

— Я. Один.

— А завтра? Вы будете не один?

— А завтра… завтра будет завтра.

Вскочив, я с грохотом опрокинула табурет.

— Пирс, тьфу, Кирилл! У вас адвокат есть?!

— Есть. Да.

— Так чего вы здесь сидите?! Звоните адвокату, звоните двум, трем, четырем адвокатам! Время работает против вас!

Кирилл откинулся назад, оперся головой о стену палатки и посмотрел на меня. Уставив руки в бока, я возвышалась над ним все своим ростом в сто семьдесят пять сантиметров.

— Не надо возмущаться, Софья, — спокойно и, как мне показалось, слегка нетрезво, сказал гость. — Сегодня я не могу придти с повинной.

— Почему-у-у?! — взвыла я. — Будет только хуже! Вы что, телевизор не смотрите, газет не читаете?!

— Сонечка, я сам себе юрист и мне не нужен адвокат.

От ласкового «Сонечка», я как-то сдулась. Подняла с пола опрокинутый табурет и оседлала его, расставив ноги на манер всадницы.

Пожалуй, если взглянуть со стороны ситуация отдавала фарсом. Красавец юрист Кирилл, до обморока похожий на изысканного Пирса Броснана, залетает в затрапезную палатку ингушского таджика (или таджикского ингуша) Ибрагима Тушкоева, моментально очаровывает глупышку продавщицу и находит у нее понимание и прибежище. Через полчаса между продавщицей и Пирсом Броснаном согласие и нежная дружба. Они влюбляются друг в друга, он дарит ей кольцо с бриллиантом и любовь, она, через девять месяцев, дарит ему наследника и преданность до гробовой доски.

Сказки Венского Леса. Мелодрама для дневного показа — скучающие домохозяйки обрыдаются на славу и сожгут котлеты.

Но это только на первый, неглубокий взгляд. По большому случаю сказки закончились после слов «мне кажется, что я убил свою жену». С этой минуты начался триллер. На самом деле продавщица давным давно виртуально перезнакомилась со всеми жителями краснокирпичного дома, побывала через бинокль на свадьбе дочери мадам Мансарды, успела влюбиться в Джеймса Бонда и проникнуться сочувствием к пребывающей в перманентном подпитии мадам Мартини. Заготовочка та еще получилась. Умудрись Джеймс Бонд преступить закон в другое время, в смену Раечки или Земфиры, никакой нежной дружбы ему бы не предложили и дверей не распахнули. Девчонки вообще бы внимания не обратили на гонки с преследованиями по площади перед зверинцем.

Очень грустно Пирс Броснан продолжил речь:

— Побег с места преступления хорошо вписывается в схему убийства в состоянии аффекта. Так бывает в большинстве случаев. Натворил дел и… бежать куда глаза глядят. — Последние слова он произнес протяжно, по слогам.

— А куда раньше глаза глядели? — почему-то спросила я.

— Не знаю, — он покачал головой. — Не знаю. Страшно подумать…Если бы добежал до вокзала, не исключено, что сиганул бы с пешеходного моста на рельсы…

По спине стаей пробежали мурашки, и я чуть было не нарушила собственный запрет на курение в тесном помещении палатки. Получается, вовремя я выловила юриста у двери в кибитку. Мужики народ решительный, и как действуют на них двойные удары судьбы в виде известия об измене жены и последующем ее убийстве, предсказать сложно. Случается, что рядом с трупом изменщицы милиция находит тело ее убийцы.

Мудрый русский народ в таких случаях советует — с бедой надо ночь переспать, утро вечера мудренее.

Юрист Кирилл решил ночь не только переспать, но и перепить. Он уже в четвертый раз прикладывался к бутылке «Путинки», от еды, как я не уговаривала, отказывался, не смотря на то, что взамен просроченной «Рафаэллы» я смогла предложить ему собственный ужин — тушеный картофель с овощами и тушенкой в стеклянной баночке. «Ничего в горло не лезет,» — говорил Кирилл, хотя водка проникала в пищевод отменно.

Субмарина господина Тушкоева легла на дно и соблюдала режим секретности. От редких покупателей Кирилла скрывали коробки, я путалась со сдачей и никак не могла решить, как мне поступить дальше. Выгонять бедолагу на улицу я постесняюсь. Проявлять любопытство тоже, пожалуй, не очень удобно, но в связи с сложившейся обстановкой, определить приоритеты, будет не лишним.

Джеймс Бонд хрустел уже четвертой «Рафаэллой», двигал челюстями, не чувствуя вкуса, смотрел в одну точку за моей спиной и никуда не торопился. Выпив половину бутылки водки, он порядком захмелел и почти успокоился, — не дрожал и не вздрагивал от резких звуков, — когда рядом с ларьком остановилась милицейская машина. Вспышки мигалки осветили внутренности палатки, в окошко постучала крепкий кулак, и, открывая оконную задвижку, я заметила, как дрожат мои пальцы.

— Две пачки облегченного «Соверена», — сказал сержант и бросил на блюдечко деньги.

Выданная мною сдача нервно звякала по блюдцу, я никак не могла сообразить, правильно ли я посчитала деньги, но сержант неглядя сгреб мелочь, засунул сигареты в карман кителя и вернулся к машине.

Машина отъехала, я обернулась и увидела, что Кирилл, недавно почти успокоившийся, вернулся в прежнее состояние. Он скорчился на ящике и, обхватив голову руками, раскачивался и стонал:

— Что я наделал, что я наделал?! — спрашивал он себя и никак не мог остановиться. — Боже, ну какой я идиот?! Я же не хотел! — выкрикнув, он посмотрел на меня: — Белла… Софья! Я же не хоте-е-е-л!!

— Верю, — сказала я и подошла к нему, — я вам верю.

— Ну почему-у-у-у, почему-у-у-у…?!

— Так бывает. Вы потеряли голову.

— Да. Потерял. Давно. Боже, ну какой я идио-о-от!! Они же меня посадят! Без Назара посадят!

В общем-то, за дело и никуда от этого не денешься, подумала я, но вслух сказала совершенно другое:

— Если удастся доказать состояние аффекта, то может… и обойдется.

— Нет. Они не были даже в постели. Они меня посадят, — талдычил Кирилл, — даже под подписку не выпустят. Без Назара не выпустят. Ну, какой же я придурок! — гость треснул себя по голове, по колену, и пряники в коробке совсем разбушевались. Коробка гремела как погремушка и только чудом не падала на пол.

Хотя на этот момент, лучше бы она упала. Рухнула на пол и рассыпалась. Собирая упаковки обратно, мы бы отвлеклись.

— Кирилл, кто такой Назар и почему без него вас посадят, а с ним нет?

— Назар мой старший брат. И его нет. А без него мне с ними не справиться.

— А где ваш брат?

— Далеко. Ему сюда нельзя, — бубнил кино-герой, разжалованный в Кириллы.

— Почему нельзя? — терпеливо спрашивала я.

— Ему нельзя появляться в городе! Понимаешь, нель-зя!!

— Но если надо, то тоже нельзя?

— Да!

Интересная семейка получается у Мужчины Моей Мечты. Брат не может придти на выручку брату, а без него его посадят.

Ой. Осененная внезапной мыслью, я испуганно взглянула на гостя. Напротив меня, в тесной кибитке сидел нервный убийца, очень волновался… а что если это у них… семейное?! Что если его старший брат по той же причине от закона бегает?! Причем давно.

Матерь божья, куда я влипла?!

Стараясь не показывать своего испуга, очень спокойно, я выдала очередной вопрос:

— Кирилл, вашего брата разыскивает милиция?

— С ума сошла?! — возмутился тот. — Не мели ерунды.

— Тогда почему он не может приехать… откуда-то?

— Моя фамилия Туполев, — вздохнув, словно это все объясняет, сказал Кирилл.

— Рада за вас. И что из этого следует? Вы родственник авиаконструктора?

Туполев посмотрел на меня, как житель Нью-Йорка на чучело неандертальца в музее истории цивилизации и высказался:

— Вы газет не читаете? Мой отец Туполев Савелий Назарович. Его убили четыре года назад.

— Ну и что… ой, извините. Сочувствую. А кто убил?

Четыре года назад я была влюблена и газет не читала. Фамилия Туполев действительно что-то напомнила, но никак не в связи с убийством. Хотя… точно! В связке «Назар Туполев» было что-то очень знакомое, вот только что…?

Вспомнила. Это имя мой бывший муж произносил с таким пиететом, словно речь шла о коронованной особе.

— Вы… его брат?

— Дошло наконец-то, — вздохнул младший Туполев. — Да, Назар Туполев мой старший брат.

Очень боясь показаться совсем уж бестолковой, я осторожненько спросила:

— И он не может быть в этом городе? — По моим смутным воспоминаниям Назару Туполеву принадлежал негласный титул «Король Города».

Судя по взгляду Кирилла, от титула «мисс бестолковость год нынешний», мне отвертеться не удалось. Но разговор о брате расправил сведенные ужасом плечи Кирилла, смутные очертания силуэта, притулившегося за ящиком с пряниками обрели почти прошедшую горделивость, и взгляд почти блеснул в ночи.

Но хватило горделивости не надолго. И я как-то сразу догадалась, что если младшего братишку не посадят, то старший брат сам ему голову оторвет. Уж это точно.

— А-а-а, без брата вы не справитесь?

— Нет. За Беллу они мне отвесят по полной программе — с КПЗ, переполненной камерой… и ни один адвокат не поможет.

В принципе за дело, я насмотрелась среди соседей буйных мужей, но, тем не менее, придала голосу сочувственность:

— А как же состояние аффекта?

— Без разницы. Они даже в постели не были.

— Подождите Кирилл, — я встала, пригладила волосы и промямлила: — Видите ли в чем дело… Дело в том, что Генрих Восьмой давно ходит к вашей жене…

— Кто?!?!

— Простите. Рыжебородый мужчина в дубленке.

— Мне послышалось, что «Генрих Восьмой».

— Не послышалось, — созналась я. — Это я так его для определенности прозвала. Видите ли, в чем дело…

— Короче.

— Короче я работаю в этой палатке полтора года, — шагая по буквам, четко отрапортовала я. — И если вам это поможет, то могу составить для предъявления в суд график визитов Генр… любовника вашей жены в ваш дом.

— Что-о-о?!?!

— О, боже, — вздохнула я. — Я работаю сутки через двое. И по режиму своей работы смогу точно установить дни визитов этого типа. Например. Я помню — Тушкоев привез коробку со шпротами (точную дату можно установить по накладным), я расставляла банки на витрине и видела, как рыжебородый мужчина с цветами входил в подъезд. Или так, — день когда у палатки подрались два бомжа (число можно проверить по милицейскому протоколу, бомжи нам витрину разбили), тоже был приемным…

Глаза и рот Кирилла приобрели очертания московских баранок:

— Ушам свом не верю, — пробормотал он. — Вы что, хотите сказать, что жена изменяет мне полтора года?!

— В общем-то, да, — смутилась я. — Если бы она была жива, то я бы ни за что не стала вмешиваться… Но раз уж такое дело… раз уж ей все равно ничем не поможешь…

За полтора года я успела свыкнуться с мыслью об изменах жены моего героя, а вот Туполев был в шоке.

— Какой я болва-а-ан!! — пропел, простонал Кирилл. — Это же, это же…

— В общем-то… да.

— Помолчите, — приказал он и, схватив бутылку «Путинки», присосался к горлышку.

Три балла по шкале Софьи Ивановой. Даже с минусом. Когда Туполев, попив водки, обтер рот рукавом пальто, к оценке были добавлены еще два жирных минуса — рядом с его локтем лежала распечатанная упаковка бумажных салфеток.

Поупражнявшись, видит бог, совершенно автоматически, с оценочной шкалой, я посмотрела в несчастные глаза обманутого мужа и тут же устыдилась — бессердечная ты девица Софья! У человека такое горе, а ты ему рейтинг высчитываешь.

— Кирилл, а вы не можете позвонить своему брату?

— Нет.

— Вы не знаете номер его телефона?

— Не знаю. Его никто не знает. Есть только адрес электронной почты.

Как все, однако, сложно у богатых, поговорить по человечески не могут. Но я целенаправленно уводила Кирилла от мыслей об измене жены и переводила разговор на брата. Хотя больше всего, мне хотелось спросить — а что собственно произошло в вашем доме? Каким образом, в присутствии огромного Генриха Восьмого вы умудрились разделаться с женой?

Но я боялась возвращать Туполева в его дом даже мысленно и поэтому сказала:

— Кирилл, через две трамвайные остановки есть круглосуточное Интернет кафе. Может быть, вам стоит поехать туда и отправить брату сообщение?

Туполев-младший мрачно покачал головой:

— У него сменился адрес. Поэтому я и вернулся. — Кирилл зябко поежился и, запустив пальцы в волосы, скорчился и застонал: — Господи, ну за что мне все это?! Как я все это не-на-ви-жу!!

Я испугалась нового приступа отчаяния, замолкла, и он совершенно сосредоточился на своих несчастьях. Рассказывая ему о Белее и Генрихе Восьмом, я надеялась что он хоть немного, хоть чуть-чуть найдет для себя оправдания, немного переориентируется, но не угадала — сделала только хуже. Не знаю, как бы вела себя я, потеряв близкого человека, но наверное точно так же, корчилась от ужаса и рвала на себе волосы.

— Кирилл, пожалуйста, успокойтесь. Сделанного не воротишь…

— Да что вы понимаете! — вспылил он. — Четыре года назад я потерял отца, мать… в невменяемом состоянии, брат в бегах, теперь и я… идиот… Боже, какой же я идиот!! Ладонью по щеке! А она упала!

— Как?

— Как, как… головою об косяк! Вот как! Я и ударил-то несильно, — как-то удивленно, запинаясь, произнес Кирилл, — а она, она всегда, даже дома на каблуках…ходит…

«Ходила», — мысленно поправила я и вспомнила сногсшибательные шпильки мадам Зеро. Видимо, длинна ног у покойной подгуляла и даже дома она не снимала каблуков. Бедняжка.

— А если вам пойти к маме? Я вас, конечно, не выгоняю, но все же… близкий человек…

— Спасибо, но моя мама в лечебнице.

— В какой… — начала глупая Софья и тут же нажала на язык зубами. Слово «лечебница» у каждого нормального человека ассоциируется только с психиатрией и кому бы как не мне знать, по какому поводу там оказалась мадам Мартини.

Свое прозвище матушка Кирилла получила не случайно. Несколько месяцев назад, ночью в канун Нового Года до моей палатки непонятно каким образом — в домашнем стеганом халате и шлепанцах с пушистыми помпонами, — добрела по скользкой улице совершенно пьяная женщина.

— Мартини есть? — прохрипела в окошко.

— Только шампанское, — ответила я.

— А покрепче?

— Водкой не торгуем, — сказала строго и про себя добавила: — «Тем более что вам уже хватит».

— Тогда две бутылки, сухого, — заплетающимся языком сказала женщина.

— Шампанского? — уточнила я.

— Да, — сказала та и сняла с пальца перстень, — это залог. Денег нет.

Я чуть было не захлопнула окошко палатки перед ее носом, уже сделала решительное движение, но пальцы мадам Мартини вцепились в плексигласовую перегородку, не давая ей задвинуться:

— Пожалуйста, — прошептала женщина, — мне очень нужно.

И я тут же поняла, что за две бутылки шампанского эта холеная, надменная дама готова стать коленями в декабрьский снег и вымаливать самую дешевую, паленую шипучку.

— Хорошо, — я взяла кольцо с той стороны прилавка. Мой бывший муж и его мама научили меня разбираться в драгоценностях. Кольцо с изумрудом в оправе из бриллиантовой крошки стоило не одну тысячу долларов. — Я буду работать завтра до двенадцати часов дня. Или через два дня тоже с двенадцати. Приходите за кольцом.

Две протянутые через окошко бутылки мадам схватила так, словно это был спасательный круг для утопающего. Прижала к себе и, нетвердо перебирая ногами, помчалась к дому. Перед самым крыльцом она упала. Но, невероятно перекрутившись, успела вытянуть бутылки вверх, приложиться со всего маху об лед спиной и, не поднимаясь, на карачках, вползла в подъезд.

Жалкое получилось зрелище.

На следующий день за кольцом никто не пришел. Я побоялась оставлять его Раисе или Земфире, — не от того что опасалась их непорядочности, просто не хотела рассказывать ночного происшествия, — но, заглянув в палатку вечером, услышала:

— Прикинь, тут какой-то верзила заходил, — сказала Раечка, — спрашивал, не у нас ли какая-то пьянчуга кольцо в залог оставила.

— Орал?

— Нет. Похоже, тетка сама не помнит, где чего делала.

Я вернулась к себе и оделась поприличнее. Приглашения в гости для изъявления благодарности от мадам Мартини я не ожидала, но из прошлой жизни отлично помнила, каким призрением может окатить затрапезную визитершу охранник богатого дома. Улыбаться и кланяться прерогатива швейцара или дворецкого, а охранник для того и поставлен, дабы стращать и не пущать.

Достойно одетая я подошла к подъезду и нажала кнопку домофона. Звонила не долго.

— Вы к кому? — прохрипел в динамике голос.

— Я должна передать вашему жильцу одну вещь, — гордо сказала я. — Откройте.

Дверь моментально распахнулась и на пороге, вежливо отступив в сторону, нарисовался охранник — в черном костюме, при галстуке и неплохом одеколоне.

Процокав каблуками по мозаичному полу, я дошла до стойки вахты и положила на нее перстень.

— Эта вещь принадлежит высокой седовласой женщине из вашего дома, — храня на лице достоинство, проговорила я. — Прошу вас ее передать.

Скорее всего, за то, что пьянющая жиличка незаметно ускользнула из дома, охранники получили нагоняй. Не остановить нетрезвую женщину, выбегающую на мороз в халате и домашних тапочках, мог только самый бестолковый из профнепригодных вахтеров.

— Спасибо. Передадим, — проблеяли мальчики, и я откланялась, не забыв поглазеть по сторонам. Холл краснокирпичного дома напоминал филиал ботанического сада при нашем университете.

Больше мадам Мартини подобных вылазок не повторяла. Ее примерно наказали и приставили охрану в виде гориллоподобного змея с ледяными глазами.

…Бедный, бедный Кирюша Туполев. Я едва удержалась, что бы не погладить его по головке. Надо же, и этому «мальчику из хорошей семьи» больше нужна мама, чем женщина.

— Давайте я приготовлю вам кофе? Есть хороший…

Гость покачал головой и шмыгнул носом.

Жалеть нельзя, разревется, напомнила себе и добавила в голос жизнелюбия:

— У меня тушеная картошка в баночке есть. Хотите? Вы когда в последний раз ели?

— В прошлой жизни, — выдавил он и хрипло толи расплакался, толи закашлялся. — Тушеная картошка любимое блюдо Назара. У него на икру аллергия. И на омаров тоже… аллергия. А у меня похоже, что на жизнь. Знаете, чего я хочу, Софья?

— Чего?

— Запереться где-нибудь и писать. Всю жизнь хотел. Раскрыть толстую тетрадь, наточить карандаш и писать, писать, писать. И чтобы рядом никого. Купить домик где-нибудь в глуши, посадить картошку, завести козу и собаку… Вы бы так хотели? Софья?…

— У меня была коза. В деревне у бабушки.

— Да? — оживился он. — И как ее доить? Вы умеете?

Я пожала плечами:

— Это не сложно.

— А где живет ваша бабушка?

— Она умерла.

Эти слова вернули на его лицо маску из страданий. Он скуксился, готовый заплакать, и я таки провела ладонью по шелковистым черным волосам.

— Спасибо, Софья, — булькнув горлом, сказал Джеймс Бонд из бывших. — Спасибо.

Та-а-ак. Еще минута и разрыдаемся оба. Я отдернула руку и полезла в сумку за баночкой с картошкой.

Запах, вырвавшийся из-под пластиковой крышки, — жареного лука, тушенки и лаврового листа, — вызвал у нас обоих приступ тошноты.

— Уберите! — взмолился Кирилл и уткнулся носом в душистое кашне. — Уберите сейчас же. Не то меня вырвет.

Ох, и беда с этими неженками!

Да и с впечатлительными Софьями тоже не соскучишься. Поставил бы Тушкоев в палатку нормальный телевизор, ничего бы подобного не случилось. Сидела бы себе Софья у экрана, не отрываясь от дела, торговала пивом и даже ухом в чужие тайны не вела.

А теперь? Теперь на пустой таре сидит перепачканный английский джентльмен, одним видом способный выжать слезу из камня, и имеет аллергию на жизнь.

И скажите мне на милость, что с ним делать?! Одно дело любоваться красивым мужиком через бинокль или со ста метров, другое дело выступать в роли наперсницы через сорок минут после знакомства. Так быстро я даже в электричках не успевала передружиться.

Что же делать? Намекнуть на дверь? Или предложить свое общество как печальный финал беспечной жизни мальчика из хорошей семьи? Эх, горе луковое. Лучше бы я выбрала в идеалы более брутальный персонаж. Генрих Восьмой — чем не греза? Мощный, как паровоз, богатый, как Крез, наглый, как танк и такой же непробиваемый. Такой бы жену бить не стал. Пересчитал бы сопернику зубы, ребра и пальцы, жену в угол на всю ночь, а сам в теплую постельку баиньки. Утром на трезвую голову спокойно помог собрать жене чемоданы.

А этот… греза моя. Жену и то случайно прибил.

Разозлившись, я схватила с прилавка зажигалку, взяла из россыпи сигарету и выскочила на улицу — на холод, Софьюшка, на холод. Я боялась стать благородной и терпеливой и ввязаться в историю. А у меня через полгода защита диплома и новая жизнь.

Минут пять я мерзла и курила. Из палатки не доносилось ни звука. Печальная тишина окутала субмарину «ООО „Альянс“», темень, прореженная фонарями пугала, и мне почему-то показалось, что за переборкой субмарины остался товарищ-матрос. Без надежды, глубоководного костюма с запасом воздуха, преданный и покинутый экипажем. Ему плохо, он погибает и помощи не ждет. Картинка выписалась темным маслом, лицо подводника белело из темноты иконописным ликом первого христианина.

До завтрашнего утра оставлю товарища-матроса у себя, решила я и вошла в палатку. Вздохнула, посмотрела на гостя и поймала себя на мысли — лукавишь, Софья.

Жалость и, определенно, надежда на роман перемешались в соотношении пятьдесят четыре к сорока шести. Ни одна нормальная российская деваха не выкинет ночью на мороз такого красавца. Если кто-нибудь, где-нибудь встретит на своем пути стойкую женщину выгнавшую пинком за дверь вылитого Джеймса Бонда, позвоните, пожалуйста, где бы ни была, приду взглянуть на такую особу.

Кирилл Туполев даже не пытался выглядеть Джеймс Бондом. Он напоминал проколотый воздушный шарик без воздуха. Ему было плохо, он был один, а я… черт дери меня за ногу! Давно не совершала добрых поступков.

— Кирилл, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Вы уже помогаете, спасибо, — уныло пробормотал он.

— Да вроде бы ничего особенного…

— Нет, нет, Софья, — горячо перебил Туполев и немного оживился, — уверяю вас, я очень благодарен! Без вас, я бы давно чокнулся! Ни с одним из своих знакомых я бы не смог быть так… так… как бы это точнее выразить…?

«Так откровенно малодушен? — предположила я. — Испуган? Натурален?» Кирилл не мог подобрать фразу, выражающую свое унизительное состояние.

Странный народ эти мужчины, поплакал бы как следует, глядишь — и полегчает.

— Что вы собираетесь делать дальше? — перебила я.

— Не знаю, — честно ответил он. Мне даже страшно подумать о том, что будет завтра. Поверьте, я знаю, что такое тюрьма.

— Неужто сидели? — поразилась я.

— Ну что вы. Конечно, нет. Но вы помните, что произошло четыре года назад?

— Не помню.

— Из-за этой истории Назар не может вернуться в город… Все так плохо. Неужели вы ничего не знаете?

— Нет.

— Странно. Мне казалось, весь город в курсе.

— Я не весь город. У нас разный круг общения.

— Да, да, конечно. Но все же странно. Я был уверен.

Он встал и закружил на тесном пятачке перед прилавком. Полы пальто задевали ящики, неловко дернув головой, он сшиб с полки стеклянную баночку с сахарным песком и засыпал себя белыми кристалликами. Внезапно, в моем госте проснулась жажда деятельности, но от никак не мог выбрать вектор ее направления, — в направлении двери он не стремился точно, — кружил, вращался перед прилавком и искал в мыслях какой-то выход.

Я испугалась, что вращения Туполева наберут обороты и центробежная сила разметает по площади палатку Ибрагима Тушкоева. В зверинец улетят банки с кильками, до купола шапито долетят коробки с «Волшебной Фантазией», а пивные банки и бутылки, на радость местным алконавтам, равномерно рассеются по округе в радиусе трехсот метров. Смерч в кашемировом пальто разорит Душмана Аслановича и оставит без работы Зульфию, Раечку и Софью.

Переключатель вращения разместился в голове Туполева-младшего, я поймала полу пальто, дернула ее, довольно сильно, и приказала:

— Сядьте, черт бы вас побрал!

Сахарный песок последний раз скрипнул под подошвами ботинок, Кирилл опомнился и посмотрел на меня сверху вниз:

— Простите, я вам насорил, простите, я просто вспомнил…

— Что?

— Многое. Очень многое. И, кажется… если меня посадят… я тоже повешусь.

— Почему тоже? Да, сядьте вы, в конце концов! Вон, водки выпейте!

— Да, да, конечно, благодарю. — Он схватил бутылку «Путинки» за горлышко и сделал несколько судорожных глотков. Поперхнулся, закашлялся и вдруг рассмеялся хрипло: — Все закономерно! Все стало на круги своя! Брат за брата, око за око. — Он опустился на ящик, занял свое, уже привычное и нагретое место, и почему-то погрозил мне пальцем. — Все так и должно случиться. Во всем есть высший смысл. Я только что это понял.

Кирилл выпучил обезумевшие глаза, оскалил зубы в нервной усмешке, и я подумала — допрыгались. В лечебницу к мадам Мартини скоро доставят Кирюшу в смирительной рубашке.

Я схватили веник (немного для защиты) и начала собирать в кучку рассыпанный песок. Кирилл перехватил мою руку, дернул больно и заставил сесть. Ему был необходим слушатель, он боялся остаться наедине со своими мыслями и сойти с ума.

— Послушайте, Софья. Четыре года назад… нет, начну так. Вы плохо знакомы с ситуацией в городе? Плохо? Тогда так. — Он говорил быстро, захлебываясь словами, но без запинки. — Наша семья имеет большое влияние в этом городе. Слишком большое, чтобы кому-то не мешать. Четыре года назад мой отец уже отошел от дел, и всем руководил Назар. Жестко, даже жестоко. Четыре года назад Назара заказали. Но убили отца…

— Почему? — перебила я.

— Случайность. Папа вышел на стоянку к машине в куртке Назара и похожей бейсболке. Снайпер ошибся и выстрелил в отца. Было темно, а папа и Назар очень похожи.

— Какой ужас, — пробормотала я.

— Да. После убийство папы, как это часто бывает, стороны договорились.

— Назар договорился с убийцами отца?!

— Да. Иногда так легче. Он и два его врага обсудили положение, пришли к согласию, и в качестве отступного, Назар потребовал выдать ему киллера.

— Сдали, — утвердительно выдохнула я.

— Нет. То есть, да. Заказ проходил через цепь посредников, киллер лично с заказчиками не общался, его вообще никто в глаза не видел. Но… В общем, кое-что о нем мы узнали. У киллера была странная кличка — Самоед. Он был профи из бывших армейских спецов…

— Тогда почему никто не знал, как выглядит этот Самоед? — снова перебила я. — Если вы все такие влиятельные, то почему не смогли поднять армейские архивы и найти в личном деле фотографию убийцы?

— Пластическая операция, — скупо объяснил Кирилл. — Но мы, вернее, те два типа, что заказали Назара, сумели установить, что у Самоеда есть младший брат — парнишка восемнадцати лет.

Кирилл, вдруг замолчал, скривился, как от зубной боли и сцепил пальцы в замок.

— Что было дальше? — подтолкнула я.

— Брата Самоеда взяли, — тихо и низко произнес Кирилл. — Ужасно трудно об этом говорить, Софья… но иначе вы ничего не поймете. Брата начали колоть…

— Бандиты?

— Нет, что вы, в милиции. Но парень… толи верен был, толи действительно ничего не знал о брате, — Туполев дотянулся до бутылки водки и сделал долгий, булькающий глоток, откашлялся и продолжил: — В общем, для вразумления парня сунули в камеру с уголовниками. На сутки.

— Ну! — Кирилл все время останавливался, и я подгоняла его восклицаниями.

— Уголовники парня опустили. Через два дня он повесился в тюремной больнице.

— О-о-о-ох, — только и выдохнула я.

— Да, — прошептал Кирилл, и его плечи нервно передернулись. — Менты перестарались. А Назар, честное слово, Софья, просил только припугнуть!

— Да-а-а, дела-а-а…

Мы дружно отвернулись к окну, и какое-то время наблюдали как вдалеке, по проспекту проносятся автомобили, проплывают освещенные аквариумы троллейбусов, и пешеходы, оскальзываясь на подмерзшей воде, торопятся домой. Призрак несчастного юноши, виновного только в родстве, повис между нами и, болтая белыми пятками, торчащими из штанин пижамы тюремной больницы, заслонил наши лица. Я всегда считалась впечатлительной девушкой с хорошим воображением.

— Что было дальше? — мой вопрос прогремел, как горошина в детской погремушке.

— А дальше пришли четыре письма под копирку. Каждому, кого Самоед считал причастным…

— Подождите, почему четыре? Если я правильно поняла ваш рассказ…

Кирилл не дал договорить:

— Четвертое письмо пришло капитану, отправившему парнишку в камеру к уголовникам.

— Вот как. И что там было написано?

— Самоед приговорил всех четверых к казни через расстрел.

— Оправданный пафос, — буркнула я.

— С его точки зрения. Но наш-то отец тоже был ни причем.

— Но его не насиловали в камере, — не удержалась я.

— Да, не насиловали, — мрачно согласился Кирилл. — И трое из четырех уже поплатились.

— Через расстрел?

— Если бы, — буркнул Туполев. — Только одного из заказчиков, того, что шел первым в списке, Самоед застрелил выстрелом в лоб. С капитаном и вторым заказчиком он поступил хуже. Подождал пока проникнуться, как следует, и послал по пуле каждому в позвоночник. Точно в нужное место, думаю, он специально для этого анатомию изучал. Теперь капитан и заказчик не совсем растения, но уже и не люди. Головы еще соображают, но пищу они получают внутривенно и возвращают ее в подгузники. — Кирилла снова передернуло: — Брат попросил меня добить его… если получит такое же ранение…

— Чего же только не бывает на свете, — выдохнула я.

— Да. В каждого из списка приговоренных Самоед стрелял по одному в год. Сейчас очередь Назара.

— Киллер намеренно тянул? Играл на нервах?

— Не знаю. После первого и единственного убийства все усилили охрану. Но от снайперской пули нет защиты. А Самоед высококлассный специалист. После второго выстрела в капитана, Назар уехал заграницу и не возвращается уже три года. Второй из заказчиков попался в прошлом году.

— Может быть он того… не осторожен был?

— Как же, — фыркнул Кирилл, — до сортира в бронежилете ходил. Двойника завел.

— И как же все произошло?

— На выходе после инаугурации губернатора. Он не мог туда не придти, киллер это знал.

— Что-то такое я вспоминаю, — пробормотала я. — Что-то такое писали в газетах, но я не очень поняла намеки журналистов.

— Кому надо, тот понял, — буркнул Туполев, — Назар теперь смертник.

— А вы не пробовали разыскать этого Самоеда и попробовать откупиться, что ли? Ведь не ваша семья начала вендетту, вашего отца убили первым.

— Пробовали. Но не нашли. И вряд ли Самоеду нужны деньги.

— Но ведь они начали первыми! Самоед и его хозяева!

— Голову киллера потребовал именно Назар, — терпеливо произнес Кирилл, — и теперь он приговорен.

— Не совсем справедливо, — заметила я. — парнишку конечно очень жаль, но ведь вы говорили, что Назар просил только припугнуть. Это капитан перестарался.

— Киллера не интересуют нюансы. Он приговорил всех четверых.

— И что вы теперь будете делать?

— А мы уже делаем, — усмехнулся Кирилл. — Назар руководит делами из виртуального офиса.

— Как это?

— Через Интернет. Вообще-то это уже принятая мировая практика. Секретарша у себя дома принимает сообщения, бухгалтера, клерки, юристы работают так же. Сейчас этим никого не удивишь.

— Первый раз о таком слышу, — призналась я.

— Это очень удобно, — Кирилл пожал плечами, — нет расходов на содержание офиса и легче подобрать специалистов.

— А дома, в этом городе?

— Домашними делами занимаюсь я. Но на этом городе наш бизнес не заканчивается… — Кирилл, вдруг, оборвал себя на полуслове, с громким стуком бухнулся коленями на пол, и, схватив мою руку горячими ладонями, прижал ее к груди: — Софья! Вы можете мне помочь!?

— Чем же? — удивилась я.

— Мне нужен ноутбук. Мой. В нем вся информация…

— Подождите, подождите, — отстранилась я. — Какой ноутбук?! Я поняла, что ваш, но где я-то могу его взять?!

— Сходите за ним!

— Куда?!

— Домой! Он в прихожей, как войдете, сразу налево у вешалки. Я вошел, поставил кейс у двери и услышал в гостиной… ну, в общем, не раздеваясь, вошел в комнату, дальше вы все знаете.

— Не-е-ет, я не могу, — я выдернула свою руку, она была влажной, обтерла ее о брюки и повторила: — Я не могу.

— Почему?! Это мой дом, мой кейс! Вот ключ.

— Да, не могу же, я вам сказала!

— Но почему?! Почему?!

— Да не могу, и все тут.

— Я умоляю, — протянул Кирилл, и, перехватив меня за локти, тряхнул. — Это же так просто! Вот ключ. Дома никого нет. Прислуга придет только послезавтра.

— Меня охрана к вам не пустит.

— Пустит. Я позвоню маме в больницу, она перезвонит охранникам на вахту и скажет, что прислала медсестру за вещами. Наши квартиры на одной площадке. Вы откроете дверь, как отключить сигнализацию я вам скажу. Это же так просто!

— Нет.

— Но почему?!?!

Прошло несколько минут, а я так и не ответила. Я не знала, как потактичнее объяснить безумному от ужаса человеку, что моя жизнь только-только начала опять налаживаться, что рисковать и впутываться в историю с криминальной подоплекой я никак не могу. Мне не хочется, не можется и не получиться никак. Я устала, я живу на подводной лодке в автономном режиме и только в исключительных случаях спасаю терпящих бедствие моряков. Моя задача — накормить, напоить и обогреть. На дальнейшее человеколюбие Софьи Ивановой не распространяется. Я самаритянка, а не гладиатор. Я боюсь тигров и острых предметов, я ведаю страх, печали и упреки. Моя субмарина из яичной скорлупы и в любую минуту может дать течь. Не ждите от меня Поступков. Я просто женщина, а не Александр Матросов.

— Кирилл, выслушайте меня, пожалуйста. — Мой гость сидел опустив голову и на обращение никак не отреагировал. Он окаменел и упал внутрь себя. — Я кое-что хочу вам объяснить. Я не ханжа, не упертая правдоискательница, мне двадцать четыре года и за этот время я не встретила ни одного человека хоть в чем-то не противоречившего закону. Достаточно вспомнить правила дорожного движения. Все ловчат, все преступают. Я торгую просроченными конфетами и могу продать бутылку пива подростку. — Кирилл поднял голову и посмотрел на меня. — Не потому, что беспокоюсь за товарооборот товарища Тушкоева, а потому, что не продай я им эту несчастную бутылку пива, они, то есть девчонки, если решили ее выпить, все равно выпьют. Подойдут к любому мужику и попросят «дядя, купи пива». Не к женщине, женщина их скорее всего отчитает, а конкретно к мужчине, в котором еще эдакую слабость к малолеткам заметят. И что произойдет дальше?

Я втягивала Кирилла в дискуссию и ждала ответа.

— Что? — наконец спросил он.

— Не знаю. Мужчина может просто купить им бутылку «Жигулевского», а может сказать: «Девчонки! Зачем вам это пойло? Пойдемте, со мной угощу „Миллером“». Или шампанским, или мартини, или ликером. А может и водки купить, типа, слабо, девчушки? Смотри сюда, — я отодвинула занавесочку за своей спиной, — это две бутылки слегка просроченного пива. Можешь считать меня ненормальной, но это для подобных случаев. Отравиться не отравятся, но понос проберет однозначно. Как думаешь, на следующий день им захочется повторить опыт?

Туполев слабо улыбнулся:

— А не боишься, что отравятся?

— Нет. Точно знаю, что обойдется гадким привкусом и жидким стулом. Какое-то время пива им больше не захочется. И на педофила девчонки не наткнуться.

— А конфеты?

Я хитро улыбнулась:

— А я больше двух штук в одни руки не отпускаю, говорю — кончились. И вообще, у дорогих конфет срок годности с запасом. Тем более что килограммами их не покупают.

Кирилл распрямился и оперся спиной на стену палатки:

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Хочу показать, как легко убедить самого себя в правомерности любого гадкого поступка. Главное подвести базу, оправдание всегда найдется.

— Ты продаешь малолеткам пиво из сострадания или все же понимаешь, что поступаешь бессовестно?

— Понимаю. И если вижу перед собой разболтанных девиц, которых уже не один понос не остановит, могу отчитать безжалостно.

— Какие мы предусмотрительные, — ядовито усмехнулся Туполев.

Я добилась своего. Кирилл перестал умолять и давить на психику, продажа некондиционных товаров немного его отвлекла. Бухаться на колени он больше не собирался.

— Как ты думаешь поступить дальше? — спросила я.

— Мне нужна фора в три-четыре месяца. Потом явлюсь с повинной.

— Зачем тебе это время?

Кирилл опять встал, задрал голову к потолку и выпалил вверх:

— Я пишу книгу. Чтобы ее закончить, мне нужен хотя бы месяц и еще два-три на договор с издательством.

— И о чем твоя книга? — немного заинтересованно спросила я.

— Прости, но это неважно, — буркнул Туполев и вернулся на ящик.

— Ты меня не обманываешь?

— Нет. Когда ты принесешь мне ноутбук, я покажу тебе текст.

Только что я непрозрачно намекала гостю, что договориться на моих глазах с совестью у него не получиться. Я не говорила ему в лоб — ты убил женщину, пусть случайно, но ты должен за это ответить. Я терпеливо ждала принятия мужественного решения.

Но ему удалось меня зацепить. Как для каждой гадости оправдание, так и для каждой рыбки есть своя наживка.

— О чем твоя книга? — повторила я.

Кирилл усмехнулся, оперся локтями о прилавок и посмотрел на свой дом.

— Это мечта. Фантастический роман.

— Звездные войны и все такое?

— Почти. Но там, на моей планете все по-другому. Красивые женщины всегда добрые, мужчины не предают друзей…

— Утопия?

Он рассмеялся:

— Знаешь, после Назара ты первая, кому я в этом признался. Даже мама не знает о Коумелле.

— Коумелле?

— Это планета. Там умные звери и впечатлительные цветы. Звери живут своей почти разумной жизнью, а вместо собак и кошек, люди держат дома цветы. Представляешь — ты приходишь домой, а цветок радостно раскрывает бутон тебе навстречу. И благоухает. Если его обидеть, он вянет. Так учат детей — не обижать ничто живое…

Кирилл прерывисто, со всхлипом вздохнул, и я поняла, что, кажется, помогу ему. В обмен на обещание.

— Твоя книга почти готова?

— Да. Не хватало только эпилога. Но теперь я знаю, чем закончиться история.

— Все закончиться плохо? Как в жизни?

— Нет. Они найдут друг друга. Мой Алмен, Олия и его брат Азар.

— Азар, это Назар?

— Почти. Там все почти и условно, все относительно и призрачно. Утром гибкие туманы, вечером, пылающие над горными пиками закаты…

Я слушала и ловила себя на мысли, что почти вижу горные вершины, окрашенные отсветом пламенеющего заката, настолько хорошо Кирилл рассказывал о дивном мире. Ох, как захотелось мне побывать на этой Коумелле! Планета с умными цветами меня заворожила.

— А море там есть?

— Океаны. И в них разумная жизнь. Вторая, более древняя цивилизация.

— Здорово! Дашь, почитать?

— Обязательно. Как только ты принесешь мне ноутбук.

Заглатывать наживку я все же не торопилась.

— А набрать эпилог на другом компьютере у тебя не получиться? Потом, когда Назар или мама принесут тебе ноутбук, ты объединишь конец и начало…

— У меня нет денег, — перебил Кирилл.

— Совсем?

— Ну не совсем, кое-что в кошельке и на кредитной карте болтается. Но основная часть моих личных средств на счетах в московском отделении швейцарского банка. Почти восемьсот тысяч евро.

— Много, — вздохнула я. — Но при чем здесь ноутбук?

— У меня отвратительная память, я рассеян. Номера счетов занесены в память компьютера. Есть, конечно, еще зашифрованная бумажка в рабочем сейфе, но туда мне точно не добраться. Проще тебе сходить домой, и принести ноутбук.

— Ага, — расстроилась я, — ты все же считаешь, что сумел меня уговорить? Не выйдет, уважаемый. Шарить по чужим квартирам я не пойду.

— Это моя квартира! — вскрикнул Кирилл. — Мой компьютер, мои деньги!

— Ну, не знаю, — вякнула я.

Кирилл сел на корточки перед моими коленями, взял мои руки в свои и крепко сжал ладони. Его лицо застыло перед моими глазами — побледневшее, все еще испуганное, но уже не растерянное. Он принял какое-то решение и собирался его выполнить. Оставалось только заставить маленькую белую пешку шагнуть по полю в тыл черного короля.

— Софья, когда я к вам пришел, то, по-моему, сказал, что должен был сегодня ехать в Москву?

— Нет, точнее не помню.

— Так вот. Сегодня вечером я должен был выехать в Москву, поселиться в отеле и завтра в мой номер должен был придти Назар. Мы заранее обговорили все условия встречи. Но когда машина уже выезжала на московское шоссе, от Назара поступило СМС сообщение «Встреча переноситься. Связь по схеме номер три». Это значит, что он уже в России, но у него изменились обстоятельства и он свяжется со мной дополнительно через какое-то время. Софья, если вы не принесете мне ноутбук, я не смогу срочно связаться с братом. Я не помню, что значит «схема номер три».

— А послать сообщение SOS его секретарше в виртуальный офис, вы не можете? — я редко могла назвать себя дурочкой. Лапшу с ушей всегда стряхивала одним движением головы. — И не говорите мне, пожалуйста, что из-за плохой памяти вы забыли этот адрес электронной почты. Думаю, по нему вы отправляли сообщения по десять раз на дню.

— Да. Помню. Но его уже нет.

— Кого? Офиса?

— Да. Брат подготовил переезд из-за границы в Москву, все, как вы понимаете, происходит в строжайшей тайне и даже мама пока не знает, что Назар в России.

— Паранойя, — вздохнула я.

— Нет! Осознанная необходимость! Самоед не делает повторных выстрелов, он стреляет один раз и наверняка! А я не хочу добивать своего парализованного брата.

— Не орите, — сухо попросила я. — Мне надо подумать.

Взяла сигарету и вышла воздух.

На холодном небе ярко сияли звезды. Где-то в неснесенных частных домиках тявкали дворовые собаки, от зверинца доносилось хриплое сопение и скрежет досок полового настила клеток. За две недели соседства со зверинцем я даже на секунду не подумала пойти и взглянуть на зверей. Несчастные и запертые они не будили любопытства.

Лучше б интересовалась зверьми, чем окнами дома напротив, вздохнула и глубоко-глубоко задумалась. Кирилл несколько раз менял причину, по которой ему необходимо получить ноутбук. Сначала был роман, потом восемьсот тысяч евро, теперь схема номер три для связи с братом. Где правда?

Не исключено что все вместе и является причиной такой настойчивости, и Кирилл не лукавит. Впрочем, о невозможности связи, скорее приврал. Никакой офис, даже виртуальный не сворачивают за столь короткий срок. Кто-нибудь обязательно остается на связи.

Но что я знаю о правилах игры в прятки с убийцами? Ничегошеньки. Какой-то засекреченный канал связи должен иметь место. А приговоренный может не иметь сотового телефона, по которому его можно отследить и так далее.

Так врет мне Кирилл или нет? Куда он пытается меня втянуть или в его просьбе сходить за компьютером, нет ничего дурного? И как я буду чувствовать себя в последствии, если помогу ему избежать наказания — то есть взять восемьсот тысяч и скрыться?

Думаю, плохо буду себя чувствовать. Но если откажу ему в помощи, станет еще хуже. Вот ситуация-то! И что тут выбрать?

По крайней мере, дождаться утра, решила я. Затоптала окурок в землю и вернулась на борт субмарины.

Кирилл не знал, что я почти себя уговорила, и встретил возвращение словами:

— Если хотите, я отдам вам половину денег, что хранятся на счетах. Хотите? Это много, в долларовом исчислении около полумиллиона.

Я оседлала табурет как лошадь и усмехнулась:

— А мне так кажется, что мало. Свобода получается куда дороже.

Он поверил. Удивительно, но он поверил. Мы жили в разных мирах и мыслили разными категориями.

— Сколько? Сколько вы хотите?

— Все.

— Берите. Все! Только принесите текст!

Ну, вот все и прояснилось. Приоритетным является запертый в компьютере роман. Если бы гость начал торговаться или нести какую-то чушь об абсолютной невозможности связаться с братом, не исключено, что я прекратила бы всяческие разговоры на эту тему. Но Кирилл так обрадовался возможности вернуть свой текс, что я невольно растрогалась.

— Кирилл. Вам повезло. Вы наткнулись на альтруистку. Я способна работать за идею.

— То есть… вы согласны?! Вы сходите за компьютером?!

— Куда ж от вас деться, — вздохнула я. — Только сначала спрошу — вы верующий человек?

— Да. А что?

— Крестик носите?

— Ношу. — Он расстегнул рубашку и вытянул из-под нее оловянный крестик на черном шнурке.

Шнурок и старенький, потертый крестик, мало сказать меня умилили, растрогали окончательно и до слез. Красавец в кашемировом пальто, с золотой заколкой на галстуке и запонках в четыре моих зарплаты и оловянный крестик. Бывает же такое.

— Вы сможете поклясться на кресте, что после означенного срока, придете с повинной?

— Могу.

Он был готов на все, а я хотела спать спокойно и говорить своим детям с чистой совестью — ваша мама, детки, не совершила в жизни ни одного бесчестного поступка. Может быть на первый взгляд ситуация и отдавала фарсом, но у меня и без сокрытия беглых преступников полный набор интеллигентских комплексов, главным из которых является неизживный комплекс вины. Если Кирилл Туполев через четыре месяца не придет в прокуратуру, это останется на его совести. Я не хочу ворочаться в бессонной постели, собирая в кучу грехи и размышляя — а правильно ли я поступила тогда-то и тогда-то, а нельзя ли было поступить иначе? Я бы предпочла спать спокойно, и клятва Кирилла нужна мне как таблетка димедрола. Что произойдет дальше, один Бог ведает, но я сделала все возможное. Не отказала в утешении грешнику, дала приют гонимому и вообще, была на высоте.

— Клянитесь.

— Софья, я обещаю вам, что через четыре месяца или раньше, как только закончу дела связанные с изданием рукописи, я сам приду в милицию. — Он перекрестился и поцеловал крестик.

Пафоса не чувствовали ни он, ни я. Мы были абсолютно серьезны. В этом было что-то из детства — каждый, кто хотя бы раз строил с приятелем «домик» из диванных подушек и одеяла, вспомнит, как звучат самые невероятные рассказы и признания в темноте и тесноте, когда голова приближена к голове, когда можно признаться во всем до самого конца, не опасаясь устыдиться пылающих щек или слезы, пущенной в ответ. Мы сидели среди ящиков, как в детском «домике», нас окружала тишина, и темнота скрывала наши лица.

— Ну? Теперь вы сходите за ноутбуком?

— Да. Но завтра.

— Почему?

Положа руку на сердце, я могла бы ответить — утро вечера мудренее, — но озвучила совершенно другую, практичную мысль:

— Ночью не присылают медсестру из лечебницы.

— Ух, ты черт, — Туполев треснул себя по лбу. — Действительно не присылают. Отлично соображаете, Софья. И почему вы с такой головой пивом торгуете? Вам бы заводом руководить…

— Спасибо. — Отношения двух детей под одеялом — комплименты и признания, — находились в развитии. — Кто-то из нас должен был сохранить трезвость мысли.

— Кстати о трезвости, — вспомнил Кирилл и дотянулся до бутылки с водкой. — Предлагаю выпить на брудершафт.

— Я на работе, — отказалась я. — Но могу чокнуться минералкой.

Наливая себе в пластмассовый стаканчик, Туполев бормотал:

— Надо же как мне повезло вас встретить… — Сомнительное, на мой взгляд везение. Лучше бы он ехал сейчас в Москву, а не устраивал проверок собственной жене. — Вы и козу доить умеете… А если, — он поднял стаканчик на уровень глаз и посмотрел через него на меня, — я предложу вам уехать вместе со мной?

— Предложите, — я протянула руку со стаканчиком минеральной воды.

— Сначала брудершафт.

Мы переплели руки, неловко выпили и еще более неловко встретились губами на секунду.

— Ты сможешь уехать со мной?

— Куда?

— Не важно, куда-нибудь.

— Вы будете…

— Стоп. Мы уже на «ты».

— У меня водка была понарошку, — улыбнулась я.

— Не играет роли. Пили брудершафт. Так что там с твоим вопросом?

— Я представила, как буду доить козу, пока ты пишешь свой роман. Забавно. Идиллическая картинка — отпуск на четыре месяца.

— Да, — погрустнел он, — всего лишь…

— Только не предлагай мне ждать тебя из заключения!

— Как ты догадалась?

— Мы три часа дышим одним воздухом и впитываем мысли.

— Быстро. Мысли Беллы я не научился впитывать и за пять лет. А жаль.

— Я буду тебе писать. Одно письмо в месяц.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Он привстал с ящика и потянулся ко мне.

Пожалуй, это через чур, решила я и ушла в сторону. Не удержав равновесия, он вытянулся вдоль прилавка и уткнулся головой в коробки с «Волшебной Фантазией».

— Черт! — одна из коробок слетела на пол. Кирилл собирался нагнуться, но не успел. Бросил взгляд на свой дом и замер: — Софья, там свет.

— Где?

— В моем окне. В гостиной.

Я вывернулась под его рукой и посмотрела на окна дома из красного кирпича. В одиннадцать вечера многие из них еще не погасли, в том числе и знакомые окна гостиной Туполевых, были хорошо освещены.

— Странно, — пробормотал Кирилл. — Милиция давно уехала. Кто там бродит? — В его голосе послышалось прежнее волнение.

— Я думаю, это ваша горничная. Ее вызвали и она наводит в квартире порядок.

— Софья, выходи за меня замуж. Ты самая умная женщина, после учительницы алгебры. Но ей восемьдесят четыре года. Выйдешь?

— Обязательно. Только сначала отсиди.

Каждому заключенному нужна жена хотя бы по переписке. Тогда сидение обретает конечную цель и благородную направленность. Нельзя отказывать в милости падшим, убогим и больным. Меня всегда умиляла сцена из «Женитьбы Бальзаминова», когда две чистые бабки с тазами пихали бублики в руки, протянутые сквозь решетки. У матушки Сережи Бальзаминова была специально припасена связка свежих бубликов — да не оскудеет рука дающего.

Кирилл с трудом выпрямился и потер поясницу:

— Пол царства за постель.

— Спина болит?

— Ноет, — признался и пошутил, — никогда не сидел столько в скрюченной позе на пивном ящике.

— В принципе, после двенадцати я могу закрыть палатку.

— В самом деле? — оживился Туполев. — Можешь?

— Могу. Когда нас переселили с проспекта в глубь двора, ночной торговли почти нет. Раньше машины останавливались, жители из квартала напротив добегали. А сейчас все ходят на параллельную улицу к трамвайной остановке.

— Ну и?

— Мне надо позвонить своему хозяину. Сколько времени? — Я отодвинула Кирилла и посмотрела на будильник за его спиной. — Пять минут двенадцатого. Еще не поздно…

— Дать сотовый?

— Давай. У меня на счету десять центов.

Дозвонившись до Ибрагима Аслановича, я наврала ему, что плохо себя чувствую и пообещала — завтра в восемь утра, до прихода Земфиры на смену, буду на месте. И поскольку я редко пользовалась подобной возможностью, наш дорогой Душман дал лишь одно напутствие:

— Деньги в кассе не оставляй!

— Конечно, Ибрагим Асланович. Спокойной ночи. — Я вернула телефон Кириллу и улыбнулась: — После двенадцати приглашаю вас к себе в гости.

* * *

В 1913 году, о чем говорил вензель над входом в магазин, купец Иван Артемьевич Колабанов выстроил каменный дом в центре губернского города. Нижний этаж был отдан под лавку «Скобяные и колониальные товары», верхний обустроили для проживания многочисленного купеческого семейства.

До 1918 года жили Колабановы, не тужили. Революции проходили для губернского города не заметно. Пьяные матросы не шныряли по улицам, прохожих не стращали, рабочие сидели себе тихонечко по фабрикам, почитывали столичные листовки и неспешно привыкали к новому положению гегемонов — вникали в руководящую роль пролетариата в союзе классов, социальных слоев и групп.

К 1919 году вникли. И пошли интересоваться — чего ж так плохо им живется, а купцу Колабанову хорошо? А?

Иван Артемьевич дожидаться повторения вопроса не стал. Умный был. Собрал тихонечко чемоданы, поклонился могилам предков и уехал в Канаду. Как говорилось выше, дюже умный был купчина. На Париж с кафешантанами и таксистами из князьев, на вольный Харбин, не польстился.

Несколько лет назад из Канады в Россию приезжали два купеческих потомка. Любовались пенатами, вроде как, вздыхали, но не слишком и удивлялись запущенности родового гнезда — по семейным преданиям, дед уверял домочадцев, что каменный дом простоит без капитального ремонта лет триста.

В 1919 году, после скоропостижного отъезда купечества за рубеж, на второй этаж колабановского дома стали потихоньку проникать коммунары. Первой просочилась маргинальная прослойка в виде дворника и кухаркиного сына, дальше пошло поехало — «уплотнялись» товарищи до беспредела. Разделили анфиладу перегородками, в больших комнатах с высокими окнами воевали из-за печей, огромная кухня и уютный санузел устроили всех в порядке очереди.

В 1920 году вензель, возвещающий о возрасте дома, закрыли кумачовым транспарантом — «Первая Красная Коммуна им. Льва Давыдовича Троцкого» — сокращенно «Перкракоимльдотроцк».

Косноязычный пролетариат с сокращением не согласился и окрестил жильцов колабановского дома просто — троцкисты.

После разоблачений прозвучавших на 15 съезде ВКП(б) прозвище «троцкисты» зазвучало вызывающе смело. Кое-кого из коммунаров привлекли к ответственности на десять лет без права переписки, кое-кого таки поставили к стенке, жильцы дома менялись, уплотнялись и переселялись. Неизменным оставалось только прозвище — троцкисты. Память у российского народа всегда была избирательно хорошей.

Нынче «троцкистами» могли себя назвать всего лишь двенадцать человек. По воспоминаниям аборигенов в лучшие годы гонимого анти-партийного блока по Краснокоммунарской улице насчитывалось до двадцати восьми троцкистов. Спроси меня сейчас, убей, не отвечу, где эти члены ели, спали и жили. На мой взгляд, двенадцать человек — максимум, который способны выдержать бывшие купеческие апартаменты. И так, пописать в очередь стоим.

Четыре года назад вокруг купеческого гнезда с магазином «Продукты» на первом этаже, начали сносить ветхие деревянные постройки. Городская мэрия взялась за реконструкцию центра города, отдала площадь под элитную застройку и запретила прописку в дома, подлежащие сносу и плановому расселению.

Мой бывший муж умудрился прописать меня к колабановский дом два года назад, за год этого в коммуналку проник тихий сдвинутый мастеровой Мишаня Коновалов, полгода назад полупарализованная актриса-травести Мария Германовна Игнатова удивила всех — вышла замуж за сорокалетнего инженера Алексея Петровича и оставила себе девичью фамилию. По моему разумению, ничего невозможного в Российском государстве не существует. Приказы из мэрии растворяются в бумажном потоке, не достигая дна. Не удивлюсь, если в момент, когда на стены купеческого дома обрушится железная баба, откуда-то из обрушающихся стенок выскочит жилец, прописанный на площадь в эту самую минуту.

Четыре последних года коммуналка сидит на чемоданах и ждет ордера на новые квартиры. Семья охранника супермаркета Тараса Сухомятко ждет минимум три комнаты (общая площадь семьдесят один квадратный метр), у остальных претензии пожиже, зато надежды погуще. У Сухомятко двое детей, старший из которых посещает элитную школу в центре города исключительно благодаря прописке в центральном районе, так что добиваться ордера на данный район Тарас собирается исключительно измором.

— Никуда они, — имеется в виду хитрая мэрия, — не денутся. Двоих детей на улицу не выкинут.

Остальной народ воевать не собирается, все молчат в тряпочку и надеются, что хотя бы свет, газ и воду не отключат раньше времени.

Особенно тихо ведут себя три нелегала — я, Мишаня Коновалов и муж Марии Германовны. Нас прописали в запрещенные сроки и ордера нам сильно не светят, а слабо мерцают. В мэрии тоже не дураки сидят, могут и под зад коленом двинуть.

Надо добавить, что помимо нашей нелегальной троицы, три года назад в коммуналку по родственному обмену проник еще один жилец — скользкий как мыло племянник Анастасии Лопатиной, Лопатин же Игорь Михайлович, больше известный в определенных (имеется ввиду контингент постоянных посетителей пивных «Пингвин» и «Боцман») кругах, как «Гарик Лопата». Дряхлую, но невероятно склочную тетушку племянник прописал к маме за город, сам въехал в коммуналку и ждет — когда ему ордер на однокомнатную квартиру принесут?

Из нелегалов более или менее спокойно чувствуют себя Михаил Иванович Коновалов. В схватках за освободившуюся по случаю смерти комнату Петра Апполинарьевича Смирнова, произошедших спустя месяц после моего водворения среди троцкистов, он повел себя куда как благородно. Чем заслужил всеобщее (если исключить семью географа Кунцевича из трех человек) одобрение. Данное приязненное чувство распространилось и на руководство нашего ЖЭКа.

Я Петра Апполинарьевича помню плохо. Самым ярким воспоминанием остались утренние крики под дверью туалета:

— Сонька, твою мать! Хватит толчок задницей греть! Тут люди ср…ть хотят!

Через месяц проведенный под эти крики, Петр Апполинарьевич не рассчитал силы, принял на грудь чего-то низкокачественного и скончался от диагноза «отравление неизвестным веществом». Коммуналка похоронила Петра Апполинарьевича вскладчину и прямо на поминках начала гражданскую войну за освободившуюся площадь.

Прежде чем продолжить рассказ о гражданской войне, следует объяснить, как выглядит наше совместное жилище. От порога начинается длиннющий, заставленный скарбом коридор с дверьми по обе стороны. Двери, что идут по правую руку ведут в большие, почти тридцатиметровые комнаты, с высокими, под потолок окнами, выходящими на улицу перед магазином, — этих комнат всего три. Левую сторону занимают четыре пенала с окнами глядящими на заасфальтированный двор магазина. В пеналах жили я, покойный Петр Апполинарьевич, Мария Германовна (нынче с мужем, так как ее пенал чуть больше и разделен перегородкой на две части) и Гарик. В больших комнатах напротив проживали две семьи — охранник супермаркета Сухомятко с женой и дочерью, и школьный географ Семен Львович Кунцевич так же с женой и дочерью, — и тихий сдвинутый мастеровой Михаил Коновалов.

На освободившуюся площадь Петра Апполинарьевича, по понятным причинам, претендовали семьи. В обоих были дети и обе относились к так называемым перспективным, то есть оба супруга находились в самом детородном возрасте.

Жители коммуналки разделились на два враждующих лагеря. Первый лагерь предлагал уступить комнату Сухомятко, второй ратовал за интеллигентов Кунцевичей, Я держала нейтралитет и боялась, как бы не сгорела Воронья Слободка.

Точку в спорах попыталась поставить жена Сухомятко Татьяна Владимировна, справкой из гинекологической консультации о четырехнедельной беременности.

На что Елена Аркадьевна Кунцевич заявила:

— Дайте время, через месяц принесем такую же. А на счет вас, уважаемая Татьяна Владимировна, еще посмотрим — четыре недели не срок, а фикция.

После появления в квартире справки из консультации, скользкий тип Гарик Лопата впал в сомнения. До той поры, он (скрытый антисемит) таки поддерживал Кунцевичей, так как больше евреев терпеть не мог ментов. То, что Тарас Сухомятко носил черную форму вневедомственной охраны без разрешения на ношения огнестрельного оружия, значения не имело — бей ментов, спасай Россию, для Гарика звучало привычней, чем тоже самое, но об избранном народе. Лопата всю систему охраны правопорядка органически не выносил, один вид форменной одежды (хоть кондуктор в трамвае, хоть пожарный!) вызывал у Гарика рвотный рефлекс.

— Что Менты, что носатые, один фиг, — мрачно, попивая на кухне чай, вслух рассуждал Лопата. — Я б обоих выселил. Но дитё не виновато. Голосую за хохла.

Но формулировка «носатые» обидела Марию Германовну, она переметнулась в стан защитников Кунцевичей, и счет остался прежний — фифти-фифти.

Споры разгорелись с новой силой, в Вороньей Слободке уже пахло паленым, голубем мира с оливковой ветвью выступил незаметный, умеренно пьющий Мишаня Коновалов. Вместо оливы в клюве Мишаня принес предложение:

— Моя комната расположена между комнатами уважаемого Тараса Тарасовича и многоуважаемого Семена Львовича. — Раньше Коновалов принадлежал к числу сторонников географа. — В комнате двадцать восемь метров. Предлагаю разделить ее перегородкой и прорубить двери на стороны Тараса Тарасовича и уважаемого Семена Львовича, а я переду напротив — в комнату Петра Апполинарьевича.

Такого благородства не ожидал никто, включая измученного прошениями и кляузами начальника ЖЭКа. Начальник закрыл глаза на установку несанкционированной стены-перегородки и в «Перкракоимльдотроцк» восстановились мир и согласие, подобных которым не было с 1919 года, со времен отбытия Колабановых в Оттаву. Сейчас мы все друг друга любим, в очереди в туалет не ссоримся и когда Татьяна Владимировна сделала аборт, ей никто слова не сказал, взглядом не упрекнул. Ребенка Татьяна родила, но гораздо позже, спустя полтора года.

* * *

Впервые за два года я пригласила к себе мужчину и сразу на ночь и с а м а. Как-то раз ко мне по производственной надобности забегал Тушкоев, но это не считается. Ибрагим Асланович чуть в обморок не упал, увидев заставленный шкафами, шифоньерами, тумбами, ларями, сундуками и рундуками, завешанный тазами, тюками и тулупами, коридор. О складную инвалидную коляску Марии Германовны, висевшую на крюке у самого входа, Душман треснулся лбом и очень удивился, как мы тут все живы и без сотрясения мозга. Забегал он в момент реконструкции, производимой в освободившейся комнате Мишани Коновалова, всюду были кирпичи, цементная пыль и строительный мусор, и все это вкупе оставило в памяти Ибрагима Аслановича неизгладимое впечатление. Тушкоев беженец культурный, у него жена врач-дерматолог.

— Это временные неудобства, — оправдывалась я.

— Конечно, — не поверил Ибрагим Асланович и очень обрадовался, увидев мою комнату в абсолютном казарменном порядке и чистоте, не смотря на строительный бум.

Кирилла я проводила к себе глубокой ночью. Не включая света, предупредив об инвалидной коляске, нависающей колесами у лба, обо всех углах и выступающих предметах, умелым лоцманом провела по коридору и попросила говорить тише.

— Я, конечно, взрослая девушка. Но соседи, есть соседи. Сплетничают.

Не снимая пальто, Кирилл прошел комнату насквозь и остановился у занавешенного прозрачным тюлем окна с видом на свой дом.

— Надо же, — удивился он, — как на ладони.

Невдалеке от его ладони, опершейся о подоконник, стоял полевой бинокль. Я прикусила губу и съежилась, представляя следующий недоуменный вопрос, но гость резко обернулся ко мне и оглядел жилище. Скромное, но аккуратное и функциональное.

— Чай? Кофе? — предложила я.

Гость вынул из кармана пальто недопитую бутылку «Путинки» и поставил ее на письменный стол тумбу, в зависимости от надобности служивший так же обеденным или гладильной доской.

— Принести что-нибудь поесть? — спросила я.

— Нет, спасибо. Кусок в горло не лезет.

— Тогда я постелю тебе на полу? Не возражаешь?

— Нет. А где у вас туалет?

— Сейчас провожу. Только на разведку сбегаю.

На первый разведывательный взгляд, все троцкисты крепко спали. В комнатах не бубнили телевизоры, за дверью Сухомятко не плакал грудной ребенок. Я вернулась в комнату и тихонько позвала Кирилла:

— Пойдем. Только осторожно.

Репутацию скромной, трудящейся девушки я крепко берегла уже два года. Ответы соседям «а, какое ваше дело?» не в моем стиле, а ухмылки за спиной я ненавижу с детства.

Кирилл сбросил пальто на диван и, стараясь не скрипеть половицами, пошел вслед за мной.

У двери в комнату Лопаты он задел коленом сетку с пустыми бутылками, стоящую на сундуке, и тара разродилась «вечерним звоном». Усугублять ситуацию громким шипением «тише!», я не стала. Всплеснула руками и метко поразила мизинцем цель из кипы позапрошлогодних газет, журналов и избирательных листовок, собираемых Сухомятко на случай ремонта новой квартиры.

С тихим шелестом бумаги разлетелись по коридору, и мы с Кириллом, стукаясь лбами, принялись собирать их с пола. Молча, трудолюбиво и споро.

В комнате Гарика зажегся свет, луч из замочной скважины снайперским прицелом уперся мне в переносицу, и через секунду на пороге своей комнаты нарисовался заспанный Лопата.

— Чо тут, блин… — начал и заткнулся. Даже в перепачканном глиной костюме, вылитый Пирс Броснан смотрелся на полу коридора нашей коммуналки, как заблудившийся путешественник с летающей тарелки. Увидеть такого солидного мужика, на карачках собирающего старые газеты, Лопата ожидал меньше, чем, например, застукать губернатора за похищением пустой пивной тары от собственной двери.

Устыдившись мятых сатиновых трусов и драной майки, Лопата захлопнул дверь, — молча, чего никак не ожидала я, — и появился уже в трениках, когда вылитый Пирс Броснан скрылся в удобствах.

— Ну, ты даешь, Сонька! — восхитился Гарик. — Это кто? Твой бывший?

— Отстань, Гарик. Иди спать.

Гарик отправился на кухню покурить в форточку.

Первое время, когда я только поселилась у троцкистов, Гарик настойчиво пытался за мной ухаживать. Ловил в коридоре, строил куры и соблазнял портвейном. Тихая как мышь и чем-то сильно расстроенная студентка-заочница, казалась ему легкой добычей. Лисью мордочку Лопаты знали во всех окрестных пивных, и некоторый авторитет, проистекающий из намеков Гарика на связи в криминальном мире, был у Лопаты несомненно. Шпана обходила соседа стороной, участковый недовольно (но без брезгливости) морщился и жалел, что привлечь шустрилу не удается.

Гарик был хитер, а не умен, примитивно обаятелен и показательно расхлябан. Постоянного места работы Лопатин не имел, по слухам собирал мелкую дань с мелких торговцев у привокзальной площади и в меру пил. Иногда он мог достать из кармана толстенькую пачку денег, иногда выгребал из комнаты пустые бутылки и бегал в пункт приема стеклотары.

Я, его хвастливые разговоры о «крышевании», в серьез не принимала, так как еще по временам короткого замужества знала, что такое настоящая криминальная крыша. Через полчаса после того, как на фирму бывшего мужа «наехала» бригада залетных гастролеров, в офис наехали ребятки, рядом с которыми Лопата смотрелся, как таракан подле ротвейлеров.

Слякоть, одним словом. Но наступать не рекомендую. После не отмоешься.

За дверью туалета шумно изверглась вода из бачка, и Кирилл беззвучно проскользнул в дверь ванной комнаты.

— Мое полотенце голубое с зайцами, — шепнула я вслед.

Туполев запер дверь на щеколду и включил воду.

Лисья физиономия Лопаты высунулась из кухни:

— Сонь, ты это… выпить есть?

— Нет. Отстань. — Я стояла у двери в ванную и охраняла гостя от навязчивого шустрилы.

— Да ладно тебе, не жмись. Наверно с собой принесли… — он скуксился. — А если нет, так я сбегаю. А?

Пустые бутылки на сундуке у двери Гарика явственно говорили о финансовом кризисе Лопаты. Мутные страдающие глазки говорили об этом еще явственней, а неопохмеленный, разбуженный потомственный троцкист способен на всевозможные, изобретательнейшие гадости. Каким-то невероятным, скорее всего природным чутьем Лопата угадал в госте потенциального кредитора (с широкими возможностями), и я начала в беспокойстве обшаривать карманы джинсов в поисках денег. Но деньги я в основном хранила в кошельке, оставленном в комнате, куда я сбегать не решалась. Пока я мухой гоняю до кошелька и обратно, Лопатин вцепиться в Туполева и выпотрошит беззастенчиво и без остатка. Например, могилку матери поправить, купить сестре протез или себе лоботомию произвести. Иначе, буйный он что-то с похмелья стал.

— У тебя деньги есть? — спросила я вышедшего из ванной Туполева с мокрыми, зачесанными назад волосами.

— Есть. А что?

— Дай полтинник. Этому хмырю на портвейн.

Кирилл прошел в комнату, вынул из кармана пальто бумажник и выудил оттуда сотню.

По пятьдесят нет, — сказал. — Только сотни и пятисотрублевые.

— Давай сотню, — вздохнула я. — Так даже лучше. Сбегает один раз и больше приставать не будет. Надеюсь, проспит до завтрашнего полдня.

Я взяла купюру, вышла в коридор и совершила, не знаю какую по счету глупость за этот вечер — отдала деньги троцкисту и строго-настрого попросила нас больше не беспокоить.

— Чо я, дурак что ли? Не понимаю? — Осклабился Гарик и как был в растянутых трениках и рубашке навыпуск, метнулся к порогу квартиры.

Матраса для ночевки неожиданных гостей у меня не было. Когда приезжала мама или кто-нибудь из девчонок оставался, мы раскладывали софу и спали вместе. Туполев помог мне разложить на полу подушки из спинки дивана, я укрыла их двойным слоем из чистых полотенец и махровой простыни и приспособила в изголовье две крошечные думочки и одну нормальную подушку. Шикарный пушистый плед из прошлой жизни (подарок свекрови на Восьмое Марта), всунула в пододеяльник и полюбовалась лежбищем — симпатично получилось, главное, что бы диванные подушки ночью по полу не разъехались. И выключила свет.

Кирилл лежал на спине и смотрел в высокий потолок комнаты-пенала. Сквозь тонкий тюль проникал свет фонаря у грузовой площадки магазина. Совсем скоро туда начнут подъезжать грузовики с молоком и свежим хлебом — «колабановский» магазин славился на всю округу ежеутренними горячими батонами и булками.

— Поговори со мной, — попросил Кирилл и повернулся на бок лицом ко мне.

— О чем?

— Все равно. Я так устал думать, что не могу уснуть.

— Хорошо. Что тебе рассказать?

— Какое у тебя было детство?

— До четырнадцати лет, нормальное. С днями рождения и новогодними елками.

— А потом?

— Потом родители разошлись, и я начала бунтовать.

— Как? — он немного привстал, согнул руку в локте и положил голову на ладонь.

— Наверное, как все. Связалась с компанией, к счастью не плохой, а только бесшабашной. Даже закурить пыталась…

— Не выпороли?

— Неа. Испугались. Боялись потерять контакт окончательно. У меня умные родители.

— Ну и?

— Ну и все. Покурила, побунтовала и успокоилась. Выросла наверно.

— А я всегда был пай мальчиком, — грустно сказал Кирилл. — В отутюженных костюмчиках и начищенных ботинках. Мама хотела что бы после Назара родилась девочка, а получился я. Она даже шила со мной платья для кукол.

— Иди ты! — удивилась я.

— Точно, точно, — Кирилл немного оживился и почти что сел. — Назару покупали железную дорогу и самосвалы, а мне плюшевых медведей и зайцев. Если бы не отец, мама вообще мне бантики подвязывала…

— Ну, это уж слишком, — буркнула я.

— Слишком, — согласился Кирилл. — Назар с самого детства был как-то сам по себе. Нелюдимый, оторванный. А я всегда с мамой, всегда стихи на детских утренниках. Дед Мороз, Снегурочка и я… представь — белая шапочка с длинными ушками, на белых шортиках сзади комочек из ваты… умора.

Ничего уморительно ностальгического в тоне Кирилла не прозвучало.

— Расскажи мне о Коумелле, — попросила я.

Кирилл откинулся на лежанку, посмотрел в потолок, словно увидел там свою планету, и начал:

— Я придумал музыкальные инструменты из водяных струй. Живая вода вытянута в струны… и когда к ним прикасаются пальцы музыканта, она начинает петь. Сама. В зависимости от настроения играющего на инструменте. Учить сольфеджио и гаммы не надо, надо только подумать и вода подхватит настроение и запоет.

— На все планете такая вода? — уже очень сонно, спросила я.

— Нет. Только в джунглях на экваторе есть несколько поющих водопадов. Они встречают музыкой рассвет и провожают день печальной симфонией. Лесные звери приходят их послушать, птицы слетаются со всех сторон…

Кирилл говорил плавно, монотонно и убаюкивающе. У меня редко случаются проблемы со сном, обычно я в него проваливаюсь едва прикоснувшись к подушке. Сегодняшний день утомил меня несказанно, и под печальные баллады о планете Коумелла, я незаметно уснула. Крепко, крепко. Я даже не слышала, как пришел из круглосуточного супермаркета Лопата, как, посидев один и соскучившись без общества, тихонько поскребся в дверь.

* * *

Утром я с трудом открыла один глаз, и первый взгляд был брошен на настенные часы. В сером сумраке серебристое табло показывало пятнадцать минут девятого. Ух, ты! А ведь я обещала Душману быть на работе ровно в восемь. Продавать пиво самым нетерпеливым и шоколадки школьникам.

Впрочем, ну их, шоколадки! До десяти утра все равно никакой нормальной торговли нет. Я натянула одеяло до подбородка и почему-то зябко поежилась.

Импровизированная постель Кирилла была пуста. Запрокинув голову назад, я посмотрела в сторону окна — мой гость, засунув руки в карманы брюк и сгорбившись, стоял там.

Интересно, он хотя бы на минутку заснул сегодня, подумала и тихо поздоровалась:

— Доброе утро.

Вчерашние игры в «ты будешь писать мне письма на зону?», показались затейливым бредом, я почувствовала себя неловко и, стыдливо прикрываясь одеялом, потянулась к халату. Ночью все было по-другому. Теснота и темнота придавали форс-мажору достоверность и скрывали острые углы. Серый рассвет выступил вместе со светом фонарей, вполз в окно и нарушил уютное гнездо вчерашней фантазии.

— Она жива, — не оборачиваясь, и не желая мне доброго утра, мрачно проговорил Кирилл. — Я видел в окно.

— Кто? — на всякий случай уточнила я, впихивая руки в рукава халата.

— Белла, — сухо отозвался Туполев.

— Ты уверен? — я с трудом удерживала приятельское обращение на «ты». Если сейчас я начну ему уважительно выкать, ничего и никогда уже не поправить. — Точно? Белла, а не горничная, ходит по квартире?

— Наша горничная весит центнер с гаком, — буркнул Кирилл. — Это Белла, живая и здоровая.

Он развернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд не отдохнул за ночь, не отвык от меня, он был прежним и как бы это точнее выразить… родным и узнаваемым что ли?

Я почувствовала себя лучше, быстро завязала поясок на халате и подошла к окну. В гостиной Туполевых, как и вчера ночью горел свет.

— Поздравляю, — пробормотала я, — ты свободен.

— От чего? — буркнул он. — От Беллы? Или он жизни?

— У тебя по-прежнему на нее аллергия? Я имею в виду жизнь…

— Да. Черт! — Кирилл отошел от окна, сел на стул и устало потер лицо руками. — Я знаешь, как-то растерян, я привык и даже… не рад, что ли? Точнее, рад, конечно, ужас закончился, Белла жива. Но… я так привык к мысли, что уеду…

— Доить козу, — попробовала пошутить я.

— Нет, вообще уеду. Мне осточертели все эти дела, деньги, переговоры, заморочки! Я устал, Софья, смертельно устал! Я из другой жизни! Я хочу в нее…

— Ты просто не выспался, — разумно вставила я. — Ляг, отдохни. Все закончено, ты свободен…

— От чего свободен?! — вдруг взъярился он. — Что закончено?! Что?! Ты не помнишь машину милиции и скорую помощь у подъезда?!

— Помню, — сказала я. — Помню, были две машины.

— Были! — выкрикнул он. — Ты что, не понимаешь — меня обкладывают! Они меня обкладывают!

— Чем? Вернее зачем? — я помотала растрепанной головой.

Туполев встал и начал мерить комнату шагами.

— У нас с Беллой брачный контракт. В случае неверности одного из супругов, другой получает преимущество… Черт! — Кирилл горестно опустился на стул. — Они даже в постели не были! Они вызвали милицию, скорую и зафиксировали факт побоев. Теперь, понимаешь?!

— Ну, в общем-то, да.

— Молодец, — ернически похвалил Туполев. — Теперь видишь, как грамотно меня разводят?

— Кирилл, я помогу тебе доказать факт измены жены, — умоляюще произнесла я и подошла к нему вплотную. Кирилл горячился, буйствовал и в этом состоянии мог принимать не верные, скоропалительные решения. — Они ничего тебе не сделают.

— Иди сюда, — вскочил он, и стул с грохотом упал на пол. Подойдя к окну, Кирилл приобнял меня за плечи и прижал лбом к стеклу. — Смотри. Вон на стоянке у дома черная машина. Видишь?

— Ну.

— Это охранники Борисова. Твоей синей бороды или как ты там его называешь.

— Генрихом Восьмым, — пискнула я. Туполев больно нажимал мне на шею, нос почти расплющился о стекло. — Отпусти, задавишь.

«Мальчик из хорошей семьи» впал в такое буйство, что даже не стал извиняться перед придавленной хозяйкой квартиры. Отдернул руку и, обойдя уроненный стул, отправился бродить по пятачку у вешалки.

Я подняла стул. Демонстративно спокойно и даже огладила спинку ладонями.

— Кирилл, ты должен отдохнуть. Я настаиваю.

— Я отдохну, — кивнул Туполев. — На том свете. Ты мне поможешь?

— На тот свет отправиться?

— Нет. Сходи за ноутбуком.

— Опять двадцать пять. Почему я-то?! Ты сам не можешь? Белла твоя жива здорова…

Он перебил меня взмахом руки.

— Я не могу пойти.

— Почему?

— Я не знаю, какую каверзу они замыслили.

— Интересно, чего такого они могут замыслить? Посадить в тюрьму за пощечину?

— С них станется, — буркнул Туполев. — Ты не знакома с Борисовым. Он бешеный индийский слон.

— Ну не убьют же они тебя, в самом деле!! Максимум ограбят по контракту!

— Ох, Софья, Софья, — вздохнул Туполев. — Ты не знаешь наших порядков.

— Убьют? — с сомнением произнесла я. — Они что, сумасшедшие отморозки?

Кирилл поймал меня за обе руки и притянул к себе, а так как в этот момент он сидел на диване, я чуть не упала, перешагивая постель на полу.

— Помоги мне, Софья, — Он смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми печальными глазищами, и я тут же почувствовала себя мамой обиженного мальчика. — Я больше не могу, я не хочу туда возвращаться.

— Но… ты же не можешь теперь бросить все и вот так уехать…?

— Как раз могу. У меня первый раз появился настоящий, достойный повод для бегства. Я устал, Софья, я больше не могу.

— А бизнес?

— Какой к черту бизнес?! — печально возмутился он. — Свинье под хвост этот бизнес! Я ненавижу эти деньги, эти рожи противные! «Кирилл Савельевич, вам из администрации, Коврижкин звонит,» — передразнил кого-то тоненьком голоском, скорее всего свою секретаршу. — Тьфу! Ты бы видела этого Коврижкина. Обожравшийся боров. Свинья в ермолке! — И дальше басом: — «Кирилл Савельевич, у нас тут одно мероприятие по плану. Мы на вас рассчитываем». Тьфу!

— Так, — сказала я, — давай-ка, успокойся, Кирилл Савельевич. Выдохни. Тем более, что помочь тебе сейчас я никак не могу. Выгляни в окошко, у моей палатки два страдальца по пиву топчутся. Усек?

— Усек, — кивнул Кирилл. — Ты мне поможешь?

— Подумаю. Приду с работы, там решим.

На кухне возле подоконника скрючился на табурете Мишаня Коновалов. Пил чай, жевал баранку и таращился в окно.

— Доброе утро, Михаил Петрович, — поздоровалась я. «Мишаней» Коновалова называла только травести-пенсионерка Мария Германовна, остальные держали это в уме, а в слух соблюдали уважительное обращение. Как никак герой, как никак комнату отдал и разоружил повстанцев Сухомятко и Кунцевичей.

— Доброе утро, Сонюшка, — поздоровался «Мишаня». — Чай будешь?

— Спасибо, я кофейку растворимого.

— Вредное оно, — сказал сосед. — Переходи на зеленый чай, очень рекомендую.

Несмотря на все уважение, троцкисты считали Мишаню чем-то вроде квартирного юродивого. Мужику не более сорока пяти, а он уже справку из дурки приобрел. И не по здоровью врожденному, а по благоприобретенному сдвигу. Все троцкисты знали о причинах сдвинувших Мишаню с нормальных рельсов и очень жалели. Если вкратце изложить историю его сумасшествия, то звучит она так.

Жил был в Питере нормальный мастеровой Михаил Петрович. Жил с женой в приличной двухкомнатной квартире, по будням ходил на работу на завод, в выходные ездил с двумя приятелями на рыбалку.

Первый приятель увел у Михаила Петровича жену. Подло, тихо и незаметно. Приходит как-то Мишаня с работы домой, а там уже чемоданы собраны и сидят на них жена и лучший друг. Глаза прячут.

— Ты прости нас, Миша, — сказал приятель. — Так получилось.

Проводил Мишаня бывшего друга и бывшую жену за дверь и запил горькую. Да не один запил, второго лучшего друга позвал.

Пили, пили приятели до тех пор, пока не очнулся Мишаня над договором о купле-продаже родного жилища. Каким-то чудом удалось мастеровому извернуться и не оказаться вовсе на улице. Выбил Мишаня из черных риэлтеров ключи от комнаты коммуналки в губернском городе. И теперь не верит никому.

Пить не бросил, привык от безысходности, но ни одного приятеля в дом не заводит. Запирается в комнате и лакает в одиночестве.

На почве недоверия к окружающим завел в квартире пропускную систему. «Вы к кому? Вы зачем?» Даже глазок на собственную комнатную дверь врезал, без предварительного осмотра и расспросов даже участковому не откроет. Так испуган человек всеобщим предательством.

— У тебя гость, Софьюшка? — тихо спросил Михаил Петрович.

Я аж воздухом подавилась. Наверное, Туполев слишком громко жаловался на судьбу-злодейку.

— Да.

— Дело оно, конечно, молодое, — скукожился на табурете мужик, которому по возрасту самый бес в ребро. — Но смотри, к себе не прописывай…

Я пообещала, что ни за что этого не сделаю, налила воды в электрический чайник и унесла его к себе в комнату.

Кирилл поставил стул напротив окна, расправил в тюле маленькую щелку и сидел, наблюдая за подъездом дома напротив. Даже со спины было заметно, что никаких светлых чувств вид дома в нем не вызывал.

— Пей кофе, а лучше чай, и ложись спать, — приказным тоном сказала я. — Можешь занять мою постель, там теплее.

— Ты скоро придешь?

— В двенадцать сдам смену и сразу домой. Только в магазин забегу.

— Не задерживайся, — попросил Кирилл.

— Ни в коем случае, — пообещала я, хлебнула кофе, проглотила бутерброд с сыром и помчалась на подводную лодку.

* * *

Благодаря нескольким сердечным ожогам и активному подростковому бунтарству, к четвертьвековому юбилею я подошла изрядно подготовленной — научилась приспосабливаться под ситуацию, немного анализировать и приобрела стойкий иммунитет к всяческого рода женским истерикам. Истекшие двенадцать чесов показали — выучка не прошла зря. Нервы в порядке, голова соображает, с такими показателями можно смело отправлять Иванову Софью в тыл врага и готовить коробочку с медалью. Я ни разу не ошиблась со сдачей, не переспрашивала покупателей «какие, какие вам конфеты?», работала, как и прежде четко, без сбоев. И одновременно шустро ворочала мозгами.

«Как мог Кирилл подумать, что убил свою жену одной пощечиной? — думала я, меняя деньги на сигареты. — Он не похож на истерика или слабоумного. Почему он не стал искать помощи у друзей, а сидит в моей коммуналке и терпеливо ждет? Он в чем-то не откровенен со мной? Мероприятие по добыванию ноутбука он считает опасным и не хочет подставлять друзей? Почему? Почему он двенадцать часов крутится вокруг меня?! Действительно так одинок?»

Вопросы копились и множились, голова гудела, как перегретая трансформаторная будка, но соображала. «Если он собирается всего лишь загребать жар чужими руками, это одно. В подобном настроении нет реальной опасности, ситуация привычная, спасибо бывшему мужу. Но если он втягивает меня в какую-то аферу? Где гарантия того, что из квартиры я вынесу только ноутбук с текстом, а не все состояние семейства Туполевых?»

Попадать в некрасивую историю я не хотела. Слишком хорошо знала, как влиятельные люди разбираются с недругами — такому типу, как Генрих Восьмой перекрыть кислород какой-то продавщице из ларька, раз плюнуть. Только бровью поведет, и Софью Иванову выкинут из института, субмарины Ибрагима Аслановича и города вообще.

Рисковать?

А ради чего спрашивается? Чем я обязана Кириллу Туполеву? Жизнью, дружбой, положением? Кирилл Туполев подхватит чемодан и полы кашемирового пальто и ищи ветра в поле. На амбразуре останется грудь Софьи Ивановой.

Господи Всевышний, ну почему не бывает простых решений?! Почему нельзя проявить благородство без проникновения в чужое жилище?! Я мало сделала? Пригрела беглеца, сохранила его рассудок в видимом здравии, не дала броситься под поезд…

И вообще. Насколько я помню окружение своего благоверного, среди друзей-приятелей женатого мужчины обязательно найдется партнер с удовольствием сделающий пакость его супруге. Особенно этим качеством перманентные холостяки славятся. Просить не надо, только намекни и рад стараться.

Почему Туполев не может обратиться к другу с пустяковой просьбой? Мол, ухожу от Беллы, принеси компьютер. Почему?

Я не хочу устраивать цирк с тайным проникновением и не хочу выглядеть дрессированной собачкой, по щелчку пальцев приносящей в зубах поноску.

Представив себе такую картину — ручка ноутбука в зубах, хвост виляет, глаза преданно навыкате, — я даже фыркнула. Эх, и везет же тебе Софья! Вечно объект для применения разыщешь. Только на этот раз объект какой-то мутный попался.

Мне что, опять заставлять его крест целовать и клясться в чистоте помыслов?!

Перед уходом Кирилл дал мне две купюры по пятьсот рублей и попросил купить продуктов (чего-нибудь питательного из фаст-фуда) и карточку для оплаты сотовой связи.

— На сколько я помню, — сказал он, — у тебя на счету десять центов. Купи карточку и положи на свой счет. Я должен иметь возможность всегда связаться с тобой.

Еще чуть-чуть, и он предложил бы мне оплатить коммунальные услуги, подумала я тогда, но деньги взяла. Жарить котлеты и печь пирожки, у меня и в самом деле времени нет, а держать здорового мужика сутки голодным, как-то не очень красиво.

Сдав смену Земфире, медленным шагом я дошла до супермаркета, набила два пакета нарезками, салатами, готовым мясом и соками, и так же медленно, не торопясь, пошла домой. Может быть, поспит гость за это время и одумается? Соберется с силами и отправится мириться со своей Беллой?

Не одумался. Сидел на стуле перед окном, — ноги на батарее, колени у подбородка, — и смотрел красными от бессонницы глазами на свой подъезд.

— Почему ты вчера решил, что убил свою жену? — выставляя продукты на стол, спросила я.

— А-а-а, — под этот протяжный звук он развернулся на сто восемьдесят градусов, с трудом разогнул затекшие ноги и, потягиваясь, встал, — я думал, она разбила голову.

— О косяк?

— Нет, про косяк я для рифмы сказал. Белла упала и ударилась головой о край журнального стола. Знаешь, упала… ну, словно кукла подломилась. И сразу кровь. Много. Борисов к ней подскочил и тут же орать начал — ты ее убил, ты ее убил, негодяй!

— Ты и деру, — усмехнулась я. — Адвокат, а не знаешь, что лучшая защита, это нападение.

— Ага. Только сейчас сообразил, — где-то давным-давно прочитал, что даже от небольшой ранки на голове может быть обильное кровотечение.

— Ну, ладно. Еще вопрос, можно?

— Можно даже несколько, — с небольшим удивлением сказал Кирилл.

— У тебя друзья есть?

— Есть, — более обескуражено протянул он.

— Много?

— Достаточно. Не успеваю на дни рождения ходить.

Я села на диван, посмотрела на него и язвительнее, чем хотела бы, произнесла:

— И никто из твоих друзей не может сходить к вам домой и принести компьютер?

Туполев огорчился до невозможности, сел рядом и, глядя в пол, пробурчал:

— У нас с Беллой общие друзья. Когда я уеду, начнутся выяснения отношений. Я имею в виду, в том случае, если за ноутбуком сходит кто-то из своих…

— Мне нравиться твоя логика, — серьезно сказала я. — Чужих, значит подставлять можно, а своих нельзя. Браво.

Я сердилась, но прекрасно понимала, что Кирилл в чем-то прав. Подобная ситуация может разбить самую дружную компанию на два лагеря — кто-то станет на сторону побитой жены, кто-то начнет оправдывать обманутого мужа.

Пожалуй, стоит проявить человеколюбие и совершить подвиг, подумала я, но вслух сказала:

— Давай обедать.

После того, как оказалось, что в тюрьму уже не надо, у Туполева прорезался аппетит. Я только успевала вскрывать вакуумные упаковки с колбасой в нарезке, резать хлеб и замешивать на горячей воде концентрат картофельного пюре.

— У Беллы есть подруга, — с набитым ртом, говорил Кирилл, — знаешь, такая толстенная, неподъемная квашня, всеобщая жилетка с мягкой грудью. — Он дотянулся до стакана с соком и продавил в горло кусок ветчины. — Голову могу дать на отсечение, вечером Белла помчится к ней. Жаловаться и зализывать раны. На затылке.

— Кстати, о затылке, — вставила я. — Думаю, что у твоей жены сотрясение мозга. Как полагаешь, в таком состоянии, она способна уйти из дома?

— Белла? — фыркнул Туполев. — Сбегать и пожаловаться, она способна даже на костылях.

— Как я догадываюсь, ты ведешь речь к плану моего проникновения в квартиру? — почти без вопросительной интонации, поинтересовалась я.

Охамевший от сытости Туполев, только кивнул.

— Часов в пять, максимум в шесть, унесется к Диане. Уверен.

— А Диана сама к вам в гости не ходит? Не навещает больную подругу?

— Что ты! — Кирилл махнул рукой с зажатым бутербродом. — Ей на третий этаж без лифта не подняться. Говорю же — кваш-ня. У нее на кухне такой удобный уголок для расстроенных подруг есть, в других местах ей чужие жалобы слушать не интересно. Нет защиты из собственных стен.

Почему-то неизвестная Диана стала мне симпатична (в Туполеве обычная разраженная ревность собственника говорила), я перебила его выпады и спросила:

— Когда ты будешь звонить своей маме?

— Как только Белла покажется на улице. Если позвонить сейчас, охранник на вахте может перезвонить нам и сообщить Белле о приходе медсестры. Она обязательно задержится и проверит, чего матушке понадобилось так срочно.

— А меня пустят? — представляя себя в пустой и страшно чужой квартире, я невольно поежилась и передернула плечами. — Не отправятся проверять, куда я иду и зачем?

— Думаю, нет. — Мне было недостаточно ответа «думаю», но Кириллу лучше знать. — Приходящая прислуга со своими ключами дело обычное. Сто раз на дню, то горничные, то мойщики окон, то с собаками пришли гулять. Главное — предупредить вахту звонком и внести гостя в список разрешенных. — Кирилл внимательно посмотрел на меня и спросил, слегка смущенно: — Боишься?

— А сам как думаешь? — ядовито спросила я. — Ты можешь предсказать реакцию своей Беллы, когда та узнает, кто именно помог ее мужу исчезнуть? Она у тебя вообще как, мстительная дамочка?

Кирилл опустил голову и отложил в сторону надкусанный бутерброд. Не дождавшись ответа, я встала и начала убирать недоеденные продукты в холодильник и составлять на поднос грязные тарелки.

— Знаешь, — сказал вдруг Кирилл, — все неприятности в нашей семье начались с моей женитьбы на Белле. — И очень грустно, добавил: — У нас, так называемый династический брак.

Я отложила в сторону посуду и села рядом с Кириллом. Еще вчера, в субмарине Тушкоева я представляла их брак обычным — два красивых, «породистых» человека объединили судьбы в надежде на красивое, породистое потомство. Дело обычное, так принято и вопросов ситуация не вызывает. Гораздо больше любопытства вызывают мезальянсы вроде — красавец и уродина. Тут у любого прорежется любопытство — чем же это интересно дурнушка вылитого Пирса Броснана заинтересовала? Умом, деловой хваткой, деньгами или в постели выделывает нечто такое, от чего мужчины головы теряют? Такая ситуация занимательней, чем предположим брак богатого орангутанга с фотомоделью, здесь дело ясное — орангутанг подгулявший низкорослый генофонд подправляет.

Я думала, Мужчина Моей Мечты женился по страстной любви с открытыми глазами, пусть и с брачным контрактом. Белла не выглядела бедной прачкой, у нее в каждом жесте сочилось привычное высокомерие.

— Но ты ее любил?

— Без памяти, — кивнул Кирилл. — Один раз увидел и потерял голову.

— А она?

— По все видимости, нет, — вздохнул Мужчина Моей Мечты.

— Но замуж вышла?

— Да. Я же говорю — династический брак. Два влиятельных семейства решили объединить интересы, капитала и сферы влияния.

— Круто.

— Даже слишком. Через восемь месяцев после свадьбы убили отца. Подобные усиления никому не нравятся. Знаешь, — Кирилл горько усмехнулся, — я даже не помню, делал ли я Белле предложение. По-моему, это Назар делал предложение ее батюшке и получил согласие. Все решилось как-то само собой.

Нда, однако, тяжело живется богатым девушкам. Никаких вам свечей с шампанским и дрожи предчувствия — свадьба будет в колонном зале Дома Офицеров, говорит батюшка, и ты идешь под венец.

— В свадебное путешествие, хоть съездили? Или так… тоже семьями?

— Не скоморошничай, — попросил Кирилл. И я устыдилась. Действительно, что это — ущемленное безденежьем самолюбие заговорило?

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — сказала и, не дожидаясь ответа, открыла платьевой шкаф и достала шубку из стриженой норки. — Узнаешь?

Лицо Кирилла вытянулось:

— Откуда?! — выдавил он. — Откуда у тебя шуба Беллы?!

— Счас, — скромно фыркнула я. — Моя. Подарок бывшего мужа.

— Но ведь…

— Да. Страшно дорого. Он на мне не экономил.

— Но…? — Кирилл обвел глазами затрапезную обстановку занюханной комнаты.

— Почему и как я оказалась здесь? — убирая в шкаф благородный мех, сказала я. Кирилл вытянул шею, заглянул внутрь гардероба и, увидев в нем еще кое-что из моих нарядов, только крякнул. — У моей матушки есть три любимые поговорки. И две звучат так: «Мы бедные, но гордые» и «Полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит».

— Принято. А как звучит третья?

— «Благими намерениями вымощены тротуары ада».

— Не совсем близко к первоисточнику, — заметил Туполев.

— Зато маме нравиться, — отрезала я.

— Забавно, — тявкнул Туполев и положил ногу на ногу. — И как же все-таки ты оказалась здесь?

Я села на стул, скрестила руки на груди и только тогда ответила:

— Мой брак не был династическим. Он был полным, абсолютным мезальянсом. Но когда я поняла, что ошиблась, то ушла, что называется, в чем была. Мы бедные, но гордые.

— В норковой шубке? — лукаво прищурился Туполев.

— Шубку и остальные вещи потом привез Островский. У нас тоже был брачный договор и по нему я могла претендовать на большее, чем одежда, но я отказалась. Я могла бы отсудить у него часть квартиры, «выходное пособие» и так далее, но я предпочла не связываться.

— Почему?

— А с какой стати? «Ты мне испортил лучшие годы жизни»? — я пожала плечами. — Не катит. Мне было двадцать два года. И потом, за два года замужества я достаточно изучила своего мужа — он не из тех на кого можно давить. Ему легче и приятней оценить широкий жест — «мне от тебя ничего не надо». Он купил мне эту комнату в коммуналке на расселение и перевез гардероб. Думаю, чтобы не мозолила глаза знакомых китайским пуховиком. Знаешь, даже бывшая жена способна испортить имидж. Да и в повторный брак экс супруга скорее в норковой шубе влипнет, чем в пуховике.

— Про мужа и китайский пуховик, я понял, — кивнул Кирилл. — Но прости… по-моему ты вообще ничего не носишь из этого шкафа.

— Ношу. Но редко.

Туполев с интересом посмотрел на меня:

— Позволь спросить, почему? Ты странная девушка…

— Я не странная, я нормальная, — болтая шлепанцем на кончиках пальцев ноги, закинутой на колено, довольная собой, проговорила я. — Как ты представляешь себе девушку, пришедшую в ресторан в такой шубе и таком прикиде, но не способную оплатить свой коктейль? Сидит, понимаешь ли, этакая фифа и битый час дует бокал пива с сухарями? Нет, дорогой, подобная шуба предполагает, что девушка сама в состоянии оплатить свой коктейль. В противном случае — кто девушку ужинает, тот ее и танцует. А не с каждым танцевать захочется. Я пробовала.

— Что именно?

— Ходить с подругами по ресторанам. В дешевых забегаловках тошно, для дорогих карман не вырос. — Я могла бы еще сказать, что паршиво танцую и из-за этого не хожу на недорогие, но приличные дискотеки, но, естественно, промолчала. Мужчине возраста Кирилла больше понятна ситуация с норковой шубой и бокалом пива с сухарями.

— Как говорит твоя мама — мы бедные, но гордые? А ты гордая, на нормальную работу устроиться не пыталась? Я вижу у тебя учебники по экономике…

— Пыталась, — кивнула я. — Но оказалось, что с шефом тоже надо спать. Устроилась в ларек, думала временно, потом втянулась — график удобный, от дома близко, да и платят нормально.

— И это твой потолок?

— Я жду вакансию. Девчонка из группы сказала, что у них на фирме бухгалтер скоро в декретный отпуск уходит, меня возьмут на ее место.

— Дай бог, дай бог, — пробормотал Кирилл.

В коридоре раздались громкие крики, и у Кирилла испуганно заблестели глаза.

— Не переживай, — успокоила я, — это не Генрих Восьмой Борисов. Это наш Коновалов порядок наводит.

— Чего ж он так орет-то? — удивился гость.

— У Коновалова пунктик на запертых дверях, а троцкисты вечно забывают замок закрывать — то кто-то побежал на чердак белье развешивать, то на улицу к кагатам мусор выносить. Вот Мишаня и проверяет, боится, что злоумышленников в хоромы напустим.

— Зачем?

— Об этом знает только Коновалов. Но, поверь, у него есть все основания для беспокойства. Основания есть, друзей нет. Так как было два друга, и оба обманули — один жену увел, другой квартиру.

Я взяла поднос с грязной посудой и отправилась на кухню. Вроде бы мыть тарелки и снимать накипь страстей, бушующих вокруг незапертых дверей, на самом деле, мне было немножко стыдно. С какой это стати я вдруг расхвасталась? Да еще таким менторским тоном. Мехами начала трясти…

На кухне у забитой кастрюлями плиты объяснялись Тарас Сухомятко и нервный Коновалов. Оказывается, Татьяна отправилась трясти половики и не смогла запереть дверь с занятыми руками.

— А вы должны были ей помочь! — кипятился Коновалов.

— А это не твое дело! — полыхал Сухомятко. — У меня грыжа!

— Совести у тебя нет! — намекал Миша на былые заслуги. Тут ему попался на глаза мой поднос, заставленный посудой явно не на одну персону, Мишаня вытянул палец в его сторону и прогремел: — Вот! Дождетесь.

— Чего? — не понял охранник Сухомятко.

— Доводитесь всяких. Облапошат, обмишурят и на улицу выкинут.

Опять двадцать пять. У Коновалова сезонное обострение. Я лихо перемыла посуду и унеслась в свою комнату.

В шесть часов вечера из подъезда дома напротив вышла Белла, села в подъехавшее такси и отбыла к мягкой жилетке. Туполев давно сидел на стуле возле окна, нервно позевывал и безотрывно наблюдал за домом. Я, готовая к подвигам, то есть одетая под медсестру дорогой лечебницы — пальто приличное, но не вызывающее, брюки удобные, кофточка черная, — сидела у стола и прилежно учила, начерченный Кириллом, план квартиры Туполевых.

— Ноутбук я оставил слева от двери под вешалкой с одеждой, — объяснял он. — Если там ты компьютера не найдешь, иди дальше до кабинета — вот он на плане. Если и там нет, звонишь мне по сотовому, будем искать.

Я очень надеялась, что у несчастной, побитой Беллы, не было повода заниматься уборкой территории и прятать компьютеры. Чем меньше останется следов нашего с Кириллом знакомства, тем лучше. Объяснить кому-то длительную беседу по сотовому телефону с пропавшим мужиком, будет сложно, и на всякий случай, мы договорились так. Если Генрих Восьмой со охраной выйдет на меня, отпираться буду настойчивым поиском работы по бухгалтерской специальности.

— Скажешь, что звонила по наводке Александра Трофимова. Сашка мой старый школьный приятель и сейчас уехал на археологические раскопки куда-то в Среднюю Азию. Там его не разыщут. Поняла?

Еще бы. Александр Трофимов, археолог. Закончил наш университет и работает там же на кафедре, где мы и познакомились.

Отличная легенда, тем более, что этого Шурика я действительно видела — тощий, очкастый доцент, вечно лохматый и занятый. Как однако, тесен мир.

— Софья, — провожая меня у комнатной двери, сказал Кирилл, — а не могли бы ты захватить из гардеробной пару рубашек и смену белья?

— Новые купишь, — отрезала я и отправилась на амбразуры.

По сути дела, никакой такой преступницей я себя не должна была чувствовать. Шла домой к человеку, по его просьбе, с его ключами, за его вещью. Но я чувствовала. Ноги противно тряслись и подгибались, спину холодила нервная испарина, и когда из динамика у двери в подъезд Туполевых прозвучал вопрос: «Вы к кому?», голос сорвался и прозвучал дребезжащим, петушиным фальцетом:

— Откройте, пожалуйста, я по поручению Ирины Яковлевны. Из больницы, за вещами.

Дверь раскрылась, и появившийся на пороге охранник только что не зевнул мне в лицо. Стерильная больничная мышь не заслуживала даже приязненной улыбки.

Улыбка появилась позже, когда мышь ступила на плиточный пол довольно приличными длинными ножками. Охранник осмотрел меня снизу вверх и осклабился. Но ситуация к флирту не располагала, я проскользнула мимо деревянной конторки и получила в спину предупреждение:

— Вам третий этаж направо.

— Спасибо, — пробубнила я и шустро поскакала по каменным ступеням.

Не смотря на все инструкции Туполева, разобраться сразу со всеми замками не получилось. Ключи оказались толстыми, замочные скважины нестерпимо узкими, и дрожащие пальцы никак не могли уговорить железки принять друг друга. Мне постоянно казалось, что сейчас за спиной раздастся либо топот ног охранника, либо сопение добермана мадам Мансарды…

Уф! Открыла. Разобралась с сигнализацией и отправилась бродить по темным внутренностям квартиры.

Свет включать не рекомендовалось. Внизу на автомобильной стоянке дремал темно синий «Опель» охранников Борисова, а мне не хотелось, что бы крутолобые парни перехватили меня потом на выходе с ноутбуком и учинили допрос с пристрастием.

На улице уже почти стемнело, я впотьмах билась ногами и плечами о мебель и разыскивала ноутбук в прихожей. Плоского чемоданчика не было ни справа, ни слева от двери, его не было под вешалкой и за тумбой, я положила ладонь на стену и придерживаясь правостороннего движения, потопала в кабинет Кирилла Туполева.

В комнатах было светлее, и раскрытый, стоящий на письменном столе портативный компьютер, я увидела сразу. Щелкнула замками, прибрала его подмышку и огляделась. Пожалуй, зря я фыркнула МММ в лицо и отказалась принести ему смену одежды. Выходить из дома с единственным, плоским чемоданчиком в руках не только подозрительно, но и опасно. «Медсестра» явилась за вещами, а не оргтехникой или книгами, ноутбук следует замаскировать чем-нибудь мягоньким.

Ругая себя на все корки, методом тыка, отправилась исследовать платьевые шкафы, но как ни старалась, ничего похожего на склад чистых рубашек не обнаружила. Постельное белье, посуда, полотенца и кипы бумаг.

— Да где же вы одежду храните?! — простонала вслух и до полуобморока испугалась фигуры, отразившейся в зеркальной двери. — Твою бабушку за уши! — пробормотала ругательную поговорку Марии Германовны, используемой при общении с котами, и дернула за ручку двери.

Огромное, темное нутро выплеснулось мне навстречу смесью запаха духов, одеколона и бельевого кондиционера. За зеркальной дверью я нашла гардеробную комнату без окон.

Как все-таки удобно шарить по чужим квартирам при полном освещении! Десятка два ламп, врезанных в низкий потолок вспыхнули от щелчка выключателя. Я прошлась вдоль стеллажей, вешалок и полок, с трудом удержалась чтобы не примерить умопомрачительную шляпку из красной кожи, и на одной из нижних полок нашла стопку фирменных пакетов из фирменных магазинов.

В одном из самых больших легко уместился плоский чемоданчик портативного компьютера, с боков я пристроила по чистой рубашке, сверху замаскировала поклажу вязаным джемпером, веселенькой расцветки. И…

Все. Можно начинать обратный отсчет.

Пробежка до двери, беседа по телефону с охраной по сигнализации, замки, замки, замки, быстрый топот ног по уютным низеньким ступенькам, кивок вахтерам и глубокий вздох холодного воздуха на крыльце туполевского дома. Теперь действительно все.

Я шла домой и глупо хихикала, вспоминая все этапы, успешно проведенной операции. Матушка Кирилла легко согласилась помочь сыну и обозвала его «шалунишкой», в ответ на просьбу позвонить охранникам дома. Увидев мой недоуменный взгляд, Кирилл пояснил, что Ирина Яковлевна терпеть не может Беллу и с удовольствием поможет «шалунишке» принять даму в ее отсутствие. Даже под внушительной дозой транквилизаторов ненависть свекрови к невестке не утихала.

Во всех окнах второго этажа купеческого дома горел свет, и только мое темнело и прятало наблюдателя. Я помахала Кириллу рукой и показала огромный пакет с поклажей. Туполев мудро не высунулся из-за штор, не махнул в ответ, и я, обходя подмерзающие лужи и последние темные сугробы, запетляла к дому.

В хозяйственном дворе магазина грузчики разгружали машину с хлебом, аромат горячих булок вызвал слюну, и я с трудом удержалась от желания заскочить на первый этаж, в бывшие «колониальные товары» и купить ненужного хлеба про запас. Сначала дела, сначала вручить господину Туполеву его оргтехнику и избавиться от мерзкого чувства опасности.

На турнике возле лестницы в троцкистскую квартиру висел палас из комнаты Сухомятко, и Татьяна со злостью охаживала его выбивалкой. Сегодня пятница, а в субботу у соседей прием — придет мама Тараса Сухомятко, приведет бабушку и вся квартира в курсе, — если на многочисленных Татьяниных коврах будет обнаружена хоть пылинка, хоть соринка, бабуля будет ворчать весь вечер. И бедная Татьяна носится с коврами второй раз за день, с перерывом на обед и влажную уборку.

— А что б ты сказився! — ругается жена Тараса и нещадно лупит палас. Но мне почему-то кажется, что «сказився» относится к мужу и его грыже.

Я сочувственно киваю Татьяне и топаю наверх.

Нормального подъезда в нашем доме никогда не было. Весь первый этаж купец Колабанов отдал под магазин, когда-то давно из складских помещений на второй этаж вела узкая винтовая лестница, а гости и прочие домочадцы попадали в квартиру с улицы, поднимаясь по высокой каменной лестнице под жестяным навесом.

В коридоре возле сундука у двери играли две девочки — дочь Кунцевичей Эльвира и старшая дочь Сухомятко Регина. Девочки устроили на крышке сундука кукольный домик и играли в чаепитие Барби и Кэна.

Я проскользнула мимо них, шагнула в свою комнату и увидела, что Туполев все еще бдит. Сидит в темноте на стуле возле окна и тоскливо любуется своим освещенным подъездом.

— Эй, — тихонько позвала я. — Я тут.

Кирилл не ответил, я включила настольную лампу, подошла ближе и склонилась над ним. Гость по-прежнему никак не реагировал на мое появления, я собралась обидеться, но почувствовала, как в бедро уткнулась какая-то палка. Отстранившись на полшага, посмотрела вниз и увидела деревянную ручку, торчавшую сквозь прутья спинки стула. Наклонилась и… нет… не может быть!

Шок от увиденного, буквально отшвырнул меня на диван. В неудобной позе, разметавшись руками по дивану, я застыла напротив окна, напротив стула с сидящим в нем… мертвым мужчиной?!

Из спины Кирилла торчала ручка моего кухонного ножа. Три часа назад я резала им хлеб и сыр… теперь он торчал в мужской спине. Немного наискось и вниз из-под лопатки.

Беззвучный крик рвался из горла с такой силой, что гудели вены на шее и виски надулись куполами. Мне казалось, что я сейчас взорвусь.

— И-и-и-и, — прорвался голос сквозь онемевшие голосовые связки, — и-и-и-и…

Я сползла с дивана, опустилась на карачки и подползла к стулу. Обогнуть его, посмотреть в лицо Кирилла, я заставляла себя минуты три, четыре. Наконец, отважилась, взглянула и увидела темно синие глаза, застывшие в немом, последнем недоумении, отвисшую челюсть и скулы, обтянутые сухой, как будто пергаментной кожей.

Не вставая с пола, я сдернула со стола косметичку, вытряхнула ее на коврик и судорожно нашарила пудреницу. Раскрыв, прислонила ее зеркальце к губам Кирилла и прошептала — ну давай, дыши, дыши!!

Ни малейший выдох не затуманил поверхность зеркала. МММ был абсолютно, бесповоротно мертв.

…Не знаю сколько прошло времени, пока я, скрючившись, просидела на полу не в силах думать и действовать.

Возможно, если бы от страха не подогнулись ноги и не завяли голосовые связки, я бы давно заорала, бросилась в коридор и билась в припадке, требуя у соседей вызвать милицию. Но ужас, равного которому я еще не испытывала, оказал парализующее действие. Я забилась в угол между диваном и письменным столом, и не могла отвести взгляда от ручки ножа, застрявшей между прутьями спинки.

«Кто?! Кто пришел сюда и расправился с Кириллом?! — пульсировало в голов жаром и хладом. — Полчаса. Меня не было в доме, под завязку набитым людьми, полчаса.»

Шатаясь, я поднялась во весь рост и побрела к двери. Я уже взялась за ручку, приготовилась сделать последний шаг, как вдруг, все поняла. Я все поняла. Все сделано специально и это ловушка. Меня арестуют. Никакие объяснения, трепыхания и слезы не помогут. В моей комнате, моим кухонным ножом убит мужчина, в дом которого я только что проникла. Вот стоит ноутбук, вот его рубашки, свитер, ключи, деньги…

Боже!!! Что я наделала?! Где выход?!

— Только не беги, Софья, только не беги, — вслух сказала сама себе, и хриплый голос прозвучал словно чужой. — Бегство это признание вины. Успокойся. Подумай. Кирилла убили недавно, он еще теплый. Думай!

Я села на диван и заплакала. Мне некуда идти, не к кому обратиться за помощью. Даже на секунду жутко представить, каким презрением покроется лицо бывшего мужа, когда я позвоню ему и скажу: «Милый, ради всего, что было между нами, ты не мог бы прислать мне адвоката? Меня обвиняют в убийстве.» Причем, обвиняют в убийстве любовника. Уж Белла расстарается, не упустит возможности.

Задрав голову к потолку, я глухо и протяжно завыла. Слезы стекали по лицу и капали на грудь, я сидела на диване и выла в потолок, как пойманная волчица. «Обложили-и-и-и!!» — слышалось в вое.

Сами того не ведая, мы сделали Белле и ее любовнику подарок. Засветились, где могли — и у меня дома, и у Кирилла, «шалили» понемногу и… дошалились. Вся квартира Туполевых в отпечатках моих пальцев. Теперь не отмоешься и отсутствие любовной связи не докажешь.

Боже, ну, какая же идиотка! Человеку, находящемуся в смертельной опасности, читала менторским тоном нотации о просроченном пиве и конфетах, демонстрировала меха и платья, хвасталась… идио-о-о-о-тка!!! Он жизнь спасал, а я, дура набитая, морали читала!

Дочиталась. Теперь сиди и расплачивайся.

Обругав себя последними словами, немного успокоилась. Достала из холодильника бутылку с минеральной водой, ополоснула пылающее лицо прямо над ковром и снова села. Надо думать. Не бывает абсолютно безвыходных ситуаций, если был вход, должен найтись и выход. Не в одну сторону, так в другую.

Взяв шариковую ручку и полупустую тетрадь с конспектами, я вышла из комнаты, заперла дверь и отправилась к Марии Германовне.

В узкой, забитой старинной, массивной мебелью комнате отставной актрисы царил полумрак. Мария Германовна сидела в кресле перед включенным телевизором, на укрытых пледом коленях лежала раскрытая книга и толстый, полосатый кот Филарет.

Много лет назад травести Игнатова играла детский утренник «Малыш и Карлсон, который живет на крыше», нетрезвый рабочий сцены плохо закрепил страховку лонжи и Малыш сорвался вниз с бутафорской крыши. По замыслу режиссера, Карлсон вместе с Малышом должны были «перелетать» с крыши на крышу, пугать воров, чучела ворон и вообще веселиться. В тот день веселья не получилось. Травести Игнатова упала с высоты и повредила позвоночник. Вот уже тридцать лет Мария Германовна с трудом передвигается на костылях по дому, это ее складная инвалидная коляска висит на крюке у входа в квартиру, и каждый, кто первый раз приходит в гости к троцкистам, обязательно стукается о колеса.

— Мария Германовна, можно я немного посижу у вас? — спросила я, заходя в комнату.

— Конечно, деточка, — обрадовалась гостю актриса, — у меня и чайничек горячий.

Я протиснулась в узкий проход между тумбой и секретером, — Мария Германовна сознательно расставила мебель так, что бы перебирать по ней руками, не прибегая к костылям и не перетаскивая их из одного конца комнаты в другой, — и подошла к окну.

— Мария Германовна, я хочу попросить вас об одолжении, — разглядывая заоконную темень в желтых луковицах фонарей, сказала я. — Вы, наверное, успели немного изучить жильцов дома напротив? Да?

— Конечно, — усмехнулась актриса. — Развлечений у меня мало.

— Сейчас я напишу письмо, — медленно проговорила я, — не могли бы вы, если… если мне придется срочно уехать, переправить послание высокой седовласой даме. Такой, в золотистой каракульче, представляете?

— Представляю. А в чем собственно дело? — забеспокоилась соседка.

— Пока ни в чем, — мрачно обманула я. — Но… ведь вы сможете это сделать?

За занавеской, скрывающей вход в комнату, хлопнула дверь. Пуская на постой в смежную комнату жильцов, последний из которых оказался «мужем», Мария Германовна отделила вход в свою комнату подобием тамбура из занавески, и постоялец сначала попадал на половину актрисы и лишь потом, за занавеской проходил к себе. Вредные троцкисты не разрешили Марии Германовне прорубить еще одну дверь из коридора в комнату постояльца, видите ли, многочисленным сундукам эта дверь жить мешает.

— Ой! Лешенька пришел! — воскликнула соседка, и толстый кот Филарет спрыгнул с ее колен и помчался проверить, — чего это им Лешенька принес. Может быть рыбки?

Но «муж» Марии Германовны только крикнул «это я!» и, не показавшись из тамбура, прошел на свою половину.

Никто в коммуналке не знал, сколько инженер Сидорчук заплатил актрисе Игнатовой за фиктивный брак и прописку. Тема эта, что благородно, почти не обсуждалась, так как каждый троцкист знал, сколько соседка тратит на лекарства (мы все бегали для нее в аптеку) и тема была табу. Даже Гарик Лопата не встревал.

Кот Филарет и актриса оживились с приходом жильца, устремили к нему все интересы, и я напомнила о себе легким кашлем.

— Да, да, Сонечка, я тебя слушаю, — улыбнулась Мария Германовна.

— Вы передадите письмо?

— Конечно. Попрошу Лешу, он отнесет.

Я невольно оглянулась на стену, разделяющую две комнаты, и неловко спросила:

— А когда Алексей Петрович пришел с работы? Только что?

— Нет, — удивившись подобному вопросу, ответила актриса. — Он в магазин выходил. А в чем собственно…

— Ни в чем, — перебила я. — Но не могли бы вы передать послание с кем-нибудь из своих учеников? — Актриса Игнатова подрабатывала ставя речь слушателей школы актерского мастерства при городском драмтеатре. Изгоняла из речи всяческие «как бы», «хы», вместо «гы» и убирала оканья волжан.

— Хорошо, — очень, очень удивленно кивнула Мария Германовна. — Но в чем дело, ты можешь мне объяснить?

— Нет. Извините. Но это очень важно. Письмо должно попасть в руки Ирины Яковлевны Туполевой.

— Туполевой? — переспросила актриса. — А почему ты не можешь отправить его по почте?

— Извините, но не могу. Ирины Яковлевны сейчас нет дома, а почтовый ящик может опустошить кто-то другой. Соседи или родственники.

— А когда она появится, эта твоя Ирина Яковлевна Туполева?

— Думаю, скоро, — горько усмехнулась я. Приедет сына хоронить.

Шагая в комнату Марии Германовны, я очень надеялась, что ее мужа-постояльца не будет дома. Я бы попросила у соседки разрешения написать письмо с изложением последних событий за ее письменным столом, поскольку не была уверена, что присутствие рядом мертвого Кирилла не сведет судорогой испуга пальцы, и я вообще смогу выполнить задуманное. Я не знала, кто из соседей пустил в дом убийцу, кто указал на мою дверь, в череде многих, наверняка я была уверена в одном — только малоподвижная актриса Игнатова не принимала в этом участия. Мария Германовна с трудом ходит и всех ее гостей и учеников встречает и провожает до комнаты кто-нибудь из соседей.

Присутствие Алексея спутало все планы. Ни один из жильцов колабановского дома не должен знать о письме. Иначе намеренье бесполезно, в нашем доме не умеют хранить секреты. И мне осталось только попросить напоследок:

— Мария Германовна, пожалуйста, не рассказывайте никому о моей просьбе. Ни Леше, ни даже Филарету, — пытаясь сострить, я снимала возникшее в комнате напряжение. — Это на самом деле очень, очень важно. Хорошо?

— Как скажешь, — актриса пожала плечами.

Если слова в состоянии описать ужас, который я испытывала, шагая по коридору к двери в свою комнату, то слова эти следует выписать кроваво-красной тушью готическим шрифтом. Но ни один словарь не в состоянии выдать нужное мне количество синонимов слова у ж а с. Он был материальным, густым и зубастым. Царапал кожу, грыз внутренности и слепил глаза. Я почти ничего не видела. Все заслонило собой видение тела мужчины на стуле у окна. Мне казалось, что я ступаю тротуарами ада. Первый раз я досконально поняла суть поговорки — благими намереньями вымощены дороги в ад.

2 часть. Тротуары ада

Тошнота ворочалась в желудке холодными змеиными кольцами. Отвернувшись от окна и сцепив зубы, я сидела у письменного стола и, стараясь не упустить ни одной детали, подробно описывала наше с Кириллом знакомство, его ночевку в моем доме и последнюю просьбу. Сосредоточившись на числах, скрупулезно выписывала по часам время визитов Борисова к Белле, и понимала, что подобным вниманием к чужим тайнам, могу лишь навредить и выказать себя в нелицеприятном свете, но все же писала, так как не могла знать заранее, чего в этом описании получиться больше — вреда или пользы. Я придерживалась правила — хочешь выплыть сама, топи других. Время благородных принципов закончилось, наступили другие законы.

И я тонула. Захлебывалась в чужих, кровавых секретах и не знала, в каком направлении плыть. Я могла только бороться, и в этой битве не было места благородству. На кону стоит жизнь. Я могла предположить, что меня даже не довезут до камеры или придушат уже в ней — мертвое тело в моей комнате слишком наглядно свидетельствовало о решительном настрое врагов. Письмо, которое я старательно выписывала, оставалось последней надеждой, шансом на торг, если хотите. Предположительно, я не могу рассчитывать на беспристрастное следствие, предположительно, я не смогу доказать свою невиновность, но если это письмо когда-нибудь попадет в руки Назара Туполева, то… может быть хотя бы он мне поверит?

Кто-то очень грамотно выбрал козла отпущений и мне не выпутаться. Стоит только следователю взглянуть на кухонный нож, торчащий из спины Кирилла, как приговор будет вынесен — убийца Софья Иванова. Она же любовница, она же «медсестра из лечебницы».

Но как, как убийцы вычислили Кирилла, как узнали, у кого он скрывается?!

Сто раз я задала себе этот вопрос и получила два ответа — либо настучал кто-то из троцкистов, тот же Лопата, например, либо… убийцы отследили мой звонок Тушкоеву по мобильнику Кирилла. Это сделать технически не сложно — выяснить номер абонента и привязать его ко мне. Душмана даже спрашивать ни о чем не надо. Достаточно пробить его по базе данных, узнать, что Ибрагим Асланович владеет торговой точкой у дома Туполевых, и выяснить адрес продавщицы, работающей в тот день. Об этом с удовольствием проинформирует криминальная «крыша» дорогого Душмана, так как эти парни регулярно запасаются пивом в нашем ларьке и продавщиц знают поименно. Если господин Борисов умный человек, то связать воедино два факта — исчезновение Кирилла у клеток зверинца и последующий звонок владельцу палатки, — он сможет быстро.

Все, все, все, включая рассуждения, я описала в письме, надписала на стопке листов «Назару Туполеву» и вложила их в конверт с именем другого адресата — «Ирине Яковлевне Туполевой».

Предварительный, страховочный этап можно считать завершенным. Теперь стоит заняться непосредственно спасением. Пока еще преступники надеются, что обезумевшая от страха студентка, наконец, вызовет милицию, у студентки есть небольшой временной запас. Сколь долго протянется долготерпение врагов неизвестно, так что следует поторопиться.

Систематизация мыслей в письменной форме заставила меня рассуждать если не трезво, то, по крайней мере, почти отвлеченно. Я как бы поставила защитный барьер и взирала на все слегка отстраненно, словно книгу прочитала — оделась в броню из яичной скорлупы и старательно обходила глазами стул с мертвым мужчиной. Не замечала, не зацикливалась, не разрешала себе сойти с ума. Поддаваться панике буду позже.

Вытащив из-под вешалки у входа пакет с вещами и ноутбуком Кирилла, я извлекла компьютер и поставила его на письменный стол. Руки моментально стали влажными, пальцы тряслись, но я, сделав несколько глубоких вздохов, привела себя в норму и включилась в работу. Монитор осветился приятным голубым светом, компьютер поздоровался с пользователем и попросил ввести пароль. Требование техники не было для меня неожиданным, команда не угроза, а вежливое напоминание, растерялась я, когда вслед за просьбой на экране вспыхнуло предупреждение «В случае неправильного ввода пароля, информация на жестком диске будет уничтожена через двадцать секунд».

Оп-па. Я быстро выключила компьютер и даже от страха, машинально, захлопнула крышку. Неувязочка вышла. Начиная работу за компьютером Кирилла, я была почти уверена, что если не с первой, то с десятой, пятнадцатой попытки угадаю пароль. Вариантов набралось несколько, но я больше беспокоилась за правописание. Например, услышав первый раз название планеты из романа Кирилла, я подумала, что в нем есть сдвоенная согласная — Коумелла. Но сдвоенными, пропущенными или добавленными могли оказаться любые другие звуки. Так же я не могла исключить, что пароль пишется латинскими буквами.

Подтянув к себе лист бумаги, я написала несколько вариантов названия планеты, судорожно вздохнула и включила компьютер. После первого же введение пароля «Коумелла», компьютер открыл рабочий стол.

Назвать сию любезность техники какой-то невероятной для меня удачей, нельзя. Это был запрограммированный успех. Я только следовала логике поступков тайного графомана — избрать паролем название планеты, видами которой ты бредишь, нормальный, предсказуемый ход. Тем более, что еще вчера Кирилл мне сказал — о том, что он пишет книгу знает только его брат Назар и теперь, вот, я.

Думая, что и остальная информация может быть зашифрована названиями и паролями, взятыми из недописанного текста, прежде всего я решила ознакомиться с ним. Раскрыла электронные страницы и, зябко ежась, начала чтение.

Строчка за строчкой, буква за буквой, сплетались в кружево фантастические картины. Поющие фонтаны и ласковые звери, оркестр водопада и соло изумрудной птицы на оранжевой ветке. Прекрасные женщины любили благородных мужчин…. Роман оказался пыткой, мой панцирь из яичной скорлупы не выдержал и треснул. То, что описывал Кирилл, было так красиво, причудливо и волшебно, что я не заметила, как снова залилась слезами. Сидела над раскрытым текстом, рыдала и не могла остановиться.

На склонах гор планеты Коумелла росли душистые и чуткие цветы. Их запах разносили ветры, их шепот приглашал зверей и бабочек, они не вяли, а пускали корни в вазах и встречали людей дружелюбным покачиванием бутонов.

— И-и-и-и, — вырвался скулящий звук из стиснутых губ, — и-и-и-и…

Я резко встала, подошла к дивану и, сдернув с него плед, сделала то, на что не отваживалась раньше. Подошла к Кириллу, нежным нажатием ладони закрыла его глаза и, поцеловав в лоб, укрыла пледом. Пусть земля ему будет пухом. В тот момент я была готова рыть носом землю до самого ядра, без призывов закрыть все амбразуры, но разыскать убийцу человека, так и не дописавшего свою волшебную книгу.

Смыв холодной минералкой слезы с горячего лица, я вернулась за стол и выписала на листок возможные пароли. Как мне показалось, информация о брате должна была храниться под именем «Азар». Так Кирилл назвал родного брата своего героя Алмена. Денежная единица планеты Коумелла называлась «барк» — один барк, два барка, сто барков. Думаю, под этим паролем хранятся сведения о счетах в московском отделении швейцарского банка. Главных врагов Алмена Кирилл назвал «Сарим» и «Хария», возможно, под этими именами я так же найду что-нибудь интересное, но разбираться с врагами сподручнее Азару, то есть Назару. Моих весовых категорий на врагов семейства Туполевых, явно недостаточно.

Поупражнявшись с клавишами, я раскрыла файл «Азар» и с огромным разочарованием увидела единственную, прорезавшую монитор строчку с адресом электронной почты.

А где же «схема номер три»?! Где две остальные?! Если их, как минимум три…

Повторяя движение челнока — туда-сюда, туда-сюда, — я сновала по комнате и пыталась ритмом шага заставить себя соображать четко.

Судя по всему, я добыла единственный адрес известного всем виртуального офиса Туполева-старшего. Вчера Кирилл сказал, что офис закрыт, и брат перевел все дела в Россию. Если я пошлю сообщение по этому адресу, оно дойдет до адресата?! Что если офис закрыт безвозвратно и сообщений, поступивших после закрытия, никто не читает?!

Что же делать?!?!

Я столько надежд возлагала на связь с Назаром Туполевым, что растерялась по-настоящему. У меня нет времени полагаться на возможную связь, она была мне необходима стопроцентно и немедленно, иначе я просто пропала.

Ежась от ужаса, я стянула плед с мертвого Кирилла и обшарила его карманы. Портмоне, насколько я помню, он держал в кармане пальто, а вот сотовый телефон всегда находился под рукой, в правом кармане брюк.

Осторожно, боясь побеспокоить умершего, я достала мобильный телефон, подцепила ногтем заднюю панель и остолбенела — внутри не было сим-карты. Кто-то вынул из мобильника начинку.

Поняв, что произошло, я отшвырнула на диван телефон и обтерла ладони о брюки. Мне показалось, мои пальцы и пальцы убийцы соприкоснулись на блестящем пластиковом корпусе.

С ужасом, как на забравшегося в постель паука, я смотрела на бесполезный телефон. Кто-то умный, догадливый и прозорливый лишил меня последней надежды на скорую связь. Этот кто-то просчитал возможный ход моих мыслей, понял, что по поступившим звонкам я смогу отследить номер Назара… или… да. Скорее всего, все еще более просто. Если бы в кармане мертвеца запиликал телефон, я бы, скорее всего, по нему ответила. И не исключено, что ответила бы Назару, разыскивающему своего брата. Да. Убийца понимает, что единственной надеждой жертвенной овцы на справедливое, беспристрастное следствие остается Назар Туполев. Если меня арестуют до приезда старшего брата на похороны (а не факт, что он вообще появится в городе), то либо успеют сломать, либо… еще одна раскаявшаяся преступница повесится в камере на собственных чулках. Об этом даже думать не хочется. Игра идет по-крупному. И, скорее всего, преступникам я нужна в двух случаях — готовая подписать любые показания или мертвая.

Под такие мысли мне впервые захотелось напиться по-черному, до беспамятства. Провалиться в омут, оглушить сознание и будь, что будет. Сил моих не было сопротивляться. Где продавщице из занюханного ларька тягаться с противниками ранга семьи Туполева? Кто я и кто они? Овца и боги.

Но, по всей видимости, на это и была сделана ставка. Вероятно, за сутки убийцы изучили мое прошлое и настоящее, для них я девица с интеллектуальным потолком торговки пивом. Сдачу и то на калькуляторе считает.

Ну, что ж, господа. Посмотрим. Вы свой ход сделали, ждите ответа от пивной торговки.

Небольшая инъекция злости подействовала укрепляюще на сломленный дух и организм в целом. Я даже причесаться смогла себя заставить. Села за письменный стол и сочинила следующее послание:

«SOS. Назару Туполеву. Очень срочно. Послание из Коумеллы.

С вашим братом случилась беда. Все очень плохо. Требуется немедленная помощь. Связь по мобильному телефону…

Олия.»

Ставя подпись из имени возлюбленной Алмена, я не надеялась, что Назар вспомнит, как именно звали подругу героя из книги брата, но слово «Коумелла», не может не привлечь его внимания. Он должен понять, что сообщение пришло от человека по-настоящему близкого Кириллу.

Оставалось так же надеяться, что виртуальная секретарша из офиса догадливая девица и три буквы означающие «Спасите Наши Души», поймет правильно. Даже если офис уже свернул свою деятельность, секретарь должен какое-то время отслеживать поступающую почту и сообщать о ней хозяину.

Надев спортивный костюм, надежные, с нескользкой подошвой ботинки и легкую черную куртку, я вышла в коридор, закрыла комнату на все обороты ключа и бегом спустилась во двор.

Не знаю, кто и откуда может вести наблюдение за домом, но пути отхода я продумала заранее. Быстрым, уверенным шагом пересекла двор, проспект и углубилась в дебри из разрушенных, на половину снесенных домов. Как говаривал покойный Петр Апполинарьевич, — «только волки и я, знают эти тропы».

Хвоста за собой я не заметила, но рисковать не стала. В круглосуточном супермаркете возле трамвайной остановки работала девушка, перешедшая туда из ларька Тушкоева. Несколько раз я встречала ее в торговом зале и как-то раз пила чай в подсобке, вместе с другими продавщицами.

Пройдя торговый зал насквозь, я дошла до двери на складскую половину, уверенной рукой распахнула ее и, пробежав по длинному коридору, выскочила на противоположную от трамвайной остановки сторону здания. Минут десять петляла дворами и переулками, пока, наконец, совершенно не убедилась, что никто меня не преследует. На следующей остановке я впрыгнула в отъезжающий трамвай и только тогда перевела дух.

Теперь точно все. Никто за мной не бежал, ни одна машина не кралась вдоль обочины за медленно ползущим вагоном — я оторвалась.

В Интернет-кафе не было ни одного свободного компьютера. Мальчики и дяди сидели в наушниках, листали виртуальные журналы и гоняли по экранам монстров. Очередь из трех человек стояла впереди меня и бдительно следила за соблюдением порядка.

Я взяла за рукав невысокого парнишку рядом с кассой, оттянула его на десять сантиметров в сторону (дальше он не поддался) и, протянув сто рублей, шепнула:

— Мне нужно срочно отправить сообщение из нескольких предложений. Разреши сесть на пару минут за твой компьютер.

Парнишка поправил кепку, подумал немного и взял деньги. Оплата за услугу, показалась ему достаточной.

Уходя из кафе, я посмотрела на часы, висящие над кассой — пятнадцать минут одиннадцатого, всего лишь апрель, всего лишь этот день. С момента моего возвращения из дома Кирилла прошло не более трех часов, а я бы не удивилась, увидев на табло год нынешний, но месяц май, июнь, август, или даже тридцать первое декабря. За эти несколько часов я поменяла и прожила другую жизнь. И даже на другой планете. С поющими фонтанами и чуткими цветами. Я боялась возвращаться в свою комнату и увидеть милицию у тела мертвого писателя, я дрожала, представляя упрекающие взгляды соседей: «Она убийца?! — разинутся в брезгливом недоумении рты. — Кто бы мог подумать. Выглядела такой приличной, милой девушкой…»

Приличная и милая когда-то девушка мерила шагами тротуар и думала, как избавить себя от упрекающих взглядов. Как извернуться, выскользнуть из ловушки, не оставив в ней клок шерсти с мясом. Я решила спрятать ноутбук Кирилла, как козырь в торге за свободу. Если Назару Туполеву дорога память о брате, он согласиться, уступит шантажу и хотя бы выслушает меня беспристрастно. У меня нет другого выхода, как только с помощью ноутбука настаивать на личной встрече.

Я брела по подмерзающим лужам и пыталась изобрести надежный тайник для чемоданчика с тайнами. Где-то глубоко внутри, у меня даже засела гаденькая мысль, что с помощью компьютера я смогу нажать не только на Назара, но и на Борисова с Беллой. Стоит мне только намекнуть, что в компьютере храниться опасная для них информация, как любовники станут сговорчивей. Я попрошу свободу и избавление от преследований, в обмен на ноутбук.

О том, что кого-то из семейства Туполевых можно заинтересовать списком счетов швейцарского банка, я даже не мечтала. Потерей почти миллиона долларов, они легко купят спокойствие. Им нужно избавиться от головной и найти козла отпущений, а не деньги вернуть.

Ступая мягкими лапками по выпуклым следам автомобильных шин, дорогу переходила черная кошка с белым воротничком. Брезгливо дергая хвостом, кошка перескочила подмерзающую водяную впадину, тряхнула задними лапами и исчезла в окошке подвала.

Я проводила киску взглядом и ускорила шаг. Нечаянно встреченный пушистый зверь, подарил мне идею.

Примерно полтора года назад, в широкую печную трубу, оставшуюся после реконструкции дома под паровое отопление, попала ничейная дворовая кошка. Целые сутки бедолага мяукала в замкнутом пространстве, терзала слух и нервы троцкистов, пока, наконец, приехавшая бригада МЧС не разломала часть трубы на чердаке и не спустила в нее на веревке мужика с корзиной. Спасатель с трудом уговорил кошку не выпадать в пятый раз из корзины и бедолагу с израненной, исполосованной о стенки мордой, вытащили наружу.

Кошку потом вылечила Мария Германовна и отдала в хорошие руки своей кузины. Воздуховод, в котором благодаря новообразовавшейся дыре безудержно выл и рыдал сквозняк, троцкисты заделали фанерным щитом и прочно о нем забыли. На чердаке соседи сушили белье, от воров его защищал весьма дорогой и современный навесной замок.

Пожалуй, лучшего тайника для компьютера мне не придумать. Выносить его из дома я боялась, компьютер основной козырь в договоре с семейством Туполевых, и если тот, кто, как мне казалось, держал дом под наблюдением, перехватит меня на выходе из дома, то козырного туза я лишусь. И действовать надо быстро. Пока противник не устал ждать, пока не вызвал сам наряд милиции в колабановские хоромы.

Кусок шелковой бечевки я нашла в кухонной тумбе Мишани Коновалова. Мысленно извинилась за кражу, — мне нужнее, а ты парень запасливый, у тебя таких мотков, как грязи, — и побежала в свою комнату, незамеченная никем из троцкистов. Пока я гуляла по улицам и размышляла о делах своих скорбных, стрелки часов приблизились к пику, через несколько минут куранты в комнате Марии Германовны ударят полночь. В комнатах соседей бормотали телевизоры, все готовились ко сну или уже спали, я набрала в грудь воздуха и смелости, вставила ключ в замочную скважину и несколько раз повернула.

В длинной комнате с высоким потолком было темнее обычного. И это не игры воображения, в комнате действительно было непривычно темно.

Не сразу поняв, в чем дело, я нашарила кнопку включателя настольной лампы, зажгла свет и, обойдя тело, укрытое пледом, подошла к окну. Через небольшую щелку в шторах, осторожно выглянула во двор и поняла в чем причина столь непривычной темноты. Фонарь, освещающий хозяйственный двор магазина, сегодня не горел. Завтра приедет специализированная машина, поднимет электрика в люльке и лампу заменят, но сегодня весь двор окутывала непроницаемая, черная мгла. Досюда не дотягивались щупальца лучей от уличных фонарей, лампы, освещающие двор краснокирпичного дома и его парковку, утыкались лучами в деревья и двухметровый забор вокруг хозяйственного двора.

Задернув дрожащими пальцами шторы и стараясь не бросить случайного взгляда на контуры тела под пледом, я отошла к дивану и села, не снимая обуви и куртки.

Что это? Случайность или умысел? Почему именно сегодня погас фонарь?

Зубы клацали, ноги тряслись так, что колени стукались друг о друга, и, не замечая раньше холода, я вдруг поняла, что окоченела до стеклянного звона костей. Надо выпить горячего чаю и согреться, я приказала себе встать и снять уличную одежду.

Электрический чайник вскипел моментально. Я опустила в чашку три заварочных пакетика и с грустной усмешкой подумала, — пожалуй, заранее начинаю приучать себя к тюремному «чифиру». Но если нельзя прикончить остатки вчерашней «Путинки» и хоть чем-то снять дрожь и напряжение, то крепкий чай единственное решение.

Грея руки о фарфоровые бока, обжигая губы и не чувствуя боли, я пила чай-чифир и разглядывала противоположную стену с плакатом-картинкой «клубки и котята в плетеном лукошке». Я думала о том, почему убийца до сих пор не навел на меня милицию. Почему в дверь моей комнаты до сих пор не ударили кулаки участкового или опергруппы? Чего они ждут? Чего? Ждут, пока я не сломаюсь, не свихнусь от ужаса и сама не прибегу в милицию? Почему о н и дают мне время? Зачем? Они считают меня слабым противником, уверены в безвыходности положения жертвы? Я одна, с трупом в запертой комнате, никто не приехал мне на выручку…

Или… или своим звонком по 02, они бояться выказать осведомленность, чем укрепят версию о моей непричастности? Пожалуй, да. Если в милиции раздастся анонимный звонок, у следствия появиться закономерный в таких случаях вопрос — откуда аноним узнал о преступлении? Видел, слышал или сам участвовал? Софья Иванова не такая ненормальная чтобы бегать и кричать на всех перекрестках «в моей комнате труп, в моей комнате труп!».

Значит, так. Пока преступники удивляются моему терпению, надо что-то предпринимать. Война нервов штука ненадежная, единственная и неповторимая нервная система ополченца Ивановой может перегреться и проиграть крепким головам из штаба аналитиков господина Борисова.

Чай совсем остыл, когда я делала последний глоток. Завязывая на ручке пакета из гардеробной Туполевых узел из бечевки Мишани Коновалова, я обратила внимание, как, однако, быстро и проворно действуют пальцы. В голове полный кавардак, нервы напряжены так, что кажется, я чувствую их гудение во всем теле, а руки стали легки и послушны. Пальцы согрелись, обрели эластичность и действовали вне зависимости от паники мозга. В медицинский тебе было надо идти, Софья, на хирурга учиться, подумала я и подергала навесу пакет с ноутбуком — веревка держалась прочно. Но выдержит ли этот вес древняя железная скоба в печной трубе? Спасатель, лазавший за кошкой, сказал, что лестница из скобок чуть живая…

Уже подходя к двери из комнаты, я вдруг опомнилась и замерла, ошарашенная догадкой. Если сейчас, ночью, я отправлюсь бродить по скрипящим половицам чердака, а потом открою фанерную заслонку, весь дом вздрогнет спросонья от дикого воя ветра в печной трубе. Какофония будет та еще. Получается — местоположение тайника я выдам. Определенно, выдам. Любой шаг по чердаку отдается на втором этаже барабанным боем, древние деревянные перекрытия скрипят и вздыхают под весом кота Филарета.

И что же делать? Прятать ноутбук в квартире? В одном из чужих сундуков, стоящих в прихожей?

А если обыск? Если добровольные помощники следствия, дорогие троцкисты начнут беспрекословно и демонстративно выворачивать сундуки наизнанку? Мол, у нас руки чистые, нам, незапятнанным бояться нечего, у нас, если только самогонный аппарат Сухомятко из сундука вывалиться. И то случайно.

И так, как ни крути, получается плохо. На чердак ночью никак нельзя, кто-то из соседей знал о том, что Кирилл Туполев скрывался у меня и кто-то указал на мою дверь. Я хорошо представляла себе такой момент — кто-то из окружения Борисова подходит к дому продавщицы из ларька Тушкоева, дожидается появления любого из жильцов и мило интересуется — в вашем доме не появлялся брюнет в длинном черном пальто? Не исключено, что к вопросу присовокупят красную книжечку с логотипом МВД. «Высокий брюнет, говорите? — переспрашивает кто-то, например Лопата или бдительный Мишаня Коновалов. — Как же, как же… у Софьюшки обретается. Ее дверка третья от входа.»

Могло быть так, могла получиться иначе, но как бы все не выходило, рисковать нельзя. Нельзя привлекать внимание ночной возней на чердаке.

И что же делать? Ноутбук необходимо спрятать немедленно! Мысленно, я уже сотни раз обыграла варианты своего допроса у следователя. «Мы знаем, что вы ходили в дом Туполевых, — говорит суровый мужчина в форменном кителе. — После вашего ухода из квартиры Туполевых пропал компьютер. Где, гражданка Иванова, означенная техника?!» Я выдавливаю скупую слезу и упорно бормочу: «Ноутбук я отдам только в руки Назара Туполева.»

Подобный расклад должен заинтересовать семейку. И если не Назара, то Беллу я точно склоню к согласию.

Впрочем, для Назара я тоже придумала неплохое оправдание своей подозрительной настойчивости. «Господин Туполев, — скажу я, — ваш покойный брат, отправляя меня к себе домой за компьютером, сказал так. „Не хочу, что бы мои деньги достались подлой обманщице Белле“. Я выполняю последнюю просьбу вашего брата и передаю сведения о счетах в швейцарском банке лично вам.» А сама я бессребреница и, вообще, необыкновенно честная девушка. Прихватив ноутбук и деньги, я могла бы скрыться из страны в любом направлении, но у меня и мысли не возникло воспользоваться чужими деньгами.

Надеюсь сия речь прозвучит убедительно и нельзя как благородно. Лазая в базе данных странички «барк», я поняла, что все счета оформлены на предъявителя. Как никак, последний курс экономического факультета заканчиваю, кое-что в банковских реквизитах смыслю.

И так, ноутбук необходимо спрятать сегодня ночью.

Из дома выходить нельзя. Или выследят или отнимут. Безусловно, можно спуститься на улицу в темный хозяйственный двор магазина, но найти там надежный тайник не получиться. Во дворе просто нет укромных, редко посещаемых уголков. Если только не прикопать ноутбук в огромном сугробе у дома. Не плохая идея?

Нет, снег скоро начнет таять, аккуратный магазинный дворник начнет разбрасывать его под колеса грузовиков для разбивки и таянья, а сколько я просижу в кутузке, ожидая Беллу или Туполева, неизвестно. Ноутбук невозможно потерять, он нужен мне как воздух. Я даже боюсь рисковать и пробираться темным двором и укромной лазейкой на параллельную улицу. Чем угодно я могу рисковать, но только не компьютером.

Остаются коммуналка, лестница и чердак.

Без вариантов.

Придется рисковать.

Так, стоп. А почему, собственно, рисковать? Кто имеет право в любое время суток бродить по чердаку? Ответ — жилец, поздно вернувшийся домой в испачканной одежде, постиравшей ее на скорую руку и выбежавший на чердак, развесить белье. Я вернулась поздно, постирать, погреметь тазами вполне могу, прогуляться на чердак, тем более.

Нет. Не могу, осадила себя. Я полная, абсолютна идиотка — на чердаке придется включать свете, а это увидит любой наблюдатель с улицы. Для него свет ночью на чердаке ни одни постирушки не оправдают.

Я стиснула зубы, подняла голову вверх и беззвучно, внутри себя завыла. Боже, ну почему, я такая предусмотрительная?! Наивная девица давно бы сбегала на чердак с тазом, привязала веревку к скобе и спустила компьютер в трубу. Дурачкам везет, глядишь, финт бы и удался.

А я? Сижу, анализирую, программирую и тут же нахожу огрехи. Да-а-а, боженька равно раздает подарки — кому-то сообразительность, кому-то везение. Если я уродилась с нормальной соображалкой, значит мое везение у кого-то другого.

Ноутбук я засунула под огромный, тяжеленный сундук Марии Германовны. Сундук стоял на крошечных ножках, под ним лежали какие-то плакаты, в них я компьютер и завернула. Моя дорогая актриса меньше всего подходила на роль добровольного помощника органов, с полунамека переворачивающего сундуки барахлом наружу. Заставить Марию Германовну трясти барахло, может только письменное распоряжение прокурора. Она у нас в отношении органов дама решительная и ядовитая.

После нахождения временного схрона для оргтехники, я замочила в тазу футболку и джинсы и намеренно оставила таз в ванне. Утром, кто-нибудь из троцкистов обязательно грохнет кулаком в дверь и разразится тирадой: «Сонька, убирай шмотье из ванной!! Людям помыться негде!» Надеюсь, первыми на помывку отправятся не Кунцевичи. Елена Аркадьевна и Семен Львович молча переставят таз под ванну и грохотать кулаками не станут. А мне нужен маленький, демонстративный скандалец — Сонька ванну заняла, нехай встает ни свет, ни заря, белье стирает и на чердак несет.

Заварив себе еще раз крепчайший чай, я примостилась в углу дивана и начала считать минуты. Отвлекала себя движением часовой стрелки, старалась не думать, не копаться в ощущениях, не анализировать (баба яга меня побери, за эту привычку!) и не вгонять себя в черную, смертельную тоску. То, что я придумала, размышляя о тайнике для компьютера, требовало либо полного сосредоточения, либо бездумных, автоматических действий бессердечного механизма. На концентрацию душевных и физических возможностей, у меня уже сил не хватит, так что остается одно — превратиться в равнодушного, железного робота. И на эту метаморфозу я вынужденно оставила себе три часа.

Слов нет, я предпочла бы не томиться ожиданием, а зомбировать сознание глотком водки и кратким приказом — вперед, без раздумий, к делу. Но для выполнения задуманного я выбрала четыре часа утра — время, когда у человека самый крепкий сон, когда последние прохожие уже вернулись домой, а первые еще не спешат на работу. Когда темно, хоть глаз коли, когда все тихо.

Я смотрела, как лениво перескакивает с деления на деление минутная стрелка, заставляла себя погрузиться в бездумное течение времени и ни на чем не останавливаться. Получалось плохо. Мысли вползали в голову даже через ноздри. Мне казалось, что в комнате уже пахнет тлением, что я сама пропахла, провоняла ужасом, а пальцы сохранили запах мертвого тела. Словно бы я сама уже скончалась.

Только не думать! Только не думать о Кирилле Туполеве! Его нет. Он ушел. Улетел на небеса и ему там светло и тихо.

А где прежняя Софья Иванова? Где идейная моралистка с возвышенными, казалось бы, принципами? Что от нее осталось, начиная с момента, когда она поддалась на уговоры красивого, но теперь мертвого мужчины?

На первый взгляд ничего предосудительного в том, что бы сходить в дом человека и принести его вещь, не было. Игра в казаки-разбойники на стороне Кирилла Туполева, не больше. Но чем все это обернулось?

Кровавым ужасом.

Правильно говорит пословица — не делай людям добра, не получишь зла.

А как жить тогда? Оставаться в яичной скорлупе палатки-субмарины? В одиночестве засохнуть, как цветок в гербарии?

И еще один вопрос я постоянно задавала себе. Скажи-ка Софья, зная все наперед, ты бы открыла дверь Кириллу?

Не знаю. Главный упрек, который я могла бы себе предъявить, состоял в том, что я недооценила опасность, угрожающую сбежавшему мужу. Невнимание к его словам. Сто раз я мысленно треснула себя по лбу, — дура стоеросовая, сидела нога на ногу, любовалась собой и читала нотации о разнице в мерах ответственности за убийство и торговлю некондиционным товаром. Целую идейную базу под простроченное пиво подвела, идиотка!

И потом не лучше. Когда бедняга рассказал о несчастливом династическом браке, шкаф открыла и давай мехами трясти. Смотрите, господин Туполев, какие честный женщины бывают. Вот она я. Дура фиолетовая. За мужиком охота шла, а я моралите забавлялась. Никогда себе этого не прощу.

В половине четвертого ночи, я подошла к шторам, опасливо, сквозь щелку оглядела окрестности. Темно, неуютно, сыро, по карнизу легонько барабанит дождь. Первый раз с начала весны, на улице обозначился плюс.

Положив живот на широкий подоконник, я прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз. Не более чем в метре от оконного карниза начинался скат высокого сугроба. Обустраивая свой дом, купец Колабанов выстроил дом и хозяйственные пристройки в форме буквы «П» — в верхней перекладине располагался непосредственно дом и магазин, две ножки принимали на себя складские обязательства. Два длинных, как грузовые вагоны помещения втыкались в дом под окнами Марии Германовны и Гарика Лопатина, я и Мишаня Коновалов жили между ними, но под моим окном за зиму собирался огромный, под крышу склада сугроб. Дворник всю зиму сгребал снег в угол, соседские мальчишки любили сигать с крыши склада в рыхлый сугроб, но дирекция магазина бдительно следила за ребятней, и грузчики постоянно прогоняли мальчишек, опасаясь, что за ветхую, местами дырявую крышу.

Весной дворник вырубал из сугроба огромные куски, разбрасывал снег по асфальтированной площадке хозяйственного двора, и грузовики быстро разбивали и плющили колесами пласты слежавшегося снега. Он таял под первыми уверенными лучами солнца и утекал водой сквозь решетки канализационных люков.

В этом году весна запоздала, подтаявший, почерневший и основательно осевший сугроб еще не пробовал на себе дворницкой лопаты. Стена сарая-вагона закрывала его от дневного солнца, сугроб лениво таял и оседал вниз, но был все еще достаточно, почти под мое окно, высок и невероятно плотен.

Я отпрянула от окна, взялась за кончик пледа, укрывшего Кирилла, и поняла, что не могу. Мне не хватает храбрости. И даже уговаривать себя бесполезно.

Отвернувшись от мертвого тела, я открыла дверцу холодильника, достала недопитую бутылку «Путинки» и перелила водку в стакан. Набралось две трети. Много. Для меня слишком много, но только хмельная, отчаянная храбрость способна заставить меня действовать.

Медленно, словно наказывая себя жжением во рту и пищеводе, я выпила водку и нарушила еще один неписанный закон, — достала из сумки сигареты и закурила прямо в комнате. Ничего не попишешь, сегодня чего ни коснись, сплошь нарушения запретов.

Спиртное затуманило голову и вызвало тошноту. Водка гуляла по организму — из желудка до горла и обратно, — я боролась с ней и отвлекалась на внутренние ощущения. Туман в голове, расфокусированные глаза вытекают слезами…

Я сдернула плед, тут же схватила Кирилла под мышки и с трудом оторвала от стула.

Нож. О спинку и прутья ударился нож. Усадив обратно начинающее коченеть тело (только ноги, прижатые к батарее, сохранили подвижность в суставах), я обхватила ручку ножа уголком пледа и с силой потянула — раз, другой, третий. Лезвие прочно сидело в спине.

Руки мои опустились, я села на пол возле Кирилла и заплакала навзрыд. Так страшно, так, до безысходности тоскливо мне не было никогда. Хотелось плюнуть на все, свернуться калачиком и умереть. Я не хотела жить, сил не было бороться.

Рука Кирилла сорвалась с колена и мягко, ладонью опустилась на мою склоненную у стула голову. Я даже не вздрогнула. Схватила эту руку, прижала к губам и зашептала — прости, прости, прости.

Холодные пальцы не согрелись в моей руке. Они уже не принадлежали миру живых, но послужили напоминанием — это надо сделать, Софья.

Я никогда не была мистиком, я из породы прагматиков. Но движение мертвой руки, я приняла за высший знак. Он меня прощает. Иначе не поторопил бы, не заставил действовать последним движением своего тела.

Проглотив тугой комок, застрявший в горле, я уперлась ногами в стул, взялась двумя руками за нож и дернула, что было силы.

На этот раз лезвие вышло легко. С каким-то жутким, неопределяемым звуком нож вышел из тела, и я выронила его на плед и отринулась в страхе.

Спустя какое-то время, все так же кончиком покрывала, я взяла ручку, обтерла ее от отпечатков пальцев и положила в полиэтиленовый пакет. Нож надо выбросить в канализационный люк. Вешние воды утянут его вглубь подземелий навсегда.

Последнее, прощальное движение руки Кирилла, придало мне силы и заставило, наконец, хоть чуть-чуть, соображать. Я взяла длинное, черное пальто своего мертвого гостя, расстелила его поверх пледа и, поднатужившись, переложила на него тело. Размазывая кулаками слезы по щекам, я все же действовала — пропихнула непослушные мертвые руки в рукава, застегнула пальто на все пуговицы и крепко обвязала поясом. Ни в одном кошмарном сне не представить того, что происходило сейчас наяву. Я тупела от ужаса, и никак не могла заставить себя стать отстраненной. Не получалось из меня робота и все тут.

Впрочем, лиха беда начала. Я только приступила к исполнению. На стенания и сопли не оставалось времени. Я одела теплую куртку и подошла к окну.

Распахнув настежь шторы, раскрыла окно — петли тихонько взвизгнули, и старая краска засыпала голову сухими чешуйками, — перетащила тело на подоконник и осторожно, придерживая за ткань пальто, спустила вниз. Когда голова Кирилла уткнулась в верхушку сугроба, я разжала руки.

Каблуки ботинок чиркнули у лица, и тело, как салазки съехало вниз к подножию сугроба. Я выкинула из окна плед, пакет с его вещами и ножом, положила в карман фонарик и, заперев комнатную дверь, быстро прошла по коридору. У входа в квартиру я сняла с крюка инвалидную складную коляску и вышла на лестницу.

Темень на улице стояла совершенно непроглядная. Из низких туч лупил, все усиливающийся дождь, далекие фонари скрывались за водяной завесой, и все это вкупе меня устраивало. Удивительно, но, начав действовать, я, наконец-то, почти перестала рассуждать. Как заводная безмозглая кукла-робот, отнесла коляску к лазу в заборе, выкинула ее на ту сторону и вернулась за Кириллом.

Взяв пальто за воротник, отволокла тело до дыры в заборе, протащила, перевалила его через перекладину и быстро, бегом сгоняла за пакетом и пледом.

Начинающее коченеть тело, расположилось на коляске Марии Германовны как надо. Видимо, не зря я не снимала его в комнате со стула. Я поставила мертвые ноги на подставку, обвязала, укрыла Кирилла пледом и на манер женского платка, повязала ему на голову яркий вязаный джемпер.

Тихо поскрипывая колесами, инвалидная коляска ехала по улице, окруженной разрушенными домами. Жидкое месиво из обломков льда и воды хлюпало под ногами, но я намеренно везла коляску по лужам. С детства фильмы про розыскных милицейских собак я предпочитала мультикам. Если тело Кирилла случайно обнаружат в ближайшие часы, никакой такой Мухтар или Рекс не должен привести кинолога к моим дверям.

Утопая в грязи, я тащила коляску по самым темным, глухим закоулкам с определенной целью. Сидя в запертой комнате наедине с трупом, я припомнила, что невдалеке от дома существует надежное и скрытое место. Примерно полгода назад, почти этим путем, я так же катила коляску с Марией Германовной. Актриса попросила меня отвезти ее на проводы старинной подруги Анны Дмитриевны. Домик Анны Дмитриевны был едва ли не самым ветхим на этой улице и одним из первых уходил под снос. Пожилая хозяйка получила ордер на новую квартиру в отдаленном микрорайоне, и Мария Германовна, крепя слезы, ехала прощаться.

Тюки на сундуках, жалкая старая мебель проявила под ярким солнцем все свои потертости и трещины, вокруг сновали грузчики из родственников, Анна Дмитриевна ходила вокруг тюков и утирала слезы кончиком платка:

— Дом-то Маша, как жалко.

— Трухлявый стал твой дом, — своеобразно утешала актриса.

— Ага. Тебе легко говорить. А у меня ледник-то какой! Чудо, а не ледник, холодильника ненужно. До августа лед держится.

— Твой ледник сто раз бомжи вскрывали, — резонно заметила Мария Германовна. — Труха одна, а не дверь. Щеколда вместе с шурупами вылезает.

С этим Анна Дмитриевна не могла спорить. Хлипкая дверь глубокого ледника действительно не выдерживала упрека.

Вот к этому самому леднику ржавый робот в резиновых сапогах и катила сейчас коляску с мертвым другом. Я уже не ощущала себя человеком. И внутри была так опустошена и истерзана, что случись в тот миг окрик за спиною, то даже легкого расстройства бы не получилось. Я боролась только из какого-то непонятного упрямства, из тупости. Продумывая в теплой комнате план путешествия до ледника, я собиралась быть сильной и умной, собиралась кружить по улицам, проверить хвост и попытаться оторваться от преследователей в дебрях полуснесенных строений, — я все предусмотрела. Кроме того, что разрушительное равнодушие сможет раздавить все намерения, кроме одного — достигнуть цели кратчайшим путем, избавиться от тела и будь что будет. Мне стало все равно. Несколько часов назад я боялась выйти из дома с легким ноутбуком подмышкой, сейчас, в тупом упрямстве волокла по темной улице жуткий груз и ни о чем не думала.

Где-то глубоко, очень глубоко внутри себя я отдавала отчет таким колебаниям рассудка — ноутбук нельзя отдавать врагам, он мой единственный шанс на спасение. А мертвый человек в комнате, это уже не козырь, а туз в рукаве противника. Оставлять тело Кирилла в комнате было никак нельзя, и риск оправдан. Абсолютная темнота, дождь и высокий забор вокруг заднего двора магазина давали мне надежду. Если бы возле дома я смогла найти хотя бы один сухой надежный уголок, я бы и ноутбук там спрятала. Ни один наблюдатель не увидел бы меня — вокруг магазина не было высоких строений, двухметровая ограда окольцовывала двор, ни одну чужую машину с наблюдателями сторож не пропустит к складам.

Я тащила коляску по ледяному крошеву, почти не оглядывалась, волокла груз как усталая лошадь и думала, что легче было бы меня пристрелить. Почему за спиной так и не раздался топот ног? Меня не заметили? Черная тень трупа, завернутого в пальто, скользнула по обшарпанной, серой стене и упала во двор не заметно? Мне удалось обмануть всех или меня просто отпускают? Может быть, враги устали ждать и позволяют овце чудить? Вопросы появлялись независимо от моего желания, я устала думать и не собиралась искать ответов. Мне почему-то позволили исчезнуть на время и этого достаточно, выводы буду делать позже, на свежую голову.

Большую часть забора Анны Дмитриевны давно растащили на доски. Крыша дома рухнула, и в комнатах стояли серые сугробы. Я обогнула угол дома и, по скользкому, осевшему насту докатила коляску до ледника. Ржавый замок продолжал висеть в скобах, выдавив кончик ножа из пакета, я подцепила им железную пластину и легко, вместе с двумя шурупами, отодрала ее от трухлявого косяка.

Узкие, кирпичные и довольно новые ступени, вели в глубь темного подземелья. Я подхватила тело подмышки и волоком, почти теряя сознание от усталости, стащила его вниз до плотно утрамбованного земляного пола подвала.

Желтый луч фонаря подрагивал в трясущихся руках, бегал по стенам, обшитым старым, сухим деревом, по полу без единого признака влаги, в леднике я искала собственно лед. Но его не было, ни единой снежинки или льдинки не было на полу ледника.

— Ненормальная, — громко сказала я сама себе, и пар клубами вырвался изо рта под луч фонарика, — а кто его сюда затащит, этот лед.

Я пристроила фонарь на старый ящик и подошла к Кириллу.

— Прости, — сказала и наклонилась. Я одернула на нем пальто, скрестила на груди тяжелые руки и, прощаясь, прошептала: — Ты здесь не надолго. День, максимум два. Обещаю.

Поднимаясь наверх, я опиралась о сухие доски стен, казалось, отпусти опору на миг и я скачусь вниз без сил подняться. Тяжелая свинцовая усталость сковывала движения, но я карабкалась вверх, думая о том, как много надо еще сделать. Надо дойти до дома, отмыть колеса коляски в чистом снегу, обтереть насухо и как-то, не знаю как, но дотащить коляску до крюка в прихожей и взгромоздить наверх. Надо избавиться от ножа, вещей и пледа — не потому, что ворсинки от пледа остались на пальто Кирилла, коляске Марии Германовны и смогут навести на меня, как на владелицу, я просто не смогу больше его видеть. Любимый, теплый и пушистый плед вызывал тошнотворное отвращение. Он словно саваном служил.

По дороге домой я нашла канализационный люк с решеткой и выбросила туда нож. Плед, рубашки и джемпер Кирилла оставила у самой частопосещаемой бомжами помойки, коляску волокла по самым глубоким и грязным лужам — не только дождь, но и грязь смывает все следы.

Остатка сил хватило только на то, что бы решить вопрос с коляской, — колеса повисли у входа в квартиру чистые и сухие. Резиновые сапоги, которые прежде я собиралась отнести на улицу и зашвырнуть в кусты, я только сполоснула и засунула на дно коробки с обувью соседей Сухомятко. У этих запасливых товарищей столько различной резиновой обуви всех размеров, что даже если обнаружиться одна лишняя пара, то реального удивления не получиться. Так оно и было, — подумают Сухомятко и приберут сапожки.

* * *

В половине девятого утра в мою дверь деликатно постучал Михаил Иванович Коновалов:

— Сонечка, простите, — прошептал сосед в замочную скважину, — мне бы душик принять. Куда ваш тазик переставить? Под ванну, можно?

— Конечно, Михаил Иванович, — хрипло крикнула я и начала просыпаться.

Головы не было. На подушке лежало чугунное ядро с ушами и пыталось думать. Верхние веки намертво спаялись с нижними и, отказываясь подчиняться приказам, дарили глазам спасительную тьму.

«Что там у меня по плану? — подумало ядро. — Кажется, стирка и посещение чердака?»

Одеревеневшее, чужое тело ломалось под тяжестью ядра, шея не могла оторвать его от подушки, хотелось начать утро со слез и жалоб. «Ну, почему, почему я не могу уехать к маме?! Спрятаться у нее на груди или даже под фартуком, и отрыдаться вволю?! Ну почему я даже пореветь нормально не могу?!»

Не можешь, шепнуло упрямство и придушило жалость. Вставай, работай, думай. Сегодня должен позвонить Назар Туполев, и ты обязана быть на месте. В своей коммуналке на диване, готовая к разговору и сосредоточенная, как никогда. Слабости это все для кисейных барышень, а ты у нас девушка трудящаяся, сама себе голова.

Но вот головы-то, как раз и не было. Желудок был, кишечник был, дрожащие конечности и сведенная болью спина так же имелись в наличие. Имелись так же слабость и готовая пролиться слеза, но главное — вернулся неизживный и острый приступ комплекса вины. Он был всепоглощающий, зубастый, готовый крушить любые чугунные ядра. Комплекс вгрызся в чугун и раздробил его не хуже яичной скорлупы. Я бы предпочла заплакать, но крепилась. Я бы хотела сбежать, но оставалась на месте. Разницей в желаемом и действительном, пыталась выправить закомплексованное сознание и подарила ему смутный вопрос-намек — может эти муки и есть искупление всего? Может быть с меня достаточно?

— Размечталась, — буркнула вслух и удивилась странному, каркающему звучанию голоса. — Все твои наказания еще впереди.

Попытка поставить тело вертикально ни к чему не привела. Набор интеллигентских комплексов хоть и изничтожил чугунное ядро, взамен набросил на бедную голову столько всяческих тяжелых дум, что голова сломалась под их тяжестью и рухнула обратно на подушку. Я стыдливо натянула на лицо одеяло и мысленно завыла: «Боже, что я вчера выделывала?!»

Судя по настроению и возрастающему отвращению к собственной персоне, день персона закончит, болтаясь в петле под люстрой.

Вчерашний день казался страницей, вырванной из детективного романа. Или даже нет. В детективных романах главное — мысль. Там сидят тихонько за компьютером умные тети и логическим путем находят убийцу. Я попала в дикий Голливудский триллер. Погонь и битых автомобилей еще не было, но лиха беда начало. Если бы вовремя не погас фонарь во дворе магазина, не известно до чего бы я со страху додумалась, вдруг сошла бы с ума и отправилась расчленять труп в ванной?

— Сонь, выйди на минуточку, — раздался вместе со стуком в дверь, хриплый голос. Гарик Лопата взывал к общению.

Только что готовая скончаться от отвращения к себе, я буркнула из-под одеяла:

— Чего тебе?

— Открой, — проныл Лопата. — Дело есть.

Как оказалось через секунду, от всепоглощающей псевдоинтеллигенской хандры, есть проверенное народное средство. Рекомендую: в случае, если некое лицо собралось от хандры удавиться, попробуйте его напугать. Не резким вскриком «ав!», это только от икоты избавляет, а изобретите что-нибудь поистине стимулирующее. Настоящее, многообещающее и жуткое.

Лопата продела данную процедуру с блеском.

Ужас смел меня с постели, как пушинку, и транспортировал к двери параллельно полу, я даже пола не коснулась. Помню только — секунда и я уже у двери, ухом к дверному зазору.

— Чего тебе? — испуганным шепотом поинтересовалась в щелку.

— Денег дашь? — таким же шепотом, но нагловатым, спросил Лопата.

— Тьфу! — в сердцах я натурально плюнула на косяк. — Иди к черту!

— Сонь. Если не дашь, пойду к его жене и скажу, к кому ее муж ходит. Я его узнал.

Поковырявшись в замке дрожащими от ярости руками, я распахнула дверь и, — откуда только силы взялись!? — схватила Лопату за шиворот, втянула в комнату и стукнула спиной о шифоньер. Распяла по полированной деревяшке и:

— Слушай, Гарик, — прошипела в лицо опешившего наглеца-шантажиста, — сегодня я очень злая. Если ты еще хоть раз заикнешься о деньгах или чужой жене… я порву тебя зубами.

Грандиозно. Номинация на Оскар за роль второго плана в фильме «Невеста Франкенштейна разбушевалась очень сильно». Гарик даже съежился сантиметров на десять и пролепетал:

— Ты чего, Сонь?! Я ж пошутил…

— В следующий раз шутить не будешь, — стянутыми в нитку губами, прошипела и выпихнула Лопату за порог.

— Истеричка!! — взвизгнул Гарик за дверью, и я бросилась за ним в погоню.

Если бы благодушно настроенный по случаю визита бабушки Тарас Сухомятко нас не разнял, без реанимации дело бы не обошлось. С криком «убью, гад!», я носилась за Лопатой по коридору и кухне, потом загнула в угол и едва не прибила сковородой.

— Стыдитесь, Софья, — учительским тоном произнес, вышедший на крики географ Кунцевич. Лена Кунцевич смазала царапины на лице Лопаты перекисью водорода, и я поняла, что потеряла репутацию в глазах соседей безвозвратно. Троцкисты косились в мою сторону, сообща жалели побитого Гарика, и только подошедшая сзади Таня Сухомятко, тихонько шепнула:

— Давно следовало его отмутузить. Да руки никак не доходили.

Я поблагодарила соседку взглядом за поддержку и пошла одеваться. Впав в раж, я носилась за Гариком по всей квартире в смешной фланелевой пижаме с желтыми утятами.

Мишаня Коновалов давно освободил ванну. Он вообще был бесспорным рекордсменом среди троцкистов по скоростной помывке, так как боялся оставить свою комнату без присмотра, вернуться из ванной и обнаружить в комнате лукавого друга с бутылкой клофелина на водке и припрятанной долговой распиской в кармане.

Стыдливо опустив глаза, я прошла к тазам и с остервенением отдраила замоченные джинсы и футболку. За полосканием немного успокоилась и решала, что побитый Гарик, не мытьем, так катаньем, заслужил на опохмелку два червонца. Не известно сколько бы еще продолжала валяться в кровати и ковырять пальцем в душе, не приди Лопата к двери с намереньем поживиться.

Пока менялась вода для последнего полоскания с бельевым кондиционером, я быстро прошла к себе, достала из кошелька двадцать рублей на пиво, и постучала в лопатинскую дверь.

— Открыто, — буркнул Гарик. Я вошла, и он тут же отвернулся. — Чего тебе?

Все повторилось с точность до наоборот.

— Вот. Возьми. — Извинений этот шантажист недоделанный все же не заслужил. Как и я благодарности не дождалась. Гарик молча сунул две десятки в карман треников и шмыгнул носом.

С тазом, в котором лежал прикрытый сверху мокрой одеждой пакет с ноутбуком, я поднялась на чердак, закрыла дверь, прислушалась — все было тихо, никто за мной не крался, — и приступила к делу.

Дыру в трубе закрывал лист пыльной фанеры. Прибивать его кирпичам троцкисты не стали, приперли для верности поленом и камнем, и дуть перестало. Я осторожно начала разбирать заградительное сооружение, — отодвинула камень, палку, — и убедилась, что в подпорках надобности не было. Сквозняк так присасывал к дыре фанерный лист, что едва я его отодвинула, в трубе завыл, загудел ветер.

Оставалось только надеяться, что утром этот вой не привлечет особенного внимания. На кухне громко играло радио, по коридору носилась дошкольница Регина Кунцевич, кое-кто из троцкистов весь день с утра до вечера держал в комнате включенный телевизор, так что надежда на то, что новый, появившийся в квартире звук не привлечет внимания, была далеко не призрачной.

Потрогав, пошевелив торчащую из кирпичной кладки ржавую скобу, я быстро привязала к ней конец бечевки и бережно, стараясь не стучать углами ноутбука по стенкам, спустила пакет на полтора метра вниз. Яркий прямоугольник фирменного пакета скрылся в темноте и если не присматриваться специально и не знать, что в трубе что-то спрятано, то разглядеть пакет и тонкую серую нить, практически невозможно. Для этого надо просунуть голову в дыру и осветить трубу фонариком.

Все. Теперь мне оставалось только ждать. «Или я веду ее в ЗАГС, или она ведет меня к прокурору», — почему-то вспомнилась фраза из «Кавказской пленницы». Подумав секунду, решила, что ассоциация возникла не случайно — в моем случае тоже шла война нервов, кто кого. Или товарищ Саахов девушку, или девушка товарища Саахова.

На этой неделе Тушкоев выдал своим продавщицам зарплату. Я привычно (бухгалтер, что с меня возьмешь) разделила ее на части — еда, развлечения, коммунальные услуги и сбережения, — и привычно крутилась в означенных пределах. События последних суток показали на сколько эфемерны могут быть мечты. Кому на фиг, могут понадобиться пенсионные отложения при такой жизни?! Оступился чуть-чуть и все коту под хвост. Обои в новую квартиру? Шторки и подушечки? Ты сначала доживи до этих штор.

Я выгребла заначку из-под стопки учебников, позвонила в сауну и заказала баню на одну себя на три часа. К чертям собачьим здравомыслие, да здравствуют безумные траты в восемьсот рублей и три часа (не исключено, что последних) спокойной жизни! Тем более, что стычка с Гариком наглядно показала — нервы у вас девушка, не к черту. Требуется релаксация и духовно-телесное очищение.

Я собрала чистое исподнее, нагрузилась шампунями, кремами и полотенцами и побрела в сауну. Положа руку на сердце, можно было порелаксировать и в общественной парной. Но я так боялась расстаться с сотовым телефоном и пропустить звонок Туполева, что и мысленно не могла сдать телефон в гардероб общественных бань. Если мобильника не будет под рукой хотя бы пять минут, об оздоровлении духа можно забыть. Начну бегать из парилки в гардероб и обратно, и свалюсь с воспалением легких или мозга.

Горячий сухой воздух выжимал из тела все яды. Я распласталась по раскаленному дереву полки и превратилась в желе. Как хорошо! Неугомонная внутренняя дрожь исчезла, руки висели мокрыми плетями, испепеляющий душу страх сравнялся температурой с окружающей средой. Я бы уснула в этой печи, обуглилась и поменяла кожу. Как заново родилась…

Да грехи не пускали.

Не думать, Софья, не думать…

Вспомни о чем-нибудь хорошем из детства. Вызови воспоминания теплого моря и обжигающего песка, увидь белесое марево, скрывающее горизонт.

— Девушка! Ваше время закончилось!

Да. Мое время закончилось вчера в семь часов вечера.

Горячее тело приняло холодную, шумную улицу, как пытку. Все куда-то спешили, толкались, кондуктор троллейбуса призывно вопил «граждане, оплачивайте проезд, на линии контроль!», из-за серых туч выглянуло солнце и ослепило сквозь стекла пассажиров. Завтра в двенадцать дня наступит моя смена в субмарине. Как будто где-то осталась нормальная жизнь. Завтра я сяду на табурет у прилавка, сгрызу последнюю «Рафаэллу»…

Сегодня о табурете и просроченной конфете можно только мечтать. Закрыть глаза и представит, что ничего не было…

В кармане запиликал джазом сотовый телефон. Неловко перебрасывая пакеты из одной руки в другую, я засуетилась, замандражировала и вызвала усмешку стоящей рядом женщины. Она решила, что я жду звонка от любимого.

Номер, высветившийся на табло определителя, ни о чем мне не говорил. Я прижала трубку к уху, пискнула «алло» и услышала требовательный и властный мужской голос:

— Кто вы?

Я отвернулась от улыбающейся женщины и прошептала:

— Софья Иванова.

— Я знаю, что вы Софья Иванова. Кто вы?

— Я друг. Друг вашего брата.

— Что с ним?

— Плохо.

— Вы не можете говорить?

— Да! — крикнула я и выскочила на остановку. — Подождите! Теперь я могу разговаривать.

— Что с Кириллом?

— Он убит… простите… — Какая я дура!!!

Представляя себе начало этого разговора, я собиралась быть выдержанной и тактичной. Корректно повести беседу, подготовить брата к ужасной новости…

Но все заготовки выдуло из головы холодным сквозняком, я перепугалась, что старший брат Кирилла вдруг прервет беседу и оставит меня наедине со всем миром.

Назар Молчал, а я, захлебываясь, лепетала:

— Это правда. Это все, правда. И я не могу ни к кому обратиться…

— Кто это сделал? — мрачно перебил мой лепет мужской голос. Вопрос пробил голову насквозь, от уха до уха и улетел, оставив меня в беспомощности.

— Я не знаю! Не знаю! Я пришла, а он мертвый! Я ничего…

— Помолчите, — приказал голос. Подумал секунду и дал команду: — Оставайтесь на месте, с вами свяжутся.

И все. В трубке зазвучали гудки отбоя.

И это все?! На каком месте мне оставаться-то?!

Я стояла на троллейбусной остановке и дрожала не хуже осинового листа. С тупым недоумением таращилась по сторонам и, до конца, не понимала, где собственно нахожусь. Что это было? Мне не померещилось? Назар Туполев действительно только что разговаривал со мной?

Боже, ну почему ты создал меня такой идиоткой?!

Оказалось, что последнюю фразу я проскулила вслух. Какая-то бабулька отодвинулась от скулящей идиотки к мусорной урне и тихо, тихо, бочком, юркнула за спину толстого мужчины.

Я стояла на остановке за два квартала от дома.

Вот идет очередной троллейбус.

Привязывая мысли к окружающему пейзажу, я немного опомнилась и почти без проблем преодолела подножку троллейбуса. Так. Едем домой. Не трусим, не дрожим, не пугаем публику. Солнце светит, весна идет, грачи летят…

Какие к черту грачи?! Ты не смогла убедить Туполева в правдивости своих слов!

Стоп. А почему собственно не смогла?

Троллейбус подъехал к моей остановке и раскрыл двери. Я рухнула со ступенек в лужу, утопила ботинок до шнурков и как брезгливая кошка поболтала ногой в воздухе. Все произошедшее как раз очень даже логично. Назар сутки не может связаться с братом, думаю, он уже разговаривал с Беллой и, вероятнее всего, получил от блудливой родственницы пару уклончивых ответов — мол, не знаю, куда Кирюша делся, или «только что был, но за хлебом вышел».

Значит… Туполев должен мне поверить. И перезвонить. Только я сказала ему о брате что-то конкретное.

А если Белла промяукала что-то вроде того «Кирюша позавчера к тебе в Москву уехал»?

А это уже не имеет значения. Зерно сомнения заложено. Телефон Кирилла не отвечает, по электронной почте пришло ненормальное сообщение из Коумеллы.

Туполев должен мне поверить. Но вот в чем выразиться его реакция на известие о гибели брата, предугадать сложно. Софью Иванову могут и побить сгоряча. Скрутят руки за спиной, засунут в багажник автомобиля и увезут в неизвестном направлении. Не исключено, что с концами.

Яркая картинка похищения так живенько нарисовалась в мозгах, что я подхватила пакты подмышки и стремглав бросилась в дому. Быстрее, бегом к дому, там народ, там охранник Сухомятко с семьей и бабушкой, там бдительный Коновалов, мимо него не то что автомобиль с похитителями, мышь не проскочит!

В коммуналке густо и вкусно пахло настоящим украинским борщом. Из комнат Сухомятко несся густой, не хуже борща, бас хозяина и визгливое попискивание его довольной хозяйственным сыном матушки. Татьяна неслась из кухни по коридору с блюдом пампушек.

— Возьми одну, — предложила на ходу и побежала дальше.

Вкуснейшая, теплая пампушка оцарапала горло, я чуть не подавилась и, кашляя, долго возилась с замком. Он почему-то капризничал и выплевывал ключ. Я повернула его бородкой вверх и, наконец, попала в комнату.

И сразу уловила запах Кирилла.

Как собака ищейка, присела на корточки, втянула ноздрями воздух. Запах французской туалетной воды стал насыщенней, — я не ошиблась, где-то осталось что-то из вещей Кирилла.

Обшарив комнату снизу доверху, я нашла за диваном белое шелковое кашне с золотистой полоской и следами глины. Смяла его в комок, сжала в кулаке и ползком добралась до дивана.

Мне никуда от этого не деться. Все было, все правда, все продолжает развиваться. Кашне Кирилла я покажу его брату. Ноутбук нельзя извлекать из трубы, портмоне, из непонятной щепетильности, я оставила мертвому хозяину и только сейчас подумала о том, что будет, если тело найдут бомжи и ограбят до нитки? Кашне послужит последним доказательством. Кашне и запах.

Упорно, словно это сейчас было самым важным, я заставила себя встать и разобрать банные принадлежности. Развесила полотенца на радиаторе, убрала в шкафчик шампуни и кремы, сбросила грязное белье в корзину. Села и стала ждать.

Назар сказал, он знает, что разговаривает с Софьей Ивановой. Из этого следует, что прежде чем звонить, он пробил номер телефона по базе данных. И чем он занимается сейчас? Узнает что-то новое о некой девице, представившейся другом его брата?

Надеюсь, ничего гадкого он не выяснит, так как ничего гадкого в прошлой жизни я не совершала, а последние события еще не имеют протоколов. Кстати сказать, до столкновения с семейством Туполевых, я прожила без протоколов и не плохо. Сейчас мне казалось, что прошлая жизнь была прекрасной — волшебным праздником пусть даже в одиночестве и субмарине из яичной скорлупы. С кем угодно готова поменяться (из мест лишения свободы, из хосписа и с кладбища, прошу не беспокоить).

По квартире гуляли запахи субботних обедов: Кунцевичи жарили котлеты, Мария Германовна варила куриный супчик, Мишаня Коновалов пек в духовке картофель. Есть хотелось до обморока. Если сосредоточиться и вспомнить, когда я последний раз ела (водку и чифир за еду можно не считать), то получается сутки назад. Холодильник ломился от запасов купленных на деньги Кирилла, нарезки заветривались, сыр подсыхал, но я никак не могла себя заставить к ним прикоснуться. Сидела в одной позе, нюхала обеденные запахи и сглатывала тягучую слюну. Я впала в ступор и даже сауна забылась.

Надо чем-то себя занять, подумала и встала.

Постояла, постояла и снова села. Я чистая словно обмытый покойник и такая же холодная. Кровь стыла в жилах, ожидание становилось совершенно невыносимым, если не заставить себя выпить хотя бы чаю, мозг и нервы сожрут последние резервы, и к беседе с Туполевым я подойду отупевшей от голода курицей.

Тройной чифир из «Липтона» наполнил жизнь смыслом и желудок кипятком. Я включила телевизор и попыталась сосредоточиться на картинках из реальной жизни — на экране какой-то журналист жаловался, что его побили прихвостни Лукашенко. Мне бы его проблемы. Милая девица показывала на красное пятно антициклона. Погода обещала вести себя достойно.

Пятнадцать минут пятого ожил и завибрировал мобильный телефон. Я схватила трубку после первого гудка и тут же представилась:

— Софья Иванова слушает.

— Пожалуйста, слушайте, — сказал незнакомый и монотонный голос молодого мужчины, — пожалуйста, внимательно. — На этом вежливости закончились и голос отправился командовать: — Сейчас вы выйдете из дома, пройдете до остановки трамвая и сядете на пятый номер. Езжайте на станцию «Речной вокзал». Там вы выйдете и пойдете по направлению к порту. Вас будут ждать у билетных касс.

— Они закрыты, — напомнила я, так как сезон речных трамваев еще не наступил.

— Вас будут ждать, — сухо повторил голос, и в трубке запищали гудки отбоя.

Ну, вот и все. Меня ждут.

Я достала из шкафа самый приличный костюм, приятного асфальтового цвета, одела короткую шубку из стриженого бобра и, повязывая на голову лиловый шарф, подумала — белье отменно чистое и приличное, персоналу городского морга будет приятно со мной работать.

Попавшийся в коридоре Коновалов, одобрительно цыкнул языком и показал большой палец:

— Хороша ты Сонька, ох, и хороша.

Фамильярное «Сонька» я ему простила. Я вообще была настроена прощаться и прощать.

— Всего хорошего Михаил Иванович, — улыбнулась и вышла под яркое весеннее небо.

Воробьи прыгали по подсыхающим дорожкам, каблуки почти не касались грязи, я шагала к самолично выпиленным амбразурам и несла невесомый крест из шелкового кашне.

В трамвае я улыбнулась контролеру и, не дожидаясь напоминания, оплатила проезд. Протянула десятку и сказала:

— Сдачи не надо. Дайте счастливый билетик.

— Кончилось счастье, — попадая в унисон, сказал контролер и протянул билетик с цифрами 666742. Символично.

Дома я тряслась и задыхалась от страха, но когда наступила пора действовать и сражаться, я почувствовала такое облегчение и легкость, словно знала — все, наконец, закончиться. Плохо ли, хорошо ли, главное кончиться. Я перестану разгребать чужие конюшни и начну жить собственной жизнью. Или не начну. А это грустно.

На остановке «Речной вокзал» две бабульки торговали тюльпанами. Какое-то безумное веселье едва не заставило меня купить букетик. Остановила только шальная мысль — цветов должно быть четное количество, следует продолжить символическую магию чисел. Три шестерки на билете и четыре тюльпана мне на могилу.

Кто такой Назар Туполев? Сумасшедший параноик? Обезумевший от горя брат или трезвый делец? Кого я встречу у билетных касс — мстителя или защитника, что менее вероятно? Смогу ли я убедить его в своей невиновности или лучше, пока не поздно, дать дёру?

Каблуки цокали по асфальту, прохожие улыбались мне и весеннему солнцу. Благодать господня, умирать не хочется…

Рядом с бордюром тротуара затормозил огромный черный вседорожник, из него, на ходу выпрыгнули два крепких мужика и, ни слова ни говоря, запихнули меня в салон на заднее сиденье. Только бобровая шубка жалобно треснула где-то по шву.

Зажатая между двумя суровыми мужиками, я не пищала возмущенно, не задавала глупых вопросов, а сидела тихой мышкой, отчаянно боялась и обвыкала. Толи еще будет. Приговоренный снайпером к смерти магнат обязан соблюдать строжайшую конспирацию. Только бестолковая курица вроде меня могла решить, что Назар Туполев будет торчать у билетных касс, пока я до них дотопаю. Магнат на нелегальном положении решил проблему кардинально просто — дал команду, Соньку в автомобиль запихнули, как тюк с соломой, и шустро повезли. Вопрос куда?

Честно говоря, я бы не очень удивилась, если в Москву с завязанными глазами и кляпом. Но суровые парни сидели воспитанно, не ерзали и рук не распускали. Мощная складка на шее водителя двигалась, бритый затылок крутился и вращался, глаза перескакивали с одного зеркальца на другое.

«Проверяется», — догадалась я, и чуть было самостоятельно не предложила завязать мне глаза. На сколько я знала из детективов, у мафиози и крутых бизнесменов-параноиков бытует правило — молчат только мертвые. Так что, не завязанные глаза отвратительные знак. Обратно могут и не отвезти.

— А-а-а, — начала я, но парень слева так скосил глаза, что я почла за благо заткнуться. Еще стукнет.

Машина крутилась по центру (я даже обиделась — могли бы и не тащить меня на Речной вокзал, а забрать на перекрестке у дома), петляла переулками и надменно нарушала правила у светофоров. Возле областной поликлиники вседорожник заехал в больничный двор, и парни знаками попросили меня выйти.

Мизансцена напоминала кадр из вестерна или гангстерского боевика: на пустынной асфальтированной площадке за больницей стояли два огромных черных автомобиля. Машины почти соприкасались бамперами, образуя тупой угол, под защитой стальных боков, как переселенцы на диком западе в каре из повозок, — вот-вот с визгом появится племя враждебных ирокезов, — или бутлегеры в ожидании конкурентов, стоили четыре мужчины. Все в темных костюмах, хороших ботинках и белых рубашках. Все четверо из доверенной свиты сумасшедшего олигарха.

Парень, сидевший рядом, помог мне выбраться из машины вежливо, но равнодушно. Свита обменялась молчаливыми кивками стриженых голов, и меня подвели к парню, вооруженному длинной палкой с матерчатым набалдашником. Парень знаком попросил меня расставить руки и ноги в стороны, и быстро, но внимательно обвел набалдашником контуры тела.

Такую штуку я видела в кино. Такой палкой осматривали гостей и любовниц крутых мафиози и свидетелей под охраной полиции.

— Выньте, пожалуйста, все из карманов и дайте сумочку, — попросил техник.

Ну, блин, и дела. Надеюсь приказа на личный, интимный досмотр не поступало, о то, знаете ли, холодно как-то. В трусах на морозе.

Я послушно выгребла из карманов все, включая билетик 666742 и носовой платок. Вытряхнула на капот сумку и прошла повторную проверку черной палкой.

На этом мучения гостя магната-параноика не закончились. Парень, что помогал мне выбраться из машины, деликатно подцепил рукав бобровой шубы и оттянул гостя к другому багажнику. Там стоял раскрытый чемоданчик, полный кнопочек, тумблеров, с окошком дисплея на верхней крышке.

Подвели меня к чемоданчику и оставили стоять. А хмурый тип в очках принялся крутить ручки, жать на черные пупырышки и слушать, думаю, не музыку, в крошечных наушниках. По дисплею бегали светящиеся линии, по лбу очкарика сновали морщины, наконец, он выключил аппаратуру, выдернул из ушей черные горошины и спокойно сказал:

— Все чисто.

Вероятно, баню он не имел в виду.

Машина, что привезла меня в эту лабораторию, уехала тут же. Сверкнула тонированными стеклами, резанула шинами по лужам и умчалась.

— Прошу сюда, — сказал неприветливый коренастый субъект в расстегнутой до волосатой груди белой рубашке и, опять таки за рукав, подвел меня к левой стороне тупого угла.

Теперь я ехала с большим комфортом — только один амбал пыхтел рядышком, шея шофера не напоминала скрученный напряжением гофрированный шланг и не портила вида, коренастый мужик, что сидел рядом с водителем не испускал удушающие флюиды угрозы, а сидел расслабленно и тихонечко поглядывал в боковое зеркальце. Парни успокоились, и все бы ничего, да вот меня снова начало колотить в ознобе.

С самого утра меня преследовали резкие смены настроения. Достаточно вспомнить пять минут общения с Гариком, что бы понять, о чем я говорю. За пять минут мое настроение перескочило с сонного слабоумия до ослепляющей ярости с настойчивым желанием кого-нибудь убить, далее последовала тихая стыдливость и попытка подкупа двумя червонцами. Я то в летаргию впадала, то получалась бесшабашно веселой идиоткой, мечтающей о букете тюльпанов. Может быть, я схожу с ума? «Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша?»

Не удивительно если так. Силы мои на исходе, резервы исчерпаны (надо было заставить себя пообедать!!), а впереди обед у людоеда.

Точно. От голода башню сносит.

Впрочем, тут же успокоила себя, безумие подкрадывается незаметно. Первый признак здравости рассудка, это отчетливое восприятие тихого движения шиферной крыши. Пока я способна анализировать собственное состояние, еще не все потеряно и остаются некоторые ресурсы. Главное, что бы окутанная горячим мороком голова не разболелась окончательно, и приступы тошноты не испортили общего впечатления.

В каком районе стоял дом, к которому подъехал черный автомобиль, я так и не поняла. Никаких завязанных глаз не понадобилось, шофер Туполева так умело петлял переулками, что вконец запутал. Вроде бы, Московский район, вроде бы мостов не было, но место, куда меня привезли, могло оказаться и на противоположной стороне города. Солнце грело то затылок, то левое ухо, то глаза слепило, я так запуталась в частях света, что предложи мне совершить побег из резиденции магната, убегу в тайгу и потеряюсь. Хотя, до тайги полторы тысячи километром, как мне кажется.

Резиденция располагалась на отшибе. Трехэтажное отштукатуренное здание с пристройками окружал глухой трехметровый забор, машина въехала через раздвинувшиеся, буквально на секунду, автоматические ворота и подкатила к крыльцу.

Меня передавали с рук на руки, как баскетбольный мяч. Передачу (за бобровый рукав) осуществлял коренастый субъект, всю дорогу пыхтевший рядом на заднем сиденье, принял подачу парень сидевший рядом со мной в первой машине. Все происходило в полном молчании, и моя головная боль по этому поводу не возражала.

Огромный нежилой дом был выстужен за зиму. Пар кольцами вырывался изо рта, когда я шла по коридору в сопровождении охраны. Цок, цок, цок, стучали каблучки по звенящему, остекленевшему от холода паркету. Бух, бух, бух, стучало в ушах сердце и ударялось о грудную клетку. Пульсацию крови я чувствовала во всем теле и особенно сильно в горячей и тугой, словно баскетбольный мяч голове. Мне казалось, что щеки давно цветут оранжевым румянцем.

Охранники в количестве уже трех человек отконвоировали меня до раздвижных, раскрытых дверей в комнату с растопленным камином. Ввели внутрь и замерли по бокам и сзади. Руки скрестили на причинных местах, глаза пересекли в единой точке — в центре мишени, в центре огромного круглого ковра посреди комнаты, окруженный мягкой кожаной мебелью, стоял Назар Туполев.

Честно сказать, ни на одном из его охранников не было такого мятого костюма. Если когда-то Назар Туполев и походил на «мальчика из хорошей семьи», то было это очень давно и совсем не долго. Кол с плюсом по шкале Софьи Ивановой. Плюс добавлен за отлично начищенные ботики из коричневой кожи.

Засунув руки в карманы мятых, пузырящихся на коленях брюк, Назар разглядывал гостью с мрачным высокомерием. Минуты две глядел, ни меньше. Я за эти минуты чуть не задохнулась от ужаса. Мне казалось, что он приглядывается, с какого места удобнее приступить к исполнению вынесенного приговора.

— Где Кирилл? — наконец спросил он.

— Я его спрятала, — сказала и тут же поправилась, — я спрятала тело вашего брата.

По лицу Туполева пробежала судорога, и он отвернулся. Отошел к занавешенному окну и, стоя спиной, сделал некий знак. Охранники молча сдвинулись вокруг меня и, как пастушьи собаки глупую овцу, оттеснили к дивану.

Я села. Парни неслышно выскользнули из комнаты, сдвинули двери, и я осталась наедине с Назаром Туполевым и пылающим камином.

Очень хотелось пересесть с ледяного дивана на кресло поближе к огню, но хозяин молча стоил у окна, а я боялась двинуться. Скрипнуть половицей или мебелью и нарушить ход его мыслей. Не исключено, что в этот момент он решал, как следует со мной разговаривать — прибить немного и сразу для конкретики или сперва выслушать. У гонцов приносящих дурные вести, во все времена была незавидная участь.

— Как это произошло? — не поворачивая головы, спросил Туполев.

— У меня дома… — начала я.

— Это был снайпер? — перебил Назар и обернулся.

За несколько минут, что я не видела его лица, оно переменилось до неузнаваемости. Вероятно, он и охрану из-за этого выставил. Чтобы не начали действовать раньше времени. Так как на лице господина Туполева стояло такое страшное выражение, что голосовых команд не надо — порвут на части и разбросают по всей комнате.

От страха у меня пропал голос и я только судорожно помотала головой.

Хозяин внимательно посмотрел на гостью, что-то там решил для себя — это было заметно, брови несколько раз съехались к переносице, а губы то вытягивались, то расправлялись, — и подошел к тумбе, заставленной бутылками. Поболтав хрустальным бокалом с темно-коричневой жидкостью, он наполнил стакан до половины и поднес ко мне:

— Выпейте.

Не смотря на однозначный приказ, я упрямо помотала головой.

— Выпейте!

Повелительность наклонения нарастала, я приняла в дрожащую руку, обжигающе холодный стакан и, сделав глоток, закашлялась до слез. Он стоял надо мной, смотрел сверху вниз, и холодом от него не веяло, не сквозило, а обдавало ураганным ветром.

— Рассказывайте, — приказал и сел на ручку кресла спиной к огню.

— Кирилл погиб от удара ножом в спину у меня дома, — едва ворочая, обожженным виски языком, сказала я.

— Кто?

— Не знаю. Меня в тот момент не было дома.

— Когда?

— Вчера, примерно в семь вечера.

— Где тело?

— Я его спрятала.

Первые несколько вопросов Туполев задавал быстро. Но получив последний ответ, замолчал и только спустя минуту, спросил:

— Где?

— В старом леднике, — повесив голову, пробормотала я.

Дай бог, что бы Назар Туполев никогда не узнал, что тело его брата выбрасывали из окна и, прикрывая свитером, как бабским платком, волокли в инвалидной коляске и волоком тащили по грязным ступеням. Мне тогда было очень страшно, но он этого не поймет. Не тот, его стиль.

Назар вынул из кармана записную книжку и шариковую ручку, протянул все это мне и приказал:

— Пишите адрес.

Приспособив кое-как блокнот на колене, я начала выводить каракулями адрес дома Анны Дмитриевны и чертить план двора и ледника. Делала все это молча, ничего не объясняла, так как была уверена — за телом брата поедет не он.

Едва взглянув на исчирканный листок, Туполев привстал, одернул пиджак и хрипло крикнул:

— Антон! — Двери тут же разъехались, и в комнату зашел молодой мужчина, встретивший меня на крыльце дома. — Возьми блокнот и езжай по этому адресу. — Парень взял книжку, посмотрел на листок, кивнул и остался ждать дальнейших распоряжение. Его пока не отпускали. — Там Кирилл. Его тело. Привези сюда.

— Подождите! — пискнула я. — Можно мне кое-что объяснить?

Не глядя на меня, словно я была ему противна:

— Что? — спросил Туполев.

— Там разрушенные строения, вы можете не найти, нумерация домов дано исчезла…

— Объясняй, — буркнул магнат и отвернулся.

Я быстро, шепотом рассказала Антону, где конкретно стоит искать тело.

Охранник ушел и Назар, наконец, устроился в кресле напротив меня. Квадратные плечи, квадратный подбородок и крупный прямоугольный лоб. Он весь состоял из крепких прямых углов, и только большие голубые глаза выдавали в нем родство с Кириллом. Но у младшего брата взгляд был ласковый и растерянный, а у этого монстра на месте зрачков застыли две пули. Одно движение ресниц, и вылетят мне в переносицу.

— Рассказывай, — сказал. — Где и как ты познакомилась с моим братом.

Лучше б я взяла у Марии Германовны письмо и читала его вслух. Под прицелом двух, готовых к полету пуль, мысли куда-то поразбежались и, кроме тупого блеяния, ничего путного сквозь губы не просачивалось.

— Э-э-э, — сказала овца по имени Софья Иванова и икнула, — я познакомилась с вашим братом позавчера в половине восьмого…

Проблеяла и с испугом посмотрела на Назара. Пули сидели на месте, огнестрельный взор направления не поменял и продолжал исследовать мою переносицу.

— Господи, — простонала я, — как все это глупо! Ваш брат поехал в столицу на встречу с вами. По дороге вы ему позвонили, и он вернулся домой…

— Стоп. — Перебил Туполев. — Ты сказала, что познакомилась с Кириллом позавчера в восемь вечера?

— Да.

— И он сразу рассказал тебе о моем звонке и нашей встрече?

— Да! Да! Да! — выкрикнула я.

Он встал, подошел к винно-коньячной выставке и налил себе виски. Отхлебнул немного, я сидела спиной, боялась шелохнуться и только по звяканью и плеску, догадывалась, что делает хозяин.

— Кирилл рассказал тебе так много? — прозвучал за спиной голос.

— Да! У него не было выхода!

— Почему?

Я перекрутилась на диване, развернулась к Туполеву и, почти всхлипывая, повторила:

— Он ехал к вам. Но вы его остановили. Он вернулся домой и застал Беллу с любовником.

— Что-о-о-о?! — прорычал Назар, и я съехала вниз за кожаную спинку дивана и вякнула оттуда:

— Да. Она и Борисов были у него дома. Он ее ударил…

— Кто? Кирилл?!

— Да! — с этим выкриком я снова выпрямилась — Он ее ударил, Белла упала и ударилась головой об угол журнального стола. Честно, все так и было. Потом они вызвали милицию, я имею в виду Борисова и Беллу, и запротоколировали факт избиения, вы можете проверить по милицейским протоколам. Они еще в скорую звонили.

— Та-а-ак, — протянул Туполев и вернулся в кресло. — Дальше.

— А дальше было так. Когда Белла упала… точнее это было до приезда милиции, когда Кирилл вернулся, — я путалась в мыслях и говорила бессвязно. — Белла упала, ударилась головой о крышку стола и потеряла сознание. Борисов начал кричать: «Ты убил ее, ты убил ее, негодяй!» Кирилл испугался и побежал.

— Откуда ты знаешь, Борисова и Беллу? — хмуро спросил Назар.

— Да все оттуда же, господи, боже мой! Я их вообще не знаю! Это все Кирилл мне рассказал! Он выбежал из дома и побежал к противоположной улице…

— Почему?

— Господи, да потому, что Борисов со своим шофером бросились его ловить!!

Туполев протянул руку к бокалу виски, стоящему на моем подлокотнике, взял его и сунул мне в ладонь:

— Выпей и не ори.

Я послушно выхлебала виски и моментально почувствовала такой жаркий удар в голову, что зашаталась. В пустом желудке раздался праздничный фейерверк, сто орудий бабахнули залпом и ослепили Соню.

Но орать я прекратила.

— Борисов и шофер побежали вслед за Кириллом. Кирилл обежал вокруг зверинца, но там котлован…

— Вокруг какого зверинца?! — опешил Туполев.

— Ах, да, тебя же не было… — заплетающимся языком, пробормотала я. — У нашего… у вашего дома зверинец стоит. Две недели. Или три? Не помню. Так вот. Кирилл пробежал вокруг, уперся в котлован и вернулся к моему ларьку…

— Твоему ларьку? — уточнил сразу Туполев.

— Нет. Да. То есть, я там торгую.

— Ты? Торгуешь в ларьке?

Хозяин упорно ловил гостью на вранье. Я опустила глаза на рыжую бобровую шубку за штуку баксов, на сапожки, торчащие из-под штанин костюма из бутика, и громко сглотнула. Неувязочка получилась. За то, что сейчас на мне надето, можно купить все просроченное пиво тушкоевского ларька, все конфеты и жвачки. Как минимум я выглядела на валютную этуаль.

— Я это… разведенка. Богатая.

— Ты давно знакома с Кириллом? — с очень, очень странной интонацией поинтересовался Туполев.

Эх, дура ты Сонька и пробы на тебе нет. Вырядилась. Намазалась. Сиди теперь тут, крутись и оправдывай богатство.

Хмель придал мне невероятно наглой храбрости (военные сто грамм, не иначе) и я пустилась во все тяжкие. Окиян, мне по колено.

— Слушай, Назар, не знаю, как тебя по батюшке, — ватным языком начала наступление, — мне ваши семейные разборки по-барабану…

— Заткнись, — спокойно произнес Туполев, и я моментально выполнила приказание. Откинулась на потеплевшую спинку дивана и заткнулась, кутаясь в меха.

Туполев разглядывал меня с брезгливым высокомерием как таракана — вроде бы тапок искал и собирался прихлопнуть.

— Ну, — процедил он.

— Чего «ну»? — окрысилась я.

— Говорить будешь?

— Буду. Только ты мне не веришь.

— Говори, там видно будет.

— Кирилл спрятался за мой ларек, и я открыла ему дверь.

— Почему? Вы были знакомы?

— Нет, — я пожала плечами. — Жалко стало. Гоняются за парнем две гориллы — Борисов с шофером, — я и пожалела. Впустила.

— И он сразу тебе все рассказал? — скривился Назар.

— Ну, почему же сразу, — в тон ввернула я. — Сначала водки выпил и признался, что вроде бы, грохнул жену.

— Но не грохнул?

— А сам как думаешь? — ядовито поинтересовалась я. От выпитого виски я окончательно охамела. Согрелась и головная боль куда-то улетучилась. — Он когда кровь увидел, Борисова услышал, совсем от ужаса чокнулся. Побежал и чуть под поезд не бросился.

— То есть? — перебил Назар.

— Он сказал, — со вздохом объяснила я, — что если бы я его не впустила, то он бы домчался до вокзала и бросился на рельсы. Как Анна Каренина, — почему-то добавила я.

— Ур-р-р-рою гада! — прорычал Туполев, вскочил с кресла, и я поняла, что сия незавидная участь ожидает Генриха Восьмого Борисова. — Они были в постели?

— Нет. Не успели. Но по все видимости, ситуация и так выглядела ясной.

— Да, — мрачно кивнул Назар, — Кирилл просто так не ударит. Говори дальше.

— Мы посидели у меня в палатке. Потом я ее закрыла… ой! Перед этим Кирилл дал мне свой сотовый телефон, и я по нему позвонила своему хозяину Тушкоеву. Сказала, что заболела и закрываю торговлю.

— Тушкоев кто?

— Никто. Ты слушать будешь?

— Говори.

— Мы пошли ко мне, но как я думаю, Кирилла вычислили именно по этому звонку Тушкоеву…

— Говори номер, — приказал магнат.

— Ну, уж дудки! — вскрикнула я. — Мой Душман тут совершенно ни при чем! Разбирайтесь сами, так сказать в узком семейном кругу…

— Ты мне надоела, — прошипел Туполев, и я съежилась от страха. Человек не в себе от горя, только что брата потерял, а тут какая-то наглая сопля в бобре…

— Простите меня, пожалуйста, — проблеяла я. — Мне действительно, очень, очень жаль Кирилла. Он такой… такой… чудесный был, — и всхлипнула, — что я чуть не влюбилась.

Признание подействовало благотворно. Назар внимательно посмотрел на меня и, о чем-то догадавшись, спросил:

— Когда в последний раз ты ела?

— Не помню. Кажется вчера вместе с Кириллом.

Наконец-то мы взяли верный тон. Хозяин понял, что вся наглость гостьи проистекает из единственной причины — стакана виски на пустой желудок. И еще страха.

— Ей, — крикнул Туполев, — кто там есть!

Двери тут же разъехались, и в проеме нарисовалась широкая круглая репка с большими ушами.

— Денис, — сказал репке Туполев, — там перекусить что-нибудь есть?

— Есть.

— Тащи. Ей. Мне коктейль.

— Какой?

Туполев задумался и решил:

— Белково-протеиновый.

Не исключено, что обеденный перерыв потребовался Туполеву не меньше, чем мне. Если судить по первым вопросам, прозвучавшим в этой комнате, Назар не предполагал, что убийство брата может быть связано с адюльтером. Он думал о Самоеде, о снайперской винтовке, а оказалось… то, что оказалось. Обманутый муж не вовремя вернулся домой, и закрутилась смертельная карусель. Скорее всего, Туполев сидел и думал, насколько выгодна смерть брата его вдове. Мрачные, пугающие мысли наложили отпечаток на его лицо, я смотрела на стиснутые, напряженные скулы и предполагала, как долго осталось жить Генриху Восьмому, а возможно и Белле. Многочисленная охрана магната голыми руками передушит всех хитрецов и головорезов из свиты Борисова. На сколько я смогла вспомнить из преисполненных раболепства рассказов бывшего мужа, ни одна живая душа ни пикнет, когда начнется царская охота.

Неужели Борисов настолько глуп, чтобы тронуть младшего брата всесильного Назара?! Или он нашел поддержку у кого-то из сильных противников Туполева и действует заодно? Но зачем, зачем, он первым начал резню, да еще сразу с Кирилла?!

Не понятно.

До встречи с Назаром я об этом не думала. Я представить не могла, что существуют люди, от одного присутствия которых прерывается дыхание и сердце сбивается с ритма. Борисов полный идиот, если надеется на пощаду. Такие как Назар, пленных не берут. Пытаться договориться с разъяренным медведем в его же берлоге, может только очень бестолковый человек. Например Софья Иванова, по скудоумию и скудомыслию может нарисовать воображаемый портрет добрячка олигарха с неограниченными возможностями и мягкой, подушечной душой.

Но господин Борисов-Генрих-Восьмой?! Всеми лапами в медвежью берлогу?! Может быть, он мазохист и ищет трудной смерти?

Невероятно.

Или Назар Туполев настолько опасный и мстительный человек, что не имеет значения, как сильно ты наступил ему на хвост — с женой брата переспал или вообще его убил, — при любом раскладе наказание последует стремительное и жестокое? То есть все глупости прелюбодей Борисов натворил со страха?

Интересно, сам Назар Туполев знает, какое действие он оказывает на людей? У меня в школе был преподаватель алгебры — Кин-Конг и Фреди Крюгер в одном лице, звали лицо Петр Палыч. Так вот, спустя пять лет, я увидела Палыча на встрече выпускников, пьяненького, добродушно-слезливого и невероятно гордого некоторыми выпускниками.

— Пал Палыч, а мы вас так бояли-и-ись, — пропищал кто-то из недавно оперившихся.

— Да ну, — удивился учитель. — Я что, кого-нибудь обидел?

— Нет.

— Тогда почему? — математик искренне не понимал, почему при его приближении школьники замолкали и вытягивались в струнку.

— Петя, — тихо сказала стоящая рядом жена-историчка, — ты свое слегка расстроенное лицо в зеркале видел?

— Не доводилось. А что? Следует посмотреть?

— У тебя от легкого расстройства получается такой людоедский вид, что нервные девочки тихо падают в обморок.

— Надо же, — Пал Палыч был совершенно уверен, что он самый добрый и справедливый учитель в школе.

В принципе, если исключить людоедский облик, все так и было. Добродушный, справедливый и отходчивый. Но когда к твоей парте подбегает человек с безумно выпученными глазами и только что в припадке не бьется, объясняя формулу, мозги отключаются, и ты видишь только Фреди Крюгера и никакой математики.

Назар Туполев не рычал, не брызгал слюной, он ненавязчиво метал пули из глазниц и по большому счету выглядел вменяемым. Но настаивать на своем в его присутствии как-то не хотелось. Я всегда ценила в людях способность сомневаться, и сейчас боялась наткнулся на могущественного магната привыкшего решать вопросы без страха и упрека. Это похвальное качество для мужчины, от которого не зависят чужие жизни, а Назар Туполев имел возможность решать чужие судьбы, в данном, конкретном случае он решал мою.

Как же обезумела от страха Белла, что смогла заставить любовника совершить такую глупость?! Это от отчаянья? Она боялась строго наказания?

Чушь какая-то. Как бы там ни было, но, настаивая пять лет назад на династическом браке, и батюшка Беллы, и Назар не могли не догадываться, что девушка к жениху равнодушна. Интересно как-то все получается у Туполевых: сынуля тайком встречается с «медсестрой из лечебницы» и заслуживает только эпитета «шалунишка», а Белла, никогда не питавшая страсти к мужу попадает в разряд «негодяек», «шлюх» и «подлых изменщиц». Так что ли получается? И где равенство полов, я вас спрашиваю? Где все завоевания цивилизованного общества?

Каменный век какой-то. Зачем Белле подстраивать убийство своего мужа? Из-за денег?

Да чихать она хотела на деньги. У нее самой их куры не клюют.

Тогда зачем? Что-то тут не складывается.

Присутствие мрачного магната действовало на меня самым отвратительным образом. Я ни в коем случае не могла причислить себя к его врагам (господи, спаси и помилуй!), но после часового общения, чувства к Белле несколько изменились и я невольно начала примерять на себя ее шкурку. Что и говорить, странная девушка Белла Туполева, своими руками рыть могилу, это еще додуматься надо. Зачем же, зачем они все это сделали?!

Мысль не успела оформиться до конца, двери тихонечко раскрылись, и парень с ушами занес в комнату серебряный поднос с провиантом. Выкатил журнальный столик на середину ковра, между мной и хозяином, и распределил ужин не по-справедливости — Назару Батьковичу какую-то коричневую бурду в высоком стакане на бумажном подстаканнике выставил, Софье Николаевне тарелочку с шестью бутербродами — три с черной икрой, два с красной, один с хорошей белой рыбкой. Кивнул, мол, приятного аппетита и молча удалился.

Я с удивлением посмотрела на хозяина — интересный нынче «ужин аристократа» получается. Коричневая бурда и никаких деликатесов? Или икрой делиться придется?

У Назара аллергия на морепродукты, вспомнила я слова Кирилла.

Бедняжка. Посочувствовала и со всем возможным неприличием впилась зубами в мягкий бутерброд.

Так откровенно жадно я ела только в босоногом детстве. Чавкала, сопела и слизывала икринки с пальцев. Шкала упала в абсолютные минусы, но голод, затуманивший мне голову, был совершенно нечеловеческим, я ела, как приблудившаяся беспризорная собака, понимала как ужасно выгляжу, но ничего не могла с этим поделать. Как только первый кусочек проскочил по пищеводу в желудок, тот дал организму строгую команду — быстро заполнить, я пуст как высохший колодец!

Назар пил свою бурду и, сурово сдвинув брови, смотрел в другую сторону. По всей видимости, до встречи со мной, у него был некий план действий, не исключено, что к организации похорон, он собирался подключить вдову, но теперь менялось все. Вдову он собирался наказать.

Пока я ела, а хозяин думал, бригада, посланная к леднику за телом Кирилла, успела вернуться. Антон просунул голову в щелку между дверьми, угрюмо кивнул, и Туполев встал.

Посмотрел на меня сверху вниз, достал из кармана упаковку каких-то таблеток и, выщелкнув две штуки, положил их на стол передо мной:

— Выпей, — приказал. — Это прочистит мозги. — И вышел.

Назар Туполев до последней минуты надеялся, что произошла ошибка, невероятная путаница, что охранники привезут тело не его брата, а какого-то постороннего человека, но сумрачный кивок Антона не оставил ему надежды.

Я выпила таблетки, съежилась сиротливо и вздохнула, — настоящий допрос еще и не начинался, все впереди. Пока Туполев не мог для себя решить, как следует поступить с девушкой, оставившей на электронном послании подпись «Олия». Девушка знала о планете Коумелла и только ей смог довериться его младший брат. Возможно, только это пока меня и выручало. Доверие покойного Кирилла укрывала меня мягкими крыльями последнего слова, и не позволяло Назару поступить со мной сурово.

Но что произойдет, когда он увидит мертвого брата? На кого обрушиться его гнев?

Спаси и сохрани. Мне даже думать об этом страшно.

Окаменевшее, белое лицо Назара потеряло все краски. Только бойницы глаз выделялись на мраморном фоне. Уже не голубые, а льдисто-серые и прозрачные радужки ненадолго вморозили в себя две пули зрачков и ждали сигнала «пли!».

Стремительно пройдя от двери к креслу, Назар сел, одернул пиджак, словно приготовился к чему-то, и выпалил:

— Говори. С самого начала, еще раз и подробно.

Честно признаться, в иной ситуации я бы давно осоловела от еды и выпивки, клюнула носом и не смогла бы связанно представиться. Но под прицелом двух зрачков, всю сонливость ветром сдуло, я примерно сложила ладошки на коленях и принялась строить доклад четко, кратко и ясно. Куда там выпускнику академии ПВО перед Генеральным Штабом. Слова отскакивали от зубов сухим горохом и славно укладывались в схему.

— Дай телефон Тушкоева, ребята сгоняют к нему и узнают, кто интересовался звонком.

Я послушно накарябала телефон на листке бумаги и только тявкнула несмело:

— Но он ни в чем перед вами не виноват. Он же не знал, что это тайна. Я ни о чем его не просила.

— Знаю. Он нужен как свидетель, успокойся.

Я немного успокоилась и двинулась повествовать дальше. Доведя рассказ до ноутбука в печной трубе, снова взяла ручку и нарисовала план дома, трубы и дыры в ней. Туполев вызвал Антона, дал указания, но я вскочила и, молитвенно приложив руки к груди, запричитала:

— А можно я поеду с ними. Им не удастся произвести выемку так тихо и незаметно…

— Сядь, — оборвал меня Туполев, но я осталась стоять. — Ты никуда не поедешь.

— Но они…

— Нет, я сказал. Ты останешься здесь.

Спорить с взбесившимся паровозом мероприятие безнадежное. Я послушно села и сложила ручки на коленях.

— Как ты догадалась отправить мне сообщение? — глаза Назара буравили мою переносицу и требовали толкового ответа.

— Я же прочитала роман, вскрыла файлы…

— Это я понял. Почему ты не вызвала милицию?

— Потому что я не дура.

Исчерпывающий ответ и хорошая реклама.

Туполев встал и вышел из комнаты, надолго оставив меня одну. Иногда из-за двери доносились мужские голоса, топот ног и резкие выкрики. Дивизия генерала Туполева готовилась к войне. Понять это, хватило даже моих скромных способностей и еще более скромных познаний о криминальной жизни Города. Горнист трубил общий сбор, полки собирались под знамена, вставали в походный строй и готовились выступать.

За два часа проведенных в этом холодном доме, я не увидела ни одной женщины. Даже краешек юбки не мелькнул на горизонте, легкий флер духов не пробился сквозь мужские одеколоны — холодный дом превратился в казарму, и я печально подумала об участи Города в ближайшие дни.

Утопят в крови. Сомнут и раздавят. Взбесившийся паровоз во главе походного марша, пройдет по Городу с безумным скрежетом. Я даже пожалела, что нет во мне зачатков Орлеанской Девы, нет Жанны д*Арк, я за идею на костер не влезу. Точнее, не взойду и не спасу несчастный Город и Корону.

Казалось, что обо мне все забыли. Тихой, придавленной мышью я сидела перед затухающим камином и наблюдала за мерцанием огоньков на поленьях, когда двери резко разъехались, и в комнату зашел Назар.

— Ты сказала, что оставила у кого-то письмо для моей матери. Где оно?

Вот тут-то и проснулась во мне Орлеанская Дева:

— Не скажу, — пропищала и съежилась.

Туполев подошел ближе, склонился надо мной и, опираясь рукой о подлокотник дивана, в самое мое лицо сказал:

— В игрушки собралась играть? Думаешь, приязнь Кирилла тебя спасет?!

Я упрямо молчала и готовилась к оплеухе. Глаза Назара совсем заледенели в безумии, он ничего не видел, кроме цели — сравнять с землей Город, отнявший у него последнего родного человека. Маму он потерял, когда та спилась от горя.

— Назар Савельевич, — раздался от двери голос, — мы привезли.

Спасителем с небес, явился Антон с ярким, грязным пакетом из печной трубы.

Туполев прекратил уничтожать меня взглядом, отпустил подлокотник и выпрямился, глядя, как охранник подносит пакет к его ногам. Антон поставил ношу на пол и, нагнувшись, раскрыл.

Что-то в его движениях мне показалось странным. Я и Туполев, почти соприкасаясь лбами, посмотрели вглубь картонного мешка, и я оторопела — внутри него лежал обломок кирпича.

— Что это? — прошипел Назар.

— Не знаю, — пролепетала я и потрясла головой, — кирпич…

— Ты… ты ненормальная?! — выдавил он, оторопело посмотрел на меня и, вдруг, заорал: — Играть вздумала?! Где ноутбук?!

— Я не знаю, — проскулила я и, схватив пакет, перевернула и вытряхнула его на ковер. Кроме обломка старого, пыльного кирпича ничего из него не вывалилось.

Господи, теперь я точно пропала! Он и раньше-то не очень мне верил, никуда от себя не отпускал, держал взаперти, а теперь-то уж точно взбелениться.

Слово «взбелениться» слабо передавало реакцию олигарха Туполева на кирпич. То, что он мне говорил и какие кары обещал, в конец сроднили меня с Орлеанской Девственницей. Непонятно откуда взявшаяся храбрость, подкинула Городскую Жанну в воздух и заразила всеобщим безумием. «Безумству храбрых поем мы песню», — так, кажется, учили нас в школе? «О смелый Сокол, в борьбе с врагами истек ты кровью».

Пожалуйста. Сейчас расстараемся.

— Чего ты на меня орешь?! — завопила я. — Чего пугаешь?! Я мало от вашей семейки натерпелась?!?!

Мгновение и Назар выбросил вперед руку. Жесткие пальцы вцепились мне в горло, сдавили безжалостно, и я прохрипела прямо в безумные очи:

— Ну дави, давай, дави. Тебе же терять нечего, ты сильный…

Так же резко как и выбросил, Назар убрал руку и, выругавшись матом, быстро ушел из комнаты. Но по пути он так ударил кулаком в стеклянное окошко двери, что оно с грохотом раскололось и осыпалось осколками на пол.

А ведь мог бы, и по мне не промахнуться, мелькнула мысль.

Но как бы там ни было, желаемую передышку я получила. Мне было просто необходимо собрать мысли в кучу и подумать спокойно без давления безумных глаз.

Антон, не сразу выбежавший за хозяином, посмотрел на меня с укоризной и покачал головой, давая понять — этот день, девушка, можете считать повторным рождением.

В ответ я развела руками, мол, чего уж тут поделаешь и села на корточки возле пакета и кирпича. По моим понятиям, его, то есть кирпича, просто не могло здесь быть. Рассказывая Назару о посещении дома Кирилла и Беллы, я забыла упомянуть о том, что нашла ноутбук раскрытым на столе кабинета. Белла и Борисов сто раз могли выпотрошить компьютер с помощью специалиста по взломам, но ноутбук спокойненько отдыхал дома, и никаких хакеров возле него не наблюдалось.

Они не успели? И потому похитили ноутбук из трубы?

Маловероятно. Если бы хранящаяся в компьютере информация была так важна для любовников, ноутбук не оставили бы раскрытым на видном месте. Кирилл мог в любой момент вернуться к себе домой, и забрать компьютер. То есть, либо ноутбук был им важен, либо нет. Зачем воровать то, что можно давно и просто припрятать? По всей видимости, компьютер любовников не интересовал.

Тогда зачем? Зачем похищать то, что было ненужно?

А пес его знает. Из вредности.

И, тем не менее, не выходит каменный цветок. Что-то здесь не так. Неужели они сначала дали приказ убить Кирилла и только потом вспомнили о деньгах, что были на счетах в швейцарском банке? Ну не совсем же ребята идиоты?! Зачем огород городить? На чужом чердаке светиться, и вообще, — кто шляпку спер, тот и тетку пришил…

Стоп. Точно. Если пойму, зачем украли ноутбук из трубы, пойму кто убийца, так как в свете последних открытий, я что-то сильно начала сомневаться в виновности любовного дуэта.

Через стекло и проем в разбитом окне я видела темный пиджак охранника, маячившего у двери. Я под арестом и удивляться не приходится, но надежда найти в мозгах Туполева каплю здравого смысла еще оставалась. Пока не начали говорить автоматы, следует напрячься и повернуть ситуацию вспять. Так сказать, к исходной точке.

Я выглянула из дыры в двери и громким «кхм», привлекла внимание охранника.

— Туполев где? — без всяческих вежливостей, достаточно сурово, буркнула в дыру.

— Где надо, — так же сурово буркнул охранник.

— Позови.

— Ага, бегу и падаю, — подозрительная поднадзорная девица теплых чувств не вызывала.

— Позови, говорю, это важно.

Парень остановил пробегающего мимо мужика, шепнул ему два слова, и через пять минут в дверном проеме встал господин магнат. Посмотрел на меня в упор и засунул руки в карманы брюк, изображая тем самым легкую степень внимания.

— Назар Савельевич, — торопливо начала я, — здесь что-то не так. По-моему Борисова подставляют.

Некоторой реакции мне удалось добиться. Например, руки из штанов господин олигарх вынул и даже сделал шаг по направлению к дивану.

— Что ты имеешь в виду?

— Назар Савельевич, Белле и Борисову не нужно было воровать компьютер.

— А тебе? — разглядывая мою переносицу, бухнул олигарх.

— А у меня была тысяча других возможностей, — все так же быстро, боясь, что он уйдет, проговорила я. И в хорошем темпе выложила все умозаключения, последовавшие за рассказом о ноутбуке, обнаруженном в квартире брата на видном месте. — И вообще, — спросила в итоге, — Белла нуждается в деньгах?

— На деньги, которые дает ей отец на карманные расходы, — недовольно буркнул Туполев, — Белла может купить небольшой заводик.

— Вот видите! Компьютер ей не нужен!

— Бориске нужен, — не сдавался упрямец.

— Тогда бы чемоданчик не стоял на видном месте! Зачем оставлять на столе то, что потом пришлось искать и воровать? Кирилл в любой момент мог вернуться к себе домой…

— Подставляют, говоришь, — пробормотал Назар, сел в кресло у камина и какое-то время наблюдал за угасающими огоньками.

— Вы уже говорили с Борисовым? — Тихонько подойдя к спинке кресла, спросила я.

— Нет. Его не могут найти.

— Слава богу, — вырвалось у меня.

— Это почему же? — Туполев развернулся ко мне.

— Вы уже решили, что вам объявили войну? — спросила в лоб и почти не струсила.

— Да.

— Тогда не торопитесь, — попросила я, — все может оказаться не так, как выглядит. — Назар молчал и я, ободренная его вниманием, храбро бухнула: — Дайте мне время, я поговорю с Борисовым и узнаю все точно.

— Не понял, — нахмурился магнат. — Ты-то здесь, каким боком?

— Понимаете, — я обошла кресло, села на диван напротив, согнувшись в поясе, приблизила лицо и произнесла, как могла доверительно, — я не смогу объяснить вам в точности все нюансы и настроения, прозвучавшие в рассказе Кирилла. Но прошу вас поверить, я знаю, какой вопрос надо задать Борисову, что бы понять — принимал он участие в преступлении или нет. Я знаю, что делать. А повоевать, вы всегда успеете. — Сказала, откинулась на спинку дивана и серьезно, в упор смотрела на задумавшегося мужчину. Если сейчас он мне скажет что-то вроде того «за базар ответишь?», щелкну большим пальцем по зубу и чикну под горлом — «что б мне сдохнуть». Или как там еще у них принято. Очень уж не хотелось войны в славном Городе. Тем более, что на этот раз, отсидеться в лежащей на грунте субмарине не получиться, а о том как происходит передел сфер влияния, я очень хорошо знала по прошлой жизни. Так происходит, что мало не покажется, городишко и нас темпераментный.

Насчет «базара» Туполев не заикнулся.

— Борисова нигде нет, — сказал.

— Очень хорошо, — почти улыбнулась я. — А Белла где?

— Дома. Делает вид, что ни о чем не знает, — буркнул Туполев. Его буквально наизнанку выворачивало от нелепости, неправильности положения — он, Назар Туполев, сидит с какой-то наглой соплей в бобре и слушает. Да еще внимательно. Думаю в детстве, он к маме с меньшим внимание относился, у таких как Назар, к женщинам заниженные требования.

Добавив пиетета в голос и наполнив глаза верноподданническим блеском, спросила:

— Назар Савельевич, Белла знает, что ее муж погиб?

— Нет.

— Очень хорошо, — невольно вырвалось у меня. — Простите. Но не могли бы вы, по телефону представить меня Белле и я в вашем присутствии задам ей ряд вопросов?

Туполев насупился, но верноподданнические настроения сделали свое дело, и он гаркнул:

— Антон! Неси связь!

Буквально через десять секунд на столике рядом со мной оказался чемоданчик с телефонной трубкой внутри, и Назар набрал номер сотового телефона Беллы:

— Это я, — сказал без лишних реверансов. — Сейчас с тобой будет разговаривать одна особа, — буркнул и добавил в голос предостерегающих интонаций: — Будь с ней откровенна. — И протянул трубку мне.

— Добрый вечер, Белла, — поздоровалась я.

— Здравствуйте. — Никакой надменности в голосе женщины не было. Только испуг.

— Меня зовут Софья. И мне необходимо встретиться с господином Борисовым. — И быстро в сторону Туполева, — как его по имени отчеству?

— Василий Федорович, — быстро ответил магнат.

— Не могли бы вы связать меня с Василием Федоровичем?

— Да я уже сто раз ответила — я не знаю где он! — чуть ли не прорыдал голос в трубке.

— Белла, — настойчиво, но ласково сказала я, — поверьте мне, пожалуйста, это в ваших интересах, и, прежде всего, в интересах Василия Федоровича.

— А вы кто?

— Я друг. Друг Кирилла.

— Ой!

— Белла! Я вас заклинаю! — выкрикнула я. — Позвольте мне встретиться с Василием Федоровичем! Иначе произойдет еще одно несчастье.

— Я не знаю, где он, — продолжала упорствовать женщина.

— О, Боже! — воскликнула я. — Да поймите же вы, наконец, я ваша последняя надежда!

— Что вы имеете в виду? — вконец испуганно пролепетала Белла, но я ее перебила:

— Все потом, все вопросы потом. Немедленно свяжитесь с Борисовым. Времени нет, это крайне важно. Я перезвоню вам через десять минут.

— Я попробую, — пробормотала Белла и повесила трубку.

— Уф, — выдохнула я, — начало положено.

Ожидая исхода положенного времени, я смотрела как охранник с круглой ушастой головой подкладывает дрова в камин и молчала. Туполев тоже с комментариями не лез, но когда охранник вышел, первым нарушил молчание:

— Почему Кирилл Вам доверился?

Я пожала плечами:

— Наверное, выхода другого не было.

— Но рассказать о Коумелле… — начал он, но закончив, сменил тон и буркнул, — если бы не Коумелла, наш разговор сложился иначе.

— Я знаю, — честно сказала я. — Вы бы меня пристукнули.

На это предположение Назар ничего не ответил, и я спросила в свою очередь:

— Борисов очень богатый человек? Расскажите мне о нем, пожалуйста, я бы хотела знать, с кем собираюсь разговаривать.

— Василий владеет казино, несколькими заправками, автосервисом, какой-то чепухой вроде супермаркетов… в общем, богатым его назвать нельзя.

Хорошенькая чепуха. Тушкоев слюной бы захлебнулся. А я вообще утонула.

— Он мог убить вашего брата из-за денег?

— Он что идиот? — фыркнул Туполев. — Жизнь дороже.

— Вот видите, — сказала я и показала взглядом на телефон. Время отданное Белле истекло.

В качестве гарантий собственной безопасности Борисов потребовал, что бы меня к нему привезла Белла. Мы долго петляли по темным дворам, вдова Кирилла проверяла, не едут ли за нами люди Назара и, вообще, очень нервничала. Рука в тонкой перчатке барабанила пальцами по рулю, то и дело Белла поправляла волосы, и мне казалось, не могла до конца решить — правильно ли она поступает.

Прощаясь со мной у камина в гостиной, Туполев протянул электронный диктофон, с огромным временным лимитом, включил его на запись и, тоном, не обещающим в случае непослушания приятной жизни и легкой смерти, предостерег:

— Я доверяю тебе, только потому, что тебе, почему-то, доверял мой брат. Но это все. Когда ты начнешь дурить…

— Я не буду, — сразу пообещала я и положила диктофон в карман.

— Надеюсь, ты понимаешь, что диктофон всегда должен быть включен и при тебе. Всяческие увертки исключаются.

— Я понимаю.

Борисов встречал нас на крыльце дачи, окруженной лесом и высоким забором. Выглядел владелец чепухи и казино, прямо скажем, не важно. Растрепанные рыжие волосы, ухоженная когда-то бороденка всклокочена, он только свежую, судя по сгибам ткани, рубашку надел.

— Здравствуй.

— Здравствуй, — любовники обменялись легкими пожатиями пальцев. — Это Софья, — представила меня Белла, и мы, поеживаясь от неловкости и холода, прошли в небольшую теплую комнату.

— Садитесь, — Борисов взмахом руки указал на низкое кресло, сам сел на диван и взял за руку Беллу, присевшую рядом с ним. — Я вас слушаю.

— Василий Федорович, вы принимали участие в убийстве Кирилла Туполева?

Василий-Федорович-Генрих-Восьмой выпучил глаза, разинул рот и, кажется, подавился воздухом. Спустя несколько секунд, вместе с каким-то сипением раздался звук:

— Что-о-о-о-о?!

— О-о-о, — простонала Белла и тут же закрыла рот обеими руками и начала раскачиваться.

Не знаю, какой из меня физиономист, но любая, обладающая хоть каплей интуиции женщина, способна почуять фальшь. В том, как отреагировали любовники на известие, фальши не было. Со мной они чувствовали себя в относительной безопасности, подвоха не ожидали, и реакция получилась более чем натуральной. Случись им узнать о смерти Кирилла от Назара Туполева, или, не дай бог его бригадиров, реакция могла измениться просто под влиянием напряжения. В присутствии разъяренного Назара, людей сковывал страх, и не исключено, что этот страх сыграл бы с Беллой и ее любовником дурную шутку — они уже чувствовали свою вину, и могли замкнуться, опустить глазки и тихо, тихо, невразумительно поскуливать.

По этому, я сюда и ехала. Хотела, прежде всего, взглянуть на реакцию и уже потом, в зависимости от нее, пускаться в разговоры.

— Когда? Как это случилось?! — простонала Белла.

— Вчера в семь часов вечера.

— Его застрелили?

— Нет. Ударили ножом в спину.

Любовники недоуменно переглянулись.

— Ножом? — переспросил Борисов. — В спину? Где?! Как?!

— Это не важно. Скажите лучше вот что, вы слышали о Коумелле?

— Коу… что? — протянула Борисов.

— Что-то слышала, — кивнула Белла и наморщила лоб. — По-моему это остров в океане, где-то рядом с Фиджи. Да?

Пожалуй, я могу заканчивать свою миссию и возвращаться к Туполеву. Эти голуби здесь ни при чем. Любовники находились в таком шоке, что были просто не в силах придумывать и изображать что-то.

Кстати сказать, на вопрос о Коумелле, Борисов и внимания-то толком не обратил, — сидел, оторопело скреб толстыми пальцами в бороде и, испуганно пуча глаза, бормотал:

— А я-то думаю, чего это он так за меня взялся?! Ну, понимаю, морду там набить, ребра пересчитать, но… он же бригаду в казино зарядил! Администратор час назад звонил — говорит, крушить скоро все начнут. Неужто, думаю, все из-за Беллы?! Не по-мужицки как-то… А тут, оказывается… такое…

— Василий Федорович, ваши ребята возле дома Беллы дежурили? — спросила я.

— Да, мои. Но я-то хотел только с Кириллом поговорить! Извиниться! — Белла фыркнула, и Борисов развернулся к ней: — Да! Он же по телефону не отвечал, сбежал куда-то! Случись что, с меня Назар три шкуры спустит!!

— Вы по этому и бежали за ним позавчера вечером?

— Да! Думал, догоню, поговорим!

— Кирилл думал, что убил Беллу, — тихо сказала я.

— Что?! Ах, да… — Василий развернулся к любовнице. — Я тебе говорил?! А ты «милицию, милицию, он на меня руку поднял!». Допрыгались…

— Сам хорош, — огрызнулась Белла.

— Так, спокойно, товарищи, — я примирительно подняла ладони вверх. — С вами все ясно.

— Что теперь будет? — устало сдулся владелец казино.

— Не знаю, — ответила я, так как врать не хотелось. — Но думаю лучше, вам не показываться в городе некоторое время.

Борисов кивнул, а Белла спросила:

— Как долго?

— Не могу представить. На думаю… надеюсь за дня два, три управлюсь…

— С чем? — в один голос спросили товарищи.

— Не важно. Для вас, пожалуй, это уже не важно.

— Вы нам поможете? — Белла с надеждой взглянула на меня.

О, господи. Знала бы она, кого молит о помощи! Продавщицу из ларька на углу своего дома. Первый раз за этот день я порадовалась, что не зря нацепила крашеного бобра.

Туполев три раза прокрутил мой разговор с Борисовым и Беллой. Мне очень не хотелось возвращаться в огромный, полный вооруженной охраны дом, но на свидание с невесткой Назар отпустил меня с одним условием — я должна вернуться обратно.

— И все-таки морду я ему набью, — хмуро сказал Туполев и выключил диктофон.

— Набей, — согласилась я. — Но все же помни — Беллу заставили выйти замуж за твоего брата. Ведь так было?

Почему-то мы снова были на «ты». Туполев всегда сам выбирал дистанцию, и почему-то казалось, что сейчас мне позволено это обращение.

Впрочем, от усталости я об этом не думала, вежливость отключилась сама собой. Я сидела в уже теплом кожаном кресле и пила апельсиновый сок с каплей водки. В коридоре перестали топать каблуки мужских ботинок, полки ушли на зимние квартиры, войну отложили на завтра или хотя бы до моего возвращения.

После того, как мне удалось уговорить Беллу и встретиться с Борисовым, Назар начал поглядывать на меня с некоторым уважением и это новое отношение к последней подруге брата, выразилось в вопросе:

— Но кто тогда? — Туполев встал и, обойдя кресло, остановился у камина. — Кто это сделал?

— Самоед, — очень спокойно сказала я.

— Что?! Кто?! — Назар развернулся и посмотрел на меня с недоверием.

— Самоед, — повторила я. — Он устал ждать и решил выманить тебя на похороны брата. Ведь ты бы приехал на похороны родного брата?

— Ты думаешь… — медленно обойдя в который раз кресло, Назар вернулся на сиденье и уставился на меня, — ты думаешь…

— Я почти уверена. Самоед выманивает тебя в город. И я знаю, где его искать.

— Ты. Знаешь. Где искать Самоеда. — Раздельно и слегка раздраженно произнес Туполев. Лицо его приобрело выражение брезгливого высокомерия. — А ты не заигрываешься, девочка?

В принципе я была согласна не только с обращением «девочка». По большому счету, я Назару в дочки годилась — ему почти сорок, мне двадцать четыре. И в глазах всемогущего магната мое заявление выглядело вершиной наглости и самонадеянности. Он, Назар Туполев, миллионы истратил на охрану и розыски киллера, весь Город кверху попой поставил, а здесь сидит какая-то сопля в бобре и заявляет — я знаю как найти Самоеда. Верх наглости и беспардонности. Или сумасшествия.

— Ты ненормальная? — спросил Туполев.

— Возможно, я не очень нормальная, — поправила я, — но я знаю, как найти Самоеда.

— Как? — наконец-то спокойно и конструктивно спросил Туполев.

— Пока не могу сказать, — уклончиво ответила я.

— Мозги пудришь? — все так же спокойно, но уже с другой интонацией сказал магнат.

— Нет. Просто пока не могу.

— Почему?

— Потому, что ты очень нетерпелив.

— Я?!?!?! — прорычал Назар. — Да я четыре года из норы не вылезаю?! Это предел терпеливости!!

«То-то я смотрю», — подумала я, а вслух сказала:

— Вот и отлично, что не вылезаешь. Извини, но придется потерпеть еще денька четыре.

— Ты точно сумасшедшая! — воскликнул Туполев и, откинувшись в кресле, посмотрел на меня с таким изумлением, что брови уползли под растрепанную челку.

— Что ты теряешь, давая мне еще четыре дня?

Назар подумал, и сказал:

— В принципе, ничего. В принципе, я могу придушить тебя прямо сейчас. Не боишься?

— Боюсь.

Мы смотрели друг на друга, я боялась сбить настой не то, что словом, но даже вздохом и ждала продолжения. Он был главным, он решал все.

— Какие гарантии? — спросил, наконец, Назар.

— Никаких.

— Тогда в чем дело?

— Ты должен пообещать мне, что за четыре дня не начнешь никаких решительных действий.

— Почему?

— Потому, — терпеливо объяснила я, — что твои костоломы только все испортят. Они уже испортили.

— Интересно, — протянул Туполев. — Чего это мои «костоломы» уже напортили?

— На чердак за ноутбуком лазали.

— Думаешь, — усмехнулся магнат. — Антон!

Двери тут же разъехались, и в комнату зашел доверенный охранник.

— Кто поднимался на чердак за ноутбуком?

— Григорий, — четко ответил парень.

— Как? В костюме?

— Обижаете, Назар Савельевич, — улыбнулся Антон. — В спецовке, под работягу косил.

— Двери аккуратно вскрыли?

Антон даже отвечать не стал, только с легкой укоризной покачал головой и пожал плечами.

— Свободен, — сказал Туполев и посмотрел на меня. — Ну, довольна? Мои парни борозды не испортят.

Действительно. Столько лет на нелегальном положении, мысленно усмехнулась я.

— Чего ты хочешь? — повторил Туполев.

— Я хочу, чтобы на четыре дня все замерло. Чтобы твои парни перестали шнырять по городу и баламутить воду. И так весь город в курсе твоего возвращения, — хозяин прибыл. Впрочем… тот, кого мы ищем, уже и так в курсе…

— Ну, ну, — поторопил Назар. — Я уже понял и уже согласен. Все будет тихо.

— И все же добавлю — никакого внимания моей персоне, никакой слежки, машины у дома быть не должно. Иначе вы его спугнете.

— Самоеда?

— Пока не знаю. Точнее, не уверена. Но я надеюсь, что смогу вычислить человека, который выведет нас на него.

— То есть, ты хочешь сказать, что человек есть, но ты не знаешь кто именно?

— Да.

— Так давай…

— Не давай! — перебила я. — Понаедете, похватаете всех, кого ни попадя, он и исчезнет! Тихо сидите.

— Ну, ты даешь, Софья Иванова, — хмыкнул хозяин Города.

— Нечего пока давать, — буркнула я. — Думать надо.

— И долго? Самоед не улизнет?

— Если вы не напортите, не улизнет. Он будет тебя ждать. Он обязательно будет ждать, четыре года прошло, он привык к ожиданию.

— Конкретно. Тебе помощь нужна?

— Пока не знаю, надо подумать.

Туполев встал, подошел к двери, но не стал ее открывать, а развернулся и произнес:

— Если ты найдешь Самоеда, деньги, оставленные на счетах Кирилла, можешь взять себе.

Я оторопела и прошептала:

— Но ведь там… восемьсот тысяч?!

— Знаю, — серьезно ответил Туполев. — Но как ты думаешь, сколько стоит моя жизнь?

Не вопрос. Не сто рублей, это точно.

Хозяин собирался кого-то позвать, но я остановила его:

— Кстати, о счетах. Это может быть важно. Почему они оформлены на предъявителя?

Назар вернулся и объяснил:

— Это форс-мажорные деньги. У меня и у Кирилла есть деньги, которые могут срочно понадобиться без предъявления документов. Могу понадобиться все или только часть, мне или ему. — «Для взяток, например», — мысленно добавила я. — В наше время всякие случаются ситуации, иногда надо исчезнуть в одно мгновение, и деньги нужны обезличенные, но наличные. Поняла?

— Угу. У тебя тоже такой счет есть?

— Обязательно, — кивнул Назар. — Только больше. И будет справедливо, если эти деньги Кирилла унаследуешь ты, а не Белла. Она их не заслужила. Ферштейн?

Я не успела, как следует собраться с мыслями и возразить, как Туполев подбежал к двери, высунул голову в дыру и негромко сказал:

— Антон, сворачиваемся, все по домам. Сам с блокнотом ко мне. — Ясно, четко, предельно лаконично.

Сам вернулся в комнату, засунул руки в карманы брюк, — такая уж, видимо, привычка у человека, — и несколько ссутулившись, продолжил в приказном тоне:

— Теперь ты. Что конкретно собираешься делать?

— Я уже говорила. Конкретно думать.

— Я понял, — поморщился Назар. — Где, как долго и какая нужна помощь?

— Только не здесь, как долго не знаю, помощь нужна, — в том же темпе отбарабанила я.

— Говори, — и кивнул на появившегося в комнате с блокнотом в руках, Антона.

— Представьте нас, пожалуйста, друг другу, Назар Савельевич, — соблюдая субординацию, тихо попросила я. Не знаю, как и кто занимался воспитанием мальчиков в семье Туполевых, но девочкам в семье Ивановых внушали в детства — похищения на улице не повод для знакомства. То, что хозяин называет парня Антоном, не значит, что так же к нему могу обращаться и я.

Протокольное мероприятие прошло без выкрутасов, — Туполев усмехнулся церемонности гостьи и пробубнил:

— Софья, Антон. Антон, Софья. Ты поступаешь в ее распоряжение. Полностью. Я сутки отдыхаю. Так что, оставь свои координаты.

Доверенное лицо магната молча протянуло мне визитку с набором телефонных номеров и приготовилось записывать.

— Антон, — начала я, — у вас есть знакомые в таком-то Городке?

Парень подумал секунду и кивнул.

Интересный начальник штаба получается у господина Туполева. Если молчаливость входит в число его обязанностей, то премии он получает каждый месяц, как поощрение радивости.

— Не могли бы вы, в таком случае, прямо сейчас связаться с этими знакомыми и попросить их отправить по моему адресу телеграмму-молнию такого содержания: «Срочно приезжай. Бабушка тяжело больна. Мама.»

Антон кивнул, а Туполев спросил:

— Где собака зарыта?

— Во-первых, — начала я, — мне нужна свобода маневра. Во-вторых, мне нужно как-то оправдать свое отсутствие в течение ближайших суток.

— Зачем? — хмуро спросил господин магнат.

Я не думала, что Туполев продолжает не доверять гостье, скорее всего, такая въедливость была ему привычна. Вопросы он продолжал задавать по инерции, по привычке быть в курсе дела.

Впрочем, взглянув снизу вверх на хмурого мужика в пузырящихся на коленках штанах, невольно усмехнулась. На лице Туполева отпечаталось такое любопытство, что не прочитать его было просто невозможно. «Ну-ка, ну-ка, посмотрим, в каком порядке мыслит существо в юбке? Если вообще мыслит», — говорило мужское лицо.

Я очень устала от насмешек, угроз и оправданий, но, тем не менее, терпеливо внесла ясность:

— Самоед откуда-то узнал, что Кирилл находится у меня. То есть, и все последующие мои передвижения будут вызывать его интерес. Я бога молю, чтобы он не догадался о нашей встрече. Мне надо как-то оправдать свое отсутствие в квартире в течении ближайших суток и не вызвать его опасений. Я ясно выражаюсь? — Антон кивнул за всех. — Моя бабушка умерла три года назад. Об этом не знает никто из соседей, но все отлично осведомлены о том, что в квартире моей мамы нет телефона, а в том же доме, где она живет — почта на первом этаже. Мама часто посылает мне телеграммы. Молния придет ночью, кто-нибудь из соседей обязательно позвонит мне на сотовый и сообщит о телеграмме. Такое уже было. Мама не смогла связаться со мной по мобильнику и отбила телеграмму. Все! — выдохнула я и поторопила Антона: — Сделайте это, пожалуйста, прямо сейчас. Уже поздно. Послезавтра я начну набегами появляться в квартире и говорить соседям, что бабушку перевезли в областную больницу и я безотлучно нахожусь у постели больной.

Данная развернутая речь произвела нужное впечатление и мужики перестали сомневаться в умственных способностях существа с помадой на губах. Очередной кивок головы Антона, был произведен с заметным, внимательным уважением. Парень откланялся и убежал в другую комнату, звонить в мой родной Городок.

— Может быть, тебе отсидеться здесь? — с приятной заботливостью спросил господин олигарх.

— Нет, спасибо. Я уж как-нибудь сама.

— Адрес оставишь?

Я помотала подбородком.

— У вас есть номер моего мобильника, этого достаточно.

— А ты не пропадешь с концами? — в голосе Назара прежняя подозрительность.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты кого-нибудь на ленточки порезал.

Туполев усмехнулся:

— Интересно ты обо мне думаешь.

Я могла бы ответить «сам виноват, заслужил», но промолчала и сделала вид, что не приняла всерьез упрека.

3 часть. «Умные долго не живут, Софья…»

Самое надежное и непредсказуемое убежище для человека в бегах, это дом его врага. Безусловно, я рассчитывала, что ищейки Туполева не начнут разыскивать меня в течение ближайших суток и требовать отчета, но, тем не менее, подстраховалась. Вот уже сорок восемь часов я чувствовала себя измученной, загнанной лошадью, и не известно, сколько времени мне потребуется на отдых, на систематизацию данных; на изобретение ловушки для Самоеда. Я не могла себе позволить роскошь дружеского приюта. Я пошла к врагу, туда, где меня начнут разыскивать в последнюю очередь.

Шесть лет назад я приехала в этот Город. Подала документы в приемную комиссию Университета и успешно завалила первый же экзамен по математике.

Но духом не упала, так как еще по слухам, блуждающим в Городке, знала и была готова — без связей, репетиторов из приемной комиссии или просто денег, поступит на экономический факультет практически невозможно. Невзирая на потом и кровью заслуженную серебряную медаль, на приличное знание математики. Я перебросила документы на заочное отделение и поступила в ВУЗ без проблем. Все экзамены сдала на отлично.

Какое-то время я прилежно зубрила экономические науки, снимала на двоих с такой же студенткой заочницей комнату в коммуналке и работала продавщицей в шикарном салоне свадебных нарядов. На эту приятную, непыльную работу в центре города я устроилась просто чудом. Зашла с подружкой поглазеть на кружева и наткнулась на хозяйку салона.

— У вас какой рост, девушка? — с прищуром, спросила немолодая полноватая женщина.

— Метр семьдесят пять, — раскрасневшись, как полевая гвоздика, мяукнула я.

— Работу ищите?

Как опытная и умная владелица магазина с маху разглядела во мне нищую студентку, до сих пор, убей, не пойму. Видимо, блеск в глазах и смущение выдали.

Инна Владимировна предложила мне место, легко соблазнила достойным окладом и поставила лишь одно условие — все девушки, работающие в салоне, должны без капризов надевать платья и дефилировать перед богатыми и привередливыми клиентами. Мой рост и объемы забили последнюю брешь в размерном ряде салона. В магазине уже работали толстенькая крепышка, худенькая нимфетка и две версты коломенские с кустодиевскими формами. Мне досталось обслуживание невест толстосумов, то есть девушек блондинок, приближенных к эталону 90-60-90, рост сто семьдесят пять плюс кошелек потенциального мужа.

Мой потенциальный жених Виталий Островский пришел выбирать свадебное платье двоюродной сестре Елене. Так сказать, в качестве моральной и спонсорской поддержки.

Я меняла наряды, скользила по невысокому языку подиума и никак не могла понять, в чем причина столь продолжительного дефиле — невеста ткнула пальцем в первое же надетое на мне платье.

— Не могли бы сделать фотографии трех последних моделей? — вежливо, но слегка высокомерно попросил хозяйку господин, сидевший рядом с, разинувшей рот от восхищения невестой.

— Желание клиента — закон, — улыбнулась Инна Владимировна, и меня быстренько сняли в трех платьях и шести ракурсах.

Клиент, тем временем, без раздумий оплатил тот самый первый наряд для сестры Елены, по «случаю», кстати сказать, оказавшийся и самым дорогим.

Много позже, когда мы уже как следует познакомились, Елена рассказала мне, что происходило дальше. Виталий принес домой фотографии, разложил их на столе перед матушкой Анной Леопольдовной и сказал:

— Вот, мама. На этой девушке я женюсь.

— Ангел. Чистый ангел, — сказала матушка и одобрила выбор. Как я узнала в последствии, больше всего Анне Леопольдовне глянулась моя «гнедая масть» — темно-каштановые с золотистым отливом волосы.

Не смотря на все вышеизложенное, ухаживал Виталий красиво. Дарил цветы и безделушки, водил в кино, театры и рестораны, был вежлив, ненастойчив и совершенно обворожителен. Стопроцентный мальчик из хорошей семьи, я влюбилась моментально.

Анна Леопольдовна терпеливо ждала развития и укрепления отношений, и лишь когда сын сказал «я уверен, мама, это она», соизволила познакомиться с будущей невесткой. Накрыла стол и пригласила в гости.

Готовясь к этой встрече, я манражировала как первоклассница перед первым сентября. Проверила костюм — глубокий черный цвет смотрится неряшливо если на нем есть хоть пылинка, хоть волосинка, — отполировала сапоги и когти, изобразила прическу «мы тоже хорошо воспитаны» и на негнущихся ногах, приковыляла на смотрины.

Покойный отец Виталия был знаменитым на всю страну хирургом. Анна Леопольдовна всю жизнь смотрела на мужа снизу вверх и говорила о нам с придыханием — светило хирургии женился на операционной сестре Аннушке и получил в награду неслыханную преданность и примерную хозяйку Дома. Позже Дом превратился в мемориал памяти Хирурга.

Виталий провел меня в прихожую, посмеиваясь над робостью, помог раздеться и пригласил на экскурсию по мемориалу.

Огромная сталинская квартира с тяжелой мебелью, старинными портретами в тяжелых рамах и такими же тяжеленными бархатными шторами придушила меня до полуобморока. Всюду портреты седовласых старцев и горделивых дам, красиво составленные букеты из высушенных цветов, темные вазы, я не выдержала напряженного ожидания и неловко пошутила:

— Как на кладбище. Мертвые цветы и лики в медальонах.

Про медальоны я уже говорила под раздающееся за спиной шуршание. Но не успела затормозить, не догадалась заткнуться на полуслове и договорила до конца. Анна Леопольдовна, красивая, надменная и бледная, стояла за моей спиной и не могла придти в себя от слова «кладбище».

Я все разрушила сама. С первой минуты знакомства. Она так и не простила глупой, испуганной девчонке не умной шутки. В ее глазах я надругалась над святыней, надо всем, что было ей дорого: самый древний из пыльных букетов был последним подарком Великого Хирурга своей Аннушке. Потом, составляя цветам компанию, Анна Леопольдовна умело засушивала другие букеты из подарков Преданных Учеников и вся квартира постепенно превратилась в… склеп? В мемориал?

Моя свекровь смертельно обиделась и не приняла невестку. Не к столу, разумеется, а к жизни.

Конфронтация становилась столь непримиримой и острой, что как бы исподволь, и вроде ненамеренно, отношения свекрови и невестки разрушили наш брак. Виталий нежно любил свою матушку и, хотя уже более трех лет жил отдельно свято соблюдал традицию субботних обедов у мамы.

Каждую субботу я ждала семейного обеда, как пытки. И каждую неделю Анна Леопольдовна вежливо втыкала в меня вилку и проворачивала в ране. Примером может послужить следующая ситуация.

Последний семейный обед в субботу два года назад.

— Сейчас много и язвительно говорят о браках по расчету, — аккуратно разрезая бифштекс на кусочки, говорит матушка. — Я не понимаю, что плохого в этих браках. Элементарный расчет должен присутствовать в любом решении, тем более в таком серьезном.

— Согласен, — кивает нежный сын и подливает всем вина.

— А как вы думаете, Софья? — не глядя на меня, спрашивает Анна Леопольдовна.

Я не вижу подвоха и вяло бормочу:

— Ну… пожалуй, в равном распределении материальных благ, действительно нет ничего плохого.

— Я не имела в виду материальную сторону дела, — втыкается вилка мне в печень.

— А что тогда? — удивленно лепечет глупая, наколотая невестка.

— Нда-а-а, — тянет свекровь. — Современная молодежь, определенно, мыслит иными категориями. Я имела в виду другой расчет, в смысле воспитания и генофонда. Но вы, современная молодежь, как всегда все переводите на деньги.

Я совершенно унижена и жду помощи от мужа. Виталий утирает рот салфеткой и принимается разглагольствовать о том, что современный состоятельный или состоявшийся мужчина просто обязан придирчиво относиться к выбору супруги. В том и заключается расчет — его будущие дети должны родиться у умной, здоровой и желательно красивой женщины с хорошей наследственностью.

— В этом и заключается брак по расчету с точки зрения нормального мужчины, — заканчивает Виталий, и матушка довольно протягивает ему руку для поцелуя. Они едины, я пария с единственной, меркантильной извилиной в мозгах.

На следующий день в воскресенье пока муж посещал тренажерный зал, я тихонько собрала свой старый чемодан и ушла из дома. После отповеди «о нравах современной молодежи» претендовать на что-либо из семейных ценностей Великого Хирурга я не только не посмела, но с ужасом отказалась от любых предложений. Путем длительных переговоров Виталий смог убедить меня переехать от девчонок, приютивших меня в общежитии, в коммуналку троцкистов. Про шубу и остальные тряпки сказал так — либо бери, либо на помойку выкину.

Я конечно взяла. И с мужем рассталась, в общем-то, по-приятельски. Без упреков, с взаимным облегчением. Но спроси сейчас любого из моих знакомых, ответит каждый — единственный человек испытывающий острую неприязнь к Софье Ивановой, это ее бывшая свекровь Анна Леопольдовна Островская. Эта неприязнь не была остро видимой, но была ощутимой и плотной как болотный туман. Она оседала каплями на коже и разъедала до костей. В любом другом случае, при любой другой, не смертельной опасности, я бы ни за что не переступила порога склепа с мертвыми цветами. Но в тот день я так устала, что услышь за спиной щелчок взводимого затвора, не нашла бы даже капли сил, что бы упасть и спрятаться. Осталась бы стоять как вкопанная, и лишь подумала — господи, неужели все закончиться так просто и быстро?!

Шофер Туполева довез меня до центра города, высадил на остановке трамвая и тут же уехал. Я дождалась пока машина на полной скорости скроется за поворотом, перешла на противоположную сторону улицы и поймала такси. Я ехала к бывшей свекрови и была абсолютно уверена — в приюте мне не откажут. Не потому, что бы затем позлобствовать — а, что Виталий я тебе говорила, твоя жена темная лошадка! — а потому, что у моей свекрови была одна хорошая привычка. Не смотря на всю любовь к стерильному порядку, Анна Леопольдовна вечно подбирала на улицах брошенных щенков и котят. Не всех, конечно, а по мере возможностей, в ее доме всегда жил и лечился какой-нибудь шелудивый кот или пес «Кабысдох».

— Интеллигентный человек не имеет права тратить сумасшедшие деньги на коллекцию рафинированных собачек или кошечек, когда вокруг столько несчастных, голодных животных.

Так говорила моя бывшая свекровь, когда подбирала какого-то бедолагу, отмывала его и либо оставляла у себя, либо отдавала в «хорошие руки» многочисленных учеников Великого Хирурга. Если бы в свое время я не ляпнула о кладбище и мертвых цветах, то вероятнее всего, обрела в лице свекрови нежную и заботливую подругу.

В половине первого ночи огромный сталинский дом мой свекрови почти весь спал. Выйдя из такси, я оглядела темные окна, нашла окошко спальни Анны Леопольдовны и слабо улыбнулась: моя свекровь по-прежнему бессонна. До двух часов читает в постели, потом спит часов пять и снова на ногах.

Я намеренно не стала предупреждать ее звонком, умышленно валилась снегом на голову, так как, не смотря на всех щенков и котят, не была так уж уверена в гостеприимстве по телефону. Из двери она меня не выпихнет это точно, но по телефону может и отфутболить вежливо — мол, простите, Софья, у меня грипп, понос, температура. Точнее, мигрень.

Я легко вспомнила код подъезда, открыла массивную дверь и вошла в подъезд. Мне показалось, что уже на третьей ступени лестницы начинало пахнуть домом Анны Леопольдовны — древними букетами, старыми книгами и шкурой бурого медведя в кабинете.

Когда я поднялась на второй этаж к двери Островских, в кармане запиликал сотовый телефон. На определители стоял номер родной коммуналки.

— Да, слушаю, — тихонько, боясь гулкого подъезда, спросила я.

— Софья, это Таня Сухомятко, — прозвучал приглушенный и испуганный голос. — Тут тебе одна телеграмма пришла…

— Я знаю, Таня, — перебила я. — Это о бабушке?

— Да.

— Спасибо, мне уже двоюродная сестра по сотовому дозвонилась. Я подъезжаю на электричке к дому.

— Ты там держись…

— Держусь, спасибо. Спокойной ночи.

Завтра утром вся коммуналка будет знать куда и зачем уехала Софья. Не забыть бы еще Душману позвонить и поменяться сменами с Земфирой.

… Все удивление Анны Леопольдовны выразилось в секундном изгибе выщипанных в ниточку бровей. Словно и не забытая невестка постучалась ночью в ее дверь.

— Проходи, Софья, — после приветствий сказала Анна Леопольдовна. — Плохо выглядишь.

— Спасибо, я знаю, — усмехнулась я и скинула бобра, который уже казалось сросся со мной кожей. — Простите, что без звонка. Так обстоятельства сложились.

— Ты от кого-то прячешься? — уже спиной, приглашая меня на кухню, спросила свекровь.

— Можно сказать и так, — вздохнув, сказала я и разыскала тапочки (все те же!) на привычном месте. Прошла по длинному коридору на кухню, огляделась, — а у вас все по-прежнему. — И зябко потирая руки прислонилась к кухонной плите.

Анна Леопольдовна налила воды в чайник, я включила газ и в ответ на приглашение сесть помотала головой.

— У тебя что-то случилось?

— Да, — я обняла себя за плечи и пристально посмотрела на свекровь. — Можно, я у вас переночую?

— Ночуй, — довольно равнодушно сказала Леопольдовна и замолчала. Она ждала объяснений столь позднему визиту.

— Видите ли, в чем дело, Анна Леопольдовна, — начала я и сконфузилась, — я случайно оказалась свидетелем преступления и…

— Какого преступления? — сурово произнесла свекровь.

— Не упадете в обморок? — вяло усмехнулась я.

— Постараюсь, — кивнула она. — Кого-то убили?

— Да. Кирилла Туполева.

— Громкая фамилия, — пробормотала свекровь, но в обморок не хлопнулась. — А ты к нему каким боком?

Все-таки ледяная баба Анна Леопольдовна Островская. Хорошо, что я именно к ней поехала, никаких истерик и выпученных глаз не будет.

— Он мой друг. Был. — Твердо и уверенно объяснила я, так как за последние несколько суток успела привыкнуть к мысли, что Кирилл Туполев был самым настоящим моим другом. В крайнем случае можно сказать так — я стала его последним настоящим другом, раз уж собралась разыскать и наказать его убийцу. В этом я не лукавила.

— Только другом? — не удержалась от укола ледяная баба. — На сколько мне известно, он женат.

— Только другом, Анна Леопольдовна, можете мне поверить.

— Ну-ну, — буркнула свекровь. — И как же его убили?

— Это сейчас не важно. Важным является то, что я могу понять кто это сделал. И мне нужна ваша помощь. — Тонкие брови уползли под седую челку. — Не беспокойтесь, ничего особенного…

— А я и не беспокоюсь, — пропела свекровь.

— Видите ли, в чем дело… я помню, у вас есть подруга нотариус, и я хотела бы через нее узнать кое-что о моих нынешних соседях…

— У нотариуса? — переспросила свекровь.

— Да. Сейчас все сделки с недвижимостью регистрируются нотариально, и мне нужны прежние адресные данные кое-кого из соседей.

— А как-нибудь попроще это сделать нельзя? — буркнула свекровь.

— К сожалению, нельзя, — хмуро сказала я. — Если я обращусь за информацией к Назару Туполеву, ничем хорошим это не закончиться.

— К Назару?! Туполеву?!

Это имя оказалось способно пробить ледяной панцирь моей бывшей родственницы до самого дна. Я даже как-то растерялась, никогда прежде мне не доводилось видеть у своей свекрови столь искренне обескураженного лица.

— Назара?! — повторила она. — Ты и с ним знакома?!

— Ну, да, — кивнула я, — знакома. К несчастью.

Чайник засвистел паром, но Анна Леопольдовна будто приросла к стулу.

За последние несколько часов я привыкла видеть реакцию жителей города на фамилию «Туполев». Поэтому встала с диванчика, подошла к плите и выключила газ. Чаю мне пока не предлагали, я подумала, стоит ли налить его самостоятельно, но решила не форсировать события — села и взгрустнула о пачке сигарет, оставленных в кармане шубы.

— Как же тебя угораздило, девочка?! — полу всхлипнула, полу вздохнула подтаявшая снежная баба.

— Да вот не знаю, — буркнула я. — Угораздило.

— Это от Назара ты прячешься?!

Фифти-фифти, могла бы ответить я, но промолчала, а зря. Свекровь приняла молчание за утвердительный ответ и перепугалась не на шутку.

— Бежать тебе надо, Софьюшка, — убежденно сказала Анна Леопольдовна. — Такие люди прощать не умеют. Бежать, не оглядываясь, и ни о чем не думать.

— Поздно, Анна Леопольдовна. Я уже по уши влезла.

По коридору до кухни процокали когти, воспитанная беспородная собачка Агафья — Агаша в простонародье, — тихо помахивая хвостиком, дотопала до порога (на саму кухню ее пускали только по разрешению) и уселась, поджав одну лапку. Через минуту к Агаше присоединился друг кот Пафнутий (Фуня), он облокотился на собачье брюшко, зевнул и смежил веки.

— И что ты собираешься делать? — пригорюнившись как простая деревенская бабка, морщинистая щечка на сухоньком кулачке, спросила бывшая свекровь.

— Пока думать. Назар дал четыре дня. Точнее, я сама попросила.

— А потом? — поинтересовалась Анна Леопольдовна и сразу предупредила: — Только ни о чем мне не рассказывай, меньше знаешь, легче спишь, а этом случае… живешь дольше. Я тебе, конечно, помогу, чем получиться, все-таки не совсем чужие люди, но знать ничего не хочу об убийствах, догадках и Назарее Туполеве. Ты сама-то хоть знаешь, что он за человек?

— Признаться, не очень, — промямлила я.

— Ох, Софья, Софья, — вздохнула Анна Леопольдовна и отправилась к чайнику. Разливала заварку по чашкам, доставала печенье, сыр и колбасу и тихонько ворчала. — Ты всегда была упрямой девчонкой. Упрямой, сопливой гордячкой. Зачем, спрашивается, тебе туда лезть? За каким интересом? — Она разговаривала с чайником, конфетами и блюдцами, но никак не с сопливой, упрямой девчонкой. Она вообще была ко мне спиной. — Назар Туполев тебя проглотит и не поморщиться. Попробуй ему только не угодить.

Как-то неожиданно, мне надоели ее похоронные настроения и причитания, я подошла к Анне Леопольдовне, взяла из ее рук вазочку с вареньем и, поставив ее на стол, задала вопрос, мучивший меня уже два года:

— Анна Леопольдовна, вы обрадовались, когда я ушла от Виталия?

Свекровь обернулась, оперлась спиной и руками о стол-тумбу и пристально взглянула в глаза бывшей невестке:

— Нет. Радости не было.

— А что было? Ведь вы же меня не любили.

— При чем здесь я. Ты не любила Виталия, это главное.

— Что-о-о?!?! Я не любила Виталия?! Да как вы… как вы, — от возмущения я даже задохнулась, — можете такое говорить?!

— Могу, — спокойно сказала Анна Леопольдовна. — Если бы ты его любила, то стала за него бороться. А ты лишь зубами скрипела и упрямо морщила лоб. Никаких лишних эмоций. Ты отказалась от Виталия под малейшим нажимом.

— Ну, Анна Леопольдовна…! — выдохнула я и вспомнила Виталия, наши нежные отношения, первое свидание, первый поцелуй на ступенях крыльца. Все было так волшебно когда-то. Хотела возмутиться и напомнить ледяной Бабе-Яге, но посмотрела на невозмутимое лицо пожилой женщины, и угомонилась. Так как вспомнила последние месяцы замужества. Точнее, постаралась взглянуть на ситуацию с противоположной стороны, с точки зрения мамы моего мужа.

Посмотрела, посмотрела, и почувствовала себя препакостно. За первые двадцать лет свой прошлой жизни, лучше всего я научилась стискивать зубы и держать удар. Тут правда была за Анной Леопольдовной.

— Простите, — пролепетала, — неужели я была такой глупой задавакой…

— Не знаю, какой глупой ты была, — свекровь пожала плечами, — но Виталия ты не любила. — И отвернулась.

Я смотрела на ее спину и думала о том, что, к сожалению, идиотская, идущая от смущения надменность и нежелание, а, пожалуй, и неумение объясняться, иногда уводит нас от самых приличных и хороших людей. Что мне стоило четыре года назад купить торт, букет и бутылку вины, придти к этой ледяной тетушке и извиниться за глупую шутку? Ничего не стоило. Но я залезла в кокон из ячной скорлупы, нахмурилась и предложила схему отношений — полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит. Дура набитая!

— Простите меня, пожалуйста, Анна Леопольдовна, — снова проблеяла повзрослевшая дура набитая и уткнулась носом в чашку, исходящую горячим паром.

— За что? — мотнула челкой Анна Леопольдовна и, вдруг развернувшись, посмотрела на меня и ухмыльнулась по-простецки. — По большому счету я должна тебе спасибо говорить. Виталий сейчас встречается с девушкой, дочерью старинных приятелей нашей семьи. Четыре года назад она еще совсем девочкой была, сегодня бы ты ее не узнала, мимо прошла. Она, конечно, не такая яркая особа как ты, — мне показалось, что воспитанная дама серебрит пилюлю, — у нее нет этих заскоков — «я все решу сама, сама, сама», — но она миленькая, умненькая и отлично готовит. Лидочка будет превосходной женой моему сыну.

Я отодрала голову от пара и вроде бы улыбнулась. На первый взгляд, Анна Леопольдовна была действительно счастлива.

— Я всегда знала, что вы самая умная женщина в этом городе, — пробормотала совершенно искренне. Когда-то ведь надо начинать говорить запылившиеся комплименты?

— Не знаю, не знаю, — протянула бывшая свекровь. — Впрочем, спасибо. Думаю, иначе ты бы ко мне не пришла…

— Как только хвост прищемили, — закончила я, и мы посмотрели друг на друга с симпатией двух старинных заговорщиц.

* * *

Никогда не думала, что в доме моей свекрови такие удобные кровати, мягкие подушки и уютные одеяла. В прошлой жизни я трижды оставалась ночевать у Анны Леопольдовны, и каждый раз чувствовала себя принцессой на горошине. Постельное белье сбивалось в комья, пуховое одеяло чесалось, мягчайшая подушка казалась поленом в изголовье кровати. Все было плохо, все раздражало и мешало жить.

Утром следующего дня я была рада, что уже, в принципе, пока жива. И вылезти из-под невесомого одеяла я заставила себя нешуточным усилием воли — я просила четыре дня, и один из них уже наступил.

Анна Леопольдовна накормила меня завтраком, угрюмый вид гостьи мудро не приняла на свой счет и, оставив на тумбе в прихожей запасной комплект ключей от дома, отправилась выгуливать Агафью.

«С чего начать?» — сидя за письменным столом в кабинете Великого Хирурга, хмуро и, надо сказать вполне безуспешно, размышляла я. «С чего начать?» Вчера, на свежих впечатлениях мысли бегали куда резвей. Я собиралась узнать через подругу Анны Леопольдовны места бывшей прописки своих соседей, — не всех, конечно, а только новых, «нелегалов», — но по зрелому размышлению пришла к выводу: такой фронт работы мне за четыре дня не поднять. Это поле деятельности способен вспахать лишь взвод охраны мистера Туполева или, что предпочтительнее, следственная бригада из городской прокуратуры.

Позвонить Туполеву, поделиться догадками и нехай сами пашут? Бегают по адресам, выискивают точки возможного соприкосновения троцкистов с семьей Самоеда, проверяют нет ли путаницы в прописках…

Я представила, как, изображая частного детектива, бегаю по городу, расспрашиваю бывших соседей моих фигурантов, и даже поморщилась. Фигня какая-то. Хотя вчера вечером все казалось простым и ясным.

Сегодня я получила подтверждение пословицы — утро вечера мудренее. Сегодня утром за столом Великого Хирурга я нашла столько погрешностей в прежнем плане, что не придумала ничего лучшего, как достать из бобрового кармана визитку молчуна Антона и таки дать ему команду:

— Антон, мне нужна вся имеющаяся у вас информация по Самоеду. Вся, вся, вся.

— Куда привезти? — без тени эмоций спросил молодой мужчина.

— А она собрана и подшита? — очень удивилась я.

— Можем и подшить, если надо, — серьезно сказал Антон.

— Да нет, обойдусь как-нибудь, — пробормотала я. — А вообще-то, она в каком виде?

— Могу привезти дискету, могу распечатать.

— Лучше распечатать, — подумав секунду, сказала я. — Привезите все к двум часам дня на остановку трамвая за два квартала от моего дома. Кинотеатр знаете?

— Знаю. Что-нибудь еще надо?

— А как же, — усмехнулась я. — Тот самый цифровой диктофон, привезете?

— Да. Что еще? Назар Савельевич спрашивает, у вас с деньгами порядок?

— Порядок. Недавно зарплату получила. И вот о чем еще хочу вас попросить. Сделайте, пожалуйста, так, чтобы любой звонок в областную больницу с вопросом о вновь поступившей пациентке по фамилии Иванова, был фиксирован вашими людьми. Можно так сделать?

Неторопливо шагая от дома свекрови до дома купца Колабанова, я пыталась утоптать мысли и, наконец, поймать за хвост появившуюся, но почему-то ускользнувшую, весьма приличную идею. Мне всегда лучше думалось на ходу. Только пешеходы и юркие автомобилисты мешали сосредоточиться. «Что же там мелькнуло такое? — подстегивала себя. — Что-то очень здравое и дельное было…» То, что бегать как наскипидаренная с расспросами по городу и рисковать наткнуться на кого-то из знакомых Самоеда, я не буду, это точно. Но тогда, что?

Ах, да, я решила, что легче выманить Самоеда на себя.

Подумала, и, аж, колени подогнулись. Не лучше ли побегать, Софья?

Не лучше. Тот, кто бегает, рискует превратиться в безмозглую добычу. Надо предложить противнику свои правила игры и стать охотником, — вот о чем я тогда подумала. Предложить, заставит, выманить.

А если он меня просто пристрелит?

А надо сделать так, чтобы живая, я ему была выгоднее, чем мертвая.

Но как? Как? Ведь мелькала же какая-то идея!

Мыслей крутилось много. И одна глупее другой. Можно легонько натравить ребят Туполева пошарить чуть-чуть вокруг дома, но тогда Самоед почует опасность и юркнет в нору. Ищи потом ветра в поле и трясись всю жизнь — мстительный до сумасшествия убийца не лучшее воспоминание на ночь.

Можно плюнуть на все и уехать к маме.

Но у мамы новый муж, новая семья и маленькая дочь, моя сестренка.

Внезапно вспомнив себя шестнадцатилетнюю, я усмехнулась. Тогда, тридцатишестилетняя мама, влюбившаяся в инженера со своей фабрики, казалась мне сбрендившей старухой. Какие могут романы в тридцать шесть?! Влюбляться надо в восемнадцать, ну в крайнем случае, в двадцать пять! И не в лысого толстопуза, а в стройного красавца.

Помню, как новый лысый мамин муж приехал на мою свадьбу и, улучив минутку, шепнул падчерице: «Софья, сразу рожай. Такую партию нельзя профукать». Мой Виталий и его мама Анна Леопольдовна произвели на главного инженера единственной фабрики Городка по производству нитяных перчаток, сильнейшее впечатление.

Но что-то я отвлеклась. Уехать к маме, хорошо, конечно, но нельзя.

Подходя к площадке зверинца под звуки песенки «от улыбки станет всем светлей», я нашарила в кармане мобильник и нажала кнопочку повтора последнего номера:

— Антон, это снова я.

— Слушаю, Софья Николаевна.

От внимательного обращения спина немного выпрямилась, но бронежилете из доброго слова не сошьешь.

— Антон, мне нужен мощный электрошокер или газовый пистолет. А лучше и то и другое. Сделаете?

— Сделаем. Что еще?

— Спросите у Туполева, когда начал строиться новый дом для мамы и Кирилла, и когда семья решила в него переехать.

— Спрошу. Что еще?

— Все. До встречи.

Рано утром, еще до завтрака, я позвонила Душману и наврала ему о больной бабушке. Сейчас в субмарине сидела Земфира (кстати сказать, никогда не боявшаяся переработать за лишнюю копейку), я помахала ей рукой и пошлепала к «колониальным и скобяным товарам». У меня, наконец, появилась идея, и следовало немедленно воплотить ее во всей красе.

У лестницы на второй этаж стояла коляска с младшим Сухомятко. Семен Тарасович орал благим матом, я остановилась, пропела «гули-гули» и потрясла экипаж за ручку.

— Ой, Софья, спасибо! — крикнула с лестницы Татьяна и бегом спустилась вниз. — Я-то кошелек оставила. Едем в магазин и на прогулку. А ты как? Уже вернулась? — разыскивая в коляске соску, спросила соседка.

— Зря ездила. Бабушку сегодня в областную больницу перевезли. Сейчас помоюсь, поем и на дежурство.

— В ларек? — поправляя капюшон комбинезона на младенце и не глядя на меня, спросила Татьяна.

— Нет, к бабушке в больницу.

Соседка выпрямилась, прищурилась и удивленно сказала:

— Слушай, сегодня же воскресенье, как же вы бабушку перевозили? На скорой из своего города?

— Нет, двоюродный брат на машине привез.

Эту легенду я повторяла дважды, пока достигла своей комнаты. Первый раз здоровьем бабушки поинтересовалась семья Кунцевичей, перетаскивающая бак для кипячения белья из ванной на кухню, второй раз отчиталась за отсутствие перед бдительным Мишаней Коноваловым. Минут через тридцать информацию о бабушке и моих передвижениях в сторону областной больницы, будет знать каждый любопытный троцкист. Было бы неплохо сварить для достоверности куриный бульон и приготовит паровые котлетки, но времени нет. Каждая лишняя минута, проведенная на втором этаже колабановского дома, прибавляет мне седых волос.

Я быстро приняла душ, переоделась и нацарапала открытое послание для коммунальной доски объявлений.

Доской для объявлений служил обшарпанный кусок обоев рядом с телефоном. Туда, на гвоздик подкалывались общие счета за коммунальные услуги и электричество, вешались записочки с отчетом кто, кому, куда просил перезвонить и чего передать, повисали телеграммы, реже поздравления с днями рождений, наиболее часто появлялись грозные, нешуточные послания неаккуратным квартиросъемщикам.

Наиболее продвинутым в области эпистолярно-квартирного жанра являлся географ Кунцевич. В качестве примера приведу один из последних его шедевров.

«Леди и джентльмены.

Кто из вас регулярно подкладывает обкаканные памперсы в чужие помойные ведра?! Прошу прекратить безобразие!

Нежно целую, ваш Кунцевич.

P.S. Узнаю, кто это делает, набью джентльмену толстую хохлятскую морду.»

Памперсы прекращали «по недоразумению» попадать в чужие помойки, но через неделю на объявлении появилась приписка корявым почерком — «а твое ведро, джентльмен уважаемый, и без г. на воняет!».

Я повесила на гвоздик следующее послание:

«Тому, кто спер чужую вещь с чердака. Пора прекратить путаницу! Вещь не моя, надо вернуть. Вознаграждение и конфиденциальность гарантирую.

Заранее благодарная Софья Иванова.

Телефон для связи мобильный, я у бабушки.»

Послание было обычным. Вся коммуналка решит, что кто-то опять нечаянно перепутал белье и по ошибке унес его с чердака. Такие недоразумения порой случались, и удивления послание не вызовет. Все пошевелят извилинами, подумают «это не я», и только один человек до конца, до последней буквы проникнет в суть написанного. Этот человек знает или догадывается об убийстве Кирилла, знает, почему я осторожна и скрываюсь, и обязательно выйдет на связь. Я обещала конфиденциальность, и если он не дурак, то сложит дважды два — раз я повесила объявление, значит, о чем-то догадываюсь. И так же этот человек поймет, пока костоломы Туполева не заявились в квартиру, сама по себе Софья Иванова не опасна. Она не в туполевской обойме.

Должен клюнуть. Скорее всего, за несколько лет наблюдений и анализа, Самоед изучил манеру действий Назара — этот финт не в его стиле. Назар человек решительный, рассусоливать с записочками не станет, я сама недавно в этом убедилась. Чуть что не так, полки в боевой порядок и на приступ, головы сносить.

Только бы охранники не начали шустрить! Только бы не высветили меня! Надо будет еще раз, категорически попросить Антона сидеть тихонечко. Когда Самоед мне позвонит, я стану так ему необходима, что за свою любимую шкурку можно будет уже не опасаться.

Выйдя из дома, я дошла до остановки троллейбуса, остановила маршрутку едущую до областной больницы, и вышла через триста метров, объяснив водителю, что забыла дома кошелек. Место для остановки выбрала у тихого, проходного двора и бегом, оглядываясь, перебежала на параллельную улицу с трамвайными путями.

Две остановки и я у кинотеатра.

Антон, — я заметила, что стоял он как озябший хмурый работяга, — ждал меня между колоннами у входа в кассы. Никаких здоровых лбов в окрестностях не наблюдалось, шикарный автомобиль стоял припаркованный где-то во дворах, начальник личной охраны олигарха походил на слесаря, озабоченного единственной мыслью — где бы похмелиться?!

Я прошла мимо него в кассовый зал и встала у батареи лицом к окну.

— Все привезли? — спросила, когда за спиной остановилась серая тень.

— Да, — он протянул мне авоську.

Я быстро положила ее в спортивную сумку и пожаловалась:

— Тяжелая какая.

— Здесь вся информация по Самоеду. Есть даже копии допросов его брата. Вы же просили все, все, все. — И оглянувшись, поинтересовался: — Вы газовым пистолетом и шокером пользоваться умеете?

— Пистолетом, да, муж научил. Шокер в глаза не видела.

Антон встал ко мне плечом, загородился от двух девушек, прошедших к кассам, и быстро объяснил, как пользоваться небольшой черной штуковиной с двумя усами на конце.

— Мощность выбирается при помощи этого тумблера. Следите за разметкой, шокер сильный.

— Сколько единиц достаточно, чтобы оглушить или просто обездвижить?

— Ставьте на двойку или на тройку. Пять и четыре треснут так, что без сознания свалят.

— Хорошо. О доме Кирилла, вы все узнали?

— Думаю, да. Шеф сказал, что решение переехать в этот дом, было принято три года назад. Тогда же был оформлен договор с застройщиками — строительство велось с долевым участием.

— Понятно. С больницей вопрос решили?

— Да. Поступление вашей бабушки зарегистрировано.

— Тогда последнее, Антон. Я жива до тех пор, пока Самоед не связал меня с вашим хозяином. Христом богом вас заклинаю, сидите тихо! В городе знают о гибели Кирилла?

— Пока нет.

— Сколько времени еще вы можете это скрывать?

— Не знаю, это зависит от Назара Савельевича. А сколько нужно?

— День, два. Пока Самоед на меня не выйдет. Но объявиться он, я повторяю, только в том случае если вы не засветитесь вокруг меня. В любом виде. Не подходите в дому, никакой слежки, не ищите меня…

— Я все понял, Софья Николаевна. Желаю успеха, и… берегите себя.

Он быстро провел ладонью по рукаву моей куртки, кивнул и вышел на улицу.

Насчет, поберечь себя, это он грамотно сказал. Именно этим я сейчас и занималась. Посмотрела из окна как медленно и вяло высокий парень шагает через трамвайные пути, совершенно не проверяется, глядит под ноги и, вроде бы, бубнит что-то себе под нос. Вероятно, где-то незамеченное никем прикрытие обеспечивает наше свидание.

Ловкие ребята, подумала я и, достав из кармана сотовый телефон, набрала номер Тушкоева.

— Ибрагим Асланович, добрый день еще раз, это Софья. Извините, что беспокою, но не могли бы вы ответить мне на один вопрос — у вас или у девочек, кто-нибудь спрашивал обо мне в последние день-два?

— Кто спрашивал, зачем спрашивал? — забеспокоился Душман.

— Ну, кто-нибудь, что-нибудь не спрашивал?

— А почему он должен спрашивать?!

Ох и беда с этими говорливыми и темпераментными южанами. Я набралась терпения и повторила:

— Вам звонили?

— О тебе? Нет.

— Точно? Вчера или позавчера?

— Софья, я тебе русским языком говорю! Ты русский не понимаешь?! Тебе никто не звонил, ничего не спрашивал!

— А у девочек?

— А у девочек, я не отвечаю.

— Спасибо, Ибрагим Асланович, — затараторила я.

— Э, Софья, стой, — перебил Душман. — Как там твоя бабушка? Болеет, да? Приходи, конфет, сока возьми. От меня передашь.

— Спасибо, Ибрагим Асланович. До свидания.

— Привет бабушке передай! Скажи, что б не болела! Моей бабушке девяносто лет, а она еще замуж хочет!

И все на восклицательных знаках. Хороший мужик Ибрагим Асланович Тушкоев. Только темпераментный очень.

Но, несмотря на весь пыл и темперамент абонента, звонок Душману очень даже меня упокоил. Парни Туполева выполнили приказание — свернулись, — и самостоятельно концов не разыскивают. Иначе, начали бы они с Тушкоева. Только определившись по звонку мобильника Кирилла, они могли начать расследование. Но не начали. Тихо сидят. Вопрос, как надолго их хватит?! Точнее, их хозяина.

Скукожившийся под потертой кожаной курткой, явно китайского производства, Антон давно переполз трамвайные пути и какое-то время стоял у фонарного столба — прикуривал, ломал спички, — потом, попыхивая папиросным дымом повернулся спиной к проспекту и пошел в старые сталинские дворики. Думаю, именно в них, среди голых кустов акации и рыхлых сугробов, притаился блестящий черный автомобиль охраны олигарха.

Шпионы, ё-мое, подумала, вздохнула и вышла под порывы холодного, не весеннего ветра. Мне тоже надо было перебраться на противоположную сторону улицы и ловить маршрутку, едущую до дома Анны Леопольдовны.

Железный короб трамвая, дребезжа на стыках, медленно тащился по рельсам, я зябко ежилась и ждала, когда же, наконец, самый медлительный вид городского транспорта пересечет мой путь, смотрела по сторонам, как вдруг… Лениво поласкавшиеся мысли взорвались таким жаром, что тело окатило волной жара, волосы, казалось, моментально прилипли к повлажневшему лицу, а руки, руки сдергивали друг с друга перчатки. Правая тут же улетела под колеса грохочущего трамвая, я выдернула из кармана сотовый телефон, и, обругав себя последними словами за звонок Тушкоеву, начала судорожно вспоминать номер Антона и производит набор. Пальцы не попадали на крошечные кнопочки, я путалась в цифрах и понимала, что времени на розыски по карманам визитки Антона, может уже и не быть. «Только бы успеть, только бы успеть» — колотилась в голове мысль.

Наконец, в трубке раздались гудки вызова и спокойный голос Антона ответил:

— Да, Софья Николаевна.

— Антон!!! — заорала я. — Немедленно звони в больницу и давай отбой!!

— Какой отбой? — быстро уточнил Антон.

— Что бы исключили все следы пребывания моей бабушки в больнице! — проорала я. — Немедленно!

Прохожие удивленно смотрели на ненормальную девицу, застрявшую посреди трамвайных путей, разбрасывающую по земле перчатки и вопящую, словно ее режут. Какая-то бабулька даже тяжеленный сидор на лавочку поставила, что б вдосталь спектаклем насладиться. Две мамаши с колясками затормозили и долго оглядывались. Но мне было все равно. Каким-то седьмым, восьмым, десятым чувством я ощутила неумолимо утекающее время. Оно затягивается воронкой, бурлит и уносится в слив секунда за секундой, грозя утянуть меня с собой. Мне казалось, что вокруг меня кружится что-то черное.

От испуга ноги совершенно обездвижили и отказывались сгибаться. Я остолбенела среди железных рельсов и чувствовала время по ударам пульса. С левой стороны наползал очередной трамвай, вожатый как ненормальный жал на звонок и даже привстал с места. Но я не чувствовала ног. Только время.

Осторожно, боясь, что омертвевшие колени подломятся как у кузнечика и согнуться за спину, я сделала шажок. Шарниры выдержали, я сделала еще шажок и, наконец, более уверенно, доковыляла до столба, у которого недавно прикуривал Антон.

Прислонившись к бетонной трубе, я без сил выпустила ручку сумки.

Я перемудрила сама себя, я чуть было не отправила сама себя на тот свет. Себя и, еще возможно, и даже, скорее всего, Назара Туполева.

Страх стекал по спине горячей волной, а руки окоченели. Раздавленная железными колесами левая перчатка прилипла к рельсам, правая валялась на проезжей части. Я подняла руки на уровень глаз и почти увидела — острый нож, зажатый в сильной мужской ладони, отрезает мне фалангу за фалангой, тихий голос задает вопросы и проверяет правдивость ответов последовательным хрустом костей.

Бр-р-р. Я спрятала руки в карманы. Словно от н е г о.

Антона все не перезванивал. Предчувствуя самое плохое, я подняла воротник куртки и съежилась, укрылась в ней до бровей. Рано ты Сонька в шпионы собралась. Тебе бы в детский садик, детишкам компоты подавать…

Мобильник дернулся в ладони, я подняла трубку и испуганно выдохнула:

— Ну?!

— Не знаю, Софья Николаевна, как и почему вы догадались, — я замерла в ужасе, — что именно сейчас поступит звонок…

— Он звонил?! — перебила я и почувствовала, как сползаю спиной по бетонному столбу вниз.

— Да. Буквально в туже минуту, что я разговаривал с нашим человеком по мобильному телефону и давал отбой, в больницу позвонили и спросили о поступлении пациентки из вашего города. Фамилии не называли. Мой человек ответил, что на сегодняшний день поступлений вообще не было. Никаких.

— Они успели… ваши ребята, — если раньше я вопила, то теперь едва слышно сипела в трубку. Но, видимо у Антона был хороший слух, и он ободряюще произнес:

— Успели, Софья Николаевна. Только-только.

— Слава богу, — заплетающимся языком, прошелестела я.

— Софья Николаевна! — крикнул голос в трубке. — Вам плохо? Что-то вас совсем не слышно. Где вы?

— Я все тут.

— Где конкретно?

— У столба. Но, вообще, это не важно.

Я чувствовала как пылает мое лицо, прижимала ладони к разгоряченному лбу и, мало что понимая, слушала Антона. На какой-то момент испуг лишил меня возможности существовать нормально.

— Софья Николаевна, — бубнила трубка, — мне надо знать, почему вы дали отбой. Почему именно сейчас, объясните! — Я не отвечала, сил не было, но Антон требовал ответа: — Вы вышли на Самоеда? Да?

— Он вышел, — хрипло ответила я.

— Но как?! Как?! — Молчун Антон трещал не переставая, пожалуй, он сама находился несколько в шоке: — Это действительно был Самоед?!

— Да. Точнее, я надеюсь. Он же одиночка.

— Черт, Софья Николаевна, — выругался Антон и выпалил: — Я тут отключусь на минуточку, надо с мыслями собраться. — И опомнившись: — Вам помощь нужна?

— Нет.

И мы на время расстались. Думаю, в тот момент начальник личной охраны олигарха не с мыслями собирался, а звонил шефу и вопил в трубку: «Шеф, шеф Она вышла на Самоеда!!»

Я отлепилась от фонарного столба и поискала глазами аптеку или винный магазин. Не знаю, как описать ощущения, давившие на меня со всех сторон, но, пожалуй, они были сродни состоянию человека, увидевшего у своих глаз дуло направленного пистолета и почувствовавшего как пуля чиркнула у виска. Мне было так плохо, что казалось, один позыв рвоты вышвырнет на мостовую все внутренности — сердце, желудок, сжавшуюся в комок печень и метры, метры кишечника. Я чуть было не состряпала собственными руками смертный приговор. Что было бы, не догадайся я в каком-то внезапном озарении, что иду в ловушку, расставленную для другого? Думаю, ничего хорошего, а тем более продолжительного. В ближайшие дни Тушкоев и компания со слезами возлагали бы венок на свежую могилу.

Винного магазина или аптеки по близости не оказалось. Я подобрала с земли тяжелую спортивную сумку с бумагами и вещами на смену и голоснула частника. Серый «жигуль» замер у бордюра, я, ничего не спрашивая, распахнула заднюю дверцу и забралась в салон:

— К драмтеатру, пожалуйста. — У моей свекрови всегда найдется бутылочка настоящего коньяка и скляночка с успокоительными каплями.

Ехать было недалеко, и когда я уже расплатилась с водителем, в кармане запиликал сотовый телефон. Выйдя из машины, я ответила:

— Да, Антон.

— Софья Николаевна, почему вы все же отказались от регистрации в больнице? — Антон разговаривал уже совершенно спокойно, видимо, отчет шефу слегка организовал.

— Я жива только до тех пор, пока Самоед полагает, что я одна, — вяло, в который раз, начала объяснять. — Как ты думаешь, Антон, что бы подумал Самоед, узнав, что у нищей соседки-студентки, вдруг, появился покровитель, способный за несколько часов провести по документам несуществующую больную? Он бы решил, что я не так проста и действую в связке.

— Черт, — буркнул Антон.

— Вот именно. Я бы на его месте не поленилась и как-нибудь проверила, существует ли вообще эта бабушка. Как-никак лоб под пули подставлять, тут любой лениться перестанет, сто раз перестрахуется.

— А телеграмма? Ваше отсутствие?

— Это нормально. Телеграмму из родного города могла отправить подруга. — Я была смертельно измотана, но понимала, что после объявления по мою душу Самоеда, Туполев всерьез возьмется за добровольную помощницу и потребует объяснения любого поступка. Он четыре года ищет киллера, а я вышла на него за двенадцать часов. Потому я была терпелива и убедительна. — Такие телеграммы удивления не вызывают — девушка решила пару дней от работы закосить, попросила подругу, та и помогла.

— Ну, это-то понятно, — согласился Антон. — Но теперь…

— А теперь, — перебила я, — Самоед знает, что я испугана и потому скрываюсь. Что у меня нет крыши, нет покровителя, и я действую в одиночку. Только в этом случае, он выйдет на связь. Все, Антон, я устала.

— Подождите, Софья Николаевна! — выпалил охранник и замялся: — Вы это… берегите себя. Пожалуйста.

Милый, милый Антон. Твой хозяин отупел от ожидания смерти или пули в позвоночник, он свыкся с соседством безносой и не видит чужого страха. Он привык, закаменел и стал бесчувственным. А ты еще способен понять, как это страшно — гулять под топором.

— Спасибо, — булькнув горлом, сказала я и щелкнула кодовым замком подъезда Анны Леопольдовны.

Чужая доброта всегда действовала на меня укрепляюще. Под ласковым вниманием, я никогда не распускала нюни «ах, пожалейте меня бедняжечку», а наоборот собиралась и становилась лучше. Помню, иду как-то с детской коляской моей сестренки, устала страшно, сумки тяжелые, а впереди крыльцо с высокими ступенями. Подхожу к крыльцу и думаю: «Хоть бы одна сволочь помощь предложила!»

Не успела подумать, как с лавочки возле подъезда вскакивает старичок, подбегает ко мне и говорит: «Давайте помогу колясочку втащить.»

И что вы думаете, тут же делаю я?! Я ласково отпихиваю доброго старичка в сторону и бормочу:

— Что вы, что вы, я сама.

Такая вот упрямая идиотка Софья Иванова. Иванову только пожалей немножечко и она горы свернет. Веревки и гвозди из таких идиоток хорошие получаются. «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей», — это обо мне Маяковский написал.

— Что-то ты, Софья, совсем плохо выглядишь, — с порога приветствует меня свекровь. — Борщ будешь?

— Буду, — киваю я. — А выпить найдется?

Свекровь пристально посмотрела на меня и мотнула подбородком:

— Поищем.

Через час, отдохнувшая и морально окрепшая, я заперлась в кабинете Великого Хирурга и достала из спортивной сумки пакет с бумагами по Самоеду. По моим представлениям, киллер сейчас находится в цейтноте, а сколько времени займет у меня читка и анализ, не известно, так что лучше не откладывать дело в долгий ящик и поторопиться. Уже сегодня он может выйти на связь, а я совершенно не представляю, как с ним разговаривать. О чем, знаю, но не знаю, как. Я не чувствую этого человека и могу совершить ошибку. Уже чуть было не совершила. Только после второй рюмки коньяку меня оставили видения отрезанных пальцев и мертвых тел. Если я не смогу остановить убийцу, сколько еще человек погибнет от его пули? Туполева и меня он бы точно достал, и вряд ли остановился на этом. Убийство его профессия, и таких людей надо останавливать.

Бумаг было много. Читать протоколы допросов его брата, я не стала. От них коробила, а я хотела быть твердой, беспощадной и не зацикливаться на жалости. Несчастный повесившийся мальчик мог встать между мной и Самоедом в решающий момент. Нельзя. Табу. Забыть и все.

Психологи и аналитики господина олигарха составили хороший и выпуклый психологический портрет его врага. Я словно бы приблизилась к убийце. Он стал ощутимым, живым и… очеловеченным, что ли? У него появились привычки и недостатки, плюсы и минусы. Он стал для меня профессионалом одиночкой со свернутыми на войнах мозгами и гипертрофированным чувством собственного достоинства. Но так же в этих записках отмечалось, что киллер способен на изощренную мимикрию. Великолепный артист с крепкими нервами снайпера.

Кроме вышеперечисленного, основной акцент я сделала на абсолютной изолированности убийцы и его отличным, но недостаточным знанием компьютера. Хакером Самоед не был. И помощников в этой среде не имел. А из этого следовало, что вскрыть информацию, хранящуюся в ноутбуке, он вряд ли успел за это время. Менее чем за два дня ему следовало найти специалиста, дать ему задание и получить результат.

Успел?

Вряд ли. По моим представлениям, Самоед безотрывочно сидит в какой-нибудь из комнат колабановского дома и ждет Назара.

И так, коммуналка и ее жильцы.

Я встала из-за стола, подошла к окну и раскрыла форточку. На подоконнике среди горшков с живыми(!) цветами всегда стояла хрустальная пепельница Великого Хирурга. Анна Леопольдовна помнила этот кабинет необыкновенно прокуренным и часто просила сына:

— Виталий, покури, пожалуйста, в комнате отца. Она от этого живей становится.

Закурив, я пустила дым в форточку и сосредоточилась на описании внешности Самоеда — среднего роста, нормального телосложения, волосы русые, средней густоты, глаза светло-серые. Лицо изменено пластическим хирургом, то есть лица, как бы и нет.

Под эти среднестатистические данные попадали все мужчины колабановского дома, кроме, пожалуй, охранника Сухомятко. Он у нас высокий, толстый и лысый.

Географ Кунцевич тоже мало походил на профессионального убийцу. Тем более, что оба — и Кунцевич, и Сухомятко, — живут в коммуналке с незапамятных времен, а в совпадения вроде — Туполевы решили поселиться в доме напротив жилища Самоеда, — я не верила. Да и комнаты двух семейных мужиков выходили окнами на противоположную сторону. Оставался, конечно, удобный для снайпера чердак, но это маловероятно. Очень уж половицы там скрипучие.

И так, трое — Гарик Лопата, Мишаня Коновалов, муж Марии Германовны. Все поселились в квартире после того, как Туполевы оплатили долевое участие в строительстве дома, все видели этот дом из окон своих комнат, все имели возможность пройти в мою комнату и убить Кирилла. Кто? Кто из них Самоед или, по крайней мере, его связной или информатор?

Думать не хотелось совершенно. Упрямство постепенно исчезало, испарялось и на его место упрямо (все же, черт возьми, всегда упрямство!) проникала всепоглощающая усталость. Я уже не хотела быть грибом, обозвавшимся груздем, не хотела в кузов, я чувствовала себя скаковой лошадью гнедой масти, сдохшей перед самой финишной чертой. Только по упрямой инерции, мертвая лошадь продолжала двигаться.

Пристрели бы хоть, в самом деле! Пожалели.

Усталость, Софья, плохой советчик. Выпей-ка лучше коньячку, расслабься и принимайся мозговать дальше.

И так, начнем с Лопаты. Он меньше всех подходил под описание морально-волевых качеств Самоеда, но забывать об актерских данных киллера, все же не следует. Лучшей личины, чем умеренно пьющая слякоть, не изобрести. Мелкий негодяй, скользкий двурушник, приблатненное ничтожество. Кто разглядит под этой маской волевую, сильную личность?

Я, например, как ни стараюсь никакой личности не вижу. Слякоть, она и есть слякоть.

Но на роль информатора подходит распрекрасно. В комнате Лопаты регулярно торчит какой-нибудь дружок, кто-то распивает водку, кто-то бегает туда-сюда за портвейном, закуской, так почему бы среди данной публики не затесаться Самоеду? Может быть, четыре года назад Самоед и был одиночкой. Да весь вышел.

Может быть, может быть. Но, хоть убейте меня, товарищи, нет в Лопате л и ч н о с т и! Информатор, и то с натяжкой.

Остаются двое — Михаил Иванович Коновалов и инженер Алексей Петрович Сидорчук, он же муж Марии Германовны.

Мишаня Коновалов поселился в квартире аккурат в нужное время. По утрам от него попахивает водочкой, но как он ее пьет, никто не видит, целые дни проводит дома, благородство, в смысле отданной большей комнаты…

Стоп. Прежняя комната Миши выходит окнами на противоположную сторону. Комната покойного Петра Апполинарьевича смотрит на дом Туполевых. И скончался пенсионер как-то очень уж вовремя… от «отравления неизвестным веществом».

Неужели в масть?! Неужели киллер Самоед, это сдвинутый тихушник Мишаня Коновалов?!

Пожалуй, пожалуй… подходит. Ходит всегда на цыпочках, вечно нос сует, куда не просят, за дверьми следит… И пьет, как-то скрытно, без друзей, без собутыльников и женщин. Что стоит умному профессионалу изобрести хитрую фобию — все вокруг враги, никому не верю, все вон…

Я вспомнила скукоженного как старый башмак мастерового, прикинула вероятный возраст и поняла — Коновалов лет на десять старше Самоеда. Не мог же он, в самом деле, старящую пластику себе сделать?! Пластические хирурги убирают морщины, а не делают.

А если Самоед высох от горя после смерти брата? Или усилием воли так похудел, что кожа складками обвисла? Когда у подруги моей мамы сын в Чечне погиб, она не на десять, она на двадцать лет постарела.

Оставим Мишаню в подозреваемых, Гарика, впрочем, тоже совсем убирать не будем, скользкий тип, и присмотримся к господину инженеру. Подтянутый, стройный и незаметный на столько, что ничего конкретного о его характере сказать невозможно. Часто, слишком часто для ИТР находится дома, говорит, что предприятие, на котором работает, находится на грани банкротства и месяцами простаивает.

Интересно, совпадают ли эти месяцы с оживлением в стане Туполевых? И откуда деньги у инженера с разорившегося завода? Питается в основном вне дома, всегда ухожен, чисто выбрит и скуп на слова. Под психологический портрет Самоеда попадает стопроцентно.

И прежний жилец Марии Германовны съехал с квартиры как-то внезапно, в одночасье. Пришел вечером, сказал, что получил наследство, переезжает в унаследованную квартиру, и тут же собрал чемоданы, не забыв представить Марии Германовне нового постояльца, «своего приятеля» инженера Сидорчука.

Неужели он?! Скрытный, немногословный и подозрительно богатый. Я видела, как сухощавый и с виду не сильный «Алешенька» без натуги, одной рукой оторвал от пола тяжеленный сундук Сухомятко, когда под него забралась черепаха Кунцевичей.

Подходит. Очень подходит.

Но как же тогда Мишаня, с удобной, таинственной фобией и нелепым, но нужным благородством?

Да и Гарик как-то уж очень под статью проситься…

Я совсем запуталась. Была бы я милиция, а лучше прокуратура, вмиг раздала бы поручения операм и те бы прошерстили фигурантов вдоль и поперек.

Почему тетушка Гарика Лопаты, переехав в пригород к «сестре», только раз показалась у троцкистов? Говорите, из-за гадкого склочного характера ее любой возненавидит? Или не приезжает потому, что «племянничек» так ее шуганул, что повторного желания наведаться в гости не возникло?

Почему Мишаня поселился в крошечной комнате-пенале с видом на краснокирпичный дом? Почему его комната всегда под замком? Не потому ли, что там снайперская винтовка на подоконнике наготове лежит?

Ох, устала. Инженер еще этот… богатый до ненормальности.

Была бы я милиция с прокуратурой, давно бы выдала приказ на эксгумацию трупа Апполинарьевича и проведение подробной экспертизы — не слишком ли хитрым ядом траванулся матерый алкоголик? Такие трупы, обычно, не проверяют усердно, кинул кони алконавт и земля ему пухом. О яде пишут либо метиловый спирт, либо «неизвестен».

Ну кто же, кто?! Три мужчины, все подходят, Гарик меньше, Мишаня, по возрасту, почти, инженер идеально. Кто?!

Эх, в недобрый час безумья я поклялась в рыданиях над телом Кирилла, что отомщу за его смерть! Куда там, личиком не вышла. С таким личиком демонстрируют наряды богатым невестам, в лучшем случае, рожают детей мужьям «по расчету», в наилучшайшем — подносят шефу баланс на подпись. В калачный ряд профессиональных шпионов не лезут. Если только в качестве «медовой ловушки».

Или смогу? Догадаюсь и сделаю?

Если не решу загадку-ребус из трех мужиков-неизвестных, понижу самооценку до уровня плинтуса. Хоть мокрой тряпкой с пола собирай, мол, мы бедные и умом не гордые.

Надо заставить себя вспоминать. Попробовать начать с минуты появления в нашем доме Кирилла Туполева.

Я уже давно поняла, как Самоед о нем узнал. Звонок киллера в больницу показал, и не только мне, что я двигаюсь в правильном направлении. В тот день, как обычно, Самоед следил за домом Туполевых. Он видел выбежавшего из подъезда Кирилла, видел как он бегал по площади и вокруг зверинца и как спрятался в моей палатке. Думаю, убийца очень удивился такому повороту сюжета, такому совпадению. Но если он мне позвонит, я развею все его сомнения.

Кирилл пришел в мой дом. Просчитать по шагам, сколько человек вернулось ночью, очень просто — половицы скрипят, как ненормальные.

Весь день безвылазно Кирилл провел в моей комнате, только в туалет шустренько наведался и назад. Тогда киллер еще не решил убивать, но когда увидел мое путешествие к дому Туполевых, понял — подобного случая больше не представиться. Подобраться к младшему брату осторожного Назара, скорее всего, было не так просто, и Самоед решился. Как и почему Кирилл пустил его в мою комнату, не знаю. Может быть, и вовсе не пускал. Тихонько открыть мою дверь, когда по коридору коммуналки с криками носятся дети (они, кстати сказать, никакого внимания на посещение чужой комнате не обратят, главное чтобы поблизости не было взрослых) довольно просто. Четыре шага и убийца за спиной жертвы, полностью сосредоточенной на виде из окна. Мой нож убийца взял из кухонной тумбы возле мойки.

Бедный, бедный Кирилл, в недобрый час ты приказал шоферу развернуться к городу.

Эх, ну почему, я не милиция с прокуратурой! Или хотя бы ФСБ. Этим товарищам проверить любого из трех мужиков, раз плюнуть. Не думаю, что легенда Самоеда так безупречно отработана, наш дом ему нужен только как временное убежище, после единственного выстрела, он сразу скроется.

Может быть, позвонить Туполеву и поделиться выводами? Если уж я до всего этого додумалась, то его спецы вмиг разберутся, кто есть «ху» — круг подозреваемых уже очерчен вторым этажом колабановского дома. Ребятки тихонечко повяжут инженера, Гарика и Мишаню, тихонько потрясут всю троицу и проверят — есть ли у Лопаты тетушка родственница, какой из себя инженер Алексей Петрович и была ли вообще жена у Мишани Коновалова? Чего им стоит?! Я же не комиссар Мэгре!

Но, признаться честно, Назар Туполев уже положил кусочек сахара в мышеловку для усердной мыши. Восемьсот тысяч евро стоит этот кусочек. Если я только очерчу круг подозреваемых, смогу ли я с достоинством принять эти деньги и чувствовать их заслуженными?

Не уверена. Вдруг я ошиблась, и Самоед только поддерживает связь с кем-то из жильцов коммуналки. Вдруг он исчезнет при малейшем проявлении интереса к трем троцкистам?! Вдруг, все гораздо сложнее, чем выглядит?! Тут уже дело касается не только денег. Он продолжит убивать, и каждая новая смерть ляжет на мою совесть.

Боже, ну почему все так сложно! Почему я вечно сомневаюсь, ищу, просчитываю варианты и никак не могу с собой договориться?! Казалось бы, чего проще — один звонок Туполеву и все сомнения разрешаться.

Но рано. Пока я ничем не рискую, сижу тихой мышкой у Анны Леопольдовны и освежаю кабинет Великого Хирурга сигаретным дымом. Пока можно подождать. Не исключено, что Самоед давно собрал манатки — винтовку, оптику и пару сменного белья, — и скрылся в неизвестном направлении. Я бы на его месте так и поступила. Если уж Софья Иванова смогла додуматься до его существования в доме Колабанова, то специалисты-аналитики из группы Туполева, сделают это тем более.

Впрочем… как сказать. Может быть, именно это странное невнимание к его персоне и показывает — реальной опасности нет. Охранники Туполева не громят квартиру, следователь не опрашивает соседей, только нелепое послание на доске объявлений и говорит о некотором внимании к убийце. Пожалуй, я все делаю правильно. До тех пор пока вокруг колабановского дома тишь да гладь, Самоед будет ждать.

Я достала из тумбы-бара бутылочку с какой-то иноземной и, видимо, полезной настойкой, налила немного в крошечную серебряную рюмочку и медленно выпила.

Гадость страшная. Но выходить из кабинета совершенно не хотелось. В небольшом квадратном зеркале у двери, я несколько раз встречалась глазами со своим отражением, и скажу откровенно, — увиденное в нем, мне очень не понравилось. Я смогла хоть как-то договориться с совестью, смогла причесать, пригладить нервы, уговорить желудок не вибрировать, тоже получилось, но лицо, кожа и глаза не поддавались. Особа с землисто-серыми щеками, провалившимися в черноту глазами и высохшими губами, смотрела на меня из зеркала. Просто старуха Изергиль, какая-то. Еще день два такой жизни и о былой красоте можно забыть навеки.

Прикурив очередную сигарету, я села на подоконник и посмотрела на улицу. Думать об убийце надоело до тошноты. Я полюбовалась площадью перед драмтеатром, порадовалась за нормальных людей, спешащих по своим делам, и попыталась мечтать.

Начало мечтаний получилось, как всегда — напыщенным и глупым. Я и олигарх в огромной комнате с камином. Туполев протягивает мне толстенную пачку денег (почему-то, вероятно для наглядности, восемьсот тысяч евро одной пачкой) и с благодарностью произносит: «Возьмите, Софья. Вы это заслужили». Иванова встает в позу, медленно отводит от себя мужскую руку с деньгами и с пафосом выводит: «Нет. Не надо денег. Я действовала бескорыстно». Стоит еще добавить, мы бедные, но гордые. Ужасная история красиво заканчивается. Благонравная Иванова великодушно возвращает миллионеру деньги его брата. Аплодисментов не будет, зритель замер в восхищении.

Бред сивой кобылы. Однозначно. Если уж мечтать, то о Канарах. Игры в благородство выглядят красиво, но несуразно. Назар четко дал понять — деньги брата ему не нужны. Ему нужна спокойная жизнь, а это стоит дорого.

Но мамочка воспитывала меня в бессребреницах. Уму непостижимо вообразить за раз такую пачку денег, как восемьсот тысяч евро. Моего воображения хватает на восемьсот в рублях и, пожалуй, не тысяч. Все остальное от лукавого. «Деньги надо заработать, — всегда говорила мне мамочка. — Честный труд, спокойная совесть и открытый взгляд должны сопровождать тебя всю жизнь».

Хорошо было любимой о честном труде рассуждать, ее миллионами не соблазняли. А как мне — исхудавшей, бледной и измученной, — отказаться?! Я нормальная российская девчонка двадцати четырех лет. С какими-то принципами («какими-то» они стали после того, как была озвучена их цена — восемьсот тысяч евро, меня заклинило на этой цифре), с неплохими мозгами и нормальными, нормальными желаниями. Я не хочу месяцами копить на новый тюль в квартирку на окраине, я хотела бы придти в магазин и заказать красивые шторы с пышными ламбрекенами. Я хочу красивую мебель в уютный дом. Я не желаю, не желаю всю жизнь копить, копить, копить!! Мне противно унижаться и искать богатого мужа! Я мечтаю о хорошем парне, большом доме, полном детей…

— Софья! — после троекратного стука, дверь распахнулась, и в кабинет зашла Анна Леопольдовна. — Звонит Инночка Серова. Что ей сказать?

Инночка Серова — подруга-нотариус моей свекрови. Утром Анна Леопольдовна не могла ей дозвониться и оставила сообщение на автоответчике.

— Скажите, пожалуйста, что ничего не надо. Спасибо, Анна Леопольдовна, я передумала.

Свекровь скрылась за дверью, и я усмехнулась ей вслед. Как много меняется во мне с каждым часом. Например, вчера ночью я собиралась бегать по городу и вычислять неточности в легенде киллера. Еще утром я уговаривала себя быть усердной, трудолюбивой и деятельной. Сейчас, свесив ноги, сижу на подоконнике и уговариваю себя стать жадной. Неправильно меня воспитывала мама, неподходяще для этой жизни. Другая ушлая девица не сидела бы сейчас на подоконнике, а давно, вскрыв информацию в ноутбуке, смоталась за кордон.

«И получила пулю в голову с приветом от Назара Туполева, — пришла мысль. — Где-нибудь на Карибах или Лазурном Берегу, но Назар точно бы меня достал».

Нет, не достал. Его бы самого похоронили через неделю после моего отъезда. Убийство брата на квартире некой «любовницы» не навело бы его на мысль о Самоеде. Назар приехал бы на похороны брата и схлопотал кусок свинца.

Нда. Пожалуй, если бы я не осталась в городе, все так и произошло. Значит, получается, что эти деньги я заслужила? Оказывается, стоит только хорошо подумать и оправдание всегда найдется.

Вздохнув, я затушила сигарету и отправилась к Анне Леопольдовне. С кухни давно тянулись запахи жареной картошки и котлет.

* * *

Самоед позвонил утром в половине одиннадцатого. Весь вечер и половину ночи я как идиотка сидела в кабинете Великого Хирурга и боялась выйти. Боялась потерять сосредоточенность и отвлечься на разговоры с Анной Леопольдовной, боялась уткнуться в телевизор и просто рассеяться. Сжатая как пружина, я сидела то в кресле за столом, то на подоконнике, смотрела в окно и не давала себе расслабиться.

Но телефон молчал, нервы гудели от напряжения, и я уже жалела, что не переправила всю информацию специалистам Туполева. «Неужели киллер сорвался с крючка?! Неужто я ошиблась?!»

Не ошиблась. В войне нервов Самоеду не было равных. Он выжидал, проверялся, и если бы я не выдержала и натравила на коммуналку милицию или ребятишек Туполева, Самоед исчез бы в одно мгновение. Пути отхода он разработал давно. Неприятеля ждал. На обрывание концов ему требовалось не больше тридцати секунд.

Но пока об этом знал только он один. Никому в голову не пришло, на сколько умен и подготовлен этот человек.

Когда на определите сотового телефона высветился незнакомый номер, я сразу поняла — это ОН.

Выждала немного, глубоко-глубоко вздохнула несколько раз и ответила:

— Слушаю.

— Как здоровье бабушки, Софья? — прозвучал в трубке тихий, скрежещущий и совершенно незнакомый голос.

Впрочем, я и не надеялась сразу узнать звонившего. Мой киллер не дурак.

— Нормально, — мяукнула в ответ.

— До меня тут слух дошел, ты кое-что ищешь?

— Ищу, — снова мяукнула я и похвалила абонента за догадливость. «Слух дошел», не лично объявление прочитал, а так, узнал случайно.

— И что ты можешь предложить взамен?

— А что дашь ты?! — окрысилась я.

— Компьютер.

— Тогда договоримся, — согласилась я. — Где он?

— У меня. Что ты даешь взамен?

— Информацию.

— Какую?

— До меня тут слух дошел, — язвительно пропела я и подивилась, как легко справляюсь с ролью жадины. Неужто действительно переродилась?! — Тебе нужен Туполев-старший. Могу подсобить.

Самоед долго не отвечал. Молчал и даже в трубку не сопел.

— Информация достоверная? — разродился наконец.

— Абсолютно.

— Он в городе?

— А компьютер в городе? — в тон ему ответила я.

— Конкретно, что имеешь?

— Адрес. Точный.

— Не шутишь?

— Куда уж шутить, мне ноги надо уносить, а ты компьютер спер.

— Зачем он тебе?

— Там деньги, — сказала и быстро тявкнула, — но ты их не достанешь! Код знаю только я.

— Откуда?

— От Кирилла.

— Откуда ты знаешь Кирилла?

— Бывший муж на одной презентации познакомил.

Самоед снова замолчал. Видимо, к новой информации приноравливался.

— Эй, ты чего там пропал? — напомнила я. — Давай, соображай быстрее, у меня земля горит.

— Я перезвоню, — сказал мужчина и отключился.

Пальцы скрючились на корпусе мобильника и никак не хотели разгибаться. Четыре утренних крепких чашки кофе клокотали в венах, и сердце бешено колотилось о ребра. Я победила. Я выиграла первый бой. Пусть не войну, а только битву, но начало положено. О н клюнул.

Из высокого, но мягкого кресла, которое я перетащила к подоконнику, выползала древняя старуха. Меня буквально корчило и крючило в нервном ознобе. Если бы через трубку в ухо мог перетекать яд, а мне казалось, что он тек, я бы давно и благородно скончалась. Но как-то выдюжила. Доплелась до телефона, стоящего на письменном столе, и только набрала номер мобильника Антона, как ожил и вновь завибрировал мой сотовый телефон. Цифры на табло остались прежними. Это звонил Самоед. Но едва я ответила на вызов, как он отключился.

Меня словно током треснуло. Самоед только что проверял свободная ли у меня линия. Не стала ли я перезванивать и докладывать о нашем разговоре. Если бы через две минуты после разговора с ним, мой номер оказался занятым, он бы понял, что я действую не одна.

Господи, спаси и сохрани! Чудо, что я не понадеялась на свою память, феноменальная игра природы — пальцы свело от напряжения, я поленилась искать листок и ручку, не стала переписывать номер, высветившийся на определителе, — я отправилась к домашнему телефону, что бы продиктовать номер Самоеда Антону прямо с дисплея.

Какое счастье! Софья Иванова, дура дурой, но чудеса еще случаются. Просто иногда надо, чтобы пальцы вовремя скрючило.

Безусловно, Самоед мог представить, что мне звонить никуда не надо. Туполев рядом сидит и слушает нашу беседу. Но, имеется одно большое и взаимоисключающее «НО». Если бы Туполев сидел рядом, то вокруг колабановского дома давно стояло оцепление из пятидесяти бронежилетов. Ждать у моря погоды и играть с записочками не в манере Назара. Ему достаточно намека и в ход идут автоматы.

А пока их, автоматов с бронежилетами, нет, Софья не опасна. Она не стала связываться с всесильным олигархом и начинать двойную игру — я вам, дяденька, Самоеда, вы мне свободу и немножко денег. Она оставила линию незанятой, очень простая проверка.

В горле что-то противно скрежетало и хрюкало, я доползла до двери, открыла ее, и на трясущихся ногах, придерживаясь за стену, поплелась на кухню.

Стакан воды исчез в хрюкающем горле так стремительно, что я и не заметила. Налила второй и выпила до половины. Рано, Софья Николаевна, вам в шпионы. Определенно, рано. В играх профессионалов существует столько нюансов и всяческих тонкостей, что им обучают в шпионских институтах лет пять. А то и больше.

Позвонить Антону я отважилась только через двадцать минут. Все смотрела на табло сотового телефона и ждала — не объявиться ли Самоед сызнова. И все это время меня отчаянно тошнило.

Антон ответил после первого же гудка:

— Слушаю, Софья Николаевна.

— Бросай ты с отчествами, я тебе не Тортилла, — устало сказала я и только после этого, пошла отчитываться: — Мне сейчас звонил Самоед. Записывай номер его мобилы. Номер…

Я быстро продиктовала ряд цифр, Антон их записал и осторожно спросил:

— Это был Самоед?

— Мне кажется, что да. Но не уверена. Вы сможете установить, кому принадлежит сотовый телефон.

— Безусловно.

— Хотя… скорее всего…

— Да. Вероятно, номер телефона не имеет к нему отношения. Но мы все установим. О чем шел разговор?

Я начала, но Антон перебил и попросил по городскому номеру:

— Я буду слушать не один, по громкой связи, — объяснил.

— Как угодно, — буркнула я и перезвонила.

Рассказывать о разговоре с киллером было, в общем-то, не долго. Я быстренько отрапортовала и дождалась вопроса от хозяина:

— Как ты на него вышла? — голос Назара звучал очень мрачно.

— Просто, — вздохнула. — Написала объявление, пообещала вознаграждение за ноутбук, он и позвонил. Сейчас я сообщу вам некоторые данные на трех человек, пробейте их по своим каналам, теперь я уверена — один из этих людей либо сам Самоед, либо его связной. — Я продиктовала краткую справку на трех троцкистов, намекнула, что если ребятишки Туполева теперь напортачат, с меня взятки гладки — я сделала все тихо, комар носа не подточит, — и пожелала им успехов. — Надеюсь, теперь я свободна? Теперь вы сами всех поймаете?

В комнате на том конце провода повисло молчание.

— А-а-а, — протянул кто-то, как мне показалось Туполев.

— Вот только не надо мне сейчас говорить о деньгах! — разъяренно фыркнула я. — Не надо. Я устала как собака, как призовая лошадь, как последний биндюжник, — сравнение с биндюжником прозвучало уже на всхлипе. — Ловите своего Самоеде сами, я умываю руки.

И швырнула трубку телефона на рычаг.

Все-таки я неисправимая идиотка. Таких не поливают, они сами растут. Весь вечер уговаривала себя стать жадной и обломалась буквально в метре от денег. Идио-о-о-отка!!

Но совесть моя чиста, и пошли все в задницу.

Села и заревела, благо свекровь с Агафьей гулять ушла. Кот Пафнутий терся о колени, утешал изо всех кошачьих сил, но помогало плохо. Я рыдала, ревела и булькала, как стопроцентная истеричка. Понимала, что это страх и напряжение выходят слезами, и думала, сколько же надо их пролить, чтобы омыться окончательно, до изнеможения. Нареветься всласть, заснуть на мокрой подушке и очнуться через сутки. Омытой и новенькой.

Когда в кармане жакета запиликал сотовый телефон, я вырвала его с корнем, то есть карманом наружу и, неглядя на определитель, прорычала в трубку:

— Да!

— Я согласен, — прошелестела трубка.

— Чего ты согласен? — всхлипывая и размазывая слезы по щекам, переспросила я.

— Меняю ноутбук на информацию.

Вот, что называется, и приплыли, господа. Я всхлипнула еще пару раз и просипела:

— Где и когда.

— Езжай домой, я сам тебя найду.

— Но…

— Никаких «но», — перебил голос. — Или сейчас и том, или никогда. И кстати, почему ты плакала? — настороженно спросил голос.

— Да надоели вы мне все!!

— Кто все? — еще более настороженно спросил голос. И я взяла себя в руки. В мокрые от слез и трясущиеся.

— Ты думаешь прятаться легко?! От тебя, от Назара, от милиции! Небось, твоими молитвами на мне труп висит.

— Кстати, где он? — успокоено спросил голос.

— Да иди ты в задницу! — наконец-то мне удалось исполнить мечту — послать хоть кого-то. — Тебе, какая разница? Пока не нашли. Надеюсь.

— Хитрая ты штучка оказалась, Софья, — похвалил Самоед.

— Да уж не дура, как ты надеялся.

— Тело Кирилла будут долго искать?

— А тебе какое дело? — старательно изображая подозрительность, буркнула я. Самоед выманивал Назара на похороны, но мне об этом догадываться не имеет смысла, умные долго не живут.

— Да есть небольшое, — сознался киллер.

— Принесешь ноутбук, получишь Кирилла, — отрезала я.

— Договорились, — сказал убийца и оборвал связь.

Господи, ну почему ты не можешь остановить этот маховик?! Я мало молилась, мало взывала? Я не могу-у-у больше!

— Антон, это снова Софья.

— Слушаю, Софья Николаевна.

— Он снова звонил.

— Я знаю.

— Откуда?

Начальник охраны Туполева замялся на секунду и все же признался:

— Теперь мы вас слушаем.

— То есть мой телефон?

— Да.

— А раньше?

Вместо голоса Антона в трубку прорычал бас Назара:

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Вы, это кто? — язвительно поинтересовалась я.

— Ты! — рявкнул Туполев.

— То-то же. А то, видишь ли, об этикете вспомнил. Тыкал с самого начала как заведенный, а теперь до третьего лица повысил. Неужто заслужила? — выпустив с каплей яда пары, я ответила на вопрос. Твердо и безапелляционно: — Я собираюсь принять ванну и лечь спать. — Сказала, дождалась какого-то гортанного рычания и положила трубку.

Ну не хочу прикрывать свой задницей чужие амбразуры! Не хочу и все, чего уж тут поделаешь. Я нормальная среднеарифметическая девушка, во мне и на процент авантюризма нет. Я честно пробовала, но не получилось. Выдохлась.

Буквально через минуту в прихожей раздался колокольный грохот дверного звонка. Подтянув штаны, на цыпочках, я приблизилась к косяку и тихонько спросила «кто там?».

— Софья Николаевна, здравствуйте, — прозвучало из-за двери весьма вежливо, — не могли бы вы открыть? Нам поговорит велено.

— Кем велено? — более спокойно, но, тем не менее, все еще насторожено, поинтересовалась я.

— Ну… сами знаете.

— Не знаю, — вредно не согласилась я.

Мужчина за дверь потоптался на коврике и, видимо склонившись к замочной скважине, прошептал в дырочку:

— Назаром Савельевичем.

Ох уж мне эта паранойя. Заразная штука, оказывается — подчиненный не может громко произнести имя шефа в пустом подъезде.

— Чего ему надо?

— Откройте, пожалуйста, — более уверенно, словно произнесенное вслух (хоть и шепотом) громкое имя хозяина, весомости добавило, сказал посланник.

«Как вы мне все надоели», — прошептала я и открыла дверь.

На пушистом коврике под дверью топтался верзила, запихивавший меня в машину на дороге к Речному Вокзалу. Когда же это было? Надо же, оказывается только позавчера. Мне казалось, что я живу в этом кошмаре лет шесть. Как школу закончила, так и живу, без права переписки и свиданий с родственниками. Свекровь не в счет, мы не родня.

— Что надо? — и нахмурила брови изо всех сил.

— Вас просят приехать.

— Я уже сказала…

— Пожалуйста, — перебил парень. Волшебное слово было произнесено с интонацией кабацкого вышибалы. Так говорят, когда вежливо намекают — вы, уважаемый сам уйдете, или вас вынести? — Вам лучше проехать с нами.

— Для кого лучше? — моментально окрысилась я и вперилась в оловянные очи охранника с абсолютной стервозностью. Мокрый воды не боится.

— Ну… — растерялся огромный парнище, подумал что-то про себя, вздохнул и съежился сантиметров на десять: — Для нас, наверно.

Верзила опустил глаза, и мне тут же стало стыдно. Нехорошо, Соня, срывать зло на подчиненных магната. Хочешь поизображать шерсть дыбом, езжай к Туполеву и изображай сколько влезет. Фырчи, кусайся, спину гни дыбом… Если получиться.

— Хорошо, — буркнула я и, не закрывая двери, но, тем не менее, не приглашая охранника в дом, начала менять тапки на ботинки. Надела куртку, закрыла дверь на все замки и сказала: — Идемте.

Шагая от подъезда до огромной черной машины, мы встретили на дорожке Анну Леопольдовну с Агафьей на руках.

— Куда ты, Софья? — строго спросила меня Леопольдовна, глядя, впрочем, на очнувшегося от неловкости, внушительно-монументального верзилу.

Парень сделал шаг влево, тем самым, пресекая возможность сближения подопечной Софьи и дамы с подозрительной собачкой, но свекровь так на него взглянула, что охранник почел за благо дать нам время немного пообщаться. Я хорошо помнила этот особенный взгляд Анны Леопольдовны. От него у персонала больницы, где работал Великий Хирург, сами собой застегивались пуговицы на пиджаках и медицинских халатах.

— Мне нужно уехать, Анна Леопольдовна, — сказала я, хотела добавить «не поминайте лихом», но улыбнулась и приободрила. — Все в порядке. Возможно, к вам я уже не вернусь, так что спасибо за все, привет Виталию.

— Это почему ты уже не вернешься? — спросила свекровь, адресуя вопрос из-за моего плеча, огромному парнище.

Тот вопрос призрел. Сделал вид, что считает ворон на газоне.

— Все будет хорошо. Может быть, я и вернусь сегодня. Коньячком угостите? — И в поцелуе прижалась к ней щекой.

— Угощу, — кивнула свекровь, и мне почудилась в ее голосе слеза. Наверное, от моей горячей щеки, ледяная бабушка подтаяла.

Пока машина не исчезла за углом дома, Анна Леопольдовна стояла с Агафьей на руках и смотрела нам вслед.

— Включите, пожалуйста, музыку, — устав от сопения, идущего трио от шофера и двух охранников, вежливо попросила я.

Водитель нажал кнопку под приборным щитком, и из динамиков грянуло — «а я простой советский заключенный и мой братишка серый брянский волк». Слов нет, я бы предпочла Шаинского, но здесь репертуар выбирают другие.

Под рычащие стенания о непростой воровской доле, мы ехали по улицам Города. Почти не проверялись, не петляли переулками, к знакомому дому, оказавшему действительно в Московском районе. Ворота снова распахнулись на мгновение и тут же закрылись, пропустив машину во двор.

На крыльце никого не было. «Голуби летят над нашей крышей», пропел певец, и мне помогли выбраться из машины, проводили до гостиной с камином и оставили одну.

Дрова только-только разгорались в камине, комната опять казалась промерзшей и, от нечего делать, я придумала особняку название — Дом Свиданий. Скорее всего, данную резиденцию Туполев использовал под штаб — собирал полки, допрашивал свидетелей и раздавал приказы. Жил он, что вероятно, в другом месте. Не исключено в землянке, обустроенной под бункер с годовым запасом провианта и автономным электроснабжением.

Слегка озябнув, я подошла к окну, выглянула во двор и увидела царский выезд. Точнее, въезд — три автомобиля накатом скользили к крыльцу. Из средней машины, не дожидаясь помощи в открытии дверцы, почти на ходу, выпрыгнул Туполев и бегом взбежал по крыльцу. Напор и натиск проглядывали в каждом шаге хозяина и не предвещали его гостье ничего хорошего.

«Та-а-ак, сейчас начнется, — уныло подумала я и заклинанием пробормотала несколько раз. — А пошли вы к черту, я вам не ручная обезьяна, трюки выделывать».

Если можно объединить в одно выражение два слова «обескураженность» и «ярость», то именно оно наиболее точно определило бы выражение лица Назара Савельевича. Обескураженная ярость играла на лице магната и искажала его черты. Он ворвался в комнату, провел зачем-то пальцем по заново вставленному дверному стеклу, и только после этого, обратился ко мне:

— Нам надо поговорить.

— Слушаю вас, Назар Савельевич, — церемонно ответила я и уселась в ледяное кресло.

— Всем добрый день, — пророкотал от порога бас, и в комнату вошел широкоплечий, квадратный дядька с седоватым ежиком волос на квадратной голове. — Софья Николаевна, как я понимаю?

— Да, — буркнул Туполев и махнул рукой в сторону нового лица. — Наша милиция, Иван Артемьевич.

«Совсем как наш купец Колабанов, — подумала я, — Иван Артемьевич». Но этого тезку я несколько раз видела по телевизору, он несколько раз обещал горожанам искоренить преступность и изничтожить коррупцию. Выглядел при этом крайне убедительным. «Генерал или полковник?» — постаралась припомнить я, а вслух пискнула:

— Очень приятно.

— Приятного мало, уважаемая Софья Николаевна, — сурово произнес генерал-полковник и уселся в кресле напротив меня. Седалище его мгновенно обожгло холодом, он, было, дернулся встать, но проявил выдержку старого дзержинца и уставился на меня, лицо в лицо. — Когда вы собираетесь встречаться с подозреваемым?

Напор и натиск, с которыми Туполев взбегал по крыльцу, оказались ничем в сравнении с агрессивным прессингом, идущим от милицейского начальника. Казалось, еще мгновение, и от «уважаемой Софьи Николаевны», только мокрое место на кожаном сиденье останется.

Я проглотила в горле сухой ершик и слабо пискнула:

— Никогда.

Начальник сел на краешек кресла (толи за охладившуюся простату переживал, толи для пущей убедительности), приблизил лицо вплотную к моим глазам и, вроде бы печально, а на самом деле угрожающе, растягивая слова, произнес:

— Что-то я вас не понимаю, Софья. Такую кашу заварили. И в кусты? Не годиться.

— Кому это не годиться? — я откинулась на спинку, подальше от сверлящих глаз, собрала в тугой комок всю отпущенную мне природой храбрость и наглость, и швырнула его в полковника: — Мне так очень даже годиться.

— А вы не думаете, уважаемая, — не меняя позы и тона, продолжил генерал, — что продолжение вашего участия в операции в ваших же интересах? С вас еще не сняты подозрения в убийстве Кирилла Туполева.

— Иван! — одернул гостя Назар. — Прекрати. Извините, Софья. Иван Артемьевич очень переживает за смерть моего брата.

То ли генерал, то ли полковник продолжал исследовать мое лицо. Я могла бы уничтожить этого квадратного хама одним вопросом. Но видимо ненависти, которая почти затуманила мне голову, не хватило для вопроса: «А скажите-ка, дорогой Иван Артемьевич, почему покойный брат Назара, чью смерть вы так „переживаете“, не искал помощи у вас?»

Очень бы хотелось посмотреть, как будет изворачиваться высокий милицейский чин, когда я стану добивать его вопросами: «Почему Кирилл сказал, что он один? Почему он был уверен, что в этом городе ему негде искать помощи, кроме как у продавщицы из ларька? Почему?! Почему?!»

Видимо, ненависть все же выплеснулась из глаз, и полковник, откинувшись в кресле, взял другой тон. Разулыбался и выдал:

— А вы молодец, Софья, держите удар. Можно я буду так вас называть?

— Да бога ради, — я пожала плечами и немного расслабилась.

Полковник (я посчитала, что с этого хама и полкана достаточно) тряхнул квадратной головой, поправил пиджак и повел беседу по существу.

— Поговорим о делах наших скорбных. Скорее всего, вы точно определили трех фигурантов, и если бы у нас было хоть чуть-чуть больше времени, хотя бы сутки, нам не пришлось снова прибегать к вашей помощи…

Я посмотрела на Назара, он встретился со мной глазами и тут же отвел взгляд.

Нормально получается. Это значит, меня уговаривать сюда привезли. Я, по простоте душевной, думала, что от меня потребуется уточнение некоторых деталей, интеллектуальная помощь, так сказать, а эти два лба здоровых, собираются привязать бедную овечку к колышку и оставить приманкой для тигра?! Соня будет блеять и трясти колокольчиком перед норой, а эти… «охотнички» с ружьями на номерах стоять?!

Нет уж господа, увольте, подумала овца и проблеяла весьма сурово:

— Вам мало того, что я уже сделала? Вы не можете проверить прошлое трех мужиков, один из которых, скорее всего и есть Самоед?!

— Во-первых, можем, — сухо согласился милиционере, — но мы не всемогущи, и проверка займет какое-то время. А его, как вы понимаете, категорически нет. Во-вторых…

— Подождите, — перебила я. — Объясните, почему вы не можете найти бывшую жену Коновалова, мифическую тетку Гарика, то есть Игоря Лопатина, и побеседовать с директором завода инженера Сидорчука? Вы меня за идиотку принимаете?!

— Нет, — честно ответил мент, — не принимаем. Но Коновалов приехал из Питера, его жену ищут, но пока безрезультатно, тетка Лопатина гостит где-то за городом у родственников, инженер… с инженером, вообще, все не так просто.

— Так думайте! Анализируйте!!

— Софья Николаевна, — строго сказал полковник, — если в течение ближайшего времени, думаю часов двух, максимум трех, вы не появитесь дома, Самоед уйдет. А вы можете дать гарантию, что именно Самоед, а не его связной, живет в вашей квартире? Что как только мы возьмем любого из этой троицы, — да пусть даже всех! — за жабры, он не исчезнет?

«И продолжит убивать», — мысленно добавила я и взмолилась:

— Иван Артемьевич, дорогой, ну неужели все так безнадежно?! Неужели нельзя обойтись без меня?!

— Нельзя, Софья, — грустно и, как мне показалось почти искренне, сказал генерал-полковник. — Мы и так делаем все возможное. Вы ведь читали досье на Самоеда? — Я кивнула, и он продолжил: — Этот парень профессиональный диверсант. Его учили, и, поверьте, даже комиссованный по здоровью, он все еще лучший. И если он до сих пор не исчез, значит, подготовил пути отхода. Такие ребята промашек не допускают, у них все просчитано посекундно.

— Господи-и-и-и!! — взвыла я. — Ну, проверьте сотовый, по которому он со мной связывался, проверьте, откуда он у него взялся, делайте же что-нибудь!!

— Мы делаем, — вздохнул Иван Артемьевич, которому я сызнова присвоила звание генерал-полковника. Это была маленькая, невидная лесть, я всеми силами старалась задобрить небеса, и быть приятной окружающим. Я так не хотела совершать подвиги, что была готова присвоить тезке купца Колабанова и маршальское звание. Пусть мысленно, пусть даже у ментов нет маршалов. — Сотовый телефон, по которому вам поступил звонок, был украден вчера вечером на дискотеке.

— Вот! — воскликнула я. — Проверьте всех, предъявите охранника и барменам фотографии фигурантов, пусть опознают!

— Дискотека называется «Парадиз», — уныло буркнул Туполев за моей спиной.

Нда, веселенькое местечко. Человек двести полупьяных юнцов и возрастных товарищей туда-сюда всю ночь шныряют. В таком бедламе не то что Самоеда, Бен Ладена в чалме проглядишь.

— А звонок? — продолжала настаивать я. — Оператор сотовой связи может примерно назвать место, с которого проходил звонок.

— Вы хотите поучить нас работать? — грустно усмехнулся генерал. — Если бы Самоед звонил вам ночью, мы бы смогли опросить соседей, узнать, кто из подозреваемых где находился, примерно очертить радиус… Но, Самоед дождался утра, все фигуранты разошлись по своим делам и установить место их нахождения в обозначенное время, не представляется возможным. — Закончил Иван Артемьевич совсем сухо, казенно с полной безнадежностью в голосе.

— Ну, хоть что-нибудь можно сделать? — проскулила я.

— Ты можешь отказаться, — раздался голос из-за спинки кресла. Туполев не желал встречаться со мной глазами, бродил вдоль каминной полки и почти не участвовал в разговоре.

Какой-то бес насыпал мне соли на язык, и вместо того, что бы с воплями вскочить — «спасибо, что отпускаете, товарищи, я поехала к свекрови коньяк лакать!», — я насупилась и осталась сидеть в кресле. «Что вы, что вы, как можно, я все для вас сделаю» — нормальная позиция для идейных идиоток. Меня только по росту шерсти грамотно погладь, и рада стараться. Я вам и за ноутбуком схожу, и бандитов поймаю, и белье на досуге выстираю.

Если бы Туполев продолжил уговоры, не исключено, что я бы уперлась рогом в землю, переругалась с милицейским начальством и послала всех на фиг.

Я все про себя знаю, но каждый раз наступаю на все предложенные грабли.

Лукавый генерал правильно понял мою угрюмую, насупленную реакцию, моментально оживился и принялся обволакивать словами бестолковую, идейную овцу:

— Софья Николаевна, как только нам станет что-либо известно, мы тут же, я вам обещаю, позвоним вам на мобильник и дадим отбой. Вы только в квартиру вернитесь, возможно, в вашей встрече с Самоедом не будет надобности. Нам нужно только время. Совсем немного.

— А нельзя мне какой-нибудь микрофон присобачит? — мрачно поинтересовалась я.

— Увы, — повеселевший генерал развел руками. — Если бы было можно, мы бы давно всю вашу квартиру микрофонами нашпиговали. Но где уверенность, что Самоед не сможет этого проверить? Знаете, есть такая специальная аппаратура, она…

— Знаю, — буркнула я, — мой бывший муж как-то офис от прослушки чистил.

— Вот видите! — обрадовался генерал. — Как только Самоед обнаружит подслушивающие устройства, все наши и ваши старания станут не только бесполезными, но и опасными.

— А вы не можете мне какую-нибудь троюродную сестру из Мариуполя прислать? Со знание карате и стрелкового оружия.

— В принципе, можем, — вздохнул генерал. — Но где уверенность, что Самоед сам не засадил вам в комнату жучка? Вы можете нас заверить, что несколько часов станете разговаривать с чужой женщиной, как с родственницей и ни разу не проколетесь? Слов нет, мы пришлем вам «из Мариуполя» обученного человека, но вы-то сами, выдержите? Отсидеться молчком двум встретившимся после длительной разлуки женщинам, вряд ли удастся. А болтать безумолку… я не знаю. Самоед профессионал, он фальшь и нестыковки мигом учует. Разочек ошибетесь кто чей дядя и у кого коза, у кого собака…

— А я лицо платком обмотаю, ватку за щеку положу и скажу, что у меня зуб болит. Пусть «сестра» одна отдувается. А? Я поеду в квартиру и все сделаю, но кого-нибудь на помощь вы мне пришлите!

— Оставь ее Иван, — сказал вдруг Туполев, и генерал, которому показалось, что я уже на привязи, уже стою у колышка и призывно блею, расстроился до невозможности:

— Как это оставь, Назар?! У нас все готово! Софья, дайте ключи от дома, ребята дубликаты для группы захвата сделают. — Он протянул руку, но ключей не получил. Я, задрав голову, смотрела на Назара, и он впервые за этот час не отводил взгляда. Стоял у камина набычившись, как всегда, засунув руки в карманы брюк, смотрел исподлобья, и в глазах застыла такая тоска, что я невольно поежилась. И достала из кармана куртки ключи.

Генерал подхватил связку и довольный унесся в коридор.

— Спасибо, Софья, — негромко сказал Туполев. — Ты ведь знаешь, я все это делаю не ради себя, я не могу простить ему Кирилла… Если бы не Кирилл, я бы давно прекратил весь этот спектакль.

— Знаю, — кивнула я. — Мы его поймаем. Ради памяти Кирилла.

Генерал носился где-то с указаниями и готовил возвращение блудной овцы к троцкистам, Назар сидел на диване в позе кучера и рассматривал носки своих ботинок. Молчание давило, надо было что-то сказать, но ни он, ни я не знали о чем тут можно разговаривать. Мужчина оставался в доме, женщина шла на войну, невозможное положение.

Я нарушила тишину и спросила с улыбкой:

— Я могу попросить награду?

— Все, что угодно, — кивнул Назар.

— Не наказывай, пожалуйста, Беллу и Генриха Восьмого. Они друг друга любят, я это видела.

Туполев задрал голову вверх и хрипло, нервно рассмеялся:

— Ты невозможное существо!

— Наверное, — согласилась я.

Назар потер плохо выбритую щеку ладонью, ухмыльнулся и, с какой-то непонятной грустью, сказал:

— Знаешь, со мной в классе училась одна девчонка. Правдоискательница и праведница. Всегда на собраниях, всегда за справедливость и правду матку в глаза. Я ее терпеть не мог. Совершенно не выносил. У нас была разная группа крови. Но завтра, или даже сегодня, я пошлю ей цветы.

— Ты считаешь, что я на нее похожа? Ты это хочешь сказать? — почему-то с обидой, спросила я.

— Да. Извини за банальность, понимаю, как глупо это звучит, но ты такой же стойкий оловянный солдатик. Мне так кажется.

Если вспомнит сказку Андерсена как следует, сомнительный комплимент. И я приняла его с оговоркой:

— Надеюсь, Самоед мне ногу не отрежет.

— Так дорогие мои, — с интонацией Регины Дубовицкой, в комнату вернулся генерал. И разрушил кованными сапогами атмосферу романтических воспоминаний. А дал бы нам с Туполевым еще пять минут поболтать, глядишь, магнат всему классу букеты отправил. Пустячок вроде, а людям приятно. — Софья Николаевна, ваши ключи вам передадут на месте, — генерал оставил отеческие замашки и разговаривал со мной уважительно, на равных. — Ребята сделают дубликаты и встретят вас на остановке. Где вы хотите выйти?

— За квартал от дома, — тихо сказала я и поднялась. — Мне уже пора?

— Увы, — без тени печали хрюкнул мент. — Время работает против нас.

Туполев вышел проводить меня до машины, и когда увидел, что начальник личной охраны усаживается на переднее сиденье автомобиля, недовольно нахмурился. Как мне показалось. Но Антон на шефа даже не взглянул, захлопнул дверцу, и машина тут же тронулась.

Улицы города заполнялись людьми, спешащими с работы домой, машины медленно двигались по, перегруженным автострадам, я смотрела в лобовое стекло и думала о том, как странно закончился мой разговор с двумя мужчинами. Я ехала отказываться, но согласилась помочь, собиралась предложить интеллектуальную помощь, а меня вежливо ткнули мордой в салат. Я всего лишь очередной оловянный солдатик в шеренге войск Туполева. Меня обманули, обласкали и отправили на амбразуры. Дай бог здоровья Белле и господину Борисову, надеюсь, помянут добрым словом и принесут букетик к вечному огню, к сгоревшей брошке и кусочку расплавленного олова.

— Приехали, Софья Николаевна, — сказал Антон, но остался сидеть.

Я вздохнула и выбралась из машины. Антон вышел вслед за мной, захлопнул дверцу и подошел вплотную.

— Софья Николаевна, — начал он, но я перебила с усмешкой:

— Еще раз скажешь «Николаевна», я в тебя плюну.

— Софья, — согласился он, — не бойтесь ничего. Точнее… бойтесь, будьте очень осторожной, но… я вам обещаю, я сделаю все возможное для вашей безопасности.

— Спасибо, — сказала я, сжала его руку под черным рукавом пиджака, и медленно отправились прочь с пустынного двора.

Антон смотрел мне вслед. Дверца машины не хлопала, мотор не урчал, Антон смотрел мне вслед.

Как это все печально.

* * *

В коммуналке случился Вселенский Канализационный Потоп. Братья троцкисты сновали с ведрами и тряпками и ждали вердикта сантехников — два хмурых, знакомых мужика из нашего ЖЭКа пытались извлечь из толчка некую затычку. Из-за этой преграды почему-то лопнула труба, и сантехники старались представить вредный предмет для всеобщего обозрения и осуждения.

— Повезло тебе, Софья, — буркнул Коновалов. — Только ты можешь быть уверена, что не твоя тряпка забила унитаз.

— Давно трудитесь? — спросила я, размышляя, стоит ли снять ботинки или в уличной обуви пока походить.

— Часа полтора. Сантехники говорят, в трубе что-то застряло, ржавое железо не выдержало напора и, говно, простите, в магазин протекло.

— Вот беда-то, согласилась я и пошла в свою комнату.

В ней ничего не изменилось. Уходя на свидание с Туполевым у касс Речного вокзала, я тщательно убралась, вытерла пыль, расставила учебники и книги в должном порядке. Если бы в эту комнату с печальным или служебным визитом зашли люди, то увидели бы келью воспитанной девушки и примерной студентки. Заподозрить грязные помыслы в столь образцовой мадемуазель не просто, я постаралась.

Привычные вещи, фотография котят в клубках шерсти на стене трогала до слез, я сняла ботинки у порога комнаты и прошла к окну. В квартире Туполевых не горело ни единого огонька, не смотря на пугающие серо-фиолетовые сумерки, я тоже не хотела включать свет, села у подоконника, поставила на него локти и начала ждать.

Спросите чего? Не знаю. Звонка мобильного телефона и сигнала «отбой, Софья»; движения серых людей в бронежилетах к наружной лестнице; или, может быть, прихода Самоеда. Чего-то ждала.

В коридоре топали кирзачи сантехников, и шумели, ругались соседи, высоким фальцетом в общем гомоне выделялся обеспокоенный голос Лопаты. Голоса перемещались — от кухни до лестницы и обратно, накал страстей повышался, и, наконец, с истерическим выкриком «Сонька!! Выйди!!», на мою дверь опустился чей-то кулак.

Я таки вышла. И уперла руки в бока.

— Что надо?

— Сонька, скажи им, что не моя это майка!! — визжал Гарик и отпихивал от себя ведро с некой серой субстанцией.

Серой субстанцией оказалась некогда белая футболка с логотипом клуба любителей пива. Татьяна Сухомятко брезгливо, двумя пальцами обеих рук в резиновых перчатках, придерживала навесу расправленную футболку и следила, чтобы капли с нее падали в ведро. Продемонстрировав в виде доказательства дыру и лозунг «Губит людей не пиво», выругалась и шлепнула тряпку обратно в ведро:

— Не твоя, говоришь?! Мурло неумытое, хоть бы смотрел, чего в унитаз выливаешь!

— Да я и полов-то никогда не мою! — молитвенно прижав ладони к желудку, лепетал Гарик. — Скажи им, Сонька, ты видела, чтобы я когда-нибудь полы мыл?!

— Не видела, — честно, со вздохом, призналась я.

— Вот! — взвизгнул Лопата и ткнул в меня пальцем. — Мой свидетель!

— Софья! — с укоризной взревел Тарас Сухомятко и, размахивая ведром как пращей, погнал Гарика от моей двери к кухне. Видимо для того, что бы прибить там без некоторых свидетелей.

— Сумасшедший дом, — один голос сказали я и Татьяна и разошлись по разные стороны. Я вернулась к фиолетовым сумеркам и подоконнику, мадам Сухомятко отправилась защищать Лопату от разъяренного мужа. Случись что, в суде разбираться не будут, по какой причине Тарас Сидорович Сухомятко нанес тяжкие телесные повреждения (помойным ведром) своему соседу Игорю Владимировичу Лопатину.

Канализационные катаклизмы и привычный спектакль из нормальной жизни троцкистов, добавили к горечи капельку меда, — когда вокруг все так привычно и прекрасно, чего бояться? Дом полон людей, в ближайшее время эти люди не угомоняться, в туалете два крепких сантехника латают трубы на живую нитку. Все прекрасно и даже в удобства через пару часов запустят…

Что же от генерала-то не звонят?! Неужели не могут в трех мужиках разобраться?!

— Софья Николаевна, можно к вам? — раздался вместе с легким троекратным стуком тихий голос у двери.

Я подскочила со стула и метнулась к порогу.

— Кто там? — спросила тихо-тихо.

— Алесей Петрович, — ответили из-за двери. — Откройте, пожалуйста.

— Минуточку, я не одета, — пробормотала я.

Что ему нужно?! Лицо моментально покрылось испариной, руки мелко задрожали, пересохший язык прилип к небу.

— Софья, Мария Германовна приглашает вас выпить чаю, — говорил за дверь инженер Сидорчук. — Вы придете? Что ей передать?

— Да, да, конечно, — без всякого энтузиазма проскрипела я и, открыв, наконец, дверь, но перегородив вход плечом, уставилась на невозмутимого фиктивного мужа актрисы.

— Пойдемте?

— Я только… только переоденусь.

— Пожалуйста, без церемоний, — улыбнулся Алексей Петрович, и я поняла, что он собирается меня ждать.

— Минуточку, — сипло пробормотала и захлопнула дверь.

В том, что Мария Германовна приглашает меня выпить чаю, не было ничего необычного. Мое общество актриса предпочитала другим троцкистам, — она вообще любила все молодое и свежее, — и часто, иногда по два раза в неделю, зазывала меня на чаепитие. Порой при помощи «мужа», порой звонила мне на сотовый.

«Случайность или заготовленная акция?» — переодеваясь в приличную футболку, лихорадочно размышляла я. Что если никакая Мария Германовна меня никуда не приглашала? В ее комнате все приготовлено для нежного допроса и тихого убийства, а сама актриса крепко спит под влияние снотворного.

Но по коридору шныряет куча народу, Сидорчук даже переговаривался с кем-то, дожидаясь меня у двери. Я связала нервы крепкими узлами и отправилась… куда? Овцой на заклание? Или пить чай и коротать вечер в милом обществе? Пожалуй, второе. Слишком много свидетелей бегает по коридору.

Подкрасив губы и причесавшись, я вышла, к непонятно чем, довольному инженеру и медленно поковыляла к двери актрисы. Сидорчук топал в арьергарде и вел себя вежливо — придерживал дверь, пока я просачивалась в заставленную мебелью комнату травести.

Нового гостя Марии Германовны я разглядела не сразу. А когда разглядела — тот сидел за массивным сервантом из мореного дуба, — то подпрыгнула, развернулась в воздухе на сто восемьдесят градусов и слету врезалась в грудь подпирающего сзади инженера. Как мячик.

Смешно получилось. Инженер от неожиданности рухнул в ширмы.

— Что с тобой, Софьюшка? — всполошилась актриса.

— Утюг! Я забыла выключить утюг! — выкрикнула я и, перешагивая через ноги рухнувшего Алексея Петровича, устремилась к двери.

— Постой! — крикнула Мария Германовна. — Ты вернешься?

Стоя на пороге и одним глазом наблюдая за людьми в комнате, а другим за неубывающим количеством троцкистов в районе санузла, я спросила:

— Зачем?

— Чаю попить, — удивилась актриса, — у меня гости.

Я посмотрела на «гостя» и вспомнила описание Самоеда из аналитической справки. «Лицо в меру широкоскулое», — остроносая физиономия гостя напоминала лезвие топора. «Волосы русые, средней густоты», — гость Марии Германовны был лысоват, а то, что осталось, даже средней густотой обозвать нельзя. Мог Самоед в конспиративных целях повыдергать половину?! Мог, конечно, но не так много.

— Хорошо, — вздохнула я, — только утюг выключу.

Шагая к себе, я размышляла о том, что будет, если я сейчас позвоню Антону и спрошу совета? Генерал, отправляя нештатного агента на задание, задачу определили четко — сиди у себя тихо и никуда не высовывайся. Главное, молчи, в комнате может оказаться подслушивающее устройство.

А я чего делаю? По гостям расхаживаю и собираюсь с Антоном беседовать.

Страшно до ужаса, ни в какие гости не хочется совершенно, но сказать честно, сидеть одной в комнате и бояться, тоже занятие из малоприятных.

Так и не решив, что предпочтительнее — подозрительное общество или сидение взаперти, — я зашла на секунду в комнату, притворилась, что выключаю утюг, и вернулась к Марии Германовне. Как никак наша актриса милый, приветливый человек и обижать ее, тем более подозрением, не следует.

Чай у Марии Германовны всегда был отменный. Крепкий, ароматный, обжигающе горячий.

— Яков Дмитриевич коллега Алексея, — разливая по чашкам заварку, щебетала актриса. — Он разведен. В наш город приехал полгода назад. Вы пьете с сахаром или с вареньем?

— Я пью не сладкий, — удивительно густым басом, отвечал разведенный Яков Дмитриевич. Он исподлобья косился в мою сторону, выглядел слегка смущенным и совершенно не опасным. Красивые руки нежно держали фарфоровую чашечку в тонких пальцах, гость был скуп на слова и мило застенчив.

— Софьюшка, — конфузливо начала Мария Германовна, — какие у тебя планы насчет замужества?

— В смысле? — опешила я.

— Ну… видишь ли, у Яков Дмитрича… есть свободные деньги. Но их недостаточно для покупки квартиры, — обычно словоохотливая Мария Германовна с трудом подбирала слова. — Алеша предложил ему помощь в этом щекотливом мероприятии…

И тут до меня дошло — Яков Дмитрича привели фиктивно жениться на Софье Николаевне. Всеобщее смущение вызвано единым мотивом — три скромных российских интеллигента неловко себя чувствуют, когда предпринимают любые шажки в сторону объегоривания родного Государства.

Я расслабилась и первый раз хлебнула чаю. Травить потенциально выгодную невесту здесь не будут.

И окрепнув мыслями и голосом, дабы не заставлять стыдливых интеллигентов самостоятельно расставлять все точки на «Ё», взяла слово:

— Яков Дмитриевич, у меня претензий нет. Хотите, распишемся. Но как на это посмотрит ЖЭК?

— Нормально, — оживилась Мария Германовна, — мужа к жене всегда пропишут. — И несколько смущенно: — Ты на нас не сердишься? Что мы вот так, с бухты барахты…

— Все нормально, Мария Германовна, — улыбнулась я.

— А коньячку? — совершенно воспрял духом «Алешенька» и потер руки. — Так сказать, для закрепления… союза?

Я фыркнула:

— Рано еще закреплять.

— Ну, тогда обмоем соглашение, — не меняя показного веселья, согласился инженер.

— А, давайте! — я махнула рукой.

— Яков нам сейчас стихи почитает, — радостно щебетала Мария Германовна. — Он ведь у нас поэт, Софьюшка.

«Какая честь, — подумала я, — замуж за поэта отдают.»

Скорее всего, у поэта Якова была тяжелая жизнь. Все его стихи в тягучей рифме рассуждали о смысле бытия и тяготах любви. Все стихотворные красотки были бледны и воздушно-прекрасны, поезда проезжали мимо и тучи клубились над домом любимой.

«Может быть, Мария Германовна не хотела меня расстраивать, и Яша вдовец? — в какой-то момент подумала я. — Или декаданса в детстве перечитал?»

Яшин бас мерно рокотал, Мария Германовна даже слезу утерла, слушая о «бледной невесте на желтой скамье», я пила хороший чай и плохой коньяк, и забывала о течении времени. Инженер Сидорчук смешил компанию рассказами о своей учебе в Высшей Военной Космической Академии им. Можайского и попытках его друга Мишки улететь в космос.

Телефон в левом кармане длинной кофты молчал, электрошокер оттягивал второй карман и тоже не взывал к действию. Я думала о том, что в связи с Космической Академией выяснить прошлое инженера Сидорчука, может быть действительно не так просто, генерал Иван Артемьевич не зря намекал. И в этих намеках нет ничего криминального, только Государственная Тайна. Хорошо, что я согласилась придти, сходить замуж и попить чаю с коньком. Хорошие ребята собрались у Марии Германовны.

В половине десятого примерный гость начал собираться домой, но актриса с инженером настойчиво уговаривали его остаться на ночь:

— Яшенька, зачем куда-то ехать на ночь глядя? — всплескивая руками, чирикала Мария Германовна. — Завтра вы с Алешенькой вместе на работу пойдете, отсюда вам ближе. Постелите раскладушку в той комнате, и ночуйте на здоровье.

Ласковые увещевания возымели действие, пиит поупирался немного для приличия и достал из портфеля зубную щетку.

Я пожелала всем спокойной ночи и отправилась к себе. Когда все закончиться, проставлюсь Германовне хорошим коньяком, уж больно вовремя она меня в гости пригласила. Я перестала нервничать, прекратила вздрагивать от резких звуков и бояться собственной тени. Заперла дверь на замок, оставив ключ в замочной скважине, приладила дверной крючок как можно крепче и, включив телевизор на минимальную громкость, как была в спортивном костюме и футболке, улеглась в постель поверх одеяла.

Что-то задерживается с визитом, этот чертов Самоед, думала в полудреме и начинала проваливаться в сон. Дверь заперта, вокруг люди, где-то Антоша с генералом бдят…

Очнулась я оттого, что кто-то тихонько, но настойчиво потряхивал мою дверь. Крючок позвякивал в колечке, дерево скрипело.

— Кто там?! — испуганно и сонно вскрикнула я.

— Сонька, открой! — прошипел из-за двери неузнаваемый мужской голос.

Если бы мужчина за дверью попросил «откройте, Софья», я бы однозначно решила, что это пиит пришел жениться по-настоящему. Но примитивное обращение «Сонька» указывало на кого-то из троцкистов.

С трудом попав ногами в тапочки и шаркая, я подкралась к двери и, как полицейский из боевика, прижавшись боком к косяку и опасаясь выстрела, спросила грозно:

— Кто там?

— Я. Гарик. Открой!

— Чего нужно?

— Да не ори, — прошипел Гарик, — всех перебудишь.

Я посмотрела на часы — почти час ночи, — трудолюбивые троцкисты давно спят и готовятся к рабочему дню.

— Чего надо?

— Открой или выйди, разговор есть, с интонацией, в которой проскальзывали молящие нотки, сказал Лопата.

— Иди на кухню, — приказала я, — сейчас выйду.

«Если этот гад опять пришел денег просить, придушу бельевой веревкой или прибью сковородой», — прислушиваясь к нетвердым, удаляющимся шагам, подумала я и, вынув из-под подушки электрошокер, положила его в карман и отправилась на ночное свидание.

Невозможно пьяный Гарик сидел на кухонном столе товарищей Кунцевичей и горестно раскачивался. Не слишком доверяя видимости, я оставила между нами три метра свободного пространства и, подойдя ближе к сковородкам, буркнула:

— Что надо?

— Плохо мне, Софья, ох плохо, — признался Лопата и икнул: — Магазин предъяву делает.

— Какую?

— Какую, какую, — икая, передразнил Гарик, — дерьмовую! Вот какую. Говорят наши… эти… канализационные воды, ихние макароны затопили. Тыщь на двадцать. Пиз… ой, врут, Сонька! Какие там макароны?! Мы с Иванычем ходили, смотрели, одна коробочка дерьмом воняет…

— От меня чего надо? — сурово спросила я.

— Свидетелем пойдешь? Я в отказе буду…

— Что-то я не поняла, свидетелем чего?

— Да тряпки этой! Я ж сто лет полы не мыл!! Сукой буду, чтоб мне сдохнуть! — Гарик так стукнул себя кулаком в грудь, что свалился со стола.

— Не ругайся, — хмуро попросила я. — Говори конкретно.

Пьянющий Лопата говорить конкретно не мог. Только лупил себя по впалой груди и слезно ругался.

— Подожди, — остановила я его. — Магазин собирается потребовать с тебя возмещение ущерба, так?

— Ик, — согласился Гарик.

— А ты не соглашайся. Наш дом через полгода сносят, ты подаешь встречный иск жилконторе, запустившей дом до аварийного состояния, и ждешь. Гражданские иски по несколько лет рассматриваются, а через несколько лет по этому адресу не будет ни нас, ни магазина, как юридического лица.

— Чо, чо? — переспросил Гарик.

— Встречный иск, говорю, подавай! — рявкнула я. — Дом сто лет не подвергался капитальному ремонту, трубы сгнили, где твоя вина?

— О-о-о, — протянул Гарик, — ну ты, Сонька, голова-а-а…

— Спокойной ночи, — буркнула я и пошаркала к себе.

Гарик шаркал сзади и громко, забыв о спящих трудолюбивых троцкистах, благодарил. Даже когда я дверь закрыла, стоял под ней и собирал разбегающиеся мысли в кучу — чего и как собирается ответить магазину, как юридическому лицу и лично директору, как лицу физическому.

Ну и зануда, расправляя постельное белье и взбивая подушку, думала я. Включать телевизор и ночник не стала, легла поверх одеяла, положила руки под голову и уставилась в высокий темный потолок. Спать расхотелось. Где-то возле санузла шуршал Лопата и в полголоса материл магазин под ногами, оживший фонарь у складских помещений отбрасывал на стены желтые пятна. Я лежала, таращилась в потолок и думала думу.

Почему Самоед не появился? Его насторожили? Он передумал?

Меня устраивал любой из вариантов, но жаль, что прекратить убийства не получиться. Если он улизнет, Назар Туполев никогда не сможет жить спокойно. Да и я по большому счету тоже. Что засело в голове ненормального убийцы? Если я стану в его глазах основной причины неудачи, не увеличит ли киллер список смертников до пяти персон?

Гарик наконец угомонился, хлопнул своей дверью, и коммуналка погрузилась в тишину.

Через какое-то время часы в комнате Марии Германовны пробили два раза, я уже минут сорок лежала без движения, сна не было. Как, впрочем, и страха. Самоед отдалился, стерся красками и поблек. Я уже не так явно видела его, не представляла лицо человека прильнувшего к винтовке, я так привыкла к странному режиму, что перестала сопротивляться времени без сна. Я никуда теперь не торопилась, просто дышала и смотрела, хотя бы в пустоту.

И, видимо, бездумное, животное состояние обострило чувства и инстинкты. Как-то вдруг, внезапно кожей, не ушами или ноздрями, не взглядом или мыслью, а именно всей кожей, я почувствовала присутствие в комнате другого человека. Рядом кто-то был, воздух в комнате стал гуще. И скопился он у двери, рядом с вешалкой.

Оттуда не доносилось ни звука, темные контуры мебели не поменяли очертаний, все было как всегда — из-за платьевого шкафа выглядывали рукава и полы верхней одежды, повешенной на крюки у входа, белым куском льда возвышался холодильник. Именно когда смолк шум его мотора, мне почудилось чужое присутствие.

Снайпер должен управлять дыханием и уметь контролировать сердцебиение, почему-то вспомнилось. Если я не слышу напряженного сопения, это не значит, что в углу за вешалкой никого нет.

Но я прислушивалась, оглушенная собственным сердцебиением, боялась пошевелиться и выдать себя вздохом, хотя за минуту до этого нормально пыхтела и вздыхала.

— Ох, ох, ох, — сказала громко и медленно, словно бы сонно, поменяла позу. Затекшие под тяжестью головы руки, не лучшие помощники, сейчас бы я электрошокер в онемевших пальцах удержать не смогла. А выдернуть его быстро из кармана тем более.

Только бы он не ринулся, только бы не бросился на меня сейчас! Мне нужно совсем чуть-чуть, что бы руки обрели чувствительность, и прекратилось покалывание в кончиках пальцев.

А может быть, это паранойя? Может быть, я схожу с ума, и никого за вешалкой нет?

Разум говорил, что нет, интуиция твердила — есть, есть, есть. Он зашел, когда я уходила на кухню для разговора с Гариком. Зашел и спрятался. И если бы Лопата не начал нудно благодарить под дверью, Самоед кинулся бы на меня сразу. Зажал рот руками и стиснул.

Теперь ему приходится ждать.

Боже, что мне делать?!?! Я одна в запертой комнате наедине с профессиональным убийцей-диверсантом!

Так, Софья. Только спокойно. Выравнивай дыхание, повертись на постели еще немного и пристрой правую руку на ручке электрошокера.

А на какой шкале он стоит?! На единице или пятерке?!

Не помню, ничего не помню. Страх съел все мысли.

И тут мне показалось, что край куртки, видневшийся из-за шкафа, чуть дернулся.

Точно. Он там. Готовиться к броску. О боже!!

А если похрапеть? Пусть думает, что я почти заснула. Зачем рисковать с внезапностью, если жертва начинает засыпать…

Неумело и малоубедительно я слабо хрюкнула. Раз, через десять секунд другой.

Он ждал. Осмелев, я начала причмокивать и посапывать, думая о том, что будет, если я внезапно включу в комнате свет.

Не исключено, что пуля между глаз мне будет. Он не выстрелил и не метнул нож, пока уверен, что я дремлю.

Что же, что делать?! Кричать? Пожалуй, один звук я успею издать, с трелью выйдет хуже — либо нож, либо пуля воткнутся в горло. Вскочить и подбежать к нему с элетрошокером наперевес? А если вместо кожи, я ткну в собственную куртку? Ведь не предложишь же убийце — уважаемый Самоед, потерпите секундочку, я только курточки раздвину.

Что делать?!

Только «спать». Выманить его из-за вешалки, дождаться пока подойдет на расстояние вытянутой руки, и трахнуть током. Хотя лучше было бы попросить у Антона настоящий пистолет хотя бы и с резиновыми пулями. А еще лучше попросить у генерала «троюродную сестру из Мариуполя» под кровать. А если бы знать заранее, что в коммуналке такая канализационная кутерьма будет, я бы свободно провела и распихала по шкафам трех спецназовцев.

Но знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Так что, спи Сонюшка, похрапывай. Мертвая ты ему не нужна, он тебя допрашивать пришел, а не убивать. Пока не узнает, где Туполев, стрелять не будет.

А если крикнуть по-простому «эй, там за курткой, выходи, базарить будем»?

Ага. Он-то выйдет, с удовольствием, но ты его шокером не достанешь это точно. Так просто он под электричество не подставиться. А у тебя уровень боевых искусств не тот. Так что терпи, сопи и хрюкай.

Как долго я усердно изображала легкий храп, не помню. Время изменилось, секунды превращались в минуты, минуты казались часами, но горло от хрюканья заболело. Если так дело пойдет, скоро оловянное горло совсем мне откажет, и киллер жертву раскусит.

Что сделать, что бы это прекратить?

Ага, вспомнила — надо поменять позу.

С протяжным полу всхлипом, полу всхрапом, я перевернулась на другой бок, — кстати сказать, спиной к двери, — и затихла.

Никогда не думала, что просто дышать так трудно. Лучше бы я по-прежнему храпела. Так хотя бы на ритм отвлекалась. А в полной, прерываемой лишь легким — как же это трудно! — дыханием тишине, я почувствовала такой ужас, что чуть не задохнулась.

Буквально через пять минут борьба с дыханием начала принимать угрожающие обороты. Я задыхалась в страхе, ловила вздох и усмиряла выдох, почти теряла сознание…

Но он вышел. Осторожно, чтобы не скрипнула половица, подкрался к кровати, протянул ко мне руку…

Что было силы, я взвилась с постели в воздух, взмахнула кулаком, с зажатым элетрошокером, и ударила пустоту.

Он тоже не достал меня. Отскочил в противоположный от двери угол и замер там, тяжело дыша. Какой-то небольшой предмет мне удалось выбить из его пальцев, с легким стуком это нечто упало на пол и закатилось под письменный стол.

— Стой, где стоишь! — приказала я и, вытягивая в сторону смутной тени в углу правую руку с шокером, левой нашарила кнопку выключателя настольной лампы возле компьютера.

Вспыхнувший свет озарил часть комнаты и попал на фигуру Мишани Коновалова. Да не просто фигуру, а фигуру с очередным кухонным ножом в руке. Лезвие пугающе поблескивало в лучах лампы, Мишаня кривил губы в усмешке, но никаких решительных действий не предпринимал. Ему был нужен Назар Туполев, а не труп студентки Ивановой.

Я скосила глаза под стол и увидела, что некий, выбитый из руки убийцы предмет, всего лишь миниатюрный, заполненный по завязку прозрачной жидкостью, пластиковый шприц. Тягуче сглотнув, я услышала:

— Это не яд, Софьюшка. — Сосед говорил так спокойно, словно не травить меня, а попить чайку зашел. — Там всего лишь легкий наркотик. Точнее, «сыворотка правды». Слышала о такой?

— Угу, — я кивнула.

Во все глаза смотрела я на «тихого, сдвинутого мастерового» и понимала, как жестоко обманулась. Сейчас в моей комнате стоял не пожилой и убогий пугливый инвалид Мишаня, а грозный тигр без возраста и страха. Глаза тигра обволакивали и гипнотизировали, кожа натянулась на скулах и расправила морщины и складки, Самоед был сосредоточен, подтянут и собран.

Я тоже ничего себе собралась.

— Ножик брось на пол, — попросила и угрожающе повела шокером. — Не поднимая руку, просто разожми пальцы.

Последующие события показали, как рано Софья собралась в шпионы, не смотря на всю прочитанную об этой братии литературу. Нормально подготовленный резидент в подобной ситуации обязательно бы добавил — «брось нож и отпихни его ногой в мою сторону, и лучше под кровать».

Самоед разжал кулак, нож с тихим стуком упал на пол и неопытный резидент мысленно поздравил себя с первым успехом — враг разоружен.

Кстати сказать, а дальше-то что? Ну, разоружила студентка диверсанта, ну свет зажгла, а дальше-то чего?! Сидеть у моря, ждать погоды?! Ясна-солнышка-группы-спецназа?!

Нда, придется разговоры разговаривать. До самого утра. Позвонить генералу Ивану Артемьевичу он мне наст. Так же как и добежать до двери и десять секунд возиться с замками и крючками…

Можно бы, конечно, выпрыгнуть через окно в сугроб и дать дёру. Но как вышибить стекло головой, я слабо представляла, и поэтому спросила:

— Где ноутбук?

— А где информация о Туполеве? — улыбнулся мерзкий тигр.

— В голове, — буркнула я.

— Говори. И я уйду.

Верилось слабо, но ведь с чего-то же надо начинать диалог!

— Запоминай адрес, — буркнула и описала дом-штаб в Московском районе.

— Он там? — удивился киллер. Видимо, я правильно сделала, что не начала хитрить и привязалась к конкретному месту.

— Да.

— Откуда знаешь?

— Он ждет Кирилла. Но в доме появиться, — тут же предупредила я, — только после того, как от Кирилла придет подтверждение по электронной почте. Давай компьютер, я покажу куда отправить, адрес там.

— Нда, Софьюшка, — пробормотал убийца, — информация действительно ценная. Что потом собираешься делать?

— Ноги. Взять деньги и смыться.

— Правильное решение, — похвалил Самоед.

— Где ноутбук?

— Давно лежит у тебя под кроватью за желтой коробкой с сапогами, — улыбнулся убийца.

Какой хитрец! Неужели он на самом деле перепрятал компьютер в моей комнате, что бы надежнее повесить на меня убийство Кирилла?! При обыске, ноутбук обязательно бы нашли и тогда бы я не отвертелась.

Я не собиралась лично лазать под кровать и проверять лежит ли там ноутбук, я хотела лишь припомнить, где именно лежит коробка с сапогами — под изголовьем или в ногах, — и заставить Самоеда вытащить компьютер наружу. Лишь на секунду я отвлеклась, припоминая…

Но киллеру было достаточно этой секундной заминки. В каком-то невероятно плавном движении, Самоед, почти сделав колесо, перекрутился, пяткой выбил из моей руки шокер и одновременно подхватил нож с пола. Создалось такое впечатление, что лезвие само, блеснув, подпрыгнуло, и ручка ножа влетела в ладонь убийцы.

Я даже пискнуть не успела, а Самоед уже сидел за моей спиной, прижав кончик лезвия к ямочке под скулой, и обвивал меня за талию свободной рукой. Он положил щеку на мое плечо, приблизил губы к самому уху и предложил:

— А вот теперь поговорим. Начнем все заново, Софья.

— Я уже все сказала, — хрипло и придушенно, боясь неловко дернуть подбородком и насадить его на острую сталь, сказала я.

— А ты повтори, — усмехнулся Самоед.

— Что?

— Все с самого начала.

— Ты ведь все равно меня убьешь? — все так же хрипло и осторожно, спросила я.

— Это зависит от тебя. Есть варианты.

— Какие?

— Наиболее предпочтительный для тебя, прост и не оригинален.

— Ну.

— Ты сейчас, очень медленно дотягиваешься до шприца, что лежит под письменным столом, — монотонно проговорил киллер. — Я делаю тебе инъекцию «сыворотки правды» и верю каждому твоему слову.

Лучше сразу умереть. Насадить себя горлом на нож и скончаться без особенных мучений. Под наркозом я такого наговорю Мишане, что если он, по доброте душевной, оставит мое лицо красивым для гроба, то я уже должна сказать ему большое, человеческое спасибо. Я почему-то представляла, что после признаний кои прозвучат в этой комнате, Самоед порежет меня на ленточки для бескозырок. И гроба в любом случае не миновать.

— Что потом? — сипло спросила я.

— Потом, я продержу тебя под дозой два, три дня, пока не подтвердиться твоя информация и я не закончу свои дела. Думаю, ты понимаешь, о чем речь.

— Я понимаю, что свидетелей убирают…

— Убираю. Но не в нашем случае. Живая ты для меня полезнее. Пока.

Я не верила ни единому его слову. Как только Самоед вколет мне сыворотку, то уберет в любом случае. Держать в запертой комнате коммуналки бесчувственное бревно, опасно. Он рисковать не станет. Сознаюсь я, не сознаюсь, я была приговорена с момента, когда повесила объявление на стене у телефона. Вопрос стоит уже предельно просто — какую смерть я выберу себе? В сознательном или бессознательном виде.

— «Сыворотка правды» одурманит мне голову? — хрипло всхлипнув, спросила я. — Я ничего не почувствую?

— Не почувствуешь, — правдиво ответил Самоед. Я еще раз всхлипнула, и он ободряюще произнес: — Ну, ну, Софья. Мы же с тобой договорились, да? Я только спрошу тебя кое о чем, выясню, все, что нужно и адью. Ты под дозой, я в солнечных республиках. Давай, смелее, наклоняйся.

А если и правда? Наклониться, поднять шприц и позволить вколоть себе наркотик. Самоед поспрашивает, узнает, как плотно висит на его хвосте милиция во главе с Иваном Артемьевичем, и испугается. Зачем убивать буквально при свидетелях?

Да плевать он хотел на всех свидетелей вместе взятых! На нем столько висит, что один лишний труп студентки-заочницы дела не испортит. Самоед столько на себя принял, троим не поднять!

Я тихонько и скуляще заплакала. Слезы быстро стекали по щекам, скатывались до ножа, обвивающего шею запястья, и попадали на руку моего убийцы. Я почти потеряла рассудок от страха и не видела выхода. Никакого.

— Можно, я хотя бы маме позвоню, попрощаюсь? — Я намеренно напоминала убийце, что у меня тоже есть мама, что меня любят и я живая, живая, живая! Теплая и нежная.

— Нет, Софьюшка, нельзя, грустно, в Мишаниных интонациях, сказал киллер. — Делай то, что прошу и останешься жива. — И вдруг, прикрикнул, и острие ножа впилось в кожу: — Ну! Быстро! Наклоняйся!

Что-то горячее потекло по шее, я всхлипнула и потянулась под стол.

И в этот момент, когда я уже почти дотянулась до шприца, голова Самоеда взорвалась. Почти одновременно, или скорее чуть раньше звякнуло оконное стекло, какой-то чавкающий звук раздался рядом с ухом, и липкая горячая масса залепила всю правую сторону моей головы.

Продолжая обнимать меня за талию, Самоед начал откидываться на кровать, я развернулась к нему и дико, истошно завизжала. Чуть ниже правого глаза убийцы зияло пулевое отверстие, вторая пуля снесла верхнюю часть черепной коробки, и мозг, еще живой и ярко-алый пульсировал горячей кровью.

Я отскочила от своего палача, в один момент разогнула, казалось бы сведенные страхом ноги, но не устояла, а забилась в угол и продолжила визжать. Но уже не громко, а тихо и жалобно, как испуганный щенок.

Я не слышала шагов спецназовцев по коридору, не слышала грохота, с которым упала дверь, все заглушило тихое поскуливание — я только видела, как медленно моя собственная дверь начинает падать в комнату. Мгновение, и несколько мужиков в бронежилетах и с автоматами в руках, уже передо мной.

Я забилась в угол и оттуда, повизгивая и всхлипывая, очумело таращилась на спецназ.

— Врача!! — взревел один из мужиков. — Быстро! Она ранена!

Кто-то схватил меня за руку и слабым рывком притянул к себе. Тут же из складок пятнистой одежды был извлечен не чистый носовой платок, и кто-то тихо и нежно провел им по моему лицу.

— Это не ее кровь, — несколько успокоено произнес спецназовец. — Но врача все равно надо, у нее истерика.

Как тряпичную марионетку меня передавали с рук на руки. В узкой тесной комнате было слишком много тяжелых бронированных мужчин, чтобы подхватить сломанную куклу с двух сторон и вывести на улицу. Мне было плохо, меня тошнило и очень хотелось уйти из комнаты, казалось, навсегда пропахшей кровью, теплым мозгом и смертью. Два человека за четыре дня умерли в ней.

С порога квартиры я увидела Туполева и Антона. Хозяин и его телохранитель шли, почти бежали по лестнице мне навстречу, и каждый был готов принять на грудь изломанную марионетку. Антон уже раскрыл объятия, но Туполев его опередил, пожалуй, даже оттолкнул, и я рухнула на него как была — вся в крови и липкой жирной каши из мозга и костных осколков.

— Уведи, уведи меня отсюда, — умоляла я. — Я больше не могу, я больше… я устала-а-а-а!!

— Да, да, спокойно, — бормотал Туполев, — сейчас я тебя уведу. К себе.

Назар подхватил меня крепкой рукой подмышки, прижал к себе и помог спуститься по лестнице. Антон шел сзади, поддерживал и, в отличие от хозяина, не бормотал ничего утешительного.

Внизу у лестницы меня ждал врач. Он быстро осмотрел лицо, голову, буркнул «ни царапины» и достал из кармана синей форменной куртки белый зачехленный шприц:

— Вам надо сделать укол, — проговорил и уверенно задрал мой рукав.

Когда тонкая игла блеснула под светом фонаря и приблизилась к локтю, я дернулась, взвизгнула как ненормальная и отпихнула руку врача:

— Нет, нет, что угодно, только не укол, — и добавила с рыданием, — умоляю.

— Успокойте ее, — возмущенно сказал врач.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — умоляла я, — я не могу укол, я не выдержу…

Врач обескуражено взглянул на Туполева. Тот тряхнул меня как следует, хотел что-то приказать, но я вцепилась в него всеми когтями и зашептала:

— Не надо, не надо укола. Он… он тоже хотел сделать мне укол… я, я не выдержу… Я сама, сама успокоюсь.

— Сама? — с сомнением спросил Назар.

— Да. Мне нужно только умыться. Я сама успокоюсь, — уже почти твердо, закончила я.

Туполев обернулся к Антону и кивком головы приказал ему подойти вплотную:

— Веди ее ко мне. Приготовь ванну. — И передав с рук на руки, мрачно добавил: — Я хочу взглянуть на н е г о.

Сказал и быстро поднялся по лестнице.

Бережно поддерживая, Антон вел меня к дому Туполевых. Я болталась в его объятиях как соленая тюлька и слабо лепетала:

— Как вы могли, как вы могли так меня обмануть?! Почему, почему вы не сказали мне о снайперах? Зачем заставили пережить все это?!

Я повторяла и повторяла эти вопросы, заставляла Антона отвечать, и он разговаривал со мной как с перепуганным ребенком, только слова такие не предназначаются для детских ушей:

— Сонечка, мы не могли. Если бы ты начала взывать о помощи, он бы убил тебя или скорее взял в заложники. Прикрылся тобой, как щитом и рвался на выход. А такого исхода, врагу не пожелаешь, Самоед не школьник в Алабаме, он профи.

— А я бы промолчала!

— Нет. Скорее всего, ты бы не выдержала. Такие игры не для хрупких девушек.

— Но хоть намекнуть о наблюдении, вы могли?! Если не о снайперах, то хотя бы о наблюдении — «Сонечка, мы с тобой, мы рядом, не волнуйся»…

— Тоже никак. Самоед сам снайпер. Если бы ты бросила хотя бы случайный взгляд в окно, он бы все понял. И сразу убил. А так он был почти спокоен…

— Вы нас слушали, — убежденно, без вопросительной интонации, сказала я.

— Да. Мы слушали каждое ваше слово.

— А как же аппаратура, которая могла оказаться у Самоеда? — все еще всхлипывая, я так удивилась, что даже остановила шаг.

— Ну-у-у…

— Не нукай, говори!

— Существуют микрофоны направленного, дистанционного действия, есть пассивные подслушивающие устройства, их практически невозможно обнаружить… то есть мы сидели в квартирах соседей Туполевых и слушали каждое ваше слово. Два снайпера были наготове и ждали только удобного случая, мы были готовы придти тебе на помощь…

— Но почему же мне-то ничего не сказали?! Я же чуть с ума не сошла, с жизнью попрощалась!

Антон подхватил меня под мышки и повел дальше:

— Нельзя было, Сонечка. Ты могла себя выдать.

Мы уже входили в подъезд, уже поднимались по лестнице, Антон без усилий тащил меня вверх и покорно отвечал на все вопросы. Я вцепилась в поручень, остановилась на секунду и сурово взглянула в честные глаза начальника личной охраны олигарха:

— А сразу пристрелить Самоеда, вы не могли? Раз уж снайпера четкие приказания получили… Или хотели надо мной поизмываться, а?

Антон остановился, ответил таким же серьезным взглядом, но, увидев мои сурово нахмуренные брови, не выдержал и улыбнулся насмешливо:

— Когда ты включила в комнате свет, помнишь, куда Самоед отскочил? Вспомни, пожалуйста.

— Ну. Помню. В угол.

— То-то и оно, что в угол. Не к двери метнулся от неожиданности, а сразу ушел в угол, из зоны обстрела. Вот ты, наверное, удивилась, а?

— Точно, — задумчиво протянула я, — удивилась, что он в угол забился…

— А он профессионал, он даже автоматически уходит от освещенного окна, поскольку сам знает, откуда смерть приходит. И потом, вспомни, — когда он выбил у тебя шокер, то куда сел? За спину, прикрываясь тобой от окна. Только когда ты начала нагибаться за шприцем, снайперы смогли стрелять. И если бы ты не успокоила убийцу своим поведением, он бы и наклониться тебе не дал, либо с тобой полез, либо еще как. Поверь, Софья, Туполеву очень хотелось взять Самоеда живым, но твоя безопасность была прежде всего, и снайперы получили приказ на уничтожение.

— Хорошенькая безопасность, — буркнула я и продолжила подниматься. — У ваших снайперов приборов ночного виденья не было? Они не могли уложить Самоеда, когда тот только в комнату пробрался?

— При чем здесь приборы, — шагая рядом и поддерживая меня под локоть, говорил Антон. — Ты не произнесла ни слова, пока свет не включила. Мы предполагали, что раз Самоед ведет с тобой некую игру, то убивать сразу не станет. Кто из твоих соседей Самоед, мы тоже не знали. А стрелять в некую тень, появившуюся в комнате незамужней девушки… такого приказа ни один генерал не отдаст. Вдруг это к тебе безобидный поэт Яков наведался? — закончил слегка язвительно.

— Надо было его сразу, в темноте подстрелить хоть немного, — буркнула я, и пока Антон раскрывал передо мной дверь в туполевскую квартиру, созрела до следующего возмущенного вопроса: — Так вы и у Марии Германовны за мной следили?!

— А как же, — усмехнулся Антон, — мы ребята основательные. И у соседей, и на кухне с Лопатиным слушали. Весь дом был под наблюдением. Мы только коридора не видели и не знали, кто именно к тебе прошмыгнул.

— Нда, — пробормотала я, — здорово вы меня развели. А генерал ваш, так вообще артист. — Я скорчила физиономию и просюсюкала: — «Нельзя, Софьюшка, вам „сестру из Мариуполя“, нельзя микрофончик…» Гады! Я там старалась, выкручивалась, как уж на сковороде…

— Мы не могли, Софья, спугнуть Самоеда. Слишком ценная добыча, генерал еще за его поимку медаль получит…

— И звание народного артиста, — ядовито закончила я.

В квартире Кирилла и Беллы никого не было. Я почему-то думала, что встречу здесь хозяйку, но Белла, видимо, еще не знала, что для нее выбито прощение и боялась вернуться домой.

Антон завел меня в ванную комнату, усадил на край джакузи и долго, придирчиво выбирал соли, пену и режим работы ванны. Горячая вода наполняла причудливо изогнутую емкость, я болтала в ней рукой и никак не могла заставить себя встать и начать раздеваться. Только вопрос Антона:

— Тебе помочь? — вернул мне силы.

— Спасибо, я сама, — сказала и, не дожидаясь его ухода, начала расстегивать олимпийку.

— Вот этот халат совершенно чистый, — сказал парень и, указав на пушистый розовый халатик, закрыл за собой дверь.

Сколько раз я промывала слипшиеся волосы шампунем, не помню. Много. Мне все время казалось, что под пальцами проскальзывает последний осколок кости. В первый раз вода окрасилась в розовый цвет, я выскочила из джакузи и, дрожа, голышом стояла на коврике и ждала, пока вода сольется и наберется вновь.

Горячие юркие пузырьки массировали кожу, волшебный запах банной косметики вскоре уничтожил преследовавший меня запах крови, я прогрелась, расслабилась и провела в джакузи часа полтора, не меньше.

Когда силы вернулись окончательно, я выбралась из воды, заставила себя намазаться кремами и хотя бы чуть-чуть просушить волосы. Махровый халатик Беллы пришелся впору, я выскользнула из ванной и увидала, что во всем доме, кроме одного помещения, выключен свет.

Шлепая босыми, горячими пятками по коврам и паркету, я прошла на свет и обнаружила Назара Туполева, одиноко сидящего на высоком кухонном табурете перед пустой рюмкой и бутылкой бренди. Никакой милиции и свиты рядом не было, только пустая рюмка, бутылка и чистая Софья.

— Как ты? — едва подняв на меня глаза, спросил Назар.

— Почти в норме, — созналась я и собралась присесть на табурет по другую сторону стола от хозяина.

— Не здесь, — сказал Туполев, — пойдем в комнату.

Мы прошли в гостиную, Назар включил электрический камин и усадил гостью на диван возле обогревателя. Заставил положить ноги на подушки и укрыл их пледом. Сам сел рядом и произнес:

— Кажется, я еще не сказал тебе спасибо.

— Не стоит, — я помотала не подсохшими прядями, — это все ради Кирилла.

— Понятно, — кивнул он. — Но ты еще не все знаешь. Во-первых, если бы ты не согласилась исполнить свою роль до конца, Самоед ушел…

— Как это? — перебила я. — Антон сказал, что за домом плотно вели наблюдение.

— Да, вели. Но это не работает против Самоеда. Два часа назад мы обыскали его комнату, и нашли лаз в полу. Когда-то, еще при первом хозяине, из складских помещений магазина на второй этаж вела винтовая лестница. После революции лаз просто забили, цементировать не стали. Видимо, Самоед поработал в архивах, нашел старый план дома и узнал про лестницу. Он аккуратно вскрыл пол, приделал к крышке с обратной стороны петли… если не знать, что лаз вскрывали из магазина это совершенно не заметно, потолки высокие. В общем, Самоеду потребовалось бы не больше чем полминуты, что бы спуститься в магазин, открыть канализационный люк с полу магазина и уйти под землю. Там бы мы его не достали.

— А сторож магазина?

— Сторож? Против Самоеда? Не смеши меня, Софья.

— Так вот почему умер Петр Апполинарьевич, — протянула я.

— Ты о прежнем хозяине комнаты говоришь?

— Да. Он умер от отравления и теперь я почти уверена, что это дело рук Самоеда.

— Скорее всего, — кивнул Туполев. — Рядом с ним ничего просто так не случается. Он укрепил дверь своей новой комнаты, и штурмовому отряду пришлось бы потратить время на ее устранение, а он за эти секунды успел бы уйти. Мы думаем, что и канализационный засор, произошел в вашей квартире не случайно. Самоед, конечно, не мог знать, что лопнет труба, он хотел только затопить пол в квартире, — пока тряпка забивала сток, он на всю мощность воду в ванной включил, — и пройти в магазин для проверки путей отхода. Не стоят ли ящики на люке в полу, не загроможден ли путь и так далее. Пока соседи и дирекция магазина, задрав головы, ругались у макарон, он везде прошелся.

— Все проверил, все было в порядке?

— Да.

— А вторая причина, по которой майка Гарика оказалась в трубе?

Туполев налил мне и себе бренди, вложил бокал в мою руку и, только посмотрев, как я сделала глоток, проложил:

— Скорее всего, он решил внести сумятицу в жизнь квартиры. Это когда все бегают, все при деле, каждого лишнего человека видят и спросят — а вы кто, а вы зачем? Он намеренно поил «виновника» происшествия в своей комнате до глубокой ночи, Лопатин потерял счет времени и по наводке Самоеда отправился беседовать с тобой. Самоед знал — ты настороже, дверь заперта, ключ в замочной скважине и так далее, вплоть до подпирающего дверь шкафа.

— А если бы я приняла Гарика у себя, а не отправила на кухню? Как бы он тогда поступил?

— Не знаю, — мрачно ответил Туполев. — Но, скорее всего, Лопатин был направлен к тебе для проверки — откроешь ли ты ночью дверь соседу или нет? Может быть, после Лопатина, он сам бы к тебе постучал, но ты вышла, оставила дверь незапертой, и он проскользнул в комнату.

— Как все продуманно и сложно в этих играх, — вздохнула я.

— Самоед был лучшим игроком, Софья, — серьезно сказал Назар.

— Спасибо, — со слезой в голосе, пробормотала я.

— За что? — удивился он.

— За то, что ты мне все это рассказал. Оказывается, все было не напрасно. Я думала, что просто сидела глупой овцой на привязи, а оказывается, все было не зря.

— Да. Если бы ты не выдержала, он бы ушел.

— Вот только, Кирилл, — опустив глаза, пробормотала я. — Я никак не могу отделаться от мысли, что если бы я не привела его в дом Самоеда, он был бы жив. Я виновата, я причина его гибели.

Туполев встал, прошел до окна и, глядя на освещенные окна в моем доме, — видимо, там продолжали работать криминалисты и следователи, — сказал:

— Это не ты. Это я. Мы нашли в бумагах Самоеда график передвижений Кирилла. Судя по подготовке, он собирался взорвать его машину и оставить следы, указывающие на конкурентов. Ваш дом сносят через четыре месяца, Софья. Самоед не мог ждать. Через неделю или две, он все равно убил бы Кирилла. А потом меня. Я бы обязательно приехал хоронить брата.

Плечи Назара горбились, руки он держал в карманах брюк, поза была такой горестной, что не было слов, что бы его утешить. Для такого горя нет слов. Он всегда будет чувствовать себя виновным в нескольких смертях. И теперь, я понимала Назара, как никто.

— Я хочу закончить рукопись Кирилла, — тихо в спину, сказала я. — Он рассказал мне, чем закончиться роман о Коумелле. Ты мне разрешишь это сделать?

Туполев вернулся на диван, взял со столика бокал и, не глядя на меня, сказал:

— Я буду благодарен. Что я могу для тебя сделать сейчас?

Я ответила не раздумывая:

— Помоги мне уехать. Сегодня, сейчас или завтра, я хочу уехать куда-нибудь, где тепло, где ничего ни о чем не напоминает.

— Хорошо. У тебя есть заграничный паспорт?

— Да.

— Какая страна тебя устроит?

— Любая. Лучше Турция.

— Почему? — немного удивился Туполев, а я смутилась:

— Я ездила туда в свадебное путешествие с мужем. В Анталию.

— Тебя интересует какой-то определенный отель?

— Нет. Хотя, пожалуй, да. Я была там счастлива.

Эпилог

Туполев ждал меня в баре аэропорта Шереметьево-2.

После ночного разговора я больше его не видела, казалось, он избегал встреч, и даже Антона увез с собой. Утром, когда я проснулась в гостевой спальне, дома была только Белла — моя «мадам Зеро». Она испугано косилась в мою сторону, не до конца, но, все же понимая, какую роль сыграла странная гостья в ее жизни. Вероятно, Туполев не совсем прозрачно намекнул невестке, что только благодаря моему вмешательству она и Борисов получили прощение.

Как лучшая молчаливая подружка Белла сходила со мной в дом троцкистов, дрожа, смотрела на стул, в котором я нашла ее мертвого мужа, ждала, пока я сбрасываю в чемодан летнюю одежду с вешалок, и ни о чем не спрашивала. «Мадам Зеро» была умной женщиной. Мы расстались с теплой грустью.

Я думала, что в аэропорту меня будет ждать тур-оператор с билетами и путевкой, но к автомобилю, что привез меня с вокзала в Шереметьево, сразу подошел Антон. Как всегда молчаливый и сосредоточенный, он провел меня через зал и проводил до бара, где за столиком сидел Туполев. Я села, а он остался ждать невдалеке. Стоял и наблюдал, как я разговариваю с его хозяином.

После кратких и каких-то неловких приветствий, Назар протянул мне конверт:

— Здесь билеты, путевка и информации о счете, на который я перевел все деньги с форс-мажорных счетов Кирилла. Вот пластиковая карта, надеюсь, отдохнуть, ее хватит, — скупо обронил.

В прежней жизни студентка Иванова обязательно встала бы в позу. Новая Софья положила конверт и кредитку в сумочку и произнесла:

— Спасибо.

Я закурила, Назар сделал знак официанту, и нам принесли соки и коньяк. Поворачивая и грея в руке бокал, Туполев исподлобья смотрел на меня, вроде бы собирался что-то сказать, но никак не решался. Я взяла свой бокал, чокнулась и сделала глоток.

— Я хочу с тобой поговорить, — наконец начал он.

— О чем?

— Ты можешь вспомнить, что делала, после первого звонка Самоеда? Что ты делала, — с нажимом, повторил Туполев, — после того, как он первый раз позвонил и предупредил, что позвонит позже?

— Не помню, меня тошнило, — очень удивленно сказала я. — А в чем собственно дело?

— Тебя тошнило двадцать минут?

— Да. Я не понимаю, к чему эти расспросы?! Самоед перезвонил второй раз буквально через минуту, проверил, занята ли линия, и я очень испугалась. Сидела, держала мобильник в руке и никак не могла отважиться звонить Антону. Мне было страшно до тошноты. Почему это тебя интересует сейчас?

— Есть причина, — буркнул Туполев и спросил более приветливо: — Когда ты возвращаешься?

— Еще не решила.

— Но ты вернешься? — с напором спросил он.

— Скорее всего.

Назар оглядел зал, откинулся на кресле и, глядя в упор, бросил:

— Тогда я приглашаю тебя на работу.

Я поперхнулась дымом, и хотя ожидала всего, вплоть до признания в любви и следующих нелепых расспросов, выпучила глаза:

— В качестве кого?! У тебя мало народу в бухгалтерии?

— Ты не поняла. Мне не нужны экономисты.

— Тогда кто тебе нужен? Заместитель?

Назар рассмеялся и помотал головой:

— Нет. Заместитель мне тоже не нужен. Много лет назад моя мама сказала, что ее старший сын — Человек-Топор. Если я размахнулся, уже не остановить. Ты первый человек, который, кроме отца, смог меня остановить. Это правда. До меня уже доходят слухи, что Город не понимает, как это я отпустил Борисова…

— А ты морду-то, успел ему набить? — перебила я.

— Ну-у-у, разве это набить, — усмехнулся Туполев. — Так, несерьезно по скуле смазал. Иначе просто нельзя, уважать перестанут, — став в одно мгновение серьезным, закончил Туполев тему. — Так как, ты согласна?

— Я пока не понимаю, в качестве кого я тебе нужна? В качестве чехла на лезвие Человека-Топора?

— Примерно. Не понимаю, почему и как, ты смогла в тех условиях заставить меня затормозить. Думал, но до сих пор не понимаю. И я бы хотел, что бы так было дальше. Мне нужен трезвый человек, которому я смогу доверять.

Я затушила сигарету в пепельнице, подумала пару минут и спросила в свою очередь:

— Для этого ты сделал меня богатой? Что бы избежать подозрений в подкупе? — некоторая обида прозвучала в моем голосе.

— Примерно так, — согласился Назар. — Ты нужна мне свободная и независимая от всего. В том числе от материальных проблем.

— Я обещаю тебе подумать, — сказала я. — Но пока, я не готова.

— Я буду ждать, — очень серьезно, глядя мне в глаза, сказал магнат.

Я и Антон стояли в конце очереди на таможню. Уходя из аэропорта, Туполев кратко приказал парню «проводишь ее», Антон подхватил мой чемодан, и теперь мы стояли, окруженные людьми, багажом, и не знали о чем говорить. Два дня назад мне показалось, что Назару не слишком нравиться расположение начальника личной охраны к моей персоне, но сегодня он, вероятно, намеренно оставил нас вместе. Туполев умный человек, после его предложения у меня появятся вопросы и лучше чем Антон, никто на них не ответит. Но я молчала. Мне было интересно, информировал ли олигарх подчиненного о свом решении?

— Ты вернешься? — неожиданно спросил Антон.

Я подумала секунд двадцать и ответила:

— Скорее всего, да, остались незавершенные дела. Я тут кое-кому пообещала замуж выйти.

— Кому?! — опешил парень.

— Забыл? Пиит Яков.

— О, господи, зачем тебе это нужно?! — с искренним недоумением протянул Антон и покраснел.

Пунцовые щеки обычно невозмутимого и молчаливого охранника выглядели умилительно, и я невольно подумала: «Вот еще один кандидат. „Мальчик из хорошей семьи“. В кармане всегда запас чистых носовых платков, что бы смахнуть пылинку с Мерседеса хозяина.» Подумала и устыдилась. Антон приличный человек. Если бы не его постоянная поддержка, которую я чувствовала даже на расстоянии, не знаю, как бы я пережила жуткую историю.

И потому ответила с полной серьезностью:

— Я не смогу жить в той комнате. Я даже вхожу в нее с трудом. Пусть там живет Яков.

— Но замуж?!

— А ты устроишь поэту прописку на мое место?

Антон посмотрел в сторону, пошевелил губами и бровями, — мне всегда нравились люди, обдуманно подходящие к любому вопросу, — и почти уверено, ответил:

— Думаю, да.

— Тогда, договорились. Замуж я не выхожу. Спасибо, Антон, а то как-то неловко получается — второй муж, второй развод. Кстати, Туполев мне тоже предложение сделал.

Какой-то бес вселился в меня, догадываясь, о явной симпатии молодого мужчины, я продолжала его подкалывать.

Голубые глаза Антона застыли на моей переносице, а губы выдавили:

— Патрон?!

— А ты знаешь еще какого-то другого Туполева? — поинтересовалась я и, не выдержав комизма ситуации, рассмеялась: — Он предложил мне работать на него.

— Работать? У нас? Невероятно. Кем?

— Чехлом для топора.

— Кем-кем? — быстро переспросил Антон.

— Честно говоря, сама не очень понимаю, но твой патрон с «зачехленной» формулировкой согласился. Так как, принять предложение? Войти в вашу команду.

Антон опять не ответил сразу. Впервые я видела мужчину так серьезно относившегося к любому моему слову.

— Тебе надо как следует подумать, — наконец, произнес он.

— Что, рубль вход, два выход? — усмехнулась я, хотя внутри все почему-то сжалось.

— Примерно так.

— Назар придирчиво подбирает людей в свою команду?

— Не то слово.

— Мне лучше отказаться? — наступил так называемый «момент истины», я чувствовала, что Антон сейчас абсолютно откровенен, и засыпала его вопросами. Не исключено, что именно ради этого разговора Туполев и оставил начальника охраны в аэропорту.

— Не уверен. Патрон порядочный человек, что бы о нем не говорили.

— У вас казарменный порядок? — быстро спрашивала я.

— Нет. Ты же помнишь, у нас даже офис виртуальный. Был. Какая в нем казарма. Шеф подбирает людей, только в которых абсолютно уверен.

— Приятно слышать, — пробормотала я. — Но почему-то он спрашивал меня о том, что я делал в течении двадцати минут после первого звонка Самоеда мне на мобильник.

— Это когда ты у свекрови скрывалась? — уточнил охранник.

— Да.

Антон задумался, взъерошил волосы пятерней и хмуро ответил:

— Мы тогда сидели на прослушке, Самоед связался с тобой…

— Подожди, — перебила я. — Раньше ты говорил, что прослушивать мой телефон вы начали только после первого выхода Самоеда на связь?! Вы меня с самого начала подслушивали?!

— Да, — кивнул Антон и даже не смутился. — Мы же не дети. С самой первой минуты ты была под наблюдением.

— Вот и верь после этого людям, — вздохнула я. — Так что там не так с этими двадцатью минутами?

— За эти двадцать минут генерал отправил группу для твоего задержания, — хмуро сказал Антон. — Их остановили буквально на пороге квартиры твоей свекрови.

— Что?!?!

— А ты как думала! — громче, чем следовало, сказал парень. — Киллер вышел с тобой на связь, ты начала торговлю — «в компьютере спрятаны деньги, ты мне ноутбук, я тебе информацию по Назару», — что мы должны были подумать?! Ты не перезваниваешь…

— Меня тошнило от страха, — тихо сказала я.

— Прости, но в тот момент мы об этом не знали.

— Кто приказал направить ко мне группу захвата? Назар? Ты?

— Генерал, — буркнул Антон, — он тобой задницу прикрывал, убийство Кирилла еще на нем отзовется. Ему надо было хоть кого-то задерживать.

— Молодцы, ребята, — хмуро похвалила я. — На студентку группу захвата посылать…

— Не надо, Софья, — еле слышно попросил Антон, — Мы не могли рисковать. Первый раз получилось зацепить Самоеда. Никто не думал о благодарности, все просто выполняли свою работу. Кстати о работе. Ты вернешься? — уже торопливо, подходила моя очередь на таможню, спросил он.

— Да.

— Я буду ждать.

Прелестно. Три мужика — пиит Яков, магнат Туполев и охранник Антон, — ждут моего возвращения. Есть от чего потерять голову бедной девушке.

Чрез две недели причесываясь в номере отеля перед зеркалом, я заметила в волосах первую седину. Белые волосы проступили целыми прядями.

Content

Оксана Николаевна Обухова
Пристрелите загнанную лошадь

1 часть Субмарина «ООО „Альянс“ владелец Тушкоев И.А.»

2 часть. Тротуары ада

3 часть. «Умные долго не живут, Софья…»

Эпилог