Вера Каспари

«Воскресшая жертва»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

В то воскресное утро город был тих, миллионы жителей Нью-Йорка, которые по необходимости или по собственному желанию остались в городе на летний уик-энд, были вялы и подавлены влажной жарой. Над городом висел туман, по запаху и на вкус он напоминал воду, в которой уже ополоснули слишком много стаканов из-под содовой. Сидя за столом, с пером в руке, я был горд сознанием того, что среди этих миллионов жителей лишь я, Уолдо Лайдекер, бодр и занят трудом. Прошедший день, полный потрясений и бед, наполнял меня грустью. Теперь я собирался с силами, чтобы писать эпитафию на смерть Лоры. В моем горе в связи с ее неожиданной и ужасной смертью меня утешала мысль о том, что, доживи она до зрелого, преклонного возраста, о ней бы забыли, а жестокие обстоятельства ее ухода из жизни и гений ее почитателя давали Лоре прекрасную возможность обрести бессмертие.

В дверь позвонили. Едва звуки звонка стихли, вошел Роберто, мой слуга-филиппинец, и сказал, что меня хочет видеть некто мистер Макферсон.

— Марк Макферсон! — воскликнул я и, приняв облик человека, готового встретиться с самим Муссолини, велел Роберто попросить мистера Макферсона подождать. Магомет не спешил встретиться с горой.

Визит отнюдь не рядового сотрудника полицейского управления (хотя я до сих пор не знаю точно его звания и должности) — своеобразная честь. Людей менее значимых бесцеремонно допрашивают в главном полицейском управлении. Но какое отношение имел молодой Макферсон к расследованию этого убийства? Его успехи по службе связаны были скорее с политическими, а не с уголовными преступлениями. В тяжбе между организацией «Жители Нью-Йорка» и Объединением производителей молочных продуктов его расследование повлекло за собой (по крайней мере, так писали газеты) снижение цен на молоко на один пенни за кварту. Сенатский комитет поручил ему расследовать случаи рэкета с рабочей силой, а недавно группа прогрессистов выдвинула его на пост руководителя национальной компании по расследованию доходов в оборонном производстве.

Из-за полузакрытой двери кабинета я наблюдал, как он беспокойно вышагивает по гостиной. Я сразу понял, что он относится к той категории людей, которые делают вид, что презирают всякое эстетство, что он настоящий Кассио, чьи худоба и ущербная внешность подчеркивались темно-синим двубортным пиджаком из шерстяной ткани, простой белой сорочкой и унылым галстуком. У него были длинные напряженные руки, тонкое лицо, внимательные глаза, форма его носа говорила о том, что он прямой потомок тех суровых шотландцев, которые настолько обостренно реагировали на всякого рода пороки, что даже крылья носа у них становились агрессивными. Его плечи были высоко подняты, держался он подтянуто и прямо, как будто постоянно чувствовал, что за ним кто-то внимательно наблюдает. Его раздражала моя гостиная; человеку такого сильного мужского темперамента, как он, должно быть отвратительно изысканное совершенство. Признаюсь, было бы даже дерзко ждать от него какого-то одобрения. Разве не было с моей стороны несколько самоуверенно вообразить, что напряженное внимание, с которым он изучал мою отнюдь не малоценную коллекцию английского и американского стекла, — доказательство моего хорошего вкуса?

Я заметил, что он хмуро уставился на предмет моей особой гордости. Профессиональная привычка заставляла его обращать внимание на детали. На каминной полке в гостиной Лоры он, конечно, заметил парную моей шарообразную вазу из ртутного стекла. Он протянул к ней руку.

Я, как тигр, вскочил со стула.

— Осторожно, молодой человек, эта штука бесценна.

Он обернулся так резко, что ковер под его ногами заскользил по гладкому полу. Пока он восстанавливал равновесие, на полках позванивали фарфор и стекло.

«Как слон в посудной лавке», — заметил я. Игра слов вернула мне юмор. Я протянул ему руку.

Он механически улыбнулся.

— Я пришел, чтобы поговорить о деле Лоры Хант, мистер Лайдекер.

— Хорошо. Присаживайтесь.

Он осторожно сел на шаткий стул. Я предложил ему сигарету из шкатулки в стиле Хэвиленда, но он достал трубку.

— Вы, по-видимому, достаточно хорошо разбираетесь в преступлениях, господин Лайдекер. Что вы думаете об этом деле?

Я смягчился. Ни один писатель, даже известный, не может остаться равнодушным к своему читателю, будь тот самым заурядным.

— Я польщен, что вы читали «В скором времени».

— Потому что моя газета случайно раскрылась на этой странице.

Его ответ покоробил меня. В мире, в котором я вращаюсь, каждая личность щедро выставляет себя на всеобщее обозрение, дружба предлагается без всякого смущения. На этом фоне его равнодушие меня удивило. Я решил показать, каким я могу быть обаятельным.

— Вы можете не быть поклонником Лайдекера, мистер Макферсон, но я, признаюсь, слежу за вашей карьерой с затаенным волнением.

— Вы, должно быть, достаточно осведомлены, чтобы не доверять всему, что пишут в газетах, — сказал он сухо.

Но меня нельзя было сбить с толку.

— Разве расследование уголовного дела не выходит за пределы вашей деятельности? Это же пустяк для такого человека, как вы, за которым числится столько побед.

— Мне поручили расследовать это дело.

— Должностная политика?

Тишину в комнате нарушало лишь попыхивание его трубки.

— Сейчас август, — рассуждал я, — комиссар полиции в отпуске, его заместитель с неодобрением воспринимает ваши успехи, а мелкое убийство сейчас в некотором роде вещь немодная, и обычно после того как пройдет первая сенсация, оно отодвигается на вторую полосу газет или еще дальше. Вот он и нашел удобный способ, чтобы поколебать ваш авторитет.

— Истинная правда, если вы хотите ее знать, — ему явно была неприятна необходимость объясняться, — состоит в том, что шеф знал, что накануне вечером я собирался смотреть встречу бейсбольных команд «Доджерс» и «Бостон».

Я был в восторге.

— Пустяковая вражда порождает нечто гораздо большее.

— Гораздо большее! Женщину убивают в ее квартире. И что же? Это сделал мужчина. Надо найти его. Поверьте мне, мистер Лайдекер, сегодня вечером я все-таки буду смотреть бейсбол. Даже сам убийца мне в этом не сможет помешать.

Задетый за живое его вульгарным комментарием по поводу моей любимой Лоры, я произнес с издевкой:

— Что, бейсбол? Неудивительно, что ваша профессия переживает тяжелые времена. Великие сыщики не знали ни отдыха, ни покоя, упорно идя по следу.

— Я работяга, и у меня, как и у всех, есть рабочий день. Если вы рассчитываете на то, что я буду работать сверхурочно над разгадкой этой третьесортной истории, вы, по-видимому, имеете в виду кого-то другого.

— Преступления не прекращаются по воскресеньям.

— Посмотрев на вашу погибшую знакомую, мистер Лайдекер, могу дать голову на отсечение, что тот, кто это сделал, в воскресенье отдыхает, как и все остальные. Вероятно, он спит до полудня и пробуждается лишь после трех порций бренди. Кроме того, несколько человек разрабатывают для меня детали этого дела.

— Для человека, добившегося того, чего добились вы, мистер Макферсон, расследование простого убийства представляет такой же интерес, какой колонка цифр для дипломированного бухгалтера, начинавшего когда-то простым счетоводом.

На этот раз он рассмеялся. Налет жесткости постепенно спадал. Он задвигался на стуле.

— На диване вашей ноге будет удобнее, — мягко произнес я, стараясь убедить его пересесть на диван.

Он нахмурился:

— Вы наблюдательны.

— Макферсон, я заметил, что вы осторожно ступаете на ногу. Большинство людей вашей профессии топают, как слоны. Но, раз вас это задело, позвольте заверить вас, что это не заметно. Мой очень сильный астигматизм позволяет мне видеть недостатки других.

— Это не недостаток, — возразил он.

— Служебный сувенир? — спросил я.

Он кивнул головой:

— «Вавилон».

Я вскочил со стула.

— Осада «Вавилона» на Лонг-Айленде! А вы читали мою вещь? Подождите… неужели вы тот, с серебряным протезом в малой берцовой кости?

— В большой берцовой кости.

— Восхитительно! Мэтти Грейсон! Вот это был человек! Сейчас убийцы не те, что были раньше.

— Верно.

— Скольких сыщиков он уложил?

— Троих из автомата в доме своей тещи. Потом несколько наших пошли вслед за ним по аллее. Трое погибли, еще один парень — он получил пулю в легкие до сих пор на севере, в Саранаке.

— Почетные раны. Но вам не стоит так остро реагировать. Вы же действовали смело, когда вернулись!

— Мне повезло, я вернулся. Было время, мистер Лайдекер, когда я видел свое призвание в том, чтобы работать ночным сторожем. И смелость тут ни при чем. Работа есть работа. Черт побери, я боюсь стрельбы так же, как коммивояжер, который имел дело со слишком многими фермерскими дочками.

Я громко расхохотался.

— Несколько минут назад, Макферсон, я опасался, что вы начинены всеми шотландскими добродетелями, за исключением чувства юмора и вкуса к хорошему виски. Кстати, как вы относитесь к виски?

— Хорошо.

Я налил ему неразбавленное виски. Он выпил, как будто это была свежая вода из озера Лох-Ломонд, и протянул пустой стакан за следующей порцией.

— Надеюсь, вы не сердитесь на меня за тот шум, который я поднял по поводу вашей газетной колонки, господин Лайдекер. По правде говоря, я изредка ее читаю.

— Почему же она вам не нравится?

Он ответил без промедления:

— Вы пишете гладко, но вам нечего сказать.

— Макферсон, вы сноб. Более того, вы шотландский сноб, а, как заметил такой авторитет, как Теккерей, в мире нет более агрессивного существа.

Он сам налил себе еще виски.

— Как вы представляете себе хорошую литературу, мистер Макферсон?

Когда он смеялся, он был похож на юного шотландца, который только что прочувствовал, что такое удовольствие, и при этом не ощутил страха перед греховностью своего поступка.

— Вчера утром, после того как был обнаружен труп и мы узнали, что Лора Хант отвергла ваше приглашение поужинать с вами в пятницу вечером, сержанта Шульца отправили к вам, чтобы он вас расспросил. Он задал вопрос, что вы делали в тот вечер…

— И я ответил ему, — прервал я, — что ужинал в одиночестве, корил эту женщину за то, что она меня покинула, затем, сидя в ванне, читал Гиббона.

— Ну, и знаете, что сказал Шульц? Он сказал, что этот писатель, Гиббон, должно быть, очень горячит вас, если вы его читаете в холодной ванне. — После короткой паузы он продолжил: — Я-то читал Гиббона, все его работы, и Прескотта, и Мотли, и Джозефуса «Историю евреев». Их откровения действительно способны распалить воображение.

— Читали в колледже или в por le sport[1]? — спросил я.

— Разве есть у сыщика возможность посещать колледж? Когда тебя на четырнадцать месяцев укладывают в больницу, то что тебе остается еще делать, кроме как читать книжки?

— И именно тогда, я полагаю, вы заинтересовались социальными причинами преступности?

— До этого я был глуп, — скромно признался он.

— И автомат Мэтти Грейсона был вам совсем не страшен. Вы, может быть, так и оставались бы глупым сотрудником из отряда по борьбе с убийствами.

— Вам, мистер Лайдекер, нравятся люди с какими-то изъянами?

— Я уже давно разочаровался в совершенстве Аполлона Бельведерского.

Роберто объявил, что завтрак готов. Как человек воспитанный, он накрыл стол на двоих. В ответ на мое приглашение к столу Марк стал отнекиваться, говоря, что пришел не в гости, а по делу, которое неприятно и для меня, и для него.

Заметив его смущение, я рассмеялся:

— Это тоже входит в служебные обязанности. Мы ведь еще и не начинали разговора об убийстве, а я не желаю, чтобы мы во время разговора умирали с голоду.

Двадцать четыре часа назад циничный, но незлобивый полицейский вошел в мою столовую и сообщил о том, что труп Лоры обнаружен в ее квартире. У меня не было ни крошки во рту с тех пор, как сержант Шульц прервал мой завтрак и сообщил, что Лору Хант, отказавшуюся поужинать со мной, застрелили. Чтобы восстановить утраченный мною аппетит, Роберто приготовил почки с грибами, тушенные в кларете. Во время еды Марк описывал сцену в морге, где труп Лоры опознали ее служанка Бесси и ее тетка Сьюзен Тридуэлл.

Несмотря на тяжелые переживания, я все же не мог не отметить, как разительно отличался тон молодого человека, когда он нахваливал поглощаемую пищу, от того, когда он хладнокровно рассказывал об убийстве.

— Когда им показали труп, — прервал он свою речь, чтобы зацепить вилкой очередной кусок, — обе женщины были в ужасе. На труп тяжело было смотреть даже тем, кто не был знаком с этой молодой женщиной. Много крови, — он обмакнул кусочек жареного хлебца в соус, — стандартный патрон калибра 0,18 дюйма… Можете себе представить…

Я прикрыл глаза и представил, как она лежит на обюсонском ковре, как ее, в голубом халате из тафты, в серебряных туфельках на ногах, обнаруживает Бесси.

— Застрелена с близкого расстояния. — Он вычерпывал ложкой соус из тарелки. — Миссис Тридуэлл упала в обморок, но служанка восприняла все стоически. Занятная особа эта Бесси.

— Она была Лоре больше, чем служанка. Наставник, философ и злейший враг всех лучших друзей своей хозяйки. Готовит фантастически хорошо, но самое изысканное мясо приправляет горькими травами. Ни один мужчина, переступавший порог их квартиры, по мнению Бесси, не был достаточно хорош для Лоры.

— Когда наши ребята вошли в квартиру, она была совершенно невозмутима. Открыла дверь и спокойно показала на тело; можно подумать, что обнаружить свою хозяйку убитой для нее обычное дело.

— Такова Бесси, — заметил я. — Но когда она разойдется…

Роберто принес кофе. Восемнадцатью этажами ниже кто-то, сидя за рулем, нажимал на клаксон. Через открытые окна доносились звуки воскресного утреннего радиоконцерта.

— Нет! Нет! Нет! — вскричал я, заметив, что Роберто хочет дать Марку кофейную чашечку с изображением Наполеона. Через стол я протянул руку и взял ее себе, чтобы гостю досталась чашка с изображением императрицы Жозефины.

Он пил кофе молча, неодобрительно наблюдая за тем, как я отвинчивал сердоликовую крышку серебряной коробочки, в которой держал таблетки сахарина. И хотя я всегда щедро намазывал маслом бриоши, но все же суеверно полагал, что, употребляя с кофе сахарин вместо сахара, буду стройным и привлекательным. Презрительное отношение Марка, однако, поколебало это мое убеждение.

— Должен признать, вы небрежно относитесь к своей работе, — заметил я с раздражением. — Почему вы не снимаете отпечатков пальцев?

— При расследовании преступления есть время, когда важнее смотреть прямо в лицо.

Я повернулся к зеркалу.

— Какое у меня сегодня фантастически невинное выражение лица! Скажите, Макферсон, вы когда-нибудь видели такие искренние глаза? — Я снял очки и повернул к нему свое лицо, круглое и розовое, как у херувима. — К вопросу о лицах, Макферсон: вы уже встречались с ее женихом?

— С Шелби Карпентером? У меня с ним встреча в двенадцать часов. Он сейчас у миссис Тридуэлл.

Я жадно ухватился за эту фразу.

— Шелби там! Разве это возможно?

— Он считает отель «Фрэмингем» слишком людным местом. В холле полно людей, ожидающих появления человека, который собирался жениться на жертве убийства.

— Что вы думаете об алиби Шелби?

— А вы что думаете? — парировал он.

— Но вы же согласились с тем, что это совершенно нормально, если мужчина проводит вечер дома, читая Гиббона.

— А что плохого в том, что мужчина идет на стадион, чтобы послушать концерт? — Его пуританские ноздри задрожали. — Среди любителей музыки и коллекционеров художественных ценностей такое времяпрепровождение считается вполне обычным.

— Если бы вы были знакомы с женихом, то не посчитали бы нормальным, что он покупает билет на концерт за двадцать центов. Он считает приличным не маячить на глазах у друзей.

— Я всегда благодарен за информацию, мистер Лайдекер, но предпочитаю составлять собственное мнение.

— Хорошо, Макферсон. Очень хорошо.

— Как долго вы с ней были знакомы, мистер Лайдекер?

— Семь… восемь, да, восемь лет, — сказал я. — Мы встретились в 1934 году. Рассказать вам, как это было?

Марк попыхивал трубкой, комната наполнялась горьковато-сладким дымом. Роберто вошел бесшумно и снова налил кофе. По радио раздавались звуки оркестра, исполнявшего румбу.

— Она позвонила в мою дверь, Макферсон, точно так же, как это сегодня утром сделали вы. Я работал за столом, писал, насколько помню, что-то ко дню рождения одной знаменитой в Америке особы, отца-основателя нашей страны. Я никогда бы не взялся за такую стандартную работу, но меня попросил об этом издатель, мы как раз переживали некую довольно щекотливую финансовую перестройку, и я решил, что этот акт умиротворения будет мне только полезен. Именно тогда, когда я собирался отвергнуть значительную прибавку к жалованью, считая ее индульгенцией за скуку, это милое дитя вошло в мою жизнь.

Я должен был бы стать актером. Если бы мои физические данные более подходили к этой профессии самовлюбленных людей, то я, вероятно, занял бы место в ряду великих моего времени. Сейчас, держа в руках чашечку кофе, Марк видел меня таким, каким я был восемь лет назад, — закутанным в персидский халат, такой же, как на мне сейчас, на ногах деревянные японские сандалии. В таком виде я пошел открывать входную дверь, услышав звонок.

Карло, предшественник Роберто, ушел закупать продукты на день. Мне показалось, она удивилась, что я сам открыл ей. Это было стройное создание, робкое, как олененок, и своей молодой неопределенной грацией похожее на олененка. У нее была маленькая головка, маленькая даже для ее хрупкого тела, и то, как она ее запрокидывала, а также ее веселые, застенчивые, слегка раскосые темные глаза — все это создавало впечатление, что некто, похожий на олененка Бэмби или олениху Бэмби, выбежал из леса и взлетел на восемнадцать лестничных пролетов вверх, в мою квартиру.

Когда я спросил, зачем она пришла, из горла ее вырвался слабый клокочущий звук. От страха у нее пропал голос. Конечно, она много раз обошла здание, прежде чем решилась войти, стояла на площадке, слушая удары собственного сердца, и лишь через некоторое время осмелилась дрожащим пальцем нажать на дверной звонок.

— Ну, в чем дело? — Не желая признаться себе в том, что тронут ее приятной робостью, я говорил нарочито грубо. В то время, мистер Макферсон, я был более раздражителен.

Она заговорила мягко и очень быстро. Припоминаю все сказанное ею как одно предложение, которое начиналось с просьбы извинить ее за беспокойство и заканчивалось обещанием, что я буду очень популярен, если возьмусь подтвердить прекрасную репутацию авторучки, которую рекламировали ее работодатели. Ручке было дано название «Байрон».

Я вспылил:

— Я буду популярен, милая моя! Ваши аргументы, к сожалению, не годятся. Мое имя только украсит вашу дешевую авторучку. Как вы смеете использовать святое имя Байрона? Кто дал вам на это право? Мне очень хотелось бы написать гневное письмо тем, кто производит эти авторучки.

Я старался не замечать ее сияющих глаз, Макферсон. Я не знал тогда, что это была ее идея — назвать так авторучку, и она гордилась этим литературным названием. Она стала настаивать, рассказывать о рекламной кампании, которая обошлась в пятьдесят тысяч долларов и обязательно прославит мое имя.

Я посчитал своим долгом сразить ее сразу:

— Знаете ли вы, каков общий объем того, что я написал, и во сколько это оценивается? Отдаете ли вы себе отчет, что ежедневно за эту дверь выставляются те, кто производит пишущие машинки, зубную пасту и лезвия для бритья и имеет в кармане пятидесятитысячные долларовые чеки? А вы говорите, что гарантируете мне популярность!

Ее замешательство меня тронуло. Я спросил, не зайдет ли она и не выпьет ли рюмку хереса. Конечно, она предпочла бы спастись бегством, но неловко было отказаться. Пока мы пили херес, я заставил ее рассказать о себе. Это была для нее первая работа, на тот момент — предел мечтаний. Она обошла шестьдесят восемь рекламных агентств, прежде чем ее взяли. За ее внешним смущением скрывалась необыкновенная воля. Лора знала, что умна, и готова была пройти через бесчисленные неудачи, но доказать свои способности. Когда она кончила, я спросил:

— Вы думаете, что тронули меня своей историей, что я растаял и готов дать свое согласие?

— И вы дали согласие? — спросил Марк.

— Макферсон, я самый расчетливый человек в Америке. Я ничего не делаю, пока не просчитаю выгоду.

— Вы дали ей свое согласие.

Я стыдливо кивнул головой.

— В течение семи лет Уолдо Лайдекер с энтузиазмом расхваливал достоинства авторучки под названием «Байрон». Если бы этого не было, я уверен, мой сборник никогда бы не разошелся тиражом в сто тысяч экземпляров.

— Она, вероятно, была ужасным созданием, — заметил он.

— В то время — ужасным, но в меру. Я видел ее возможности. В последующую неделю я ее развлекал за обедом. И это было только начало. При моем покровительстве из неловкого ребенка она превратилась в грациозную обитательницу Нью-Йорка. Год спустя никто даже не мог заподозрить, что она приехала из Колорадо-Спрингс. И при этом она оставалась преданной и благодарной. Из всех друзей лишь с ней я готов был делить мою славу. Она стала хорошо известна на вечерних раутах, так же как известен седеющий в стиле Ван Дейка Уолдо Лайдекер или его трость с золоченым набалдашником.

Мой гость не произносил ни слова. В комнате нависла сумрачная тишина. Шотландская благочестивость и бруклинская бедность выработали у Макферсона привычку сторониться шикарных женщин.

— Она когда-нибудь любила вас?

Я вздрогнул, мой голос зазвучал хрипло:

— Лора всегда любила меня. Она отвергала всех своих поклонников в течение добрых восьми лет.

Осложнения начались с появлением Шелби Карпентера. Но объяснение всему будет дано далее. Марк знал цену молчанию, когда имел дело с таким разговорчивым человеком, как я.

— Моя любовь к Лоре, — объяснял я, — была не только стремлением к физическому обладанию хорошенькой девушкой, которое испытывает зрелый мужчина. Это была более глубокая привязанность. Лора сделала меня великодушным. Ошибочно считать, что мы начинаем любить тех, кому причинили боль. Угрызения совести не компенсация. Пожалуй, более гуманно избегать тех, чье присутствие напоминает нам о неприятном прошлом. Великодушие разрастается как зеленый лавр, а вовсе не зло. Лора считала меня самым добрым человеком в мире, и я должен был соответствовать ее представлению. Для нее я всегда был Юпитером и по своему человеколюбию, и по своему уму.

Вдруг я заметил, что в быстром и одобрительном взгляде Макферсона проскользнула тень сомнения. Он поднялся.

— Уже поздно. И у меня назначена встреча с Карпентером.

— Конечно, жених ждет! — Пока мы шли к двери, я добавил: — Интересно, как вам понравится Шелби.

— Симпатизировать кому-то или испытывать неприязнь — не мое дело. Меня только интересуют ее друзья…

— Как подозрительные личности? — спросил я с издевкой.

— Как объект информации. Я, наверное, зайду к вам еще, мистер Лайдекер.

— Когда вам будет угодно. Я искренне надеюсь по мере возможности помочь вам найти того ужасного типа — мы ведь не можем назвать его человеком, — который совершил такой злодейский и безнадежно трагический поступок. А пока я хотел бы, чтобы вы составили ваше мнение о Шелби.

— Вы сами-то его невысоко ставите, не так ли?

— Шелби был частью другой жизни Лоры, — сказал я, держась за дверную ручку, — с моей предвзятой точки зрения, более обыкновенной и менее значимой частью ее существования. Однако, молодой человек, составьте свое собственное мнение.

Мы обменялись рукопожатием.

— Чтобы разгадать загадку смерти Лоры, вам нужно сначала разобраться в тайне ее жизни. А это непростая задача. У нее не было ни тайного состояния, ни спрятанных драгоценностей. Предупреждаю вас, Макферсон, деятельность обманщиков и рэкетиров покажется вам простой по сравнению с мотивами поступков современной женщины.

Он был явно нетерпелив.

— Сложная, изощренная современная женщина. «Сокрывшись, словно червь в бутоне, взлелеянном у розовой щеки». Я в вашем распоряжении в любое время, Макферсон. Au revoir![2]

ГЛАВА II

Хотя изучение убийства составляло отнюдь не малую часть моей работы, я никогда не опускался до изложения таинственной истории. Рискуя выглядеть не совсем скромно, я все-таки процитирую кое-что из своих работ. Фраза, открывающая мой очерк «О звуках и неистовстве»[3] и столь часто воспроизводимая, представляется здесь уместной:

«Когда во время президентской избирательной кампании 1936 года я узнал, что президент — любитель таинственных историй, я проголосовал за республиканцев».

Мое предубеждение не возымело действия. Но я по-прежнему полагаю, что обычная мистика — это переизбыток звуков и неистовых чувств, что более, чем все прочее, свидетельствует о варварской потребности в насилии и мести той застенчивой толпы, которая именуется читающей публикой. Литература, посвященная расследованию убийств, утомляет меня так же сильно, как практика расследования раздражает Марка Макферсона. Все же я обязан воспроизвести эту историю, потому что эмоционально был тесно связан с делом Лоры Хант, подобно тому как он должен был продолжать расследование. Таким образом, я веду свое повествование, воспроизводя не столько криминальный сюжет, сколько любовную историю.

Я сам хотел бы стать ее героем. Воображаю себя печальным персонажем, неосознанно вовлеченным в любовную коллизию, которая началась с насилия и была обречена превратиться в трагедию. Вынужден думать о себе в третьем лице. После пережитых многочисленных нескладных и неудачных приключений меня уберегает от угрызений совести то, что я обращаю неприятные для меня воспоминания в очаровательный сюжет под названием «Жизнь и время Уолдо Лайдекера». Редко в какую ночь мне не удается усыпить себя вместо снотворного такой героической фразой, как, например: «Уолдо Лайдекер хладнокровно стоял на краю скалы, у подножия которой рычали десять тысяч разъяренных львов».

Делаю это признание, рискуя прослыть человеком абсурдным. Мой облик, пожалуй, не слишком героичен. При росте в шесть футов и три дюйма все великолепие моего скелета прикрыто массивной плотью. Однако мои мечты, напротив, тонки и изящны. Вместе с тем осмелюсь утверждать, что, если бы мечты любого так называемого нормального человека, как на картинах Дали, выставлялись на обозрение вульгарной толпы, этот человек лишился бы своей степенности и достоинства. В определенные периоды истории массивная плоть считалась признаком доброго нрава; теперь, правда, мы живем в утомительное время, когда физические упражнения считают святым занятием, а герои всегда стройного телосложения. Я неоднократно обрекал себя на муки, связанные со стремлением сбросить лишний вес, но всегда терпел неудачу, так как полагал, что никакая философия и никакая фантазия не осмелятся посетить тот ум, который, подобно ростовщику Шейлоку, дрожит над каждым фунтом плоти. Итак, к своим пятидесяти двум годам я научился нести бремя своего тела с тем же философским спокойствием, с каким переношу такие неудобства, как жаркая погода или новости с фронтов войны.

И все-таки нельзя писать о себе в героическом стиле в тех главах, где нить истории держит в руках Марк Макферсон. Я давно научился высоко нести свое «я» по миру, в котором в том числе живет и Шелби Карпентер, однако наш молодой сыщик — все же более мощная фигура. В характере Марка нет места слабостям, он, как твердый металл, оставляет свой отпечаток на тех, кто пытается его формировать.

Он ясен, но не прост. Его беспокоят собственные внутренние проблемы. Презирая роскошь, он в то же время очаровывается ею. Он скептически относится к моей коллекции стекла и фарфора, к моему Бидермейеру и библиотеке, но завидует культуре, которая развивает способность ценить внешний лоск. Его замечание о том, что я отдаю предпочтение физически ущербным людям, свидетельствует о его уязвимости. Воспитанный в мире, где ценится лишь совершенство без изъянов, он лишь в зрелом возрасте познал то, с чем я столкнулся, будучи несчастливым тучным подростком: что хромой, заика и слепой в душе более злобны и поэтому более проницательны. Накапливая собственные жизненные обиды, они исследуют страдания и слабости других. А в исследовании — залог находок. Благодаря своим телескопическим очкам я обнаружил у Марка слабость, которую никогда не заметил бы невооруженным глазом.

Жесткость его характера не вызывала у меня зависти. Я завидую крепким костям, железным мускулам, шрамам людей с твердой походкой и суровой военной выправкой. Мои собственные недостатки, тучность, астигматизм, дряблое и бледное тело не могут найти себе никакого героического оправдания. Вот только серебряный протез в большой берцовой кости — подарок умирающего головореза! Это же героический роман в анатомической истории человека.

После ухода Макферсона я еще целый час неподвижно сидел на диване, забавляясь своей завистью. Этот час меня вконец утомил. В поисках утешения я обратился к эпитафии на смерть Лоры. Но строки не выстраивались, слова ускользали. Марк заметил, что я гладко пишу, но ничего больше не сказал. Я обнаружил в себе этот недостаток на фоне всех моих талантов, но никогда себе в нем не признавался. Тем воскресным днем я взглянул на себя как бы со стороны и увидел толстого, суетливого и бесполезного мужчину средних лет, едва ли привлекательного. За все это, по логике вещей, я должен был бы презирать Марка Макферсона, но не мог. Он, со всеми его острыми углами, был тем, кем должен был бы быть я: главным действующим лицом истории.

Главным действующим лицом, а не исполнителем роли. И все-таки исполнение этой роли всеведущего было отведено мне. В качестве рассказчика и исполнителя я буду описывать сцены, которые никогда не видел, и воспроизводить диалоги, которые не слышал. Не прошу извинений за подобную дерзость. Я художник, и мое дело — воссоздать движение, точно так же как я призван создавать настроение. Я знаю этих людей, их голоса звучат во мне, и стоит только закрыть глаза, как я вижу их характерные жесты. Записанные мною диалоги будут более четкими и лаконичными, будут лучше отражать суть характеров, чем произнесенные в действительности, — ведь я могу отредактировать то, что пишу, а их разговоры велись в свободной и бесцельной манере, без соблюдения формы или законов кульминационного развития в построении сцен. Когда же я буду писать о себе как о действующем лице, то буду показывать свои недостатки с той же мерой объективности, как если бы я был не более значительной фигурой в этом мрачном романе, чем кто-либо другой.

ГЛАВА III

Тетка Лоры по имени Сьюзен когда-то пела в музыкальной комедии. Потом она овдовела. Жизненный этап, приходящийся на ее замужество, который можно обозначить просто дефисом, забыт вовсе. В последующие годы за все время нашего знакомства я никогда не слышал от нее каких-либо сожалений по поводу смерти Гораса К. Тридуэлла. Известие о смерти Лоры заставило ее поспешно покинуть летний домик на Лонг-Айленде и устремиться в помпезный дом в центре города на Пятой авеню. Ее сопровождал только один слуга, сумрачный Финн. Дверь Марку открыла Хелга, которая провела его через лабиринт темных переходов в большую голую комнату, где вся мебель, картины и украшения были затянуты бледно-полосатым саваном чехлов.

Для Марка это было первое посещение частного жилища на Пятой авеню. В ожидании он вышагивал по длинной комнате, приближаясь и удаляясь от своего худого, в темной одежде, отражения в огромном, в позолоченной раме, зеркале. Его мысли занимала встреча с покинутым женихом. Лора должна была выйти замуж за Шелби Карпентера в следующий четверг. Они уже сдали анализы крови и заполнили анкеты для получения брачного свидетельства.

Марк прекрасно это знал. Шелби был обезоруживающе откровенен с сержантом полиции, который задавал ему первые вопросы. В кармане пиджака у Марка лежала сложенная копия отчета о последней встрече влюбленных. Факты были обычного свойства, но все же не совсем.

Лора заразилась лихорадкой уик-энда. С первого мая до конца сентября она присоединялась к фанатичной толпе людей, совершавших в конце каждой недели паломничество в Коннектикут. Старомодный дом Лоры, описанный в рассказе «Вызревание Новой Англии»[4], прежде был конюшней. Сад страдал злокачественной анемией; на деньги, которые она тратила на удобрение скалистой почвы, можно было бы ежедневно в течение года покупать по алой орхидее, а по воскресеньям — букет Odontoglossum grande[5] и прикалывать его к корсажу платья. Но она упорствовала в своем убеждении, что экономила огромные деньги, так как пять месяцев в году покупала цветы лишь раз в неделю.

После моего первого визита за город никакие угрозы не могли меня заставить сесть в поезд и направиться в Уилтон. Шелби оказался не столь строптивой жертвой. Иногда она брала с собой Бесси, служанку, и таким образом освобождала себя от домашних обязанностей, которые, по ее уверениям, она любила. В ту пятницу она решила оставить обоих в городе. Ей необходимо было несколько дней побыть одной, сказала она Шелби, отдохнуть от рекламной кампании, проводившейся в пользу крема фирмы «Леди Лилит», и настроиться на медовый месяц. Невесте негоже было выглядеть нервозной. Этот аргумент устроил Шелби. Ему никогда не приходило в голову, что у нее могут быть иные планы. Он не задавал ей вопросов и по поводу ее прощального ужина со мной. Она намеревалась (по крайней мере так она сказала Шелби) покинуть мой дом в такое время, чтобы успеть на поезд, отправлявшийся в десять двадцать.

Они с Шелби работали в одном рекламном агентстве. В пять часов в пятницу он вошел в ее кабинет. Она отдала секретарше несколько последних распоряжений, попудрила нос, подкрасила губы и спустилась с ним в лифте. Они зашли выпить по мартини в бар «Тропикале», обычно посещаемый той категорией людей, которые занимаются рекламой и делают радиопрограммы. Лора рассказывала о планах на неделю. Она не знала точно времени своего возвращения и не рассчитывала на то, что Шелби встретит ее с поезда. Путешествие в Уилтон и обратно было для нее равнозначно поездке в метро. Она сказала, что вернется в среду, и пообещала сразу же позвонить Шелби.

Уставившись в паркетный пол в квартире миссис Тридуэлл, набранный, как шахматная доска, из темных и светлых пород дерева, Марк обдумывал факты. Вдруг он почувствовал, что за его беспокойным поведением кто-то нервно наблюдает. Первое свое впечатление о Шелби Карпентере Марк составил при виде его отражения в большом зеркале. Вид Шелби на фоне зачехленной мебели напоминал яркий, блестящий рекламный киноплакат, украшающий темное гранитное здание старого оперного театра. Его темный костюм, выбранный для траурного дня, не заглушал его живого великолепия. Мужская энергия проступала сквозь загорелую кожу, светилась в светло-серых глазах, накачивала бицепсы. Позднее, когда Марк рассказывал мне о своей встрече, он признавался, что был почти ошеломлен ощущением чего-то знакомого. Шелби произносил слова отчужденно, но его губы, на которых застыла предупредительная улыбка, казались Марку такими же знакомыми, как и его собственные мысли. В течение всей первой беседы и последующих встреч Марк напрасно пытался восстановить в памяти какие-то прежние ассоциации. Загадка сердила его, а безуспешные попытки вспомнить свидетельствовали о том, что что-то внутри его не срабатывало. Встречи с Шелби подтачивали его уверенность в самом себе.

Они сели на стулья в разных концах длинной комнаты. Шелби предложил Марку турецкие сигареты, и Марк взял одну. Подавленный роскошью Пятой авеню, он едва собрался с духом, чтобы попросить пепельницу. И этот-то человек смотрел прямо в дуло автомата.

В ходе мучительного допроса в главном полицейском управлении Шелби держался хорошо. Сейчас, с мягкой интонацией южанина, он повторял детали того трагического прощания и явно демонстрировал, что не желает ни малейшего выражения сочувствия со стороны посетителя.

— Я посадил ее в такси и дал таксисту адрес Уолдо Лайдекера. «До свидания, до среды», — сказала Лора и высунулась, чтобы поцеловать меня. На следующее утро полиция оповестила меня, что Бесси нашла ее в квартире мертвой. Я не хотел этому верить. Ведь Лора была за городом. Так она мне сказала накануне, а ведь она меня раньше никогда не обманывала.

— Мы нашли того таксиста и допросили его, — заметил Марк. — Как только они завернули за угол, она сказала, что не поедет по адресу мистера Лайдекера, и попросила довезти ее до вокзала «Грэнд Сентрал». Накануне днем она позвонила мистеру Лайдекеру и отказалась прийти на ужин. Как вы думаете, почему она вас обманула?

Безукоризненной формы губы Шелби выпускали такие же безукоризненно ровные кольца сигаретного дыма.

— Я не склонен думать, что она меня обманывала. Зачем ей было говорить, что она ужинает с Уолдо, если она не собиралась этого делать?

— Она солгала дважды: сначала об ужине с мистером Лайдекером, а затем о том, что собирается вечером уехать из города.

— Я этому не верю. Мы всегда были честны друг с другом.

Марк принял это утверждение без комментариев.

— Мы расспросили носильщиков, дежуривших на вокзале «Грэнд Сентрал» в тот вечер, в пятницу, и несколько человек запомнили ее лицо.

— Она всегда садилась на вечерний поезд в пятницу.

— В этом-то и хитрость. Единственный носильщик, который клянется, что запомнил Лору в тот вечер, спросил, попадет ли его фотография в газеты. И здесь нас ожидает тупик. Она могла пересесть в другое такси у выхода на Сорок вторую улицу или на Лексингтон-авеню.

— Зачем? — вздохнул Шелби. — Зачем ей было так смешно вести себя?

— Если бы мы знали, у нас, возможно, был бы ключ к отгадке. Теперь о вашем алиби, мистер Карпентер…

Шелби застонал.

— Я не буду заставлять вас переживать все заново. Я уже познакомился с деталями. Вы поужинали в кафе «Мертл» на Сорок второй улице, пошли по Пятой авеню, сели в автобус, направлявшийся в сторону Сто сорок шестой улицы, купили за 25 центов билет на концерт…

Шелби, как обиженный ребенок, надул губы:

— Знаете, у меня были трудные времена. Когда я один, то стараюсь экономить. Я ведь только становлюсь на ноги.

— Экономить деньги не стыдно, — заметил Марк. — Пока что это единственное разумное объяснение, которое кто-либо чему-либо дал. А после концерта вы пошли домой? Это довольно далеко.

— Физические нагрузки для бедных, — слабо усмехнулся Шелби.

Марк отбросил вопрос об алиби и, профессионально быстро переключившись на другую тему, спросил:

— Почему вы до сих пор не поженились? Почему помолвка длилась так долго?

Шелби прочистил горло.

— Деньги?

Шелби по-детски покраснел и с горечью признался:

— Когда я начинал работать на компанию «Роуз, Роу и Сэндерс», то зарабатывал тридцать четыре доллара в неделю. А она получала сто семьдесят пять. — Затем он помедлил, краска на щеках приобрела цвет спелого персика. — Не то чтобы меня задевали ее успехи по службе. Она была такой умной, что я благоговел перед ней и испытывал уважение. И хотел, чтобы она зарабатывала столько, сколько могла, поверьте мне, мистер Макферсон. Но такая ситуация уязвляет мужскую гордость. Я воспитан… в другом отношении к женщине.

— Что же заставило вас все-таки решиться на брак?

Шелби просиял:

— Я сам добился некоторых успехов.

— Но у нее все же была работа лучше вашей. Что заставило вас изменить свою позицию?

— Знаете, дело не столько в этой разнице. Моя зарплата, пусть и не такая высокая, была все же достаточной. И я чувствовал, что у меня хорошие шансы на продвижение. Кроме того, я постепенно выплачивал свои долги. Видите ли, мужчине не к лицу жениться, если на нем висят долги.

— Если это не долги женщине, на которой он женится, — раздался резкий голос.

В золоченой раме зеркала Марк увидел отражение приближающейся фигуры. Она была небольшого роста, одета в глубокий траур, правой рукой поддерживала шпица-померанца, чей темно-рыжий окрас гармонировал с ярким цветом волос хозяйки. Когда она остановилась в дверном проеме, сзади оказались мраморные скульптуры и бронзовые статуэтки, золоченая рама зеркала очертила границы портрета, и эта женщина стала походить на картину одного из подражателей Сарджента, который безуспешно пытался перенести достоинства XIX века в век XX. Марк мельком видел эту женщину во время допроса и подумал, что она слишком молода, чтобы быть теткой Лоры. Теперь он решил, что ей за пятьдесят. Строгое совершенство ее лица казалось почти ненатуральным, будто ярко-бронзовый бархат был натянут на металлическую раму.

Шелби вскочил.

— Дорогая! Несравненная! Вы оправились! Вы так прекрасно выглядите после всей этой невыносимой муки! — Он подвел ее к самому презентабельному стулу в комнате.

— Надеюсь, вы отыщете негодяя, — сказала она, обращаясь к Марку, но глядя на свое шифоновое платье, — надеюсь, вы его найдете, выколете ему глаза, загоните раскаленные иглы в его тело, окунете его в кипящее масло. — Прилив чувств прошел, она подарила Марку очаровательную улыбку.

— Вам удобно, дорогая? — спросил Шелби. — У вас есть веер? Хотите выпить что-нибудь прохладительное?

Если бы привязанность собачки начала ей надоедать, она бы отшвырнула ее от себя с тем же прекрасным безразличием. У Марка она спросила:

— Рассказывал вам Шелби историю своих романтических ухаживаний? Надеюсь, он не упустил ни одного трогательного эпизода.

— Дорогая, что бы сказала Лора, если бы могла слышать вас?

— Она сказала бы, что я ревнивица. И была бы права. Хотя на самом деле я не ревную. И не стану вам угождать.

— Не обращайте внимания на тетушку Сью, мистер Макферсон. У нее свои предрассудки, ведь я беден.

— Разве он не находчив? — заворковала тетушка Сью, лаская собачку.

— Я никогда не просил у Лоры денег. — Казалось, Шелби давал клятву на алтаре. — Если бы она была здесь, она бы тоже поклялась в этом. Я никогда ее об этом не просил. Но она знала о моих финансовых затруднениях и настаивала, просто настаивала, чтобы я взял у нее денег. Она повторяла, что всегда так легко их зарабатывает.

— Она работала, как вол! — вскричала тетка Лоры.

Померанец засопел. Тетушка Сью прижала маленький собачий нос к своей щеке, затем посадила собачку к себе на колени. Заняв такое завидное положение, померанец самодовольно посмотрел на мужчин.

— Не знаете ли вы, миссис Тридуэлл, были ли у вашей племянницы, — Марк с трудом выговорил это слово, — враги?

— Враги? — воскликнула добропорядочная леди. — Все ее обожали. Правда, Шелби, ее все обожали? Друзей у нее было больше, чем денег.

— И это было одно из ее самых главных достоинств, — мрачно добавил Шелби.

— Все, у кого были осложнения, приходили к ней, — с пафосом произнесла тетушка Сью, точно в стиле бессмертной Сары Бернар. — Я много раз предупреждала ее. Именно когда стараешься ради людей, сама оказываешься в трудном положении. Не так ли, мистер Макферсон?

— Не знаю. Я, должно быть, не старался ради многих людей. — Чрезмерный пафос покоробил его, и он стал лаконичен.

Но его раздражение вряд ли умерило восторженность этой леди:

— «Зло, творимое людьми, и после нас живет, добро ж подчас хоронят вместе с нами», — процитировала она, переиначив строку, и слегка визгливо добавила: — Хотя ее несчастный труп еще не захоронен. Но нам следует быть правдивыми и по отношению к мертвым. Для Лоры главным были не деньги, а люди, если вы меня правильно понимаете. Она всегда оказывала услуги людям, с которыми едва была знакома, тратила на них время и силы. Шелби, вы помните ту девушку со странным именем, которая работала моделью? Лора убедила меня отдать ей мою леопардовую шубу. Она совсем не была поношенной. Я могла бы носить ее еще этой зимой и поберечь норковую шубу. Вы не помните ее, Шелби?

Шелби испугался, что бронзовая Диана, которая уже многие годы грозилась спрыгнуть со своего пьедестала вместе с собакой и ланью, осуществит свое намерение.

Тетушка Сью капризно продолжала:

— А работа Шелби? Вы знаете, мистер Макферсон, как он ее получил? Он продавал стиральные машины, или это была оболочка для франкфуртских сосисок, дорогой? Это было в то время, когда вы зарабатывали тридцать долларов в неделю, ведя переписку для школы, в которой учат, как добиваться успеха в бизнесе?

Шелби вызывающе отвернулся от Дианы:

— Чего же здесь стыдиться? Когда я встретил Лору, мистер Макферсон, я переписывал бумаги для Финансового университета. Лора увидела кое-что из моих бумаг, поняла, что я растрачиваю заложенный во мне талант или способности, и со свойственной ей щедростью…

— Это вовсе не была щедрость, — прервала тетушка Сью.

— Она переговорила с мистером Роу обо мне, и через несколько месяцев, когда появилась вакансия, он предложил мне работу. Вы не можете утверждать, что я был неблагодарен, — мягко, всепрощающе улыбнулся он миссис Тридуэлл. — Не я, а она предложила вам все забыть.

— Дорогой, было еще много такого, о чем Лора просила меня забыть.

— Не будьте злопамятны, дорогая. Вы уводите мистера Макферсона в сторону. — Заботливо, как нянька, Шелби с улыбкой поправил подушку тетушки Сью, воспринимая ее злые слова как проявление некой тайной болезни.

Сцена приобрела налет театральности. Марк увидел Шелби глазами женщины, ради ее собственного удовольствия окруженной почитанием, которым он ее обволакивал, как широким маскарадным плащом. Яркие краски в лице, точеные черты, ясные глаза, обрамленные длинными ресницами, манера поведения Шелби — все говорило о том, что он готов услаждать ее. Марк смутно чувствовал, что это ощущение для него не ново. Когда-то раньше он уже испытывал нечто подобное. Негодуя на себя за то, что не может восстановить ускользающее воспоминание, он, с трудом сдерживая резкие ноты в голосе, сказал, что на сегодня их разговор окончен, и поднялся, чтобы уйти.

Шелби тоже встал.

— Я выйду ненадолго на воздух, — обратился он к тетушке, — если вы считаете, что можете какое-то время обойтись без меня.

— Конечно, дорогой. Нехорошо с моей стороны отнимать у вас так много времени. — Оттенок сарказма в словах Шелби смягчил даму. Белые увядшие руки с рубинового цвета ногтями держали его за рукав темного пиджака. — Я никогда не забуду вашей доброты.

Шелби великодушно простил ее. Он предоставил себя в ее распоряжение, как будто уже был мужем Лоры, членом семьи, в обязанности которого входит служить женщине, которая горюет от понесенной утраты.

Она ворковала над Шелби, как любовница, в раскаянии возвратившаяся к своему возлюбленному:

— При всех ваших недостатках у вас хорошие манеры, дорогой. В наше время этого так не хватает большинству мужчин. Простите, что я так раздражительна.

Он поцеловал ее в лоб.

Когда они вышли из дома, Шелби обратился к Марку:

— Не относитесь к миссис Тридуэлл слишком серьезно. На самом деле она больше демонстрирует гнев, чем гневается по-настоящему. Она неодобрительно относилась к идее моей женитьбы на ее племяннице, и сейчас ей надо отстаивать свою точку зрения.

— Что она действительно одобряла, так это то, что Лора выбрала именно вас, — заметил Марк.

Шелби с сожалением улыбнулся:

— Всем нам нужно быть немного добрее, не так ли? В конце концов, вероятно, тетушке Сью неловко, что она досаждала Лоре постоянной критикой в мой адрес, но она слишком горда, чтобы сейчас в этом признаться. Поэтому она сегодня так на меня нападает.

Они стояли под палящим солнцем. Оба очень хотели расстаться, но не решались. Сцена осталась незавершенной. Марк получил недостаточно информации, Шелби не сказал всего, что Марк рассчитывал от него услышать.

В этой короткой паузе в разговоре Марк по-прежнему напрягал свою предательски ослабевшую память, потом прочистил горло. Шелби вздрогнул, будто очнувшись от глубокого сна. Оба механически улыбнулись друг другу.

— Скажите, — жестко спросил Марк, — где я вас мог видеть раньше?

Шелби не знал:

— Я бывал во многих местах, на вечеринках и прочее. Люди мелькают в барах и ресторанах. Иногда лицо незнакомца кажется более знакомым, чем лицо лучшего друга.

Марк покачал головой:

— Бары — не моя стихия.

— Вы вспомните, если будете думать о чем-то другом. Так всегда бывает. — Затем, не меняя интонации, он вдруг спросил: — Вы знаете, мистер Макферсон, что я получатель страховки Лоры?

Марк кивнул.

— Я сам хотел вам сказать об этом. Иначе вы подумали бы… ну… это ведь нормально для вашей работы, — Шелби тактично подбирал слова, — подозревать любые причины. Лора периодически выплачивала страховой взнос, и страховка на случай смерти составила 25 тысяч долларов. Она была записана на имя ее сестры, но после того, как мы решили пожениться, она настояла на том, чтобы переписать ее на меня.

— Я запомню, что вы мне это сказали, — пообещал Марк.

Шелби протянул ему руку. Марк пожал ее. Они еще помедлили; солнце освещало их непокрытые головы.

— Надеюсь, вы не считаете меня откровенным негодяем, мистер Макферсон, — печально сказал Шелби. — Мне никогда не нравилось одалживать деньги у женщин.

ГЛАВА IV

Часы из золоченой бронзы на каминной полке показывали ровно двенадцать минут пятого. Зазвонил телефон. Я в это время был погружен в чтение воскресных газет. Лора стала легендой Манхэттена. Скандальная категория газетчиков, специализирующихся на звучных заголовках, называла ее трагедию «Убийством незамужней девушки», а одно воскресное литературное издание предложило другой интригующий заголовок: «В истории с убийством на почве любви Ромео следует искать в Ист-Сайде». Благодаря черной магии современной журналистики грациозная молодая женщина превратилась в опасную сирену, расточавшую свои злые чары в том восхитительном районе города, где Парк-авеню привечает богемное общество. Щедрость Лоры превратилась в бесконечную пьяную оргию, похоть и обман, что, однако, читатели сочли столь же надуманным, сколь выгодно это было газетным издателям. Я же размышлял над тем, что ее имя стало объектом пересудов мужчин, купающихся в бассейнах, а женщины громко делились ее секретами, переговариваясь друг с другом через открытые окна многоквартирных домов.

Я заковылял к телефону и услышал голос Марта Макферсона:

— Мистер Лайдекер, мне кое-что пришло в голову, не могли бы вы нам помочь? Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— А как же бейсбол? — спросил я.

В трубке раздался застенчивый смешок, он донесся до моих ушей:

— Слишком поздно. Я уже пропустил первые подачи. Вы не могли бы подойти?

— Куда?

— В квартиру мисс Хант.

— Я не хочу туда идти. Это жестоко предлагать мне идти на это место.

— Извините, — сказал он после минутной холодной паузы, — может быть, Шелби Карпентер сможет мне помочь. Постараюсь связаться с ним.

— Ладно. Я приду.

Десять минут спустя я стоял рядом с ним у эркера в гостиной Лоры. На Восточной Шестьдесят второй улице было нечто вроде карнавала. Продавцы воздушной кукурузы и мелкие торговцы, толкающие тележки с товаром, почуяв возможность нажиться на несчастье, предлагали возбужденной толпе мороженое, сэндвичи, соленые палочки и пятицентовые сладости. Воскресные парочки покинули зеленые лужайки Центрального парка и под руку прогуливались мимо ее дома, глазея на маргаритки, которые накануне своей рукой поливала жертва убийства. Отцы семейств везли детские коляски, матери ругали детей, те дразнили полицейских, охранявших вход в дом, где была убита «та незамужняя девушка».

— Кони-Айленд переместился в Платиновый пояс города, — заметил я.

Марк кивнул головой:

— Убийство — самое лучшее, и притом бесплатное, развлечение людей. Надеюсь, это вас не коробит, мистер Лайдекер?

— Напротив. Только запах тубероз и звуки органной музыки угнетают меня. Праздничный настрой толпы придает смерти классическую значимость. Никто не восторгался бы этим спектаклем так, как Лора.

Он вздохнул.

— Если бы она была здесь, она открыла бы окна, срывала бы маргаритки в цветочных ящиках и бросала бы их на улицу. Потом послала бы меня за дешевыми солеными палочками.

Марк сорвал маргаритку и оборвал лепестки.

— Лора любила танцевать на улицах. Шарманщикам она давала по доллару.

Он покачал головой:

— Никогда бы не подумал, глядя на такое соседство.

— Но у нее был и вкус к одиночеству.

Дом Лоры стоял в ряду больших домов, реставрированных так, чтобы основательность и элегантность викторианского стиля совмещались с шиком XX века. Вместо высокого крыльца со ступеньками появилась лакированная дверь с тремя ступеньками, ведущими вниз к входу, золотушно-желтые маргаритки и рахитичная герань цвели в широких оконных проемах голубого и зеленого цвета. Арендная плата здесь была непомерно высока. Лора говорила мне, что живет здесь, потому что ей нравится бросать вызов богемной публике с Парк-авеню. После утомительного рабочего дня в конторе она не желала сталкиваться с каким-нибудь суперменом в золотых галунах или обсуждать погоду с вежливо-равнодушными мальчиками-лифтерами. Ей нравилось открывать входную дверь своим ключом и подниматься пешком на третий этаж своей перепланированной квартиры. Именно это стремление к уединению и привело ее к смерти, ведь у двери никто не задал вопроса, ждала ли мисс Хант посетителя в тот вечер, когда явился убийца.

— Прозвенел звонок у входной двери, — неожиданно объявил Марк.

— Что?

— Должно быть, это случилось именно так. Прозвенел звонок у входной двери. Она была в спальне, уже раздетая. К тому времени, когда она надела шелковый халат и шлепанцы, звонок, вероятно, прозвенел вторично. Она подошла к двери, и, когда открыла, раздался выстрел!

— Откуда вы все это знаете? — спросил я.

— Она упала на спину. Тело лежало вон там.

Мы оба уставились на голый полированный пол. Он видел труп, бледно-голубая ткань была забрызгана кровью, она ручейками стекала к краю зеленого ковра.

Дверь внизу, по-видимому, так и оставалась открытой. И когда вчера утром Бесси пришла на работу, то она, прежде чем подняться, поискала консьержа, чтобы отругать его за небрежность, но не нашла: он с семьей уехал на уик-энд к Манхэттенскому заливу. Соседи с первого и второго этажей отбыли на все лето, так что в доме никого не было. По обе стороны улицы в это время года дома также пусты.

— Наверно, убийца предусмотрел это, — заметил я.

— Может быть, дверь оставили для него открытой. Может быть, она ждала посетителя.

— Вы так думаете?

— Вы были с ней знакомы, мистер Лайдекер. Скажите, что она была за дама?

— Она вовсе не была дамой в том смысле, какой вы вкладываете в это слово, — возразил я.

— Хорошо. Но какой она была?

— Посмотрите на эту комнату. Разве она не говорит ничего о человеке, который ее обставлял и украшал? Разве, на ваш взгляд, она хранит память о девушке-затворнице? Разве она похожа на квартиру молодой женщины, которая лжет жениху, обманывает старого друга и тайком назначает свидание убийце?

Я ждал от него ответа, как Иегова. Если Марк не мог оценить достоинства женщины, обустраивавшей эту квартиру, я должен признать, что его интерес к литературе — не более чем самодовольное стремление к самосовершенствованию, а его восприимчивость — просто притворная пролетарская щепетильность. Для меня эта комната до сих пор хранила блеск Лоры. Может быть, во мне теснились воспоминания о жарких беседах, о том, как мы смеялись, сидя за ужином при свечах за большим столом, и полуночных откровениях, сдобренных острыми закусками и бесконечным дымящимся кофе. Но даже для него, у которого не было этих воспоминаний, таинственная комната в самом глубоком смысле слова должна была представлять собой жилье.

Раздумывая над ответом, он устроился в длинном зеленом кресле, протянул ноги на кушетку и вынул трубку. Его глаза скользили по черному мраморному камину с поленьями дров, приготовленными для первых прохладных вечеров, по слегка выцветшим ситцевым занавескам, которые своими глубокими складками смягчали яркость жарких сумерек.

Через некоторое время он выпалил:

— Я очень хотел бы, чтобы моя сестра увидела эту квартиру. После замужества она переехала в Кью-Гарденс, и она не держит спичек в гостиной. Эта квартира, — он помедлил, — она очень удобная.

Мне показалось, что он хотел сказать «классная», но не произнес этого слова, зная, что интеллектуальный снобизм подпитывается такой тривиальной грубостью. Его внимание привлекли книжные полки.

— У нее масса книг. Она их когда-нибудь читала?

— А как вы думаете?

Он пожал плечами:

— О женщинах ничего нельзя знать наверняка.

— Не говорите только, что вы женоненавистник.

Он крепко сжал зубами мундштук и посмотрел на меня по-мальчишески вызывающе.

— Ну-ну, а подружка у вас есть? — спросил я.

— У меня их было много, — ответил он сухо. — И я не ангел.

— Любили вы кого-нибудь?

— Одна красотка из Вашингтон-Хейтс вила из меня веревки. А я ведь шотландец, мистер Лайдекер. Так что можете сделать выводы.

— А вы были знакомы когда-нибудь с девушкой, которая не была бы красоткой или дамой?

Он подошел к книжным полкам. Пока он говорил, его руки и глаза были заняты небольшим томиком в красном сафьяновом переплете.

— Иногда я приглашал куда-нибудь подружек моей сестры. Они никогда не говорили ни о чем другом, кроме как о жениховстве и замужестве. И всегда хотели пройти мимо мебельных магазинов, чтобы показать мебель для гостиной. Одна из них чуть было не подцепила меня.

— И что же вас спасло?

— Автомат Мэтти Грейсона. Вы правы. Это была не трагедия.

— Она вас не ждала?

— Ждала. В день выписки из больницы она была у дверей. С любовью и планами на жизнь. У ее отца была масса денег, рыбный магазин, он готов был обставить нам квартиру, заплатить за нее наличными первый взнос. Но я все еще ходил на костылях и сказал ей, что не приму жертвы. — Он громко засмеялся. — После того как я месяцами читал и думал, я не мог заниматься мебелью для гостиной. Сейчас она замужем, у нее двое детей, живет в Джерси.

— И она не прочла ни одной книги?

— Наверно, купила несколько комплектов для шкафа. Стирает с них пыль, но не читает.

Он взял в руки томик в красном сафьяновом переплете. До наших ушей доносились резкие звуки свистка продавца воздушной кукурузы, детские голоса напоминали о кладбищенском карнавале, который разыгрывался внизу, на улице. Бесси Клэри, служанка Лоры, сказала полицейским, что в первое мгновение она увидела труп в искаженном отражении в вазе из ртутного стекла на каминной полке. Эта тусклая ваза привлекала к себе взгляд, и мы могли представить себе отражение неподвижного тела в голубом халате, темную кровь в темных волосах.

— Что вы хотели у меня спросить, Макферсон? Зачем вы меня сюда позвали?

На его лице как бы застыла маска осторожности, свойственная многим поколениям покоренного народа. Мститель, когда он является, является с гордым и сдержанным выражением лица. На мгновение я почувствовал враждебность. Я барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Странно, но заглушаемые обивкой кресла звуки дошли до его слуха, он повернулся ко мне с таким видом, как будто мое лицо напомнило ему о неких мимолетных мечтах. Прошло еще, как я полагаю, секунд тридцать, прежде чем он взял с ее стола круглый предмет, завернутый в промасленную кожу.

— Что это, мистер Лайдекер?

— Человек с вашими спортивными пристрастиями, Макферсон, наверняка знаком с этой потрясающей игрушкой.

— Но почему она держала на своем столе бейсбольный мяч? — Он сделал ударение на местоимении. И местоимение начало жить собственной жизнью. Внимательно изучив потертую кожу и расползшуюся шнуровку, он спросил: — Он что, у нее с 1938 года?

— Знаете, я не запомнил точную дату, когда этот objet d’art[6] появился в ее домашнем хозяйстве.

— На нем автограф Куки Лаваджетто. 1938 год был для него победным. Она болела за команду «Доджерс»?

— Ее характер был разносторонним.

— А Шелби тоже болельщик?

— Разве ответ на этот вопрос поможет вам разрешить загадку ее убийства, дружище?

Он положил бейсбольный мяч точно на то же место, где его оставила Лора.

— Мне просто хотелось узнать. Если вы не хотите отвечать на вопрос, мистер Лайдекер…

— Нечего на меня сердиться, — огрызнулся я. — Шелби не был болельщиком. Он предпочитал… а почему я говорю о нем в прошедшем времени? Он, знаете ли, предпочитает более аристократические виды спорта: теннис, верховую езду, охоту.

— Да… — проговорил он.

Возле двери, в нескольких футах от того места, куда соскользнуло мертвое тело, висел портрет Лоры кисти Стюарта Джэкоби. Будучи одним из подражателей Юджина Шпайкера, он изобразил плоское лицо, которое на самом деле отнюдь не было плоским. Самым лучшим на портрете, как и у живой натуры, были глаза. Их раскосость, подчеркнутая округлой формы бровями, придавала лицу тот застенчивый облик олененка, который так очаровал меня в тот день, когда я открыл дверь худенькой девочке, попросившей меня взяться за рекламу ручки-самописки. Джэкоби уловил то плавное беспокойство в позе, которую она приняла, опираясь на ручку кресла; в одной руке она держала желтые перчатки, в другой — зеленую охотничью шляпу. Портрет был не вполне реалистичен, чуть манерен, слишком много в нем было от Джэкоби и недостаточно — от Лоры.

— Внешне она была недурной, да… — он помедлил и сочувственно улыбнулся: — девушкой, правда, мистер Лайдекер?

— Это сентиментальный портрет. В то время Джэкоби был влюблен в нее.

— Много ли было влюбленных в нее мужчин?

— Она была доброй женщиной. Доброй и щедрой.

— Но мужчины влюбляются не за это.

— Она была деликатна. Если знала о недостатках мужчины, никогда не показывала виду.

— Была ли она противоречива?

— Нет, очень честна. Ее лесть никогда не была пустой. Она умела находить в характере других людей настоящие качества и подчеркивала их. Внешние недостатки и всякая манерность при ней исчезали, подобно тому как уходят неискренние друзья, сталкиваясь с чем-то себе противоположным.

Он изучал портрет.

— Почему она не выходила замуж? Раньше?

— В ранней молодости она пережила разочарование.

— Большинство людей в молодости разочаровываются. Но это не мешает им находить кого-то другого. Особенно это относится к женщинам.

— Она не была такой, как ваша тогдашняя невеста, Макферсон. Лоре не нужна была мебель для гостиной. И замужество не было для нее призванием. Она сделала карьеру, зарабатывала много денег, вокруг нее всегда были мужчины, которые ее сопровождали и обожали. Замужество могло дать ей лишь некую завершенность, и она берегла себя для этого.

— Чтобы не исчезало ощущение занятости, — добавил он сухо.

— Разве вы осмелились бы посоветовать уйти в монастырь женщине ее темперамента? У нее были мужская работа и мужские заботы. А искусство вязания не числилось среди ее талантов. Кто вы такой, чтобы судить о ней?

— Не волнуйтесь, — сказал Марк, — я вовсе не осуждаю.

Я подошел к книжным полкам и подвинул томик, который он так внимательно рассматривал. Он сделал вид, что не заметил моего движения, но зато обратил внимание на увеличенную фотографию Шелби, который был особенно хорош в фланелевом спортивном костюме.

Опустились сумерки. Я зажег лампу. В быстром переходе от сумерек к искусственному освещению я увидел оттенок более темной и более непроницаемой таинственности. Здесь имело место не просто расследование, проводимое полицейским управлением. В таких не связанных между собой деталях, как старый бейсбольный мяч, потрепанный томик «Гулливера», дорогая для обитательницы квартиры фотография, Марк искал ключ не к разгадке частного убийства, а к вечно загадочной женской природе. Ни один мужчина не мог вести такие поиски, опираясь только на свое зрение, участвовать должна была и его душа. Он, как человек суровый, первый отверг бы такое сочетание, но я, глядя на мир сквозь толстые линзы очков, понимал истинную причину его антипатии, объектом которой был Шелби. Его собственная тайна, гораздо более глубокая, чем тайна совершенного преступления, имела отношение к ответу на вопрос, который всегда ставил влюбленного в тупик: «Что она нашла в другом?» Пока он сердито рассматривал фотографию, он, я в этом уверен, размышлял над характером привязанности Лоры к Шелби, над тем, может ли женщина с такими чувствами и умом удовлетвориться только прекрасной мужской внешностью.

— Слишком поздно, друг мой, — сказал я шутливо, — в дверь уже позвонил последний поклонник.

Поспешным движением, с помощью которого он постарался скрыть свои чувства, Марк начал перебирать какие-то малозначительные вещи, нагроможденные на столе Лоры: ее записную книжку с адресами и датами встреч, письма, перетянутые резинкой счета, нераспечатанные банковские отчеты, чековые книжки, старый еженедельник, альбом с фотографиями.

— Послушайте, — быстро проговорил он, — я голоден. Давайте оставим эту свалку.

ГЛАВА V

Мы нашли кое-какие следы, но не готовы сделать заявление.

В то утро, в понедельник, репортеры столкнулись со степенным, формальным и несколько отстраненным Макферсоном. Он чувствовал себя значительным человеком, как будто его жизнь приобрела новую окраску. Расследование частного убийства утратило свою обыденность. Девушка-репортер, прибегнув к женской хитрости, чтобы добыть информацию, в которой отказывали ее конкурентам-мужчинам, воскликнула:

— Не отказалась бы хотя бы отчасти стать жертвой убийства, мистер Макферсон, если бы вы были тем сыщиком, который ищет ключ к моей личной жизни.

Его рот скривился. Лесть была груба.

Записные книжки Лоры с адресами и датами встреч, банковские отчеты, счета, корешки квитанций, корреспонденция — все это лежало на его столе и занимало его ум. Сквозь эти бумаги он познавал все богатство ее жизни и одновременно ее расточительность. Слишком много гостей и ужинов, слишком много писем, авторы которых уверяли ее в своей вечной преданности, слишком много душевных сил, растраченных на вещи случайные, на пустяки, на преходящее, не заслуживающее внимания. Его пресвитерианская добродетель отвергала завистливость. Он обнаружил, что самое лучшее время в жизни провел в серых стенах больничной палаты; в последующие годы он не переставал робко задавать себе вопрос, должно ли одиночество быть неизбежным спутником высокого духа. Подводя итог жизни Лоры, он давал себе ответ, но этот ответ не соответствовал требованиям его воспитания. Читая ее письма, подытоживая ее незакрытые и неоплаченные счета, он узнавал, что знаток этой жизни не чувствует себя в ней одиноко, только цена такой жизни высока. Для того чтобы пользоваться богатствами жизни, она работала и уставала так, что даже не могла радостно и свободно встретить день своей свадьбы.

Альбом фотографий был заполнен снимками Шелби Карпентера. За одно только лето Лора пала жертвой его обаяния и не расставалась со скрытой камерой. Она фотографировала его анфас и в профиль, с близкого расстояния и по грудь, на теннисном корте и у своего открытого автомобиля, в плавках, в комбинезоне, в высоких резиновых сапогах, с корзинкой на плече и спиннингом в руке. Марк остановил свой взгляд на фотографии Шелби-охотника в окружении мертвых уток.

Конечно, к этому моменту читатель уже начинает убеждаться в дерзости рассказчика, который регистрирует факты настолько бесстрастно, как если бы он скрывался в кабинете Марка за окантованной фотографией бейсбольной команды полицейского управления Нью-Йорка образца 1912 года. Но клянусь, даже в той самой комнате, где они держат сфигмоманометры, что добрая треть этого была мне рассказана, а две трети мельком упомянуты вечером того самого понедельника, когда, вернувшись после недолгого путешествия к парикмахеру, я обнаружил Марка, поджидавшего в моей квартире. Я поклянусь еще и в том, что (хотя не сомневаюсь, чуткий детектор лжи прочертит кривую подъема) он был покорен красотой моего старинного фарфора. Я во второй раз обнаружил его в своей гостиной, руки его были притянуты к моей любимой полке. На пороге комнаты я кашлянул. Он обернулся с улыбкой сожаления.

— Не стесняйтесь, — посоветовал я. — Я не скажу в полицейском управлении, что у вас постепенно пробуждается хороший вкус.

Его глаза засверкали:

— Знаете, что сказал доктор Зигмунд Фрейд о коллекционерах?

— Я знаю, что доктор Уолдо Лайдекер думает о людях, которые цитируют Фрейда. — Мы оба сели. — Какой каприз судьбы должен я благодарить за ваш неожиданный визит?

— Я ненароком проходил мимо.

Настроение мое поднялось. В этом визите я видел нечто вроде определенной мягкой лести. Вчерашнее неодобрение растаяло, как кусочек льда в горячем кофе. Но даже поспешно доставая бутылку виски для гостя, я предостерегал себя от неблагоразумного проявления энтузиазма. Хотя сыщик и может быть единственным в своем роде и даже заслуживающим доверия другом, всегда следует помнить, что он сделал любопытство своей профессией.

— Я встречался с Шелби Карпентером, — объявил он, когда мы выпили за раскрытие тайны.

— Хорошо, — сказал я, прикрываясь маской холодного и нелюбезного человека, который озабочен тем, чтобы сохранить хотя бы минимальное расстояние между собой и другими.

— Он разбирается в музыке?

— Он рассуждает как любитель музыки, но его знания ограниченны. Он, возможно, в экстазе будет закатывать глаза к небу при упоминании имени Бетховена или благочестиво вздрагивать, если кто-то по неосторожности упомянет имя Этельберта Невина.

— Отличает он, — Марк заглянул в записную книжку, — «Финляндию» Си-бее-лии-уса от «Токкаты и фуги» Иоганна Себастьяна Баха?

— Тот, кто не отличает Сибелиуса от Баха, дорогой мой, склонен к измене, хитрости и к выгоде.

— Я не разбираюсь в музыке. Мой кумир — Дюк Эллингтон. — Он протянул мне листок из записной книжки. — Вот что, со слов Карпентера, исполняли в пятницу вечером. Он не затрудняется просмотром программы. Вот что исполняли.

Я резко выдохнул.

— Его алиби так же дыряво, как сетка от москитов. Но это все же не доказательство, что он ее убил, — справедливо, но резко заметил Марк.

Я налил ему еще порцию виски.

— Но вы еще ничего не сказали, что вы думаете о Шелби Карпентере.

— Жаль, что он не фараон.

Я отбросил всякое благоразумие. Хлопнув его по плечу, я живо воскликнул:

— Милый мой, вы восхитительны! Фараон! Цвет старого Кентукки! Призраки командиров-конфедератов поднимаются из гроба, их тени преследуют вас. Старая Мисси переворачивается в гробу. Давайте выпьем за это, мой молодой и проницательный Ястребиный Коготь. По-хорошему следовало бы выпить мятный джулеп, но, к сожалению, дядюшка Том из Манилы потерял секрет его изготовления. — И я, довольный, расхохотался.

Он с некоторым скепсисом смотрел на мое веселье:

— У него есть все необходимые физические данные. И его не надо учить вежливости.

— Представьте себе его в форме, — продолжал я, давая волю фантазии. — Я вижу его на углу Пятой авеню, где находятся «Арт» и «Бергдорф-Гудмен». Какой транспортный клубок образуется тогда, когда из Уэстчестера на машинах въезжают в Нью-Йорк жены, встречающие своих мужей! Я уверен, на Уолл-стрит будет не менее жарко, чем в тот исторический день 29-го года.

— Есть много людей, которым недостает ума, чтобы закончить колледж. — Его замечание, честно сделанное, имело слабый оттенок желтой зависти. — Дело в том, что они усвоили понятия, соответствующие их воспитанию и классу, поэтому они не в состоянии расслабиться и работать на обычной работе. В этих смешных конторах полно людей, которые были бы более счастливы, если бы работали на бензоколонках.

— Я видел, что многие из них надламывались под гнетом знаний и ума, — согласился я. — Сотни обречены всю жизнь работать в коктейль-барах на Мэдисон-авеню. В Вашингтоне следовало бы создать специальный департамент, который занимался бы проблемами людей, окончивших Принстон. Осмелюсь сказать, Шелби с немалым снисхождением относится к вашей профессии.

Моя проницательность была вознаграждена коротким кивком головы. Мистеру Макферсону не нравился мистер Карпентер, но, как он мне сурово напомнил в прошлый раз, его дело наблюдать, а не оценивать людей, с которыми он сталкивается по своей профессии.

— Единственное, что меня беспокоит, мистер Лайдекер, так это то, что я не могу вспомнить. Я видел раньше лицо этого парня. Но где и когда? Обычно я не запоминаю лиц. Но могу перечислить имена, даты и места, где я их видел. — Он выдвинул челюсть, и губы его решительно сжались.

Я отнесся к этому замечанию терпеливо, но втайне посмеялся, когда он мне рассказывал, на его взгляд объективно, о своем посещении конторы «Роуз, Роу и Сэндерс, консультанты по рекламе». В той атмосфере с горячим кондиционированным воздухом он, должно быть, выглядел таким же чужим, как землепашец в ночном клубе. Он старательно скрывал неодобрение, но высказывать свое мнение было для него так же естественно, как поглощать пищу. Он с утонченной неприязнью описал трех сотрудников рекламной конторы, которые имитировали ужас при мысли о том, что история с убийством станет известной, как только появится на первых газетных полосах. Скорбя по поводу смерти Лоры, ее боссы вполне отдавали себе отчет в рекламной ценности преступления, которое вовсе не бросало тень на их собственную респектабельность.

— Спорим, они уже посовещались и решили, что высококлассное убийство не помешает бизнесу.

— И обсудили, какие щекотливые признания они смогут нашептать за ленчем на ухо перспективным клиентам, — добавил я.

Марк откровенно злился. В его дикой душе не было места уважению к боссам. Его пролетарские представления были столь же неумолимы, как и представления, которые вы обнаружите в высших сферах так называемого Общества. Ему были больше по душе искренняя похвала и скорбь, которые проявляли ее коллеги по работе, чем высокая оценка характера и талантов Лоры ее хозяевами. Всякая хорошенькая девушка, считал он, может понравиться боссу, но пользоваться хорошей репутацией среди коллег по работе — для этого у девушки, которая занималась такой серьезной работой, должна была быть масса настоящих достоинств.

— Так вы думаете, у Лоры были эти настоящие достоинства?

Он притворился глухим. Я изучал его лицо, но не заметил на нем и тени противоречий. И только несколько часов спустя я мысленно воспроизвел в памяти наш разговор и понял, что он моделирует характер Лоры, как это может делать в соответствии со своим восприятием молодой человек, влюбленный в живую женщину. Была полночь — время, когда я себя хорошо чувствую и ощущаю себя самым свободным человеком, когда мой ум ясен, а мысли обострены. С тех пор как несколько лет назад я узнал, что ужасы бессонницы можно преодолевать благодаря быстрой получасовой прогулке, я ни разу не позволял ни утомлению, ни погоде, ни печальным событиям дня нарушать эту ночную привычку. Согласно этой привычке, я выбрал улицу, которая стала для меня значимой с тех пор, как Лора поселилась в своей квартире.

Естественно, я ужаснулся, когда увидел свет в доме жертвы, но, поразмыслив мгновение, сообразил, что молодой человек, который однажды плохо отзывался о сверхурочной работе, всей душой отдался ей.

ГЛАВА VI

Двумя ритуальными событиями была отмечена во вторник смерть Лоры Хант. Первое — это совещание в кабинете следователя; собралась маленькая и отнюдь не сплоченная по духу группа людей, которые разбирались в делах последнего дня ее жизни. Поскольку она не навестила меня в свои последние часы, я был также приглашен, чем мне была оказана честь. Не буду даже пытаться пересказывать скучную процедуру, ужасно длинную, цель которой — доказать то, что все с самого начала уже знали: что Лора Хант мертва, убита от руки незнакомца.

Другой ритуал — заупокойная служба, которая состоялась после полудня в церкви В. В. Хитерстоуна и Сына. Старый Хитерстоун, набравшийся опыта на отпевании звезд кинематографа, главарей мира заключенных и процветающих гангстеров, руководил церемонией, создавая подобие порядка среди впечатлительных посетителей, которые подняли шум у его дверей в восемь часов утра.

Марк попросил встретиться с ним на балконе часовни.

— Но я не посещаю отпеваний.

— Она была вашим другом.

— Лора была слишком тактична, чтобы требовать от кого-то выйти из дома в такое варварское время дня и продемонстрировать свои чувства, которые, если говорить серьезно, носят слишком личный характер, чтобы выносить их на люди.

— Я хотел бы, чтобы вы помогли мне опознать некоторых людей, имена которых записаны в ее книге с адресами.

— Вы что же, думаете, что убийца будет находиться там?

— Возможно.

— Как же мы его узнаем? Не думаете же вы, что он упадет в обморок перед гробом?

— Вы придете?

— Нет, — сказал я твердо и добавил: — Пусть Шелби на этот раз поможет вам.

— Он — главный из присутствующих. Вы должны прийти. Никто вас не увидит. Войдите через боковой вход и скажите, что пришли на встречу со мной. Я буду на балконе.

Друзья Лоры любили ее и горевали из-за ее смерти. Но они не были бы людьми, если бы не сопереживали эту напряженную процедуру. Как и Марк, они надеялись на какой-то перелом в расследовании. Глаза, которые в горе должны были бы быть благочестиво опущены вниз, скользили по сторонам в надежде увидеть, что у кого-то вспыхнуло лицо — верный признак вины, а затем некто мог бы похвастать: «Я понял это в тот момент, когда увидел лицемерное выражение лица этого субъекта и обратил внимание на то, как он потирал руки во время чтения двадцать третьего псалма».

Она лежала в гробу, накрытая белым шелком. Бледные руки без колец были скрещены на ее любимом вечернем платье из белого муара. Гардении в виде вуали, как на конфирмации, прикрывали ее обезображенное лицо. Единственными людьми, кто сидел там, куда допускаются самые близкие, были тетушка Сью и Шелби Карпентер. Ее сестра, зять и несколько кузин с дальнего Запада не захотели или не смогли приехать, чтобы присутствовать в этот час на похоронах. После того как церковная служба закончилась, раздались звуки органа, и служители церкви Хитерстоуна вкатили гроб в отдельное помещение, откуда он затем был отправлен в крематорий.

Именно из-за сентиментального многословия газетных вариантов описания процедуры я сокращаю свой короткий отчет о похоронах.

Я на них не присутствовал. Марк меня напрасно ждал.

Когда он спустился с балкона и присоединился к медленно движущейся массе людей, он заметил, как чья-то рука в черной перчатке помахала ему. Бесси Клэри пробиралась через толпу.

— Мне нужно кое-что сказать вам, мистер Макферсон.

Он взял ее под руку:

— Пойдемте наверх, там тихо. Или это место угнетает вас?

— Если вы не возражаете, мы могли бы вернуться в квартиру, — предложила Бесси. — То, что я хочу показать вам, находится там.

Машина Марка стояла рядом. Бесси чопорно села возле него, положила руки в черных перчатках себе на колени, на черное шелковое платье.

— Ужасно жарко, — сказала она, чтобы поддержать разговор.

— Что вы хотите мне сказать?

— Не говорите со мной так. Я не боюсь ни фараонов, ни сыщиков.

Она вынула свой самый лучший носовой платок и, сморкаясь, стала извлекать такие трубные звуки, как будто ее нос был инструментом, приспособленным для того, чтобы трубить начало боя.

— Я с детства привыкла плеваться, когда видела фараона или сыщика.

— А я воспитан в ненависти к ирландцам, — заметил Марк, — но я взрослый человек. И я не требую любви к себе, мисс Клэри. Что вы хотите мне сказать?

— Вы меня не задобрите этим «мисс Клэри». Мое имя Бесси, я прислуга и этого не стыжусь.

Они пересекли парк в молчании. Когда они проезжали мимо полицейского, который охранял вход в дом Лоры, Бесси снисходительно, с добродетельным высокомерием улыбнулась ему.

Зайдя в квартиру, она повела себя как хозяйка: открыла окна, поправила портьеры, высыпала пепел от трубки Марка из пепельниц.

— Фараоны, воспитанные в хлеву, — она презрительно зафыркала, вынимая шпильки из высокого сооружения на голове, — не знают, как вести себя, когда попадают в приличный дом. — Она сняла черные перчатки, свернула их и положила в сумку, села на стул с самой прямой спинкой и стеклянным взглядом уставилась ему в лицо. — Что делают с людьми, которые скрывают что-то от полицейских?

Ее вопрос, такой простой по сравнению с воинственной формой поведения, дал ему в руки оружие.

— Вы что же, стараетесь оградить убийцу? Бесси, это опасно!

Она разомкнула сложенные руки:

— Почему вы думаете, что я знаю, кто убийца?

— Скрывая улики, вы становитесь соучастницей преступления. Что за улики, с какой целью вы их скрывали?

Бесси подняла глаза к потолку, как будто искала помощи у неба.

— Если я захочу что-нибудь утаить от вас, вы ничего об этом не узнаете. Если бы на отпевании они не играли такую музыку, я бы никогда ничего вам не сказала. Церковная музыка меня размягчает.

— Кого вы покрываете, Бесси?

— Ее.

— Мисс Хант?

Бесси угрюмо кивнула головой.

— Почему, Бесси? Она ведь мертва.

— Но не ее репутация, — с сознанием своей правоты заметила Бесси и подошла к угловому шкафу, где Лора всегда хранила небольшой запас спиртного. — Посмотрите на это.

Марк вскочил:

— Будьте осторожны! Здесь могут быть отпечатки пальцев.

Бесси засмеялась:

— Может быть, здесь везде и было много отпечатков пальцев! Но полицейские их не заметили.

— Вы их стерли, Бесси? Скажите, ради Бога!

— И это еще не все, — хихикнула Бесси. — Я привела в порядок кровать, убрала со стола и в ванной комнате до прихода полицейских.

Марк сжал ее костлявые запястья:

— Я собираюсь взять вас под стражу.

Она отдернула руки:

— Я не верю в отпечатки пальцев. Всю субботу после обеда полицейские рассыпали белый порошок по моей чистой квартире. Это ничего им не дало, потому что в пятницу, когда она ушла на работу, я покрывала всю мебель полирующим составом. Если они и нашли какие-то отпечатки пальцев, то они мои.

— Если вы не верите отпечаткам пальцев, почему же вы так старательно вытирали следы в ванной комнате?

— У полицейских грязные мысли в голове. Я не хочу, чтобы все думали, будто она из тех девушек, что напиваются с парнем в спальне. Боже, спаси ее душу!

— Напиваются в спальне? Бесси, что это значит?

— Клянусь, здесь было два стакана.

Он снова схватил ее за руки:

— Зачем вы выдумываете всю эту историю, Бесси? Чего вы добиваетесь?

Она заговорила высокомерно, как рассерженная герцогиня:

— Какое вы имеете право кричать на меня? Вы же мне не верите? А я из тех, кто заботится о ее репутации. Вы ведь ее даже не знали. Что же вы так выходите из себя?

Марк отступил, озадаченный и смущенный неожиданной горячностью. Его негодование оказалось сильнее, чем вызвавшая его причина.

Бесси вытащила какую-то бутылку:

— Как вы думаете, где я это нашла? Вон там. — И она показала через открытую дверь на спальню. — На столе около кровати. И два грязных стакана.

Спальня Лоры была так же целомудренна и миролюбива, как комната молодой девушки, чей любовный опыт ограничивался сонетами, мечтами и дневником. Накрахмаленное белое швейцарское покрывало было гладко расстелено, подушки лежали аккуратно у изголовья из полированной сосны, в ногах сложенный шерстяной платок, связанный из бело-голубой шерсти.

— Я убрала комнату и вымыла стаканы до прихода первого полицейского. Хорошо, что я вовремя пришла в себя, — хихикнула Бесси. — Бутылку я поставила в шкаф, чтобы никто не заметил. Это напиток не ее вкуса. Это я могу вам точно сказать, мистер Макферсон, и бутылку принесли сюда после того, как я ушла отсюда в пятницу.

Марк осмотрел бутылку. Это было виски марки «Три Хорсис Бурбон» — сорт, который предпочитали экономные пьяницы.

— Вы уверены, Бесси? Откуда вы знаете? Вы же должны быть в курсе, какие спиртные напитки потребляются в этом доме.

Бесси сжала железные челюсти, жилы на ее худой шее напряглись.

— Если вы мне не верите, спросите мистера Москони, который торгует на Третьей авеню. Мы всегда покупали у Москони, и могу вам сказать, лучшего качества, чем вот это. Она всегда оставляла мне список покупок, и я заказывала по телефону. Вот то, что мы покупали. — Она раскрыла дверцы пошире и среди аккуратно расставленных бутылок нашла четыре нераспечатанные бутылки виски марки «Джей энд Ди Блу Грасс Бурбон» — сорт, который я ей рекомендовал покупать.

Такая неожиданная улика, которая проливала свет на последние мгновения жизни жертвы, должна была бы обрадовать сыщика. Но Марк, напротив, не был склонен видеть факты. И не потому, что у него были причины не доверять тому, что рассказывала Бесси, а потому, что отвратительный характер ее откровений вносил сумятицу в выстроенный в его воображении образ Лоры. Прошедшим вечером, будучи один в квартире, он предался ненаучному расследованию содержимого шкафов Лоры, выдвижных ящиков, туалетного столика в ванной комнате. Он проникал в суть характера Лоры не только умом, но и чувствами. Его пальцы дотрагивались до тканей, которые укутывали ее тело, его уши слышали шуршание шелковой одежды, нос ощущал разнообразные крепкие запахи ее духов. Никогда раньше этот молодой суровый шотландец не сталкивался с такой женщиной. Подобно тому, как ее книги обнаруживали ее умственные интересы, будуар открывал секреты ее женской натуры.

Ему не хотелось думать, что она могла напиваться в спальне с мужчиной, как это делают в отелях некоторые хорошенькие девушки.

Холодным, официальным голосом он произнес:

— Если в спальне у нее кто-то находился, возникает совсем иная картина преступления.

— Вы считаете, что это было не так, как написано на бумаге, что это случилось не после того, как прозвонил дверной звонок, и она открыла дверь?

— Я принял эту версию как наиболее вероятное объяснение, имея в виду положение мертвого тела. — Он медленно пересек спальню, рассматривая, как на полированном полу уложены ковры. — Если с ней в спальне находился мужчина, он, вероятно, собирался уходить. Она, наверно, подошла к двери вместе с ним. — Он стоял на том самом месте, где струйкам темной крови преграждал путь толстый ковер. — Может быть, они ссорились, и как только они дошли до двери, он обернулся и убил ее.

— Черт возьми, — Бесси тихо высморкалась, — по спине бегут мурашки, правда?

С портрета на стене, написанного Стюартом Джэкоби, улыбалась женщина.

ГЛАВА VII

В среду после обеда, через двадцать четыре часа после похорон, меня навестил дома Ланкастер Кори. И я заметил, что он с восторгом рассматривает мой фарфор.

— Кори, милый друг, чем я обязан такой чести?

Мы пожали друг другу руку, как братья, которые наконец-то встретились после долгой разлуки.

— Не буду тратить слов, Уолдо. Я пришел по делу.

— Чувствую, что атмосфера накаляется. Может, выпьете, прежде чем откроете свои дьявольские намерения?

Он покрутил кончики своих жестких седых усов.

— Для вас открываются огромные возможности, дорогой друг. Вы знаете работы Джэкоби. Они растут в Цене с каждым днем.

Я присвистнул.

— Я вовсе не намереваюсь предлагать вам какую-то картину. По правде говоря, у меня уже есть покупатель. Вы знакомы с портретом Лоры Хант, который написал Джэкоби… несколько газет воспроизвели его после ее убийства. Это трагедия, правда? Раз вы были в такой дружбе с этой леди, я подумал, что вы выставите свою цену раньше…

— Сначала я предположил, что в вашем визите есть нечто не от мира сего, Кори. Теперь вижу, что вы дерзкий человек.

Он пропустил оскорбление мимо ушей:

— Это только знак вежливости с моей стороны.

— Как вы смеете? — вскричал я. — Как вы смеете приходить в мой дом и хладнокровно предлагать мне это бесценное полотно? Во-первых, я считаю его плохой имитацией Шпикера. Во-вторых, я плохо отношусь к Шпикеру. И, в-третьих, я не люблю портретов, написанных маслом.

— Очень хорошо. Значит, я волен продать его другому покупателю. — Он схватил свою шляпу.

— Погодите, — остановил его я, — а как вы можете предлагать то, что не является вашей собственностью? Эта картина висит сейчас в квартире Лоры. Она умерла, не написав завещания, адвокатам еще предстоит улаживать это дело.

— Полагаю, миссис Тридуэлл, ее тетка, возьмет на себя всю ответственность. Вы можете связаться с ней или с ее адвокатами Солсбери, Хэскинсом, Уордером и Боуном. Я слышал сегодня утром, что владелец квартиры отказался от аренды при условии, что квартира будет освобождена к первому числу. Они постараются ускорить процедуру…

Его осведомленность привела меня в бешенство.

— Стервятники слетаются! — вскричал я, хлопнув себя по лбу. И через минуту обеспокоенно спросил: — А вы знаете, какие шаги предпринимаются в отношении прочего ее имущества? Будет ли аукцион?

— Предложение об этом прошло по частному каналу. Кто-то, кто несомненно видел этот портрет в ее квартире, уже делал запрос нескольким дилерам. Он не знал, что мы выступаем как агенты Джэкоби…

— Вкус этого человека свидетельствует о том, что он слабо разбирается в живописи.

Кори надул губы:

— Не у всех такие представления, как у вас, Уолдо. Могу предсказать, что настанет день, когда Джэкоби будет в большой цене.

— Успокойтесь, милый хлопотун. И вы, и я к этому времени уже умрем. Лучше скажите мне, — продолжал я с издевкой, — ваш простодушный потенциальный покупатель — знаток живописи видел клише картины в воскресных бульварных газетах и хочет приобрести портрет жертвы убийства?

— По-моему, не совсем этично произносить имя моего клиента.

— Прошу прощения, Кори. Мой вопрос, должно быть, задел ваши тонкие чувства бизнесмена. К сожалению, в очерке мне придется опускать имена.

Ланкастер Кори сделал стойку, как охотничья собака при запахе зайца:

— В каком очерке?

— Вы только что дали мне материал для замечательного очерка! — воскликнул я, симулируя творческое возбуждение. — Небольшая история в ироническом стиле о борениях молодого художника, гений которого останется непризнанным до тех пор, пока одна из его натурщиц не становится жертвой жестокого убийства. А поскольку он писал ее портрет, то внезапно становится художником года. Его имя не только на устах коллекционеров, но и публики, а публика, Кори, знает его, как она знает Микки Рони. Цены на его картины взлетают до небес, светские дамы просят, чтобы их взяли в натурщицы, клише его картин публикуются в журналах «Лайф», «Воуг», «Таун энд кантри»…

Моя фантазия так распалила его алчность, что он отбросил всякую гордость:

— Вам нужно упомянуть имя Джэкоби. Без этого очерк не будет иметь никакого смысла.

— С примечанием, конечно, что его работы выставлены в галереях Ланкастера Кори.

— Это не помешает.

Я горько заметил:

— Ваша позиция болезненно-коммерческая. Такие мысли никогда не приходили мне в голову. Искусство, Кори, вечно. Все остальное преходяще. Мой очерк будет столь же живым и оригинальным, насколько жив и оригинален портрет, написанный Джэкоби.

— Просто упомяните его имя. Только один раз, — попросил Кори.

— Такое упоминание выведет мой рассказ из области литературы и переведет его в категорию журналистики. В этом случае мне нужно знать факты, даже если я не буду упоминать их в полном объеме. Вы же понимаете, необходимо подтвердить мою репутацию достоверным материалом.

— Вы победили, — признал Кори и прошептал имя любителя живописи.

Я рухнул на диван Бидермейера и расхохотался так, как не смеялся с тех времен, когда здесь обитала Лора и познавала вместе со мной секреты бренного человеческого существования.

Но помимо этой пикантной и забавной новости Кори сообщил мне и некоторые удручившие меня вещи. Как только я освободился от его присутствия, я переоделся, схватил шляпу и трость и попросил Роберто вызвать такси. Я направился в квартиру Лоры, где, как и ожидал, находились миссис Тридуэлл, Шелби и шпиц-померанец. Тетка Лоры размышляла над ценностью некоторых действительно старинных вещей, Шелби составлял опись, а собачка обнюхивала ножки стульев.

— Чем мы обязаны этому неожиданному визиту? — воскликнула миссис Тридуэлл, которая всегда трепетала перед моей славой, хотя открыто не одобряла моей дружбы со своей племянницей.

— Алчности, дорогая леди. Я пришел, чтобы участвовать в разделе добычи.

— Это мучительное дело. — Она откинулась в кресле, наблюдая сквозь густо крашенные ресницы за каждым моим движением и каждым взглядом. — Мой адвокат просто настаивает на этом.

— Как это великодушно с вашей стороны! — быстро заговорил я. — Вы не жалеете никаких усилий. Несмотря на горе, вы держитесь мужественно. Должен сказать, вы несете ответственность за каждую пуговицу из гардероба бедной Лоры.

Кто-то поворачивал ключ в замке двери. При появлении Марка все мы приняли почтительные позы.

— Ваши люди впустили нас в квартиру, мистер Макферсон, — объяснила миссис Тридуэлл. — Я позвонила вам в контору, но вас не было на месте. Надеюсь, ничего плохого нет в том, что мы… мы попытались навести здесь порядок. Бедная Лора была такой беспечной, она никогда не вела учет своего имущества.

— Я отдал распоряжение впустить вас, если вы придете, — ответил Марк. — Надеюсь, вы нашли все в том же состоянии, в каком оно и должно было быть.

— Кто-то рылся в шкафу. Одно из платьев упало с плечиков, и духи разлиты.

— Полицейские — неуклюжие люди, — заметил я с невинным видом.

Как мне показалось, Марку стоило особых трудов остаться бесстрастным.

— Здесь нет ничего такого, что имело бы большую ценность, — заметила миссис Тридуэлл. — Лора никогда не вкладывала свои деньги в дорогие вещи. Но есть некоторые безделушки, сувениры, которые люди могут себе забрать на память. — Она сладко улыбнулась в мою сторону, давая понять, что догадывается, почему я здесь.

Я отреагировал немедленно:

— Может быть, вам известно, миссис Тридуэлл, что эта ваза не принадлежала Лоре, — я кивнул в сторону вазы из ртутного стекла на каминной полке, — я только на время одолжил ее ей.

— Послушайте, Уолдо, не лукавьте. Я помню, как на Рождество вы принесли эту вазу, завязанную красной лентой. Вы должны это помнить, Шелби.

Шелби взглянул на нее так, будто и не слышал наших пререканий. Из собственного опыта он знал, что именно простодушие в равной мере может спасти его от моего острого ума и от ее мстительности:

— Извините, дорогая, я не расслышал, что вы сказали. — И он вернулся к своей описи.

— Не лентой, дорогая леди. Мой рождественский пакет был завязан веревкой. Лора не должна была его никому отдавать. Вы знаете, что она была щедра, как испанцы, отдающие другим вещи, которые тем понравились. Эта ваза — часть моей коллекции, и я намереваюсь сейчас же ее забрать. Как вы думаете, Макферсон, это возможно?

— Лучше оставьте ее. Это может вызвать осложнения, — сказал Марк.

— Какой вы мелочно-официальный! И поступаете точно как сыщик.

Он пожал плечами, как будто мое мнение не имело ровным счетом никакого значения. Я засмеялся и повернул разговор в другую сторону, спросив о продвижении расследования. Нашел ли он какие-нибудь следы, которые могут привести к убийце?

— Много следов, — съязвил он.

— Скажите же нам, — попросила миссис Тридуэлл, наклоняясь вперед и слушая с восторженным вниманием. Шелби взгромоздился на стул, чтобы списать названия книг на самой высокой полке. С этой удобной позиции он с бесстрашным любопытством смотрел вниз на Марка. Померанец обнюхивал брюки сыщика. Все ждали откровенных признаний. Но Марк ограничился тем, что произнес:

— Надеюсь, вы не возражаете, — и вынул свою трубку. Вынужденная пауза в разговоре, очевидно, должна была внушить страх и уважение к Его Величеству Закону.

Я по-своему воспользовался моментом:

— Вам, может быть, интересно будет узнать, что у меня есть след. — Я уставился на миссис Тридуэлл, но за ее трепетной вуалью зеркало отражало изменившееся и напряженное лицо Марка.

— Знаете ли вы, что за этим делом стоит любитель живописи? Как возможной наследнице имущества, вам, миссис Тридуэлл, должно быть, интересно узнать, что на этот небольшой музейный экспонат, — я показал на портрет Джэкоби, — уже сделана ценовая заявка.

— Правда? И сколько?

— На вашем месте я бы поддержал цену. Для покупателя портрет может иметь эмоциональное значение.

— Кто же он? — спросил Шелби.

— Кто-то с деньгами? А мы могли бы запросить тысячу? — спросила миссис Тридуэлл.

Марк воспользовался своей трубкой как прикрытием. Я заметил, как на его щеках проступает краска. Человек, приготовившийся к камере пыток, едва ли мог держать себя с большим чувством собственного достоинства.

— Он из тех, кого мы знаем?

— Вы полагаете, здесь может быть какой-то след? — спросил я уже с оттенком злобы. — Если это crime passionnel[7], убийца может быть и эмоционально богатым человеком. Вам не кажется, Макферсон, что этот след нужно было бы проверить?

Его ответ прозвучал как нечто среднее между мычанием и вздохом.

— Это ужасно интересно, — сказала миссис Тридуэлл. — Вы должны мне об этом рассказать, Уолдо, вы просто обязаны.

Я никогда не относился к той категории людей, которые, как дети, мучают бабочек. И я никогда не испытывал удовольствия от предсмертной агонии маленьких рыбок. Припоминаю, как я побледнел от ужаса и убегал по лугу, когда во время одного неблагоразумного посещения фермы случайно увидел следующую картину: обезглавленный цыпленок кружил вокруг своей собственной головки. Даже в театре я не люблю сцен убийства. Чтобы не заставлять Марка краснеть, я проговорил поспешно и значительно:

— Я не могу злоупотребить доверием Ланкастера Кори. Ведь дилер, занимающийся произведениями искусства, — это нечто вроде врача или адвоката. В вопросах вкуса благоразумие — вот лучшая часть выгоды.

Я поискал глазами его взгляд, но Марк отвернулся. Его следующим шагом, подумал я, будет попытка перевести разговор, но затем мне стало ясно, что, встречаясь с Шелби в этот день, он преследовал вполне определенную цель.

— Я все это время работал и теперь хотел бы выпить что-нибудь, — заявил он. — Как главное доверенное лицо, миссис Тридуэлл, вы не возражаете, если я воспользуюсь чем-нибудь из запасов мисс Хант?

— Не считайте меня такой уж скупой! Шелби, дорогой, помогите. Не знаю, правда, включен ли морозильник.

Шелби спустился со стула и отправился в кухню. Марк открыл угловой шкаф.

— Он хорошо ориентируется в квартире, — заметил я.

Марк пропустил замечание мимо ушей.

— Что вы пьете, миссис Тридуэлл? А вы, наверно, предпочитаете шотландское виски, Лайдекер?

Он подождал, когда вернулся Шелби, и вынул «Бурбон»:

— Хочу сегодня выпить этого. А вы, Карпентер?

Шелби посмотрел на бутылку, на которой виднелись очертания трех благородных лошадей. Руки его напряглись, он не мог спокойно держать стаканы, и они зазвенели на подносе.

— Мне… не надо… спасибо.

Мягкие нотки исчезли из его голоса. Звуки стали металлически холодными, а точеные черты лица, лишившись красок, напоминали мраморную скульптуру, воздвигнутую в честь умершего писателя викторианской эпохи.

ГЛАВА VIII

В тот вечер Марк попросил меня поужинать с ним.

— Мне показалось, вы недовольны мной.

— Почему?

— Я подвел вас, не пришел на отпевание.

— Я понимаю ваши чувства. — Он на мгновение задержал руку на рукаве моего пиджака.

— Почему вы не помогли мне забрать мою вазу у этой хищницы?

— Я поступил как мелкий чиновник, — поддразнил он меня. — Я хотел бы пригласить вас на ужин, мистер Лайдекер. Вы согласны?

Из кармана его пиджака высовывалась книжка. Я видел только верхнюю часть обложки, но, если не ошибаюсь, это была книга отнюдь не малоизвестного автора.

— Я польщен, — заметил я, шутливо указывая на оттопыренный карман.

Я представил себе, как он с некоторой долей симпатии перелистывает страницы книги.

— Вы уже ее прочитали, Макферсон? — Он кивнул. — И вы все еще считаете, что я пишу гладко, но банально?

— Иногда у вас неплохо получается, — заметил он снисходительно.

— Ваша лесть просто потрясающа, — отметил я. — Куда мы отправляемся обедать?

У него была машина с открытым верхом, и он вел ее так стремительно, что я должен был одной рукой держаться за дверцу, а другой придерживать свою гамбургскую шляпу. Я не понимал, почему он выбирает самые узкие улицы среди трущоб, пока не увидел красную неоновую рекламу над дверью ресторана Монтаньино. Сам хозяин встретил нас и, к моему изумлению, приветствовал Марка как почетного посетителя. Тут я убедился, что для того, чтобы привить моему спутнику хороший вкус, потребуется не много усилий. Через коридор, наполненный запахами томатной пасты, перца и душицы, мы прошли в сад, где в эту невероятную ночь было лишь на несколько градусов прохладнее, чем на кухне. С видом Цезаря, удостаивающего чести своего любимца-простолюдина, Монтаньино провел нас к столу рядом со шпалерой, увитой искусственной сиренью. Сквозь пыльную деревянную решетку мы могли наблюдать за тем, как на небе сердитые тучи то открывали, то закрывали злобную, медного цвета луну. Листья единственного в округе живого дерева, сухой катальпы, висели, словно черные кости рук скелета, такие же мертвые, как и искусственная сирень. Запахи кухни Монтаньино и окружающих трущоб смешивались с сернистыми запахами надвигающейся грозы.

Мы поужинали мидиями, отваренными с пикантными зелеными овощами в кьянти, и цыпленком, обжаренным в оливковом масле и поданным с желтыми итальянскими тальярини в окружении грибов и красного перца. По моему предложению мы пили белое вино, которое носит волшебное название «Lacrymea Christi».[8] Марк никогда его не пробовал, но, пригубив, одобрил золотой букет и выпил залпом, как шотландское виски. Он принадлежал к той категории потребителей спиртного, которые с презрением относятся к крепости в двадцать градусов, не отдавая себе отчета в том, что забродивший виноград оказывает более тонкое воздействие, чем дистиллированный зерновой спирт. Не думаю, что он опьянел, лучше сказать, «Слезы Христа» приоткрыли его душу. В нем стало меньше шотландского и больше мальчишеского, меньше от профессионального сыщика и больше от молодого человека, нуждающегося в наперснике.

Я сказал ему, что как-то ужинал здесь с Лорой. Мы ели то же самое, сидели за тем же самым столом. Те же усталые искусственные листья висели над ее головой. Это было одно из самых ее любимых мест. Как он угадал, когда задумывал этот ужин?

Он передернул плечами. Механическое изобретение человека наполнило ресторан музыкой, посылая в сад тихую мелодию. Ноэль Кауард написал незабываемую строку (которую я не помню точно) о непреходящем обаянии популярных старых песен. Осмелюсь утверждать, что именно поэтому люди покачиваются в такт мелодий Джорджа Гершвина, а хорошие работы Кэлвина Кулиджа превратились в набор сухих слов в непрочитанных томах. Старые мелодии были такой же частью натуры Лоры, как и ее смех. В ее голове хранился огромный запас музыкальных безделушек. С искренней непритязательностью малообразованного человека, без всякого стыда она слушала Брамса, а слышала Керна. Единственным великим композитором был для нее Бах, которого она запомнила, — поверите ли? — слушая записи Бенни Гудмана.

Когда я рассказал об этом Марку, он угрюмо кивнул головой и произнес:

— Да, я знаю.

— Что вы знаете и откуда вы так много знаете? — потребовал я ответа, теряя самообладание перед его неожиданным превосходством. — Вы ведете себя так, как будто были другом Лоры в течение многих лет.

— Я просмотрел ее пластинки, — сказал он. — Некоторые даже прослушал. Делайте из этого какие угодно выводы, мистер Лайдекер.

Я налил ему еще вина. Его воинственный настрой постепенно растаял, и вскоре он рассказал мне все, что описано в предыдущих главах: сцену с Бесси, его раздражение по поводу нелепой лести девушки-репортера, неожиданный интерес к живописи, который заставил его открыть Ланкастера Кори и узнать цену портрета, написанного Джэкоби, и, наконец, на второй бутылке вина, он рассказал о Шелби Карпентере.

Признаюсь, я не безгрешен в том, что усердно подливал ему вина и засыпал провокационными вопросами. Мы обсуждали политику в области страхования, фальшивое алиби и, по моему подстрекательству, знания Шелби по части огнестрельного оружия.

— Знаете, он человек спортивного типа. Охота, стрельба и все прочее. Уверен, у него когда-то была коллекция оружия.

Марк кивнул со знанием дела.

— Вы это проверяли? Как вы добываете всю эту обрывочную информацию? Или Шелби вам тоже в чем-то признавался?

— Я сыщик. Как, вы думаете, я трачу свое время? В отношении оружия это было как дважды два. Фотографии в ее альбоме и квитанции о хранении оружия в его комнате во «Фрэмингеме». Он сам ходил со мной в понедельник на склад, и мы осматривали арсенал оружия. Его отец охотился на рыжих лисиц, он говорил мне об этом.

— И что? — Я ждал откровения.

— Согласно квитанциям на складе, ничто не сдвигалось с места более года. Большая часть оружия заржавела, на нем лежал слой пыли толщиной в дюйм.

— Конечно, человек может иметь оружие, которое он и не хранит на складе.

— Он не из тех, кто пользуется обрезом.

— Обрезом? — вскричал я. — Вы точно знаете?

— Мы ничего точно не знаем. — Он подчеркнул слово «точно». — Но где же используются стандартные патроны калибра 0,18 дюйма?

— Я не спортсмен, — признался я.

— Представьте себе, что кто-то таскает дробовик по улицам города. Где он его спрячет?

— Обрезами пользуются гангстеры, — заметил я. — По крайней мере, эти сведения я почерпнул из такого источника знаний, каким является кино.

— Лора была знакома с кем-нибудь из гангстеров?

— В определенном смысле слова, Макферсон, мы все гангстеры. У нас у всех есть свои конфедераты и свои заклятые враги, есть свои симпатии и антипатии. У всех нас есть прошлое, которое мы оплакиваем, и будущее, которое защищаем.

— В рекламном бизнесе они используют другое оружие, — заметил он.

— Если человек в отчаянии, разве он не может пожертвовать своим спортивным увлечением ради таких обстоятельств и покинуть привычную среду? Скажите, Макферсон, как можно укоротить ствол дробовика?

Моя просьба поделиться практической информацией осталась без внимания. Марк вернулся к своей сдержанности. Я заговорил о страховом полисе.

— Желание Шелби самому сказать вам о страховке — это, конечно, способ обезоружить вас своей милой откровенностью.

— Я так и думаю.

Характер звучащей музыки изменился. Моя рука с бокалом вина замерла на полпути к губам, я почувствовал, как бледнею. А на лице моего спутника сразу обозначилось замешательство.

Желтого цвета руки протягивали нам через стол чашечки с кофе. За соседним столом засмеялась женщина. Луна проиграла битву с облаками и отступила, не оставив следов своего медного блеска на зловещем небе. Воздух становился тяжелым. В проеме окна большого дома видна была тонкая фигура девушки, ее угловатый темный силуэт был резко очерчен в свете голой электрической лампочки.

Слева за столом напевала женщина:

Когда гаснет пламя свечи,

Я улыбаюсь,

И твои глаза затягиваются дымкой.

Глядя ей прямо в лицо, я, оскорбленный, старался выбрать самый что ни на есть вежливый тон:

— Мадам, пощадите, пожалуйста, уши того, кто слышал эту изумительную песню в исполнении Тамары, и, будьте добры, откажитесь от неуклюжих попыток подражать ей.

Чтобы пощадить моих читателей, я не буду воспроизводить ее ответ и описывать ее жесты. Марк, прищурившись, внимательно смотрел мне в лицо, как ученый муж смотрит в микроскоп.

Я засмеялся и поспешно произнес:

— Эта мелодия для меня имеет очень большое значение. Даже став популярной, она не утратила чего-то особенного, присущего только ей. Знаете, Джерри Керн не написал ничего лучше этого.

— Впервые вы услышали ее, когда были с Лорой, — сказал Марк.

— Как вы проницательны!

— Я постепенно привыкаю к вашей манере, мистер Лайдекер.

— В награду, — пообещал я, — расскажу вам историю того вечера.

— Хорошо.

— Это было осенью 33-го года, тогда, знаете, Макс Гордон поставил на сцене «Роберту» — переложение Хаммерстайном-младшим книги Элис Дьюер Миллер. Пустяк, конечно, но, как мы знаем, питаться можно и взбитыми сливками. Это был первый выход Лоры в свет. Она была ужасно взволнована, глаза ее горели, как у ребенка, голос по-юношески срывался, когда я показывал ей то одну, то другую фигуру, которая до этого вечера представлялась этой маленькой девочке из Колорадо-Спрингс магической. На Лоре было надето шифоновое платье цвета шампанского и желтовато-зеленого цвета туфельки. Все это чрезвычайно хорошо гармонировало с цветом ее глаз и волос.

«Лора, милое дитя, — сказал я ей, — выпьем шампанского за твое платье». Она впервые в жизни его попробовала, Макферсон. Испытанное ею удовольствие давало мне ощущение, что Бог, должно быть, знает, когда превратить мартовские порывы ветра в апрельские и растопить снег.

Прибавьте к этому пышность и блеск постановки, прибавьте горько-сладостную пену песни, которую хриплым голосом под гитару исполняла девушка из России. Я чувствовал тепло маленькой ручки на своей руке, и вместе со звуками песни пожатие ее теплой руки приводило меня в экстаз. Вы считаете такое мое признание постыдным? Человек моего склада испытывает много мимолетных переживаний, я с одинаковым пылом воспринимал Девятую симфонию Бетховена и дешевые простенькие песенки, великие же мгновения нам даются редко. Клянусь вам, Макферсон, когда мы слушали вместе эту простую мелодию, то испытывали нечто такое, что испытывают немногие при более привычных проявлениях взаимной привязанности.

Ее глаза заволокла дымка. Позднее она сказала, что незадолго до этого была отвергнута ее любовь, — представьте себе, что кто-то может отвергнуть Лору. Полагаю, тот парень был вовсе лишен всяких чувств. Увы! У нее был низменный вкус в любви. После ее признания я припал к ее руке, такой маленькой, нежной, которая, как она говорила, могла быть и твердой, даже почти мужской. В нас так много всего намешано, Макферсон, что Природа, цитируя Шекспира, должна бы зардеться, когда она стоя провозглашает на весь мир: «Вот это человек!»

Музыка растекалась среди пыльных белых перекладин шпалеры, среди искусственных виноградных лоз. Я никогда раньше не говорил вслух и не писал о мечтах, наполнявших меня с того вечернего посещения театра вместе с Лорой, и теперь почувствовал какое-то ощущение доверительности, рассказывая об этом человеку, который сам испытывал ностальгические чувства к женщине, которую он никогда не видел живой.

В конце концов песня закончилась. Освободившись от печальных воспоминаний, я осушил бокал и вернулся к другой теме — теме убийства. К этому времени я достаточно овладел собой, чтобы обсудить разыгравшуюся в комнате Лоры сцену, свидетелями которой мы были, — то, как при виде бутылки «Бурбона» побледнел Шелби. Марк сказал, что собранные до сих пор улики были слишком шатки и непрочны, чтобы составлять суть обвинения против жениха.

— Скажите мне, Макферсон, по-вашему, он виновен?

Я высказался начистоту. И ожидал откровенности в ответ. Он же ответил мне дерзкой улыбкой.

Я стал взывать к его чувствам.

— Бедная Лора, — вздохнул я. — Какая ирония судьбы, если это был Шелби! Она с такой щедростью отдавала ему свою любовь, а тут такое вероломство. Эти страшные последние минуты перед смертью!

— Смерть была почти мгновенной. Через несколько секунд она уже была без сознания.

— Вам это приятно, Марк, не так ли? Вам приятно сознавать, что у нее не было времени сожалеть о любви, которую она отдавала?

— Я не высказывал такой точки зрения, — сказал он холодно.

— Не смущайтесь. Ваше сердце не мягче, чем у любого другого шотландца. Сэр Уолтер и сэр Джеймс были бы в восторге от вас. Скалистый пейзаж, холмы, надгробный камень…

— Но вы, американцы, вы также сентиментальны. — Его костлявые руки сжимали край стола. — Давайте еще выпьем.

Я предложил коньяк «Курвуазье».

— Заказывайте вы. Я не могу произнести это название.

После некоторой паузы он продолжил:

— Послушайте, мистер Лайдекер, есть вещь, которую я хочу знать. Почему она все время откладывала свадьбу? Она же была в него влюблена, по всей квартире были разбросаны его фотографии, и все-таки она все время откладывала это событие. Почему?

— Всем известное проклятие золота.

Он покачал головой:

— Карпентер и я говорили об этом. Этот парень довольно порядочно ведет себя в отношении денег, если только мужчина может быть порядочен, беря деньги у женщины. Но вот что меня занимает. Они вместе уже, черт знает, сколько времени, наконец они принимают решение о женитьбе. Она думает об отпуске и о медовом месяце, хочет высвободить неделю времени только для себя, прежде чем выйти замуж. Что же ее удерживало?

— Она устала. Хотела отдохнуть.

— Если все повторяют одно и то же — это оказывается самым легким ответом, можете мне поверить, это ерунда.

— Вы полагаете, что Лора искала предлог, чтобы оттянуть свадьбу? Что она не ждала этого праздничного дня, как его ждут взволнованные и счастливые невесты?

— Возможно.

— Странно, — вздохнул я, — невероятно странно и трагично, что мы здесь с вами сидим за тем самым столиком, под той же самой поникшей зеленью, слушаем ее любимые мелодии и страдаем от собственной ревности. Подумайте только, она мертва, мертва!

Он нервно вертел бокал. Вглядываясь темными глазами в тонкую паутину моих оправданий, он спросил:

— Если вы к ней так хорошо относились, почему вы ничего не предприняли в отношении Шелби?

Я презрительно посмотрел на него в ответ на его испытующий взгляд.

— Почему?

— Лора была взрослой женщиной. Она дорожила своей свободой и ревностно ее оберегала. Она прислушивалась к тому, что ей подсказывало сердце. Или полагала, что прислушивается.

— Если бы я был с ней знаком… — В голосе зазвучало мужское всесилие, но он замолк, так и не договорив.

— Как вы противоречивы, Макферсон!

— Противоречив? — громко повторил он. Несколько человек с удивлением посмотрели на нас. — Я противоречив. Ладно, а все остальные? А она? Куда ни посмотрите, везде противоречия.

— Именно противоречия делают для вас Лору живой. Сама жизнь соткана из противоречий. Лишь смерть постоянна.

С глубоким вздохом он решил освободиться еще от одного тягостного вопроса:

— Она когда-нибудь говорила с вами о «Гулливере»?

Мысленно я поспешил вслед за ним:

— Полагаю, это одна из ее любимых книг.

— Откуда вы знаете? — спросил он с вызовом.

— Ваша хваленая наблюдательность горько подводит вас, милый человек, если вы считаете, что я не заметил, какую книгу вы так внимательно изучали в воскресенье в ее квартире. Мне хорошо известна эта книга. Это старое издание, я велел переплести эту книгу в сафьян.

Он застенчиво улыбнулся:

— Я так и знал, что вы за мной шпионите.

— Но вы ничего не сказали, потому что хотели, чтобы я думал, что среди лилипутов вы ищете ключ к разрядке убийства. Если вам это приятно, молодой человек, я могу подтвердить, что она разделяла ваши литературные симпатии.

Благодарность его была принята. Я посчитал, сколько дней прошло с тех пор, когда он говорил о Лоре как об обманутой даме. Если бы я ему сейчас об этом напомнил, осмелюсь утверждать, он бы накинулся на меня с кулаками.

Прекрасное сочетание хорошей еды, вина, музыки, бренди и взаимной симпатии вызывали его на откровенность. И это было очень трогательно.

— Мы жили в полумиле друг от друга более трех лет. Наверно, садились в один и тот же автобус, в тот же вагон метро, на улице сотни раз проходили друг мимо друга. За лекарствами она тоже ходила в аптеку Суортса.

— Поразительные совпадения, — заметил я.

Ирония не была замечена. Он сдался.

— Мы, должно быть, часто проходили друг мимо друга по улице.

Таково было то слабое утешение, которое он находил на фоне всех мрачных фактов. Именно тогда-то я и решил написать об этом несостоявшемся романе, таком хрупком и таком типичном для Нью-Йорка. Прекрасная история в духе О’Генри. Я даже мог себе представить, как, работая над ней, старый Сидней Портер содрогается от приступа кашля.

— Прекрасные ножки, — негромко пробормотал он. — Первое, на что я смотрю, это на ножки. Прекрасные.

Музыку выключили, большинство посетителей покинули сад. Мимо нашего столика прошла пара. У девушки, как я заметил, были красивые ноги. Марк не повернул головы. В это короткое мгновение он мысленно представлял себе встречу в аптеке Суортса. Он покупал табак для трубки, она опускала десятицентовую монету в автомат, продающий почтовые марки. Она могла бы уронить кошелек. Или, может быть, в глаз ее попала соринка. Она бы произнесла одно только слово «спасибо», но для него сладко зазвенели бы звуки колокольчиков и божественных арф, они слились бы в единый мощный поток. Взгляд на ее ножки, обмен взглядами — и все было бы так же просто, как у Чарлза Бойера и Маргарет Салливен.

— Вы когда-нибудь читали мой рассказ о Конраде[9]? — спросил я.

Мой вопрос прервал его юношеские мечтания. Он посмотрел на меня несчастными глазами.

— Это легенда, которую рассказывали примерно семьдесят пять лет назад в Филадельфии, распивая за столом портвейн и покуривая сигару, — легенда, которую шепотом и в более мягких тонах передавали друг другу женщины, сидя за вышиванием или макраме. В последнее время эту историю приписывают мне, но я не ставлю ее себе в заслугу. Это история, достоверность которой подкрепляется ее воздействием на скучных людей, известных своей честностью и отсутствием фантазии. Я имею в виду секту меннонитов из Пенсильвании.

Конрад был одним из них. Рослый, грубый парень, более пригодный для того, чтобы разводить брюкву, чем предаваться суеверным фантазиям. Однажды, работая в поле, он услышал на дороге сильный шум. С мотыгой в руке он побежал к тому месту, откуда доносился звук. Телега столкнулась с элегантной коляской. К своему удивлению, Конрад обнаружил, что вместо мотыги он держит в объятиях женщину.

Среди меннонитов, которые хвастались тем, что их простота всем известна, пуговицы считались неподобающим украшением. К тому времени своей жизни Конрад видел только девушек в выцветших хлопчатобумажных одеждах, крепко стянутых на груди булавкой, чьи волосы, похожие на проволочки, заплетались в косички и свисали с висков. На Конраде была синяя рабочая блуза, плотно закрытая до подбородка, у него были тонкие бакенбарды, при этом растительность напоминала обезьяний мех. И это среди его народа считалось признаком благочестия.

Повреждение, причиненное экипажу дамы, было устранено быстрее, чем были залечены раны, нанесенные прямо в сердце Конрада. Он уже с открытыми глазами мог представить себе это видение в образе женского создания с напудренным лицом, прекрасными губами, озорными глазами, черными, как ручка ее зонтика из лилового шелка. С этого дня Конрад не мог больше довольствоваться общением со своими соседками с косичками и своей брюквой. Он должен был найти свою Трою и свою Прекрасную Елену. Он продал ферму, пыльными дорогами направился в Филадельфию и, будучи ловким, как все благочестивые люди, вложил свой небольшой капитал в прибыльное дело, владелец которого выразил желание научить его торговать.

Без денег, без доступа в общество, в котором вращалось это элегантное создание, Конрад на самом деле находился не ближе к ней, чем если бы он обитал в Ливане. Но его вера не иссякла. Подобно тому, как он верил в зло и грех, он был уверен, что снова будет держать ее в своих объятиях.

И чудо свершилось. Прошло не так уж много лет, он еще не был слишком стар, чтобы познать радость исполнения своих желаний, и он обнимал ее, и сердце его так сильно стучало в груди, что он, казалось, мог оживить все вокруг себя. И вновь, как тогда, когда тем жарким полуднем он держал ее в своих объятиях, ее веки, подобно занавесу, открывали для него те темные глаза…

— Как это ему удалось? — спросил Марк. — Как он с ней познакомился?

Я не заметил, что он меня прервал.

— Она никогда не казалась такой красивой, как сейчас, и хотя имя ее нашептывали в городе и репутация у нее была отвратительная, он никогда не видел такой чистоты, запечатленной на ее мраморном лбу, и такой строгости, как в ее неподвижно сомкнутых губах. Простим Конраду его смущение. В такие моменты мужской ум отличается большой логикой. Леди была одета во все белое, начиная с кончиков атласных туфелек и кончая цветами, венчающими ее темноволосую голову. И лиловые тени в саване…

На этом слове Марк отпрянул.

Я простодушно уставился на него:

— Саван. В те времена был такой обычай.

— Она что, была мертва? — спросил он, медленно произнося каждое слово, как будто оно источало яд.

— Я, наверно, забыл сказать, что он пошел в ученье к одному предпринимателю. Врач объявил, что она мертва, до того, как Конрада пустили в помещение, затем он…

Глаза Марка потемнели и, казалось, пылали на белом застывшем лице. Губы кривились, как будто он съел горький отравленный плод.

— Я не знаю, достоверна ли эта история, — сказал я, ощущая его беспокойство и торопясь дойти до морали, — но, раз Конрад был родом из народа, который никогда не поощрял фантазий, ему нельзя было не доверять. Он вернулся в Ливан, и люди говорили, что женщины навсегда перестали для него существовать. Если бы он познал, а затем потерял живую любовь, на него никогда бы не произвел такое впечатление этот краткий экскурс в некрофилию.

Гром загремел ближе. Небо стало желтоватого цвета. Когда мы покидали сад, я осторожно дотронулся до его рукава.

— Скажите, Макферсон, сколько вы готовы заплатить за портрет?

Он посмотрел на меня мрачно и недоброжелательно:

— А вы, Лайдекер, до убийства Лоры ходили каждый вечер мимо ее дома, или это стало вашей привычкой после ее смерти?

Над нами прогремел гром. Приближалась гроза.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

Когда Уолдо Лайдекер узнал, что произошло после нашего ужина в среду вечером в ресторане Монтаньино, он утратил способность писать что-либо о деле Лоры Хант. Прозаический стиль повествования был для него потерян.

Все изложенное выше он написал между десятью часами вечера в среду и четырьмя часами дня в четверг, с перерывом лишь на пятичасовой сон, кварту черного кофе и три обильных приема пищи для поддержания сил. Полагаю, он намеревался согласовать свое повествование с одним из типичных для Лайдекера последних абзацев, в которых сквозь слезы всегда светится прекрасная улыбка.

Я продолжаю историю. В моем стиле не будет гладкого профессионализма, который, как он бы сказал, отличает прозу Уолдо Лайдекера. Да поможет Бог всем нам, если мы стремимся писать, соблюдая стиль. Но раз в жизни, поскольку это при всех обстоятельствах неофициально, я намереваюсь отбросить стенографический стиль сыскного бюро и высказать несколько собственных суждений. Это мой первый опыт обращения к тем гражданам, снимки которых появляются в газетах в разделе светской хроники. Даже по профессиональным делам я никогда не бывал в ночном клубе, где кресла покрыты леопардовыми шкурами. Когда эти люди хотят нанести друг другу оскорбление, они говорят «дорогой», а когда выражают симпатию, то бросаются словами, которые никогда не употребил бы даже судебный пристав с Джефферсон-маркет по отношению к своднику. Бедняки, воспитанные в условиях, когда каждую субботу вечером они слышат сквернословие, более осторожны в выражениях, чем хорошо воспитанные хлыщи. Я знаю столько же слов, состоящих из четырех букв, как и всякий другой, и употребляю их, когда мне хочется. Но не с дамами. И не в письменной речи. Чтобы человеку научиться писать на бумаге то, что он привык писать на заборе, необходимо окончить колледж.

Я начинаю историю там, где ее закончил Уолдо… В саду у Монтаньино, после третьего бокала бренди.

Когда мы вышли из ресторана, жара навалилась на нас дыханием раскаленной печи. Ни одной фигуры на Макдуггал-стрит. В мертвом воздухе носился запах тухлых яиц. Накатывалась гроза.

— Разрешите отвезти вас домой?

— Нет, спасибо, я хотел бы пройтись.

— Я не опьянел. Могу вести машину, — сказал я.

— Разве я сказал, что вы пьяны? Пройтись пешком — моя прихоть. Сегодня я собираюсь поработать. — И он пошел, постукивая тростью по асфальту. — Спасибо за пиршество, — прокричал он, когда я отъезжал.

Я поехал медленно, потому что голова у меня все еще была тяжелой. Я проехал перекресток, где должен был свернуть к Атлетическому клубу, и вдруг понял, что не хочу домой. Мне не хотелось также играть ни в кегли, ни в пул, ум мой был недостаточно остер для покера, и я никогда не проводил время в праздности в течение двух лет, что здесь жил. Железная мебель в моей спальне напоминала зубоврачебный кабинет. В комнате не было удобного стула, если же вы лежали на кушетке, то под вами морщилось покрывало. Вот объяснения, которые я могу привести, оправдывая то, что я в этот вечер поехал на квартиру Лоры. А может быть, я был просто пьян.

Я остановился, опустил откинутый верх машины, чтобы затем закрыть стекла, и поднялся по лестнице наверх. Позднее я вспоминал, что все это я проделал, как вполне трезвый человек, хотя то, что произошло далее, могло заставить меня засомневаться, в здравом ли я уме. Ключ лежал в кармане, и я вошел так же спокойно, как если бы входил в собственное жилище. Открыв дверь, я заметил первые вспышки света от молнии, пробивавшиеся сквозь шторы. Прогремел гром. Затем наступила тишина, предшествующая сильному дождю. Я вспотел, голова болела. В кухне я налил себе воды, снял пиджак, расстегнул воротничок рубашки и растянулся в кресле. Свет бил мне в глаза, и я его выключил. Еще до того, как разразилась гроза, я заснул.

Гром гремел, подобно эскадрилье бомбардировщиков. Но молния сразу не погасла. Через несколько секунд я обнаружил, что это вовсе не свет от молнии, а свет от лампы под зеленым абажуром. Я ее не включал. Я не вставал с кресла.

Вновь прогремел гром. И вдруг я увидел ее. В одной руке она держала мокрую шляпу, в другой — перчатки. Забрызганное дождем шелковое платье плотно облегало тело. Она была ростом в пять футов семь дюймов, весила около 1,3 квинталя, глаза были слегка раскосые, волосы темные, загорелая кожа. И ноги в порядке.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

Я не мог ничего ответить.

— Что вы здесь делаете?

Я вспомнил о вине и подумал, не брежу ли я.

— Если вы сейчас же не выйдете отсюда, — сказала она дрожащим голосом, — я позвоню в полицию.

— Я сам полиция, — ответил я.

Звуки моего голоса свидетельствовали о том, что я жив. Я резким движением вскочил. Девушка отпрянула. За моей спиной висел портрет Лоры Хант.

Я наконец обрел голос и сказал со значением:

— Вы мертвы.

Мой изумленный и дикий взгляд и странное заявление убедили ее в том, что перед ней опасный сумасшедший. Она стала немного продвигаться к двери.

— Вы… — Я не мог произнести ее имя. Она разговаривала, она пришла мокрая с дождя, она была напугана и пыталась спастись бегством. Что, эти реальные свидетельства жизни были новым клубком противоречий?

Не знаю, как долго мы стояли, глядя друг на друга и ожидая объяснений. В какие-то сумасшедшие полсекунды я вспомнил вдруг, как моя бабушка обычно повторяла, что на небе мы встретимся с теми, кого потеряли на земле. Раскаты грома сотрясали дом. За окном вспыхивала молния. Казалось, под ногами дрожит земля, а над головой раскалывается небо. И все это в квартире Лоры Хант.

Я стал шарить в карманах в поисках трубки и наткнулся на купленную накануне газету. Я развернул ее и спросил:

— Вы в последнее время видели газеты? Разве вы не знаете, что произошло? — Заданные вслух вопросы привели меня в чувство.

Она отпрянула и обеими руками оперлась на стол.

— Пожалуйста, не пугайтесь, — сказал я. — Здесь должно быть объяснение. Если вы не видели газет…

— Не видела. Я была за городом. А радио сломалось. — Затем медленно, как будто составляя разрозненные фрагменты, она произнесла: — А что? Разве в газетах пишут, что я…

Я кивнул головой. Она взяла в руки газету. На первой странице не было ничего. Новая битва на Восточном фронте и речь Черчилля вытеснили Лору с первой страницы. Я показал на четвертую страницу. Там был помещен ее портрет.

Ветер завывал в узком пространстве между домами. Капли дождя били по оконному стеклу. Единственным звуком, который был слышен в квартире, было ее дыхание. Потом поверх газеты она посмотрела мне в лицо, и глаза ее наполнились слезами.

— Бедняжка, — сказала она, — бедное создание.

— Кто?

— Дайяне Редферн. С этой девушкой я была знакома. Я разрешила ей пожить здесь в мое отсутствие.

ГЛАВА II

Мы сели на кушетку, и я рассказал ей о том, как было обнаружено мертвое тело, как было искромсано лицо стандартной пулей калибра 0,18 дюйма, как в морге тело было опознано ее тетушкой и Бесси Клэри.

— Конечно, — сказала она. — Мы были почти одного роста, на ней был мой халат. У нас был один и тот же размер, я дала ей несколько моих платьев. Ее волосы были немного светлее моих, но если было много крови…

Она стала искать сумочку. Я протянул ей свой носовой платок.

Вытерев глаза, она прочитала всю статью в газете.

— Вы Марк Макферсон?

Я кивнул.

— И вы не нашли убийцу?

— Нет.

— Он хотел убить ее или меня?

— Я не знаю.

— Что же вы будете делать сейчас, когда обнаружилось, что я жива?

— Искать, кто убил ту, другую девушку.

Она вздохнула и снова откинулась на подушки.

— Лучше выпейте что-нибудь, — сказал я и направился к угловому шкафу. — Шотландское виски, джин или виски «Бурбон»?

Здесь же стояла бутылка виски «Три Хорсис». Я должен был бы спросить ее о ней, чтобы у нее не было времени подумать. Но я меньше думал о работе и больше о девушке и был настолько изумлен, что не мог утверждать наверняка, что жив, бодрствую и нахожусь в здравом уме.

— Как вы хорошо ориентируетесь в моем доме, мистер Макферсон.

— О вас я знаю почти все.

— Черт возьми, — произнесла она, но потом засмеялась и сказала: — Представляете, вы единственный человек в Нью-Йорке, кто знает, что я жива! Один-единственный из шести миллионов!

Гром и молния прекратились, но дождь продолжал стучать в окна. И это давало нам ощущение оторванности от всех других обитателей города и сознание нашей значимости, потому что мы владели тайной.

Она подняла стакан:

— За жизнь!

— За воскрешение, — сказал я.

Мы засмеялись.

— Идите смените платье, — произнес я, — вы простудитесь.

— Вы отдаете мне распоряжения, — ответила она.

— Смените одежду, вы простудитесь.

— Прекрасно, мистер Макферсон!

Она ушла. Я был слишком взволнован, чтобы усидеть на месте, и чувствовал себя ребенком в темном доме накануне Дня всех святых, когда все кажется фантастическим и неестественным; я даже прислушивался к звукам за дверью, чтобы слышать, как она ходит по спальне, и знать, что она не исчезла снова. Я был весь полон ощущением чуда, жизни и воскрешения, мне приходилось прорываться сквозь тучи, прежде чем ко мне вернулся человеческий разум. Наконец мне удалось успокоиться, сесть на стул и закурить трубку.

Конечно, теперь не существовало больше дела Лоры Хант. Но что я знаю о той, другой девушке? Тело ее было кремировано.

Необходим corpus delicti[10], чтобы доказать факт убийства.

Это не означало, что моя работа завершена. Ни полицейское управление, ни прокурор судебного округа не позволят такому делу легко выскользнуть из рук. Наша работа состояла в том, чтобы установить косвенные улики исчезновения девушки, выяснить, где ее видели в последний раз и кто. Пока у нас нет неоспоримых доказательств того, что совершено преступление, невозможно осудить убийцу даже после его признания.

— Что вы знаете об этой девушке? — спросил я Лору через дверь. — Как, вы сказали, ее имя? Вы были близкими подругами?

Дверь спальни открылась, и появилась Лора в длинном свободном халате золотистого цвета, который делал ее похожей на фигуру святой, выставленную в католической церкви. Она держала журнал, который лежал на ее ночном столике. На обложке сзади была помещена фотография девушки в вечернем платье, которая улыбалась молодому человеку, зажигавшему ей сигарету. Реклама гласила:

ПРИЯТНО В ОБЩЕНИИ!

НЕТ НИЧЕГО БОЛЕЕ ПРИЯТНОГО В ОБЩЕНИИ, ЧЕМ ЛАНКАСТЕР!

— А, она была моделью?

— Правда, она симпатичная? — спросила Лора.

— Она похожа на модель, — ответил я.

— Она была прекрасна, — настаивала Лора.

— Что еще?

— Как — что еще?

— Какой она была? Насколько хорошо вы с ней были знакомы? Где она жила? Сколько зарабатывала? Была ли замужем, не замужем, разведена? Сколько ей лет? Была ли у нее семья? Кто были ее друзья?

— Пожалуйста, мистер Макферсон, задавайте вопросы по одному. Какой была Дайяне? — Она заколебалась. — Не думаю, чтобы женщина могла вполне честно ответить на этот вопрос. Вам следовало задать его мужчине.

— Ваше мнение, вероятно, надежнее.

— Может быть, у меня свои предрассудки. Женщины с моей внешностью не могут быть слишком объективны по отношению к девушкам типа Дайяне.

— У вас внешность в порядке, мисс Хант.

— Это мы пропустим. Я никогда не пыталась делать ставку на красоту. Вы можете подумать, что я завистлива, если скажу, что считала Дайяне довольно неумной и страшно пустой девушкой, которая производила на меня отрицательное впечатление.

— Если вы так считали, то почему вы пустили ее в свою квартиру?

— Она жила в маленькой душной комнатке в пансионе. А поскольку на несколько дней эта квартира была свободна, я дала ей свой ключ.

— Почему же вы держали это в секрете?

— Никакого секрета не было. В пятницу я обедала с Дайяне. Она мне сказала, что в ее комнате ужасно жарко, а я — что она может перейти сюда и пожить в относительном комфорте. Если бы я пришла домой в пятницу вечером или если бы увидела Бесси, я бы ей об этом сказала. Бесси при всех обстоятельствах обнаружила бы это, когда пришла на работу в субботу.

— Вы когда-нибудь раньше разрешали пользоваться своей квартирой?

— Конечно. А почему вы спрашиваете?

— О вас говорят, что вы щедры. И импульсивны тоже, это так?

Она снова засмеялась:

— Моя тетка Сьюзи говорит, что я веду себя, как простушка из истории о несчастливой жизни, а я ей отвечаю, что простушки в конце концов одерживают верх. Вы отчаиваетесь по поводу причин, которые движут людскими поступками, и не удивляетесь тому, что люди хотят вас использовать.

— Иногда вас по ошибке убивают, — произнес я, — на этот раз вам посчастливилось.

— Продолжайте, — засмеялась она, — вы не такой прожженный человек, Макферсон. Сколько своих рубашек вы в жизни отдали другим?

— Я шотландец, — сказал я жестко, мне не хотелось показывать, что я очень доволен тем, что она разгадала мой характер.

Она вновь засмеялась:

— Шотландскую бережливость часто переоценивают. Моя бабушка Керкленд была самой либеральной и щедрой женщиной в мире.

— У вас бабушка — шотландка?

— Да, из местечка под названием Питлохри.

— Питлохри! Я слышал о Питлохри. Род моего отца из Блэр-Этолл.

Мы пожали друг другу руки.

— Ваша родня была очень религиозна?

— Отец — нет. А о первородном грехе говорили в семье матери.

— А! Разлад в семье, — сказала она. — Не говорите мне только о том, что ваш отец читал Дарвина.

— Роберта Ингерсолла.

Она схватилась за голову:

— Представляю, какое у вас было детство!

— Только если мой старик чуточку перебирал. Иначе Роберт Ингерсолл никогда не приближался ближе, чем на апостольские сорок ярдов.

— Но имя было по-своему магическим, и вы его тайком читали, когда подросли.

— Откуда вы знаете?

— Вы решили узнать все на свете, чтобы вас не могли обвести вокруг пальца.

Я начал рассказывать свою жизнь. Рассказ прозвучал, должно быть, как сочетание Фрэнка Мерриуэлла и Супермена в девяноста девяти томах, каждый стоимостью в 5 центов. Макферсон против Объединения производителей молочных продуктов. Макферсон в Нью-Йорке. Знаменитая ночь Макферсона среди наркоманов. Макферсон и биржевая контора, где процветает спекуляция. Как Макферсон расследует рэкет при найме рабочей силы. Убийцы, которых я знал. От этого мы кое-как перебрались снова к детству Макферсона. С пятого на десятое, или босоногий мальчишка в Бруклине. Мне кажется, я описывал каждую игру, в которой участвовал в команде «Лонг-Айленд Моухоке». Я рассказал ей о тех временах, когда уложил Рокко, главного устрашителя, и как Спаркс Лампини из мести уложил меня, так как поставил на Рокко. И о моей родне, моей матери, моей сестре, которая решила выйти замуж за босса, и какая она оказалась обманщица. Я даже рассказал ей о том времени, когда все мы болели дифтерией и Дэви, мой младший братишка, умер. Я, должно быть, лет десять уже не упоминал имени Дэви.

Она сидела, сложив руки на халате золотистого цвета, с таким выражением лица, будто выслушивала заповеди самого Моисея. Наверно, это имел в виду Уолдо, когда говорил о тонкой лести.

— Вы совсем не похожи на сыщика, — сказала она.

— А вы были когда-нибудь знакомы с сыщиками?

— В детективных историях описывают два типа людей — прожженные, всегда пьяные, которые цедят слова и совершают поступки, руководствуясь своими инстинктами, и холодные, сухие, научно подкованные типы, которые изучают под микроскопом отдельные волоски.

— Какой тип вы предпочитаете?

— Никакой, — сказала она. — Я не люблю людей, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что выслеживают людей и заглядывают в их жизнь. По мне, сыщики — не герои, они отвратительны.

— Спасибо, — сказал я.

Она слегка улыбнулась:

— Но вы другой. Люди, за которыми вы гоняетесь, должны быть выведены на чистую воду. Ваша работа важная. Надеюсь, вы расскажете мне еще миллион историй.

— Конечно, — сказал я, надуваясь от гордости. — Как в сказках тысячи и одной ночи. Проведите со мной тысячу и один вечер, и вы не услышите и половины моих отважных подвигов.

— Вы и разговариваете вовсе не как сыщик.

— Ни прожженный, ни научно подкованный?

Мы оба засмеялись. Девушка была мертва. Ее труп лежал на полу в этой комнате. А я встретился с Лорой. И мы смеялись, не останавливаясь. И вели себя, как старые друзья, а позднее, в половине четвертого, когда она сказала, что голодна, мы пошли на кухню и открыли какие-то консервы. За кухонным столом выпили крепкого чаю, как если бы оба были у себя дома. Все было так, как я и предчувствовал, как и должно было быть в ее присутствии, живой, теплой, проявляющей к парню интерес.

ГЛАВА III

— Послушайте! — сказала она.

Мы слушали шум дождя, треск поленьев в камине и звуки сирены — сигнал судам, заходящим в тумане со стороны Ист-Ривер.

— Мы в центре Манхэттена, и это наш тесный мирок, — сказала она.

Мне это понравилось. Я не хотел, чтобы прекращался дождь или чтобы рассветало. Впервые в жизни я по-настоящему отдыхал.

— Интересно, что скажут люди, когда узнают, что я жива, — сказала она.

Я подумал о людях, имена которых записаны в ее адресной книжке, и о напыщенных ничтожествах в ее конторе. Я подумал о Шелби, но произнес только:

— Кого бы я хотел видеть, так это Уолдо, когда он обо всем узнает, — и засмеялся.

— Бедный дорогой Уолдо! — сказала она. — Он тяжело переживал?

— Как вы думаете?

— Он любит меня, — сказала она.

Я подложил еще полено в огонь. Я стоял к ней спиной и не мог видеть ее лица, когда она спрашивала о Шелби. Наступил четверг, двадцать восьмое августа — день их свадьбы.

Я отвечал, не поворачивая головы:

— Шелби в порядке. Он был откровенен, помогал мне и был добр по отношению к тете.

— Шелби прекрасно держит себя в руках. Он вам понравился, правда?

Я по-прежнему смотрел на огонь, пока он окончательно не потух. Существовали фальшивое алиби и бутылка «Три Хорсис Бурбон», страховочные деньги и коллекция неиспользованных обрезов. Теперь я натолкнулся на новый комплекс противоречий. Два плюс два уже не давали четыре. Страховка в двадцать пять тысяч долларов окончательно исчезла.

Мне тяжело было начинать задавать ей вопросы. Она выглядела такой усталой. А Шелби должен был быть сегодня женихом. Я только спросил:

— Шелби был знаком с этой девушкой?

Она ответила сразу же:

— Да, конечно. Она время от времени работала моделью для нашей конторы. Все мы были знакомы с Дайяне. — Она зевнула.

— Вы устали, да?

— Не возражаете, если я немного посплю? Утром, я имею в виду позже, я отвечу на все ваши вопросы, которые вы захотите мне задать.

Я позвонил в свою контору и велел прислать человека для охраны ее входной двери.

— Это необходимо? — спросила она.

— До этого кто-то пытался убить вас. Я не собираюсь рисковать.

— Как вы предусмотрительны! Полагаю, сыщики хороши, если они на вашей стороне.

— Послушайте, мисс Хант, вы можете мне кое-что обещать?

— Вы меня слишком хорошо знаете, Марк, чтобы называть мисс Хант.

Мое сердце застучало, как барабан в гарлемском танцевальном оркестре.

— Лора, — сказал я, и она улыбнулась мне, — обещайте мне, Лора, не выходить из дома, пока я вам не разрешу, и не отвечать на телефонные звонки.

— Кто же может позвонить, если все думают, что я мертва?

— Обещайте мне на всякий случай.

Она вздохнула:

— Хорошо. Я не буду отвечать. А мне тоже нельзя никому звонить?

— Нельзя, — сказал я.

— Но люди ведь обрадуются, узнав, что я жива. Есть люди, которым я должна сразу же об этом сообщить.

— Послушайте, вы единственная из живых, кто может помочь распутать это преступление. Лора Хант должна найти человека, который пытался убить Лору Хант. Идет?

Она протянула мне руку.

Простак пожал ее и поверил.

ГЛАВА IV

Было почти шесть часов, когда я заглянул в клуб. Я решил, что для работы днем мне нужна свежая голова, и оставил телефонный звонок до восьми. В течение двух часов мне снилась Лора Хант. Сновидение имело пять или шесть вариантов, но смысл оставался одним и тем же. Она была для меня недосягаема. Как только я к ней приближался, она уплывала куда-то в пространство. Или убегала. Или запирала дверь. Каждый раз, когда я приближался, я ругал себя за то, что сновидение вызывало такой ужас. По мере того как проходило время и я мучительно переходил от одного сновидения к другому, истинные происшествия ночи становились менее реальными, чем мои ночные кошмары. Каждый раз, когда я просыпался в холодном поту, я все более твердо убеждался в том, что мне снилось, как я обнаруживаю Лору в квартире мертвой.

Когда позвонил дежурный, я вскочил так быстро, как будто под моей кроватью разорвалась бомба. Измученный, с головной болью, я поклялся никогда больше не пить итальянское вино. Возвращение Лоры Хант казалось таким нереальным, что я размышлял над тем, должен ли я в действительности сообщить об этом в управление. Я напряженно вглядывался в реальные предметы, в стальные трубки стульев и письменного стола, коричневые портьеры на окнах, трубы на другой стороне улицы. Потом на бюро рядом с бумажником и ключами я заметил красное пятно. Я буквально выпрыгнул из кровати. Это было пятно от губной помады на носовом платке, которым она воспользовалась. Так я убедился, что она жива.

Потянувшись к телефону, я вспомнил, что велел ей не отвечать на звонки. Она, наверно, еще спала и вряд ли обрадуется, если такой невежа, как я, будет звонить ей в это время.

Я спустился в контору, напечатал на машинке отчет, поставил печать и положил в архив все копии. Потом пошел к заместителю комиссара Преблу.

Каждое утро я входил в его кабинет и докладывал о деле Лоры Хант, и каждый день он повторял одно и то же:

— Продолжайте заниматься этим делом, дружище, может быть, вы обнаружите, что убийца соответствует вашим талантам.

Щеки у него были пунцово-красные, и у меня возникало желание ударить его по щекам. Наши интересы не совпадали: я был одним из внутренних работников под началом комиссара и наиболее активный в нашем управлении, а заместитель комиссара Пребл представлял противоположный лагерь. Сейчас, когда те оказались вне власти, его работа сводилась к чистому умиротворению.

Когда я вошел в его кабинет, он, как обычно, стал насмехаться надо мной. Еще до того, как я произнес хотя бы одно слово, он начал:

— Знаете ли вы, во сколько обходится управлению это дело? Я послал вам материал. Вам следует поднажать, или мне придется назначить кого-то другого, кто знает, как вести дело об убийстве.

— Вы могли бы подумать об этом с самого начала, — сказал я, потому что не собирался сообщать ему, что не следую его советам. Он хотел изобличить меня, давая возможность работать, пока я не зайду в тупик, а затем передать это дело одному из своих любимчиков.

— Что вы хотите сказать? Опять какой-нибудь скоропалительный отчет?

— Не стоит беспокоиться, что мы не можем заполучить убийцу Лоры Хант, — сказал я. — Эта часть дела закрыта.

— Что вы имеете в виду? Вы его нашли? — Он смотрел на меня с явно разочарованным видом.

— Лора Хант жива.

Его глаза стали круглыми, как мячи для гольфа.

— Она сейчас в своей квартире. Я поставил Райана на охрану до восьми часов утра, его сменил Беренс. Но об этом пока никто не знает.

Он постучал по голове:

— Макферсон, мне надо бы связаться с Белльвю, с отделом психопатологии.

Я коротко рассказал ему, что произошло. И хотя волна жары прошла и воздух был прохладен, он обмахивал лицо обеими руками.

— Кто убил ту, другую девушку?

— Еще не знаю.

— А что говорит об этом мисс Хант?

— Я написал в отчете обо всем, что она мне рассказала.

— Как вы думаете, знает ли она что-то, чего она вам не сказала?

— Мисс Хант была в шоке, когда услышала, что ее подруга убита, — сказал я. — Она не могла много говорить.

— Она хорошенькая, Макферсон? — фыркнул он.

— Я собираюсь допросить ее сегодня утром, — сказал я. — Намереваюсь также преподнести сюрприз некоторым людям, которые считают ее мертвой. Было бы лучше, если бы это не попало в газеты, чтобы у меня было время выработать свой план действий.

Такой сюжет годился исключительно для первой полосы «Таймс» и для одновременной радиоинформации в разделе новостей для всей страны, от океана до океана. По выражению его лица я мог предположить, что он прорабатывает способ обессмертить имя Пребла.

— Понимаете, это меняет дело, — сказал он. — Corpus delicti[11] отсутствует. Нам придется расследовать смерть другой девушки. Интересно, Макферсон…

— Мне тоже было интересно, — сказал я. — Вы все найдете в моем отчете. Запечатанная копия направлена комиссару, а ваша — на столе у секретаря. Я не хочу, чтобы меня отстраняли от этой работы. Вы с самого начала дали мне это дело, и я его буду вести до конца. — Я громко кричал и стучал по столу, сознавая, что запугать человека можно, используя его собственные методы.

И если хоть слово из этой истории попадет в газеты до того, как я дам этому зеленый свет, я устрою здесь большой шум в понедельник, когда вернется комиссар.

О возвращении Лоры я рассказал еще только одному человеку. Этот человек — Джейк Муни, высокий, печального вида янки родом из Провиденса, известный среди наших ребят под кличкой «Молчальник с Род-Айленда». Однажды один репортер написал, что Муни молчал как рыба, и это Джейка так рассердило, что он с тех пор стал вести себя согласно своей кличке. К тому времени, когда я вышел из кабинета Пребла, Джейк уже раздобыл список фотографов, которым позировала Дайяне Редферн.

— Иди поговори с этими ребятами, — сказал я. — И разузнай о ней все, что можно. Осмотри ее комнату. И не говори никому, что она мертва.

Он кивнул.

— Мне нужны все бумаги и все письма, которые ты обнаружишь в ее комнате. И обязательно спроси хозяйку, с какого рода мужчинами она поддерживала знакомство. Может быть, в их числе были мальчики, которые поигрывали обрезами.

Зазвонил телефон. Это была миссис Тридуэлл. Она хотела, чтобы я немедленно зашел к ней.

— Мне нужно кое-что сказать вам, мистер Макферсон. Я намеревалась возвратиться сегодня в загородный дом, ведь я ничего больше не могу сделать для бедной Лоры, правда? Мои адвокаты позаботятся о ее имуществе. Но кое-что произошло…

— Хорошо, я сейчас буду, миссис Тридуэлл.

Пока я ехал по Парк-авеню, я решил, что заставлю миссис Тридуэлл немного подождать меня, а сам навещу Лору. Она пообещала не выходить из квартиры и не подходить к телефону. А я догадывался, что в доме нет еды. Я завернул на Третью авеню, купил молока, сливок, масла, яиц и хлеба.

Вход охранял Беренс. Его глаза округлились при виде покупок, он, очевидно, подумал, что я решил заняться домашним хозяйством.

Ключ от квартиры лежал у меня в кармане.

Она вышла из кухни.

— Как хорошо, что вы не звонили в дверь, — сказала она. — После того как вы мне рассказали об убийстве, — она вздрогнула и посмотрела на то место, где лежал труп, — я боюсь каждого случайного звука. Я уверена, что вы единственный сыщик в мире, который подумал об этом, — сказала она, когда я отдал ей покупки. — Вы сами-то завтракали?

— Вы мне об этом напомнили. Нет.

Мне казалось вполне естественным купить продукты и потом сидеть на кухне, глядя на то, как она готовит еду. Я думал, что такого типа девушки, у которых есть шикарные платья и служанка, чураются домашней работы. Но Лора была не такой.

— Будем церемонны и понесем все в комнату или по-простому поедим на кухне?

— Пока я не стал взрослым, я всегда ел только на кухне.

— Значит, остаемся на кухне, — сказала она. — Дома нет лучшего места.

Пока мы ели, я рассказал ей о том, что доложил о ее возвращении заместителю комиссара полиции.

— Он удивился?

— Он пригрозил отправить меня в отделение психопатологии. А потом, — я посмотрел ей прямо в глаза, — он спросил, не считаю ли я, что вы знаете что-то о смерти той, другой девушки.

— И что же вы сказали?

— Послушайте, — продолжал я, — вам будут задавать много вопросов, и вам, по-видимому, придется рассказать о своей личной жизни гораздо больше того, чем бы вы хотели. Чем откровеннее вы будете, тем в конечном итоге вам будет легче. Надеюсь, вы не сердитесь, что я все это сказал?

— Вы мне не доверяете?

— Моя работа заключается в том, чтобы всех подозревать, — ответил я.

Она посмотрела на меня поверх кофейной чашки.

— И в чем же вы меня подозреваете?

Я старался говорить хладнокровно:

— Почему вы обманули Шелби, сказав ему, что будете ужинать в пятницу вечером с Уолдо Лайдекером?

— Так вас это беспокоит?

— Мисс Хант, вы лгали.

— Ах, теперь, мистер Макферсон, я для вас мисс Хант.

— Перестаньте препираться, — оборвал я. — Почему вы обманывали?

— Боюсь, что, если скажу вам правду, вы меня не поймете.

— Хорошо, — сказал я, — я молчу. Я сыщик. Я не говорю по-английски.

— Извините, если я задела ваши чувства, но, — она водила ножом по красно-белым клеткам скатерти, — это не то, что можно записать в полицейском протоколе. Вы ведь это называете протоколом?

— Продолжайте, — произнес я.

— Видите ли, — сказала она, — я так долго была одинокой женщиной…

— Это ясно, как день, — подтвердил я.

— Мужчины устраивают мужские ужины, — сказала она. — Они напиваются. Они в последний раз кутят с хористками. Это, как я понимаю, означает для них прощание со свободой. Прежде чем жениться, они должны ею насладиться.

Я засмеялся:

— Бедный Уолдо! Спорю, что ему едва ли понравилось бы сравнение с хористкой.

Она покачала головой:

— Для меня, Марк, свобода означала нечто совсем другое. Может быть, вы меня поймете. Это означало, что я принадлежу самой себе, со всеми моими глупостями и бессмысленными привычками, что я единственная хозяйка этих моих привычек. Я понятно говорю?

— И именно поэтому вы так долго откладывали свадьбу?

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету, — сказала она. — Сигареты в гостиной.

Я принес ей сигареты и раскурил свою трубку.

— Свобода означала для меня мое уединение, — продолжала она. — Это не значит, что я хочу вести своего рода двойную жизнь, просто меня возмущает, когда вмешиваются в чужую жизнь. Может быть, потому, что моя мама всегда спрашивала меня, куда я иду и когда вернусь домой, и всегда вынуждала меня чувствовать себя виноватой, если я что-то изменяла в жизни. Мне нравится поступать импульсивно, и меня возмущает до глубины души, когда меня спрашивают, куда, что и почему. — Она, как ребенок, повышала голос в стремлении быть понятой. — В пятницу у меня было назначено свидание с Уолдо — своего рода холостяцкий ужин перед отъездом в Уилтон. Это должен был быть мой последний вечер в городе до свадьбы…

— Шелби спокойно это воспринял?

— Конечно. А вы бы нет? — Она засмеялась и показала мне язык. — Уолдо возмущался Шелби. И я не могла этому помешать. Я никогда не флиртовала и не настраивала их друг против друга. И я хорошо отношусь к Уолдо, он суетливый старый холостяк, но он был добр ко мне, очень добр. Кроме того, мы дружим уже много лет. Шелби должен был это учитывать. Мы цивилизованные люди и не стремимся изменить друг друга.

— У Шелби, как я понимаю, есть привычки, которые вам не совсем нравятся?

Она пропустила вопрос мимо ушей:

— Я действительно собиралась в пятницу ужинать с Уолдо и в десять двадцать сесть на поезд. Но после обеда я приняла другое решение.

— Почему?

— Почему? — переспросила она с издевкой. — Именно поэтому я и не сказала ему об этом. Потому что он спросил бы меня, почему.

Я начинал сердиться:

— Вы можете следовать своим привычкам, если хотите, и, видит Бог, меня не интересует, что вы относитесь к ним как к святыням, но речь идет об убийстве. Об убийстве! Должна же быть какая-то причина, почему вы приняли другое решение?

— Такая вот я.

— Разве? — спросил я. — Мне говорили, что вы добрая женщина, которая склонна думать о старом друге и не подводить его из-за эгоистического каприза, что вы великодушны и тактичны.

— Однако, мистер Макферсон, вы невозможный человек.

— Пожалуйста, расскажите мне со всеми подробностями, почему вы изменили свое намерение поужинать с Уолдо.

— У меня разболелась голова.

— Знаю. Вы так ему и сказали.

— Вы мне не верите?

— У женщин всегда болит голова, когда они не хотят что-то делать. Почему вы вернулись после ленча с такой головной болью, что позвонили Уолдо, даже не сняв шляпы?

— Полагаю, об этом вам рассказала моя секретарша. Насколько важными становятся мелочи, когда происходит что-то ужасное!

Она подошла к кушетке и села. Я последовал за ней. Внезапно она тронула меня за рукав и так нежно посмотрела мне в глаза, что я улыбнулся. Мы оба рассмеялись, и мелочи стали совсем незначащими.

— Помогите мне, Марк! — взмолилась она. — Я сказала вам правду. В пятницу после ленча я почувствовала себя так отвратительно, что просто не в состоянии была выдержать болтовню Уолдо и не могла бы выдержать ужин с Шелби, ведь он был бы особенно рад тому, что я отменила свидание с Уолдо. Мне просто необходимо было побыть одной.

— Почему?

— Как вы настойчивы!

Она поежилась. День был прохладный. Дождь стучал в окно. Небо было серого цвета.

— Разжечь огонь в камине?

— Не беспокойтесь. — Ее голос также прозвучал холодно.

Я достал поленья из-под книжных полок и разжег их.

Она сидела на краю кушетки, подобрав под себя ноги, обхватив плечи руками. Она выглядела беззащитной.

— Ну вот, — сказал я, — скоро вы согреетесь.

— Пожалуйста, пожалуйста, Марк, верьте мне. За этим ничего не кроется. Вы ведь не просто сыщик, который не видит ничего, кроме внешних проявлений. Вы человек, умеющий чувствовать, вы воспринимаете нюансы. Пожалуйста, попытайтесь понять.

Это была хорошо рассчитанная атака. Мужчина не может быть сильнее своего тщеславия. Если бы я сомневался в ее словах, я был бы не более чем грубым сыщиком.

— Хорошо, — сказал я, — оставим это. Может быть, за ленчем вы увидели привидение. Может быть, ваша подруга сказала такое, что напомнило вам что-то еще. Черт возьми, все мы иногда проявляем характер.

Она соскользнула с кушетки и с протянутыми руками побежала ко мне:

— Вы в самом деле душка. Еще вчера вечером я поняла, что мне никогда не нужно бояться вас.

Я взял ее руки в свои. Они были мягкими, но твердыми. Простачок, сказал я себе, и решил тотчас же что-нибудь сделать. От этого зависело, смогу ли я уважать сам себя. Я был полицейским, слугой народа, представителем закона и порядка.

Я подошел к шкафу с напитками:

— Вы когда-нибудь видели это?

Это была бутылка с этикеткой «Три Хорсис».

Она ответила без малейшего промедления:

— Конечно, она в доме уже несколько недель.

— Но это не тот сорт, который вы обычно покупаете, правда? Это вы тоже получили от Москони?

Она ответила длинным предложением без всякой пунктуации:

— Нет нет я прихватила ее однажды вечером у нас кончился «Бурбон» а у меня собралась компания на ужин так что я остановилась по дороге домой с работы это было на Лексингтон-авеню или может быть на Третьей авеню не помню.

Она бессовестно лгала. Я проверил у Москони и обнаружил, что в тот вечер в пятницу, между семью и восемью часами, Шелби Карпентер заходил в магазин, купил бутылку «Три Хорсис» и заплатил наличными вместо того, чтобы занести покупку на счет мисс Хант.

ГЛАВА V

— Что вас так задержало, мистер Макферсон? Вы должны были приехать раньше. Может быть, сейчас уже слишком поздно, может быть, он навсегда ушел.

На розовой кровати в розовом халате, рукава которого были оторочены мехом, лежала миссис Тридуэлл. Я, как врач, сидел на высоком стуле.

— Шелби?

Она кивнула головой. Ее розовое ухоженное лицо выглядело сухим и старым, веки набухли, тушь расплылась под ресницами. Померанец лежал на розовом шелке и повизгивал.

— Только бы Вулф перестал сопеть, — пожаловалась она. Она вытерла глаза бумажным носовым платком, который вынула из шкатулки, обтянутой шелком. — Мои нервы вконец расшатаны. Я этого не вынесу.

Собачка продолжала повизгивать. Женщина села и слабо ее шлепнула.

— Он ушел? — спросил я. — Куда?

— Откуда я знаю? — Она посмотрела на свои часики, усыпанные бриллиантами. — Он ушел в шесть тридцать сегодня утром.

Я не расстроился. Один из наших парней следовал за Шелби с тех пор, как я проверил у Москони факт покупки бутылки «Бурбона».

— Вы не спали, когда он ушел? Вы слышали, как он уходил? Он что-нибудь взял с собой?

— Я одолжила ему свою машину, — сказала она гнусаво.

— Вы считаете, что он попытается уйти от закона, миссис Тридуэлл?

Она высморкалась и снова приложила платок к глазам:

— Я понимаю, что это моя слабость, мистер Макферсон. Но вы знакомы с Шелби, он само обаяние. Он о чем-то просит вас, и вы не можете ему отказать, а потом ненавидите себя за то, что поддались. Он сказал, что речь идет о жизни и смерти, и если я когда-нибудь узнаю причину, то буду навсегда благодарна.

Я дал ей возможность немного поплакать и затем спросил:

— Вы считаете, что он совершил убийство… убийство вашей племянницы, миссис Тридуэлл?

— Нет! Нет! Не верю, мистер Макферсон. У него на это не хватит смелости. Уголовники делают то, что хотят, а Шелби просто большой ребенок. Ему всегда было чего-то жаль. Бедная, бедная Лора!

Я ничего не сказал ей о возвращении Лоры.

— Вы не очень любите Шелби, правда, миссис Тридуэлл?

— Он душечка, — сказала она, — но не для Лоры. Она не в состоянии была постоянно за него платить.

— Конечно, — подтвердил я.

Она испугалась, что у меня создастся неверное представление, и быстро добавила:

— Он вовсе не жиголо. Шелби из прекрасной семьи. В некотором смысле жиголо дешевле. Вы знаете, с кем имеете дело. Такому же человеку, как Шелби, нельзя просто так дать денег.

Я пришел к выводу, что, по счастью, в большинство дел, которыми я занимался, не были вовлечены женщины. Их логика сбивала меня с толку.

— Она всегда делала самые абсурдные вещи, когда стоял вопрос о ее гордости. Как с портсигаром. И это было типично. А потом ему нужно было уйти и все потерять.

К этому времени я уже потерял нить.

— Она, конечно, не могла этого выдержать. Она вынуждена была начать записывать расходы на мой счет и потом выплачивать мне деньги ежемесячно. Тяжелый золотой портсигар, он был нужен ему, — сказала она, — чтобы чувствовать себя ровней с теми мужчинами, с которыми он обедал в клубе и которые были его клиентами. Вы это понимаете, мистер Макферсон?

— Нет, — сказал я честно, — не понимаю.

— Но это так в духе Лоры.

Я тоже мог бы с этим согласиться, но сдержался.

— И он его потерял? — спросил я, направляя ее обратно к основной нити рассказа.

— Хм, в апреле, еще до того, как она закончила выплачивать его стоимость. Можете себе представить? — Неожиданно, по непонятной для меня причине, она взяла с тумбочки пульверизатор и обрызгала себя духами. Потом подкрасила губы и причесала волосы. — Я вспомнила о портсигаре, как только он ушел с ключами от моей машины. Какой же простофилей я себя почувствовала!

— Я вас понимаю, — сказал я.

Ее улыбка объяснила мне манипуляции с духами и губной помадой. Я был мужчиной, и она меня воспринимала именно таковым.

— Вы же не будете мне ставить в вину, что я разрешила ему взять мою машину? Правда, в то время я об этом не задумывалась. Знаете, он такой симпатичный.

— Не следовало давать ему машину, если вы были так настроены, — сказал я тоном строгого сыщика.

Она попалась на удочку.

— Я проявила слабость, мистер Макферсон, знаю, какую слабость допустила. Я должна была быть настороже, знаю, что должна была быть, особенно после того телефонного звонка.

— Какого звонка, миссис Тридуэлл?

И только осторожными вопросами я выведал эту историю. Если бы я пересказывал ее так, как это делала она, эта глава никогда бы не закончилась. Итак, телефонный звонок разбудил ее в то утро в половине шестого. Она вовремя подняла трубку и услышала голос Шелби, который по другому аппарату наверху разговаривал с ночным портье отеля «Фрэмингем». Портье извинился, что беспокоит его в такое время, и добавил, что кто-то хочет связаться с ним и для него это вопрос жизни и смерти. Этот человек ждал ответа по другому номеру. Портье спрашивал, может ли он дать ему номер телефона мистера Карпентера.

— Я перезвоню через десять минут, — сказал Шелби. — Скажите, чтобы вам еще раз позвонили.

Он оделся и на цыпочках спустился с лестницы.

— Он собирался выйти на улицу, чтобы позвонить, — сказала миссис Тридуэлл. — Потому что опасался, что я буду подслушивать по другому аппарату.

В двадцать минут седьмого она услышала, как он поднимается по лестнице. Он постучал в дверь ее спальни, извинился за то, что разбудил, и попросил машину.

— Это делает меня соучастницей или что-то в этом роде? — По ее щекам текли слезы.

Я позвонил в управление и спросил, нет ли известий от человека, который следил за Шелби Карпентером. С тех пор как он заступил на работу в полночь, от него ничего не было слышно, а человек, который должен был его сменить в восемь утра, все еще находился в ожидании.

Как только я повесил трубку, залаяла собачка. Вошел Шелби.

— Доброе утро, — он подошел прямо к постели. — Я рад, что вы отдохнули, дорогая. Беспокоить вас в такое время жестоко с моей стороны. Но вы ведь так не считаете. Вы сегодня прекрасно выглядите. — Он поцеловал ее в лоб и повернулся ко мне.

— Где вы были? — спросила она.

— Вы не догадываетесь, дорогая?

Он ласково потрепал собачку. Я сел и стал ждать. В облике Шелби было что-то знакомое и нереальное. Я постоянно чувствовал неловкость, когда он находился в комнате, и все время мучительно пытался вспомнить, где я его раньше видел. Но память подводила и воспроизводила нечто похожее на сон, ирреальное и мучительно сбивающее с толку.

— Не могу себе представить, дорогой, куда можно отправиться в такое раннее время. Вы меня просто шокируете.

Если Шелби и догадывался, что изумление этой леди заставило ее вызвать полицию, он был слишком тактичен, чтобы упоминать об этом.

— Я поехал на квартиру Лоры, — сказал он. — Я совершил сентиментальное путешествие. Вы же знаете, сегодня должна была состояться наша свадьба.

— Ах, я и забыла… — Миссис Тридуэлл схватила его за руку. Он удобно сидел на краю ее постели, уверенный в себе.

— Я не мог спать. А когда этот несчастный телефонный звонок разбудил вас, тетя Сью, я почувствовал, что слишком грустно настроен, чтобы оставаться дома. Я почувствовал такую тоску по Лоре, что захотел побыть там, где любила бывать она. Например, в саду. Она сама за ним ухаживала, мистер Макферсон, собственными руками. И он был хорош в сером утреннем свете.

— Уж и не знаю, верить ли вам, — сказала миссис Тридуэлл. — Что вы думаете, мистер Макферсон?

— Вы его ставите в неловкое положение, дорогая. Помните, он же сыщик, — сказал Шелби так, будто речь шла о проказе в присутствии прокаженного.

— Почему вы не могли позвонить из дома? — спросила миссис Тридуэлл. — Неужели вы думали, что я так низко пала, чтобы подслушивать ваш разговор по другому аппарату?

— Если бы вы не слушали по другому аппарату, вы бы не знали, что мне нужно выйти к телефонной будке, — сказал он со смехом.

— А почему вы боялись, что я услышу ваш разговор?

Шелби предложил мне сигарету. Он держал пачку сигарет в кармане, а не в портсигаре.

— Это была девушка? — спросила миссис Тридуэлл.

— Не знаю. Он… она… кто бы то ни был… не оставил своего номера телефона. Я трижды звонил в «Фрэмингем», но они не отзывались. — Он выпускал кольца дыма в потолок. Потом, улыбаясь, как король Англии в документальном фильме о посещении их величествами убогих жилищ шахтеров, он произнес:

— Желтая машина следовала за мной по пятам всю дорогу к загородному дому и обратно. На этих загородных шоссе в такое время ваш человек не мог как следует спрятаться. Не сердитесь на бедного малого за то, что я его заметил.

— Он прикрывал вас. Это все, что ему велено было делать. Знаете ли вы об этом или нет, не важно. — Я встал. — Я буду в квартире мисс Хант в три часа, Карпентер, и хочу там с вами встретиться.

— Это необходимо? Я не хотел бы именно сегодня идти туда. Вы же знаете, мы должны были пожениться…

— Считайте это сентиментальным путешествием, — сказал я.

Миссис Тридуэлл едва ли заметила, как я ушел. Она занималась своим лицом.

В управлении я узнал, что сентиментальное путешествие Шелби добавило пятичасовой счет за такси к стоимости дела Лоры Хант. Ничего не было обнаружено. Шелби даже не входил в дом, а стоял в саду под дождем и сильно сморкался. Намекали, что он, возможно, плакал.

ГЛАВА VI

Муни ждал меня в моем кабинете с информацией о Дайяне Редферн.

Ее не видели с пятницы. Хозяйка квартиры это запомнила, потому что именно в этот день Дайяне обычно платила за квартиру. Она вернулась с работы в пять часов, задержалась около хозяйской квартиры на первом этаже, чтобы отдать ей деньги, пошла в свою комнату на четвертом этаже, приняла ванну, переоделась и снова вышла на улицу. Хозяйка видела, как она остановила такси на углу Седьмой авеню и Кристофер-стрит. Она это запомнила, потому что считала такси греховной экстравагантностью таких девушек, как Дайяне.

Девушка могла вернуться поздно ночью в пятницу и снова выйти на улицу в субботу утром, хозяйка ее уже не видела. Нужно было еще опросить двух жильцов, но хозяйка не знала, где они работают, и Муни пришлось вернуться в шесть часов, чтобы переговорить с ними.

— Разве хозяйка не удивилась, что Дайяне не было видно с пятницы?

— Она говорит, ее это не касается, живут ли жильцы в комнатах или нет, главное, чтобы они платили. Девушки, которые живут в таких местах, часто отсутствуют всю ночь.

— Но прошло пять дней, — сказал я. — Неужели никого не беспокоило ее исчезновение?

— Мак, вы же знаете, каков этот тип девушек. Сегодня здесь, завтра там. Кого это касается?

— У нее нет друзей? Неужели никто не приходил к ней и не звонил по телефону?

— Было несколько телефонных звонков. Во вторник и в среду. Я проверял. Фотографы хотели пригласить ее поработать.

— И ничего личного?

— Могла быть еще пара других звонков, но ничего не передавали для нее. Хозяйка ничего не запоминает, если не запишет на бумаге.

Я знал такого рода девушек на окраинах Нью-Йорка. Без дома, без друзей, с небольшими накоплениями. Дайяне была красавицей, таких много по обеим сторонам Пятой авеню между Шестой улицей и Девяносто шестой. Информация Муни давала факты и цифры, отражала размеры заработка Дайяне в соответствии с тем, что сообщила организация девушек-моделей. Она могла бы на деньги, которые зарабатывала, если работала, содержать мужа и детей, но работа была не постоянно. Согласно грубому подсчету, который сделал Муни, одежда в ее платяном шкафу стоила огромных денег. Двадцать пар обуви. Но счетов не было, как на столе у Лоры, ведь Дайяне родом из низкого сословия, она платила наличными. В итоге — убогая, беспомощная жизнь. Затейливые флакончики с духами, хорошенькие куколки фирмы Кьюпай, статуэтки маленьких зверушек — вот все, что она приносила домой после дорогих обедов и ужинов в ночных заведениях. Письма от родных, простых работящих людей, которые жили в Пэтерсоне, штат Нью-Джерси, были написаны тем английским языком, которому обучают в вечерней школе. В них рассказывалось об увольнениях с работы и денежных затруднениях.

Ее звали Дженни Свободоу.

Муни ничего не забрал из комнаты, кроме писем. На дверь он повесил особый замок и пригрозил хозяйке штрафом, если она будет болтать языком.

Он вручил мне второй ключ от замка.

— Может, вы сами захотите посмотреть. Я вернусь туда в шесть часов, чтобы поговорить с другими жильцами.

Тогда я не располагал временем, чтобы заглянуть в жизнь Дженни Свободоу, она же Дайяне Редферн. Но когда поднялся в квартиру Лоры, то спросил, не остались ли какие-либо записные книжки или одежда убитой девушки-модели.

— Да, Бесси просмотрела одежду в шкафу и нашла платье Дайяне, — сказала Лора. — И ее сумочка была в ящике моего туалетного столика. Она все аккуратно убрала.

Ящик туалетного стола был полон сумочек, среди которых лежала и черная шелковая сумочка Дайяне. В ней находились восемнадцать долларов, ключ от ее комнаты, губная помада, тени для век, пудра, маленький флакончик духов и соломенный портсигар со сломанным замком.

Лора спокойно наблюдала, как я рассматриваю вещи Дайяне. Когда я вернулся в гостиную, она, как ребенок, последовала за мной. Она переоделась, и теперь на ней было рыжевато-коричневое платье и коричневые туфли на высоких каблуках, которые подчеркивали стройность ее ног. В ушах висели сережки в виде маленьких золотых колокольчиков.

— Я послал за Бесси.

— Как это заботливо с вашей стороны!

Я почувствовал себя лицемером. Причина, по которой я послал за Бесси, была сугубо эгоистичной. Я хотел увидеть, как она будет реагировать на возвращение Лоры.

Когда я пояснил свой замысел, Лора сказала:

— Вы что же, подозреваете бедную старую Бесси?

— Я просто хочу знать, как это воспримет человек, который находится вне подозрений.

— Как основа для сравнения?

— Может быть.

— Значит, есть кто-то, кого вы подозреваете?

— Есть кое-какие лживые заявления, которые требуют объяснений, — сказал я.

Когда она двигалась, золотые колокольчики позванивали. Ее лицо было похоже на маску.

— Вы не возражаете, если я закурю трубку?

Колокольчики вновь зазвенели. Я чиркнул спичкой.

Она заскрежетала, как наждак. Я подумал об обмане Лоры и возненавидел ее, потому что из-за Шелби Карпентера она строила из себя дурочку. И пыталась представить меня в глупом свете. Я обрадовался, когда зазвенел звонок. И велел Лоре ждать моего сигнала в спальне.

Бесси сразу сообразила, что что-то стряслось. Она осмотрела комнату, посмотрела на то место, где лежал труп, изучила каждый орнамент и каждый предмет в комнате. Я осмотрел все вокруг взглядом домохозяйки и заметил, что газета небрежно сложена и лежит на большом столе, что поднос Лоры, ее пустая тарелка и кофейная чашка остались на кофейном столике около кушетки, что книга лежит открытой, что за экраном горит камин, а пепельница полна окурков со следами губной помады.

— Садитесь, — велел я. — Случилось нечто.

— Что?

— Садитесь.

— Я могу слушать стоя.

— Здесь есть кое-кто, — сказал я и направился к двери спальни.

Вышла Лора.

Мне приходилось слышать, как кричат женщины, когда их бьют мужья, как матери рыдают над своими мертвыми и покалеченными детьми, но никогда я не слышал таких жутких, пронзительных криков, которые издала Бесси при виде Лоры. Она уронила сумочку, перекрестилась, потом очень медленно попятилась к стулу и села.

— Мистер Макферсон, вы видите то же, что и я?

— Да, Бесси. Она жива.

Бесси призвала Бога, Иисуса, Марию и свою заступницу Святую Елизавету, чтобы они стали свидетелями чуда.

— Бесси, успокойтесь. Со мной все в порядке, я просто была за городом. Убит кое-кто другой.

Легче было бы поверить в чудо. Бесси настойчиво рассказывала, как обнаружила мертвое тело, как опознала в нем Лору Хант, что на мертвой был надет лучший халат Лоры и ее серебряные туфельки без задников. И что она так же была в этом уверена, как двоюродный брат золовки ее дяди, который обнаружил свою любимую мертвой в саду, — это было в округе Гэлуэй.

Никакие наши аргументы не могли убедить ее, пока сама Лора не сказала:

— Ну, Бесси, что у нас там на ужин?

— Святая Мария, я не думала, мисс Лора, что когда-нибудь услышу от вас эти слова.

— Я у тебя просто спрашиваю, Бесси, как там насчет бифштекса с картошкой фри и яблочного пирога?

Бесси расцвела улыбкой:

— Разве привидение попросило бы картошку фри и яблочный пирог? Мисс Лора, кого же все-таки убили?

— Мисс Редферн, ты ее помнишь… девушку, которую…

— Она это заслужила, — сказала Бесси и ушла на кухню, чтобы переодеться.

Я велел ей сделать покупки в тех магазинах, где ее не знали в лицо как служанку, работавшую в доме, где жила жертва убийства, и не разрешил ей говорить что-либо о возвращении Лоры.

— Бесси, по-видимому, недолюбливала Дайяне. Почему? — спросил я Лору, когда мы остались одни.

— Бесси очень самоуверенная, — сказала она. — На это нет особых причин.

— Разве?

— Их нет, — сказала Лора твердо.

Зазвенел дверной звонок.

— Останьтесь здесь, — прошептал я. — Устроим еще один сюрприз.

Она ждала, напряженно сидя на краешке кушетки. Я открыл дверь. Я ожидал увидеть Шелби, но вошел Уолдо Лайдекер.

ГЛАВА VII

Эгоцентричные люди видят только то, что хотят видеть. Возможно, астигматизм оправдывал его в том, что он сначала не заметил Лору, но думаю, что причиной тому была алчность. Он так напряженно смотрел на старинную вазу из ртутного стекла, что все остальное для него не существовало.

— На вашей службе мне сказали, что вы здесь, Макферсон. Я переговорил со своим адвокатом, он посоветовал мне забрать вазу, и пусть эта стерва подает в суд.

По пути к каминной полке ему нужно было пройти мимо кушетки. Лора повернула голову, ее золотые серьги-колокольчики зазвенели. Уолдо замер, как будто услышал некое призрачное предупреждение. Потом он протянул руки к сияющему шару, как человек, который боится собственной фантазии, но хочет показать всем, что он выше страха. Лора повернулась ко мне, желая увидеть, как я прореагирую. Ее золотые колокольчики издали такой резкий звук, что Уолдо развернулся на каблуках и обернулся прямо к ней.

Лицо его стало белее савана. Он не споткнулся и не упал, а застыл, будто окаменел, с протянутыми к вазе руками. Он походил на карикатуру, которая вызывает одновременно жалость и смех. Бородка в стиле Ван Дейка, трость на руке, хорошо сидящий костюм, цветок в петличке — все это было похоже на украшение мертвеца.

Мы молчали. Только тикали часы.

— Уолдо, — мягко произнесла Лора.

Похоже, он ничего не слышал.

Она взяла его за окаменелые руки и повела к кушетке. Он передвигался, как заводная кукла. Она заставила его сесть, осторожно опустила его руки, а мне передала его шляпу и трость.

— Уолдо, — прошептала она так, как мать обращается к своему обиженному ребенку. — Уолдо, дорогой.

Он механически, как на пружинах, повернул голову. Его застывшие, ничего не понимающие глаза впились в ее лицо.

— Все в порядке, мистер Лайдекер. Она жива и здорова. Произошла ошибка.

Мой голос подействовал на него, но не так, как мне того хотелось. Он откинулся на диване, потом резко дернулся вперед, следуя скорее механической, а не осознанной реакции. Затем он сильно задрожал, как будто какая-то внутренняя сила заставляла его биться в судорогах. Капли пота выступили на лбу и над верхней губой.

— В шкафу есть бренди. Принесите, Марк, быстро, — сказала Лора.

Я принес бренди. Она поднесла стакан к его губам. Но большая часть жидкости струйкой потекла по подбородку. Через какое-то время он поднял правую руку, посмотрел на нее, опустил и поднял левую. Он как будто проверял, может ли заставить свои мышцы работать.

Лора опустилась рядом с ним на пол, положила руки на его колени. Она произносила слова тихим голосом, объясняла, что погибла и погребена Дайяне Редферн, а она, Лора, все это время провела за городом. Не знаю, слышал ли он звуки ее голоса, или его успокоили ее слова, но когда она предложила ему прилечь на кровать, он покорно поднялся. Лора повела его в спальню, помогла лечь, накрыла ему ноги бело-голубым платком. Он позволял обращаться с собой, как с ребенком.

Потом она вернулась и спросила меня, не вызвать ли нам врача.

— Не знаю, — ответил я. — Конечно, он немолод и тучен. Но это не похоже на удар, потому что я видел, как люди переносят его.

— С ним так уже и раньше бывало.

— Как сейчас?

Она кивнула:

— Однажды это случилось в театре. Он очень рассердился, что мы вызвали врача. Лучше пусть он отдохнет.

Мы находились в том состоянии, в каком находятся люди, сидя в ожидании в коридоре больницы.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Если бы я знал, что это Уолдо, я бы его предупредил.

— Вы намереваетесь сделать то же с Шелби?

— У Шелби нервы покрепче. Он воспримет новость получше.

У нее от гнева сузились глаза.

— Послушайте, — сказал я. — Вы ведь знаете, что Шелби говорил неправду. Я не хочу сказать, что он совершил убийство, но я знаю, что он что-то скрывает. Ему придется объяснить кое-какие вещи.

— Я уверена, он сможет все объяснить. Шелби все сможет объяснить.

Она прошла в спальню, чтобы посмотреть, как себя чувствует Уолдо.

— Похоже, он спит. Дыхание ровное. Надо просто дать ему спокойно отдохнуть.

Мы посидели в молчании, пока не раздался звонок у входной двери.

— Вам надо встретить его и все сказать, — сказала Лора. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь еще пережил такой шок. — И она скрылась за вращающейся дверью, которая вела на кухню.

Звонок прозвенел еще раз. Когда я открыл дверь, Шелби оттолкнул меня.

— Где она? — вскричал он.

— Так вы уже знаете?

Я услышал, как открывается вторая входная дверь, с черного хода, и понял, что он встретил Бесси на лестнице.

— Чертовы женщины! — проворчал я.

Лора вышла из кухни. Я сразу же понял, что Бесси — не та женщина, которая заслуживает в свой адрес бранные слова. Встреча любящих оказалась слишком образцовой. Они обнялись, поцеловались и прижались друг к другу. После дюжины театральных репетиций актер с таким же изумлением шарит рукой в поисках своего носового платка. Вглядывается в ее лицо с некоторого расстояния, изображая простодушное удивление мальчика-хориста. Вся сцена как будто была отрепетирована заранее. В том числе и нежность, и радость.

Я повернулся к ним спиной.

Голос Лоры зазвучал приторно-сладко:

— Ты счастлив, дорогой?

Он что-то шепотом ответил.

Моя трубка погасла. Если бы я повернулся за коробкой спичек на столе, они подумали бы, что я за ними наблюдаю. Они продолжали шептаться. Я следил за тем, как минутная стрелка моих наручных часов ползет по циферблату. И вспомнил о той ночи, когда я сидел в засаде и ждал, чтобы Пинки Морган вышел из дома своей любовницы. В десять вечера температура была плюс 10 градусов, а в полночь уже подморозило. Я лежал в снегу и думал о том, что гангстер-то нежится в теплых объятиях своей толстухи. Я повернулся и увидел, как рука Шелби прикасается и скользит по золотистой ткани Лориного платья.

— Как бесконечно трогательно! Какая невыразимая нежность! Джульетта встала из могилы! Приветствую тебя, Ромео!

Конечно, это был Уолдо. К нему вернулись не только силы, но и его подтрунивающий тон.

— Простите меня за небольшой эпилептический припадок, — сказал он. — Это семейное наследие. — Он резко оттолкнул Лору от Шелби, поцеловал ее в обе щеки, закружил ее, как будто в вальсе. — Приветствую тебя, милая моя! Скажи, как ты себя чувствуешь по возвращении с того света?

— Приди в себя, Уолдо!

— Я никогда не был более в себе, чем сейчас, моя милая глупышка. Я тоже восстал из мертвых. Весть о твоей смерти поставила меня на грань вечности. Мы оба восстали из мертвых и должны отпраздновать чудо жизни. Давайте выпьем.

Она направилась к шкафу, где стояли напитки, но Уолдо загородил ей дорогу.

— Нет, дорогая, сегодня мы не будем пить виски. Будем пить шампанское. — И он заторопился к кухне, крича по дороге Бесси, что ей нужно сходить к Москони и купить у него шампанское, название которого он записал на бумажке.

ГЛАВА VIII

Лора и трое мужчин пили шампанское. Это была для всех знакомая сцена. Даже Бесси восприняла ее с позиций ветерана. Все они были готовы продолжать жизнь с того момента, который так резко изменил ее течение на прошлой неделе, когда кто-то позвонил в дверь и изувечил девичье лицо, выстрелив патроном калибра 0,18 дюйма. Именно поэтому я присутствовал в этой ситуации как третье лицо.

Когда пили за Лору, я отхлебнул немного шампанского. Остальное осталось в фужере, и постепенно вышли последние пузырьки газа.

— Разве вы не пьете? — спросил меня Уолдо.

— Я на работе, — ответил я.

— Он формалист, — заметил Уолдо. — Пролетарский сноб с пуританской совестью.

Раз я был на работе и здесь находилась Лора, я не употребил те единственные слова, которые только и необходимы для Уолдо. Эти слова кратки и подходят по существу.

— Не сердитесь на нас, — сказала Лора. — Это мои самые лучшие в мире друзья, и они, конечно, хотят отпраздновать мое воскрешение.

Я напомнил, что смерть Дайяне Редферн все еще остается загадкой.

— Но мы ведь наверняка ничего об этом не знаем, — произнес Шелби.

— А! На празднестве присутствует чей-то дух, — сказал Уолдо. — Давайте произнесем почтительный тост.

Лора поставила свой бокал.

— Пожалуйста, Уолдо, — проговорила она.

— Выдержано в сомнительном вкусе, — заметил Шелби.

— Как мы все стали благочестивы! — вздохнул Уолдо. — Это благодаря вашему влиянию, Макферсон. Как ходячий представитель союза мертвых…

— Пожалуйста, перестань! — попросила Лора.

Она пододвинулась к Шелби. Он взял ее руку. Уолдо наблюдал за сценой, как кот за мышиным семейством.

— Ну, Макферсон, раз вы настаиваете на том, чтобы привнести долю здравомыслия в нашу радужную встречу, расскажите нам, как продвигается расследование. Вы выяснили туманные обстоятельства, что связаны с той бутылкой «Бурбона»?

— Это я купила бутылку «Три Хорсис», Уолдо, — произнесла Лора спокойно. — Знаю, что она не того сорта, который ты учил меня покупать, но как-то вечером я торопилась и принесла ее домой. Шелби, ты разве не помнишь?

— Да, конечно. — Шелби сжал ее руку.

Они как будто еще больше сблизились, а Уолдо выталкивали на мороз. Он налил себе еще шампанского.

— Скажите, Макферсон, у этой маленькой девушки-модели не было ли каких-нибудь тайн в жизни? Вы не обнаружили каких-либо дурных ее знакомых? Известны ли вам секреты ее веселой жизни в Гринвич-Виллидж?

Уолдо использовал меня как орудие против Шелби. Это было ясно как божий день. Вот он перед нами, человек, который стал практически вровень с великой английской литературой, и какой-то простак мог преподать ему начальный урок. У меня поднялось настроение. Он стрелял по моей цели.

— Мой помощник идет по следу ее врагов, — сказал я, придав голосу официальный оттенок.

Уолдо поперхнулся шампанским.

— Враги, — спросила Лора, — у нее?

— В ее жизни могло быть что-то, что тебе неизвестно, — сказал Шелби.

— Ну-у!

— Большинство таких девушек ведут весьма сомнительный образ жизни, — твердо сказал Шелби. — Все, что мы знаем, это что бедная девочка могла путаться с разного рода людьми. С мужчинами, которых встречала в ночных клубах.

— Откуда вы так много о ней знаете? — спросил Уолдо.

— Я вовсе не знаю. Я просто говорю о возможностях, — сказал Шелби и, обращаясь ко мне, спросил:

— Эти модели ведь часто поддерживают дружеские отношения с полусветом, правда?

— Бедная Дайяне, — произнесла Лора. — Ее не за что было ненавидеть. Я хочу сказать… она вовсе не была… человеком с сильными чувствами. Просто красива и со смутными мечтами. Не могу себе представить, чтобы эту девочку кто-то ненавидел. Она была… как бы сказать… ей хотелось помочь.

— Это объяснение, которое дает Шелби? — спросил Уолдо. — Полагаю, у него был чисто филантропический интерес.

У Лоры на щеках проступили красные пятна.

— Да, это так! — с горячностью произнесла она. — Я просила его относиться к ней по-доброму, правда, Шелби?

Шелби отошел за поленом дров для камина. Он обрадовался возможности отойти. Лора взглядом следила за его движениями.

— Ты что же, просила его проявить к ней особую доброту именно в ту среду, дорогая? — Уолдо сделал вид, что задает невинный вопрос, а на меня он при этом бросал любопытные взгляды.

— В среду? — спросила она, сделав над собой усилие, чтобы выглядеть забывчивой.

— В прошлую среду. Или это был вторник? В тот вечер на стадионе исполняли Токкату и фугу, это было в среду? — Он перевел глаза на Шелби и на камин. — Лора, когда у тебя был коктейль?

— Ах, этот! — сказала она. — В среду.

— Вам следовало бы там присутствовать, Макферсон, — сказал Уолдо. — Там было очень, очень весело.

— Ты говоришь глупости, Уолдо, — сказала Лора.

Но Уолдо решил затеять спектакль, и ничто не могло его остановить. Он поднялся с бокалом шампанского в руке и как бы стал представлять Лору в качестве хозяйки всем приглашенным на коктейль. Он не только говорил фальцетом и покачивал бедрами, как делают большинство мужчин, когда изображают женщин. Он демонстрировал настоящий актерский дар. Он изображал хозяйку, переходил от гостя к гостю, представлял незнакомых людей, следил за тем, чтобы бокалы были полны, обносил гостей подносом с сэндвичами.

«Здравствуйте, дорогой, я рада, что вы пришли… вы должны познакомиться… Знаю, что вы будете просто в восторге… Не говорите мне, что вы не пьете… И не едите!.. Эта маленькая порция икры не прибавит ничего к вашему весу… Вы не знакомы… это невероятно, все знают Уолдо Лайдекера, он Ноэль Кауард в тяжелом весе… Уолдо, дорогой, это один из твоих самых преданных поклонников…»

Спектакль был хорош. Перед нами проходили чванливые, ничтожные мужчины и высокомерные женщины, и все это время, когда он двигался по комнате, подражая Лоре с подносом в руке, было очевидно, что эта воображаемая Лора наблюдает за чем-то, что происходит у окна эркера.

Вот Уолдо перешел к окну эркера. Характер его движений изменился, его жесты стали мужскими. Он изображал галантного и осторожного Шелби. И девушку, которая снизу вверх смотрела на Шелби, моргая глазами и теребя его за лацканы пиджака. Он прекрасно уловил интонации голоса Шелби, и хотя я ни разу не слышал голос девушки, я знал, что множество куколок разговаривают именно так, как Дайяне.

«Дорогой, ты выглядишь лучше всех мужчин в этой комнате… Разве мне нельзя этого сказать?» — «Детка, ты пьяна, не говори так громко». — «Шелби, если я просто молча обожаю тебя, что в этом плохого?» — «Ради Бога, крошка, тише. Помни, где мы находимся». — «Шелби, пожалуйста, я не пьяна, я никогда не напиваюсь, и я вовсе не говорю громко». — «Тсс, дорогая, все смотрят на тебя». — «Пусть смотрят, мне нет до них дела». Кукольный голос стал резким и сердитым. Пьяные девушки из баров всегда разговаривают так визгливо.

Шелби отошел от камина. Кулаки его были сжаты, челюсть выдвинута вперед, лицо позеленело.

Лора дрожала.

Уолдо прошел на середину комнаты и сказал своим голосом:

— Наступила страшная тишина. Все смотрели на Лору. У нее в руках был тот самый поднос с сэндвичами. Всем, кто находился в комнате, стало Лору жаль. Через неделю и один день она должна была выйти замуж.

Уолдо по-кошачьи, женской походкой прошел к окну эркера. Я представил себе, как Дайяне и Шелби стоят на этом месте.

— Дайяне схватила его за лацканы…

Лора, настоящая Лора, в золотистом платье сидящая на кушетке, сказала:

— Мне очень жаль, ради Бога, сколько раз нужно повторять, что мне очень жаль!

Шелби поднял сжатые кулаки и сказал:

— Да, Лайдекер, мы все сыты по горло. Хватит кривляться.

Уолдо посмотрел на меня.

— Как же так, Макферсон! Вы пропустили самую лучшую сцену.

— И что же она сделала? — спросил я.

— Можно сказать? — спросил Уолдо.

— Лучше уж скажите, — проговорил Шелби, — иначе он представит себе что-то гораздо худшее.

Лора начала смеяться:

— Я стукнула ее подносом с сэндвичами. Я ее стукнула!

Мы подождали, пока истерика закончится и она успокоится. Она и плакала, и смеялась одновременно. Шелби хотел взять ее руку, но она ее отдернула. Потом она смущенно посмотрела на меня и сказала:

— Я ничего подобною раньше не делала. Даже не представляла, что могу так поступить. Мне хотелось умереть.

— И это все? — спросил я.

— Все, — ответил Шелби.

— В моем собственном доме, — проговорила Лора.

— А что было потом?

— Я пошла в спальню. Не хотела, чтобы кто-нибудь заходил и разговаривал со мной. Мне было стыдно. Через какое-то время зашел Шелби и сказал, что Дайяне ушла и что мне просто обязательно нужно выйти к гостям.

— После всего случившегося, — сказал Шелби.

— Все вели себя тактично, но от этого мне было только хуже. Шелби был очень мил, он уверял меня, что мы должны выйти на улицу и немного выпить, чтобы я больше не думала о происшедшем и не корила себя.

— Как он был добр! — не мог не отметить я.

— Шелби великодушен, он легко прощает, — добавил Уолдо.

— Но Шелби ведь ничего не мог поделать, если Дайяне влюбилась в него. — Лора не обращала на двух других присутствовавших в комнате никакого внимания, она объясняла ситуацию мне. — Он, как всегда, был добр, вежлив, внимателен. А Дайяне, бедняжка, росла в доме, где женщин поколачивают. Она никогда раньше… не сталкивалась с джентльменом.

— Черт возьми! — произнес Уолдо.

— Ей хотелось найти нечто лучшее, чем то, что она видела у себя дома. Ее жизнь была ужасно убога. Даже ее имя, как бы глупо это ни звучало, говорило о том, что она стремилась к лучшей жизни.

— Ты разбиваешь мне сердце, — сказал Уолдо.

Лора взяла сигарету. Руки ее дрожали.

— Я не очень отличаюсь от нее. Я тоже приехала в Нью-Йорк, несчастная девушка без друзей, без денег. Люди отнеслись ко мне по-доброму, — она указала сигаретой на Уолдо, — и мне казалось, что я просто в долгу перед такими, как Дайяне. Я была у нее единственной подругой. А Шелби был ее другом.

Все это прозвучало просто и человечно, она стояла ко мне на таком близком расстоянии, что я чувствовал запах ее духов. Я отпрянул.

— Марк, вы ведь мне верите? — спросила она.

— Что это был за ужин в пятницу? Примирение? — спросил я.

— Да-да, примирение, — она улыбнулась. — С вечера в среду до утра в пятницу у меня было отвратительное настроение. Я знала, если не повидаю Дайяне и не скажу, что сожалею о том, что случилось, то испорчу себе весь отдых. Вы считаете меня глупой?

— Мягкотелой недотепой, — сказал Уолдо.

Шелби поднял кочергу только для того, чтобы помешать угли в камине. Нервы мои были напряжены, и каждый раз, когда зажигалась сигарета, мне чудилась угроза насилия. Это потому, что я желал насилия. У меня чесались руки, мне хотелось приложить их к какой-нибудь жирной шее.

Я сделал два шага вперед и оказался вновь рядом с Лорой.

— И именно за ужином вы закурили…

Здесь я остановился. Лицо ее стало белее платья, в котором была похоронена Дайяне.

— Закурила, — прошептала она это слово.

— Закурили трубку мира, — сказал я, — и предложили ей свою квартиру.

— Да, закурила трубку мира, — сказала Лора. Она очнулась. Глаза ее заблестели, щеки порозовели. Своими тонкими сильными пальцами она держала меня за рукав. — Верьте мне, Марк, вы должны мне поверить, что все было в порядке, когда я предложила ей свою квартиру. Пожалуйста, ну пожалуйста, верьте мне.

Шелби не произнес ни слова. Но мне показалось, он улыбался. Уолдо громко рассмеялся и сказал:

— Будь осторожна, Лора, он сыщик.

Ее рука соскользнула с моего рукава.

ГЛАВА IX

В тот вечер я опять ужинал с Уолдо. Спросите меня, почему я это делал. Я и сам задавал себе этот вопрос в ресторане «Золотая ящерица», когда глядел на его толстое лицо, склонившееся над тарелкой супа из ласточкиного гнезда. Шел дождь. Мне было одиноко. Хотелось поговорить с кем-нибудь. Поговорить о Лоре. Она и Шелби ели бифштекс с картофелем фри. Я тянулся к Уолдо. И страшно боялся потерять его. Я его презирал, и в то же время он восхищал меня. Чем глубже я проникал в эту историю, тем меньше я узнавал сам себя, тем больше я чувствовал себя новичком в этом новом для меня мире.

Ум мой был затуманен. Я двигался куда-то, но, казалось, потерял дорогу. Помню, что задавал себе вопрос, где же следы. Что же это за следы, которые я порой находил! Улыбка — не улика для суда. Нельзя арестовать человека за то, что он дрожал. Карие глаза перехватили взгляд серых глаз, ну и что из этого? Интонация голоса — это то, что умирает вместе с произнесенным словом.

Китаец-официант принес блюдо с яичным рулетом. Уолдо рванулся к нему, как будто он был одним из тех, кто выстаивает очередь за благотворительной похлебкой.

— Так, — сказал он, — и что же вы о ней думаете теперь, когда вы ее увидели?

Я положил себе на тарелку яичного рулета.

— Моя работа состоит в том…

Он закончил фразу за меня:

— …чтобы смотреть фактам в лицо и не иметь своего мнения. Где я это раньше слышал?

Официант принес поднос с накрытыми блюдами. Уолдо досталось блюдо, на котором был выложен кусок свинины с одной стороны, кусок утки — с другой, макароны под куриным соусом с миндалем, сладкие и острые свиные ребрышки рядом с омаром, а китайские равиоли на другом блюде, чтобы не смешивать соусы. За нашим столом разговор прервался, пока он не отведал из каждого блюда, то запивая соком, то пробуя еду без него.

Наконец он остановился, чтобы перевести дыхание, и сказал:

— Вспоминаю, что вы мне сказали, когда впервые пришли ко мне в то воскресное утро. Помните?

— Мы много о чем говорили в то воскресное утро. Оба.

— Вы сказали, что в данном случае хотите изучать не факты, а лица. Думаю, это было очень глупо с вашей стороны.

— Почему же вы тогда запомнили эти слова?

— Потому что на меня произвел впечатление вид обычного молодого человека, который воображает, что стал совершенно необычным.

— И что же? — спросил я.

Он щелкнул пальцами. Подбежали два официанта. По-видимому, они позабыли о жареном рисе. Разговоров было больше, чем нужно, и ему пришлось по-другому оформить свое блюдо. В промежутках между распоряжениями, отдаваемыми китайцам-официантам, и стонами по поводу того, что ритуал (его словечко) ужина был нарушен, он говорил о Элуэлле, Доте Кинге, Старре Фейтфулле и некоторых других хорошо известных делах об убийствах.

— И вы полагаете, что дело Дайяне Редферн останется нераскрытым? — спросил я.

— Это не дело Дайяне Редферн, мой друг. Для общественности и в газетах это навечно останется делом Лоры Хант. Лора проживет жизнь как женщина, отмеченная особым знаком, она будет живой жертвой нераскрытого убийства.

Он пытался рассердить меня. Но не прямыми намеками, а стрелами, направляемыми в мой адрес, и булавочными уколами. Я старался не смотреть ему в лицо, но не мог не заметить его тупой, самодовольной усмешки. Когда я поворачивал голову, он следовал за мной взглядом, при этом его толстая голова двигалась, как на шарнирах, в накрахмаленном воротничке сорочки.

— Вы лучше умрете, чем позволите такому свершиться, мой доблестный Ястребиный Коготь? Вы бы пожертвовали своей драгоценной шкурой, но не дали бы этой маленькой невинной девочке страдать всю жизнь от унижения, правда? — Он громко рассмеялся. Два официанта даже высунули головы из кухни.

— Ваши шутки не смешны, — сказал я.

— Ну! Как мы сегодня свирепо рычим. Что вас тревожит? Страх перед неудачей или зловещая конкуренция с Аполлоном Бельведерским?

Я почувствовал, что заливаюсь краской.

— Послушайте! — произнес я.

Он вновь меня прервал:

— Мой дорогой, хоть я рискую утратить вашу драгоценную дружбу… а дружбу с таким уважаемым человеком, как вы, я действительно ценю, независимо от того, верите ли вы мне или нет… так вот, хоть я рискую утратить…

— Ближе к делу, — сказал я.

— Совет молодому человеку — не теряйте голову. Она не для вас.

— Займитесь своими проклятыми делами, — огрызнулся я.

— Когда-нибудь вы мне будете за это благодарны. Если, конечно, не будете пренебрегать моими советами. Разве вы не слышали, как она описывала безрассудное чувство Дайяне к Шелби? Джентльмен, черт возьми! Вы что думаете, Дайяне так уж совсем умерла, а вместе с ней и рыцарство? Если бы вы были более проницательны, мой друг, то заметили бы, что Лора — это Дайяне, а Дайяне была Лорой…

— Ее настоящее имя Дженни Свободоу. Она работала на фабрике в Джерси.

— Это похоже на плохой роман.

— Но Лора не глупа. Она, должно быть, знала, что он подлец.

— После того как утрачены аристократические замашки, остается шелуха. Образованная женщина не в меньшей степени, чем бедная девчонка с фабрики, обречена нести любовные оковы. Аристократическая традиция, мой дорогой друг, со слабым и сладким привкусом коррупции. Романтики как дети, они никогда не взрослеют. — Он опять принялся за цыпленка, свинину, утку и рис. — Разве я не говорил вам в тот день, когда мы встретились, что Шелби — это более мягкое и менее ярко выраженное отражение Лоры? Разве вы теперь это не видите, разве не находите ответа на стремление к совершенству? Пожалуйста, передайте мне соевый соус.

Романтика — это то, что существовало в сентиментальных песенках, в кино. Единственным человеком, который, как я слышал, употреблял это слово в обычной жизни, была моя сестренка, она выросла на романтике и вышла замуж за делового человека.

— Я надеялся, что Лора, повзрослев, перешагнет через Шелби. Она была бы великой женщиной, если бы это сделала. Но мечты все еще властвовали над ней, герой, которого бы она могла вечно и незрело любить, модель совершенства, безупречность которой не требовала бы от нее ни ее симпатий, ни ее ума.

Я устал от его слов.

— Давайте уйдем от этого грязного места, — сказал я. Он приучал меня к мысли о безнадежности.

Пока мы ждали сдачу, я поднял его трость.

— Зачем вы ее носите с собой? — спросил я.

— Вам она нравится?

— Это же жеманство.

— Вы ограниченный человек, — сказал он.

— Все равно, — ответил я, — мне кажется, это все дуто.

— Все в Нью-Йорке знают трость Уолдо Лайдекера. Она придает мне значительность.

Я хотел покончить с этой темой, но он любил хвастаться своими вещами.

— Я ее приобрел в Дублине. Продавец сказал мне, что ее носил какой-то ирландский баронет, чей надменный и неистовый характер стал в стране притчей во языцех.

— Может быть, он пользовался ею, чтобы поколачивать бедняков, которые работали на торфяниках в его владениях, — сказал я, так как не испытывал слишком большой симпатии к вспыльчивым титулованным особам, ведь рассказы моей бабушки создали у меня совсем другое о них представление. Трость была самой массивной из тех, которые мне когда-либо приходилось видеть, весила она по меньшей мере фунт и 12 унций. Под набалдашником на ней были две золотые полоски на расстоянии трех дюймов друг от друга.

Он выхватил трость из моих рук.

— Отдайте!

— Что с вами? Никто не посягает на вашу чертову трость.

Китаец принес сдачу. Уолдо искоса наблюдал за мной, как я добавлял к чаевым еще четверть доллара, презирая себя и одновременно ощущая свою слабость в том, что давал ему повод для насмешек надо мной.

— Не сердитесь, — сказал он, — если вам нужна трость, я вам ее куплю. С резиновым наконечником.

Мне хотелось оторвать от земли это рыхлое толстое тело, отшвырнуть его от себя, как мяч. Но мне ни в коем случае нельзя было терять его дружбу. Не сейчас, по крайней мере. Он спросил меня, куда я направляюсь, и когда я ответил, что в центр, попросил подвезти его до улицы Лафайетт.

— Не будьте неблагодарны, — сказал он. — Я надеялся, вы будете рады тому, что еще четверть часа послушаете мой восхитительный монолог.

Когда мы ехали по Четвертой авеню, он вдруг схватил меня за руку. Машину чуть не занесло.

— В чем дело? — спросил я.

— Остановите! Пожалуйста, остановите! Будьте великодушны хоть раз в жизни.

Мне любопытно было узнать, в чем причина такого возбуждения, и я остановил машину. Он поспешно пошел назад вдоль домов, к антикварному магазину мистера Клодиуса.

Фамилия у мистера Клодиуса была Коэн. Но он скорее был похож на янки, чем на еврея. Рост около 5 футов 11 дюймов, вес не более 150 фунтов, светлые глаза и лысая грушеобразная голова. Я был с ним знаком, потому что когда-то у него был компаньон, занимавшийся скупкой краденого. Клодиус был наивным и рассеянным по характеру человеком, одержимым антиквариатом, он не подозревал, что его компаньон ведет двойную игру. Он готов был даже оградить его от судебного разбирательства, а мне в благодарность он преподнес комплект Британской энциклопедии.

Естественно, он и Уолдо были знакомы. Оба могли дойти до состояния экстаза при виде какого-нибудь старинного чайника.

То, что Уолдо увидел в витрине магазина Клодиуса, был дубликат той самой вазы, которую он отдал Лоре. Она имела форму шара, установленного на подставке. Мне она напомнила один из серебряных шаров, которые вешают в Рождество на елку в магазине «Вулворт». Я понимал, что эта вещь вовсе не настолько редкая и дорогостоящая, как многое другое, из-за чего коллекционеры почти теряют сознание. Уолдо ценил эту вещь, потому что среди определенной категории коллекционеров высокого класса начал погоню за ртутным стеклом. В своем рассказе, озаглавленном «Искажение и отражение»[12], он писал:

«Стекло, выдуваемое до прозрачности мыльного пузыря, внутри покрывается тонкой ртутной пленкой, и оно сияет, как зеркало. Подобно тому, как ртуть в термометре показывает температуру человеческого тела, так и отражения в этом прозрачном шаре обнаруживают склад и темперамент тех бесславных посетителей, которые, войдя в мою гостиную, впервые отражаются на его шарообразной поверхности, принимая облик карликов-уродов».

— Клодиус, олух, почему, ради святого Джошиа Уэджуда, вы скрывали это от меня?

Клодиус достал вазу с витрины. Пока Уолдо облюбовывал вазу, я разглядывал старые пистолеты. Разговор шел за моей спиной.

— Откуда она у вас? — спросил Уолдо.

— Она из дома в Биконе.

— Сколько же вы собираетесь из меня выжать, старый конокрад?

— Она не продается.

— Не продается? Но послушайте…

— Она продана, — сказал Клодиус.

Уолдо стал колотить своей тростью по тонким ножкам старого стола.

— Какое вы имеете право продавать ее, не предложив сначала мне? Вы же знаете, чего я хочу.

— Я ее разыскал для одного клиента. Он поручил мне купить любое изделие из ртутного стекла, какое я найду, по цене, которую я сочту подходящей.

— Но вы выставили ее в витрине. Это значит, предлагаете ее на продажу.

— Вовсе нет. Это значит, мне нравится показывать публике что-то красивое. Мистер Лайдекер, я имею право выставлять в витрине то, что хочу.

— Вы это купили для Филипа Энтони?

Наступила тишина. Потом Уолдо вскричал:

— Вы же знаете, меня интересует все, что интересует его! Вы не имели права не предложить эту вазу мне!

Он кричал старушечьим голосом. Я повернулся к нему и увидел, что лицо его стало багрово-красным.

— Ваза принадлежит Энтони, и я ничего не могу поделать. Если хотите, предложите ему продать ее, — сказал Клодиус.

— Вы прекрасно знаете, он мне не продаст.

Спор продолжался в том же духе. Я разглядывал старое ружье, заряжающееся с дула, это, должно быть, реликвия еще с тех времен, когда Эйб Линкольн был ребенком. Вдруг я услышал звон. Я оглянулся. На полу заблестели серебряные осколки.

Клодиус побледнел. Казалось, убили живое существо.

— Это произошло нечаянно, уверяю вас, — проговорил Уолдо.

Клодиус застонал.

— В вашем магазине плохое освещение, проходы заставлены, я споткнулся, — сказал Уолдо.

— Бедный мистер Энтони.

— Не беспокойтесь, я заплачу любую сумму, какую вы назначите.

С того места, где я стоял, магазин казался темной пещерой. Антикварная мебель, старые часы, вазы, блюда, стаканы, китайские собачки, потускневшие подсвечники создавали впечатление, что находишься на складе у мусорщика. Мужчины перешептывались друг с другом. Толстый Уолдо, в черной шляпе, с толстой тростью, и Клодиус, с его грушеобразной головой, напоминали мне старых ведьм на Празднике всех святых. Я вышел из антикварного магазина.

Уолдо подошел ко мне, когда я уже был около машины. В руке у него был бумажник. Настроение его улучшилось. Он стоял под дождем, глядя на магазин Клодиуса, и улыбался. Как будто ваза досталась ему.

ГЛАВА X

Информация Муни об убитой девушке-модели меня не удовлетворила. Я решил сам провести расследование.

К тому времени, как я добрался до Кристофер-стрит, он уже опросил всех других жильцов. Никто с пятницы не видел мисс Редферн.

Дом стоял в ряду обшарпанных старых строений, на которых красовались надписи типа: «Свободно», «Персидские кошки», «Пошив одежды», «Оккультные науки», «Домашняя французская кухня». Пока я стоял под моросящим дождем, я отчетливо понял, почему девушка не сомневалась, когда представилась возможность не проводить здесь жаркий уик-энд.

Ее хозяйка была похожа на старый мешок из-под муки, выцветший до белого цвета и перевязанный посередине. Она сказала, что устала от полицейских и что если спросят ее мнение, то она скажет, что Дайяне проводит где-то время с мужчиной. В городе так много подобных девочек, и все они потерянные создания, поэтому не имеет никакого значения, если какая-то из них на время переместится в другое место. И она нисколько не удивится, если Дайяне вернется домой поутру.

Я отошел от нее, а она все продолжала болтать в вестибюле своего дома, и поднялся на три пролета вверх по старомодной лестнице. Запахи, царившие здесь, были мне знакомы: запахи постели, пересохшего мыла и кожаной обуви. Когда я покинул родительский дом, мне приходилось жить в такого рода домах. И мне стало жаль молодую девушку, которая надеялась на свою красоту, а возвращалась домой по этой самоубийственной лестнице. Мне в голову пришла мысль о Лоре, которая предложила ей свою квартиру, так как сама, вероятно, тоже раньше обитала в таких трущобах и помнила, какие здесь летней ночью царят запахи.

Даже обои, коричневого и горчичного цвета, были мне знакомы. В комнате стояли односпальная кровать, старенький туалетный столик, продавленное кресло и платяной шкаф с овальным зеркалом, вмонтированным в дверцу. Дайяне зарабатывала достаточно, чтобы жить в лучшем месте, но она посылала деньга родителям. Да и на поддержание ее внешней красоты, по-видимому, уходило много денег. Она с ума сходила по тряпкам, у нее были шляпки, перчатки и туфли всех цветов радуга.

В комнате лежали кипы журналов о кино. Страницы в них были загнуты, абзацы помечены. Было ясно, что Дайяне бредила Голливудом. И менее красивые девушки становились звездами, замужними звездами, они владели даже плавательными бассейнами. Здесь же лежали и так называемые исповедальные журналы, в которых печатались истории о девушках, которые грешили, страдали, а затем исправлялись благодаря любви порядочных мужчин. Бедная Дженни Свободоу!

Утешением ей, вероятно, служили фотографии, которые она прикрепляла к безобразным обоям. Это были свидетельства и глянцевые доказательства ее работы: Дайяне Редферн в меховом магазине на Пятой авеню, Дайяне в опере, Дайяне, разливающая кофе из серебряного кофейника, Дайяне в атласной ночной сорочке, атласное стеганое одеяло сброшено с кресла, и видна ее хорошенькая ножка.

Тяжело было думать о том, что обладательница этих ножек мертва и навсегда нас покинула.

Я сел на край кровати и задумался о ее несчастной жизни. Может быть, развешанные на стене фотографии отражали для нее истинный мир. Весь рабочий день она проживала в таком богатом окружении. А вечером возвращалась в свою каморку. Ее должен был коробить контраст между слащавой обстановкой фотостудий и подержанной мебелью ее пансиона, между вкрадчивыми девушками-моделями, которые позировали рядом с ней, и несчастными неряхами, с которыми она сталкивалась на старой лестнице этого дома.

Квартира Лоры должна была напоминать Дженни Свободоу что-то вроде студийной обстановки, не слишком отличающейся от студии Пэтерсона. Друзья Лоры из Верхнего Ист-Сайда, вероятно, стояли у нее все время перед глазами, как модели перед фотокамерой. А Шелби…

И тогда я все увидел.

Я понял, почему Шелби казался мне таким знакомым.

Я никогда не встречал его, гоняясь за мошенниками. Он никогда не был среди тех, с кем я имел дело по роду своей профессии. Я видел его в рекламе.

Может быть, это был вовсе не Шелби. Не было данных, что он якобы когда-то был фотомоделью. Однако молодые люди, которые ездили на машинах марки «паккард», носили сорочки фирмы «Эрроу», курили сигареты марки «Честерфилд», оплачивали страховые взносы и пользовались льготными купонами, — все они были Шелби. Как это сказал Уолдо? Герой, которого она могла незрело любить всю свою жизнь, образец совершенства, безупречность которого не требовала бы от нее ни ее симпатии, ни ее ума.

Я испытывал тягостные чувства. Во-первых, из-за того, что верил в возможность найти реального виновника, который на самом деле не был реальным. Я думал о Шелби, как я думал об обычных убийцах, стряпчих по темным делишкам, мерзких людях, головорезах и наркоманах. Король рэкета с артишоками был реален, китайская банда состояла из конкретных людей, которые могли спустить курок, даже Ассоциацию производителей молочных продуктов представляли живые люди, извлекавшие выгоду. А Шелби был живой мечтой. Он был божественным подарком для женщин. За это я его ненавидел, как я ненавидел и женщин за то, что они становились жертвами любовного рэкета. Я постоянно думал о том, что и мужчины не слишком отличаются от женщин, о том, что сам потратил много времени в своей взрослой жизни на юношеские мечтания, о возвращении на свою родину, к нашему мировому чемпионату, к Хеди Ламарру, сидевшему рядом со мной в великолепном пятиместном автомобиле-родстере.

Но я полагал, что Лора выше такой чепухи. Думал, что нашел женщину, которая признает во встреченном ею мужчине настоящего мужчину, женщину, чьи широко открытые глаза проникнут сквозь внешнюю пелену и подскажут ей, что за пеленой скрывается человек по имени Линкольн, Колумб и Томас Э. Эдисон. А также Тарзан.

И я ощутил себя обманутым.

Оставалось выполнять свою работу. Сидя на постели, разбираться в философии любви — не значит распутывать дело об убийстве. Я открыл для себя мир мечтаний Дженни Свободоу — Дайяне Редферн, ну и что дальше? Никаких признаков того, что она могла также быть связана с парнями, которые пользуются обрезами.

След снова вел к квартире Лоры и к Шелби. Улики я нашел в зеленой сумочке Дайяне.

Прежде чем уйти из ее дома, я поговорил с хозяйкой, и она мне сказала, что в пятницу Дайяне была с зеленой сумочкой. Это я уже знал и без нее. Она бережно относилась к своим платьям, вешала их на плечики, в двадцать пар туфель вставляла специальные колодки. Даже в квартире у Лоры она убрала свое платье в шкаф, шляпку положила на полку, а сумочку — в ящик. Из этого я понял, что в пятницу вечером она торопилась на свидание. Зеленая шляпка, перчатки и сумочка остались лежать на кровати. Туфли были заброшены под кресло. То же самое случалось у нас дома. Когда моя сестра готовилась к свиданию со своим боссом, она всегда оставляла свернутые чулки на спинке стула, а розовые шлепанцы — на полу в ванной комнате.

Я взял зеленую сумку. Она была тяжелой. Я знал, что она должна быть пустой, ведь Лора показала мне черную сумочку, которую она нашла в своем ящике, сумочку, в которую Дайяне положила пудреницу, губную помаду, ключи, деньги и сломанный портсигар.

В зеленой сумочке лежал золотой портсигар, на котором были выгравированы инициалы «Ш. Дж. К.».

ГЛАВА XI

Двадцатью минутами позже я сидел в гостиной у Лоры. Портсигар был у меня в кармане.

Лора и Шелби сидели на кушетке. Она плакала. Все время после того, как Уолдо и я покинули их в пять часов, они провели вместе. Сейчас было около десяти часов. Бесси уже ушла домой.

Я пытался представить себе, о чем они разговаривали в течение почти пяти часов.

Я был настроен по-деловому. Я вел себя жестко и профессионально. Голос мой звучал так, как должен был звучать голос сыщика из детективной истории.

— Буду говорить прямо, — сказал я, — есть несколько фактов, которые нуждаются в пояснениях. Если вы вдвоем сможете помочь мне устранить противоречия, я буду уверен, что вы, как и я, стремитесь распутать это убийство. В ином случае мне придется прийти к выводу, что у вас есть какие-то личные причины, по которым вы не хотите, чтобы убийца был найден.

Лора сидела со сложенными на коленях руками, как школьница в кабинете директора. И этим директором оказался я. А она меня боялась. Лицо Шелби напоминало посмертную маску. Часы в комнате будто отсчитывали биение человеческого сердца. Я вынул золотой портсигар.

Глаза Шелби сузились. Никто не проронил ни слова.

Я протянул его Лоре.

— Знаете, где я его обнаружил? Ведь у девушки на ленче в пятницу была с собой зеленая сумочка, правда? Скажите, Лора, вы предложили ей воспользоваться вашей квартирой до или после того, как увидели портсигар?

Слезы побежали по щекам Лоры.

— Скажи ему то, что только что сказала мне, Лора, — сказал Шелби, — что это было до всего!

Она механически, по-школьному кивнула головой:

— Да, это было до того.

Они не смотрели друг на друга, но я почувствовал, что какой-то импульс пробежал между ними. Шелби начал что-то фальшиво насвистывать. Лора сняла золотые сережки и оперлась головой на спинку кушетки.

— Лоре было неловко оттого, что она в среду грубо повела себя с Дайяне, — сказал я. — И она пригласила ее на ленч, а поскольку Дайяне пожаловалась на неудобства комнаты, которую она занимала, Лора предложила ей свою квартиру. Позднее, вероятно за кофе, Дайяне вынула этот портсигар. Забыв, очевидно, кто находится рядом…

— Откуда вы знаете? — спросила Лора.

— Разве это не то, что вы хотите мне рассказать? — спросил я ее. — Разве это не самый простой способ разъяснить ситуацию?

— Так оно и было, — сказала она. — Это…

— Послушайте, Макферсон, я не желаю, чтобы вы с ней разговаривали подобным образом, — вмешался Шелби. Маска сошла с его лица. Гипс потрескался. Глаза у него были узкие и предвещали недоброе, рот был сжат в узкую полоску.

— Шелби, — проговорила Лора, — Шелби, пожалуйста…

Он загораживал ее. Ноги раздвинуты, кулаки сжаты, как будто я ей угрожал.

— Я протестую против того, чтобы разговор шел в таком духе, Макферсон. Эти инсинуации…

— Шелби, дорогой, — произнесла Лора и потянула его за обе руки.

— Не знаю, Карпентер, что вы считаете инсинуациями, — сказал я. — Я задал вопрос мисс Хант. Потом я воспроизвел картину, правильность которой она подтверждает. Что вас так беспокоит?

Сцена вновь стала ирреальной. Я говорил на языке детективных историй. Шелби не давал возможности быть самим собой.

— Видишь, дорогой, — сказала Лора. — Из-за того что ты так волнуешься, ситуация только усугубляется.

Они снова сели, и ее рука легла на рукав его пиджака. Видно было, что он не хочет, чтобы она его контролировала. Он выражал крайнее неудовольствие. Он с горечью взглянул на нее, потом отдернул руку и подвинулся к краю кушетки.

Затем начал говорить таким тоном, как будто хотел продемонстрировать свой авторитет:

— Послушайте, если вы еще раз оскорбите мисс Хант, я подам на вас жалобу.

— Я вас оскорбил, мисс Хант?

Она только было начала говорить, но он ее прервал:

— Если у нее есть что сказать, заявление сделает ее адвокат.

— Ты только осложняешь ситуацию, дорогой, — сказала Лора. — Не стоит так нервничать.

Мне казалось, что слова напечатаны на книжной странице или же записаны на магнитофонной ленте. Галантный герой защищает беспомощную женщину от грубого полицейского. Я раскурил трубку, предоставив ему возможность прийти в себя. Лора потянулась за сигаретой. Он вскочил, чтобы поднести огонь. Но она смотрела в другую сторону.

— Все, о чем я в данный момент спрашиваю вас, — обратился я к нему, — так это о бутылке «Бурбона». Почему вы мне рассказали одну историю, а Москони — другую?

Она бросила взгляд в его сторону. Шелби не подал виду, что заметил его, но ему удавалось смотреть на нее, не поворачивая головы. Меня вдруг осенило, что эти двое держатся друг за друга не столько из любви, сколько от отчаяния. Но я не мог довериться своим впечатлениям. Здесь были замешаны личные чувства. Я перешел грань, когда стремился смотреть в человеческие лица. Теперь мне нужны были только факты. Все должно было быть черно-белым, простые ответы на прямые вопросы: «Были ли вы, мистер Карпентер, в квартире с Дайяне Редферн в тот вечер в среду, да или нет? Знали ли вы, мисс Хант, что он собирался встретиться с ней в вашем доме, да или нет?»

Лора начала говорить. Шелби закашлял. Она посмотрела в его сторону, но она могла бы бросить такой взгляд и на червяка:

— Шелби, я собираюсь рассказать правду.

Он схватил ее за руки:

— Лора, ты с ума сошла. Разве ты не видишь, что он хочет услышать признание? Все, что бы мы ни сказали… будет… они дурно это истолкуют… не говори, пока не проконсультируешься с юристом… ты же не можешь надеяться на то…

— Не стоит так пугаться, Шелби, — сказала она. — Раз ты этого не сделал, тебе нечего бояться. — Она посмотрела на меня и произнесла:

— Шелби думает, что это я убила Дайяне. Поэтому он и говорил все эти лживые слова. Он старался защитить меня.

Она произнесла это так, как будто говорила о дождливой погоде, или о платье, или о прочитанной книге. Теперь для нее главным была откровенность. И она облачилась в нее, как в шубу.

— Марк, — сказала она нежным голосом, — разве вы можете поверить в то, что я ее убила, а, Марк?

Под лампой лежал предмет из золота 14-й пробы, доказывающий предательство Шелби. Лора купила ему этот портсигар на Рождество, и этот подарок был приобретен на деньги тети. Он сказал ей, что потерял его, а в пятницу, когда она попыталась загладить свое резкое поведение по отношению к Дайяне, она увидела портсигар у той в зеленой сумочке.

В тот вечер у нее внезапно разболелась голова. Она не тратила время, чтобы снять шляпу, позвонила Уолдо и сказала, что не может прийти на ужин. Она не упомянула ни слова о том, что ее планы изменились, потому что не хотела, чтобы ей задавали вопросы.

Так прошло время до четверга. До четверга, 10.14 вечера. К этому времени они должны были быть уже женаты и держать путь в Нова-Скотия. Это должна была быть их брачная ночь.

Лампа отбрасывала свет на ее лицо. Ее голос звучал нежно:

— Разве вы верите, Марк, что я ее убила? Неужели вы тоже верите этому?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Стенографический отчет заявления, сделанного Шелби Дж. Карпентером лейтенанту Макферсону в пятницу в 3.45 пополудни 2 августа 1941 года.

Присутствовали: Шелби Дж. Карпентер, лейтенант Макферсон, Н. Т. Солсбери-младший.

Мистер Карпентер: Я, Шелби Джон Карпентер, клянусь, что излагаю подлинные факты, известные мне, в связи со смертью Дайяне Редферн. Иногда это будет противоречить определенным заявлениям, которые я делал раньше, но…

Мистер Солсбери: Вы должны принять во внимание, лейтенант Макферсон, что любое противоречие между нынешними и прежними заявлениями моего клиента связано с тем, что он считал своим моральным долгом защищать другое лицо.

Лейтенант Макферсон: Мы пообещали вашему клиенту иммунитет.

Мистер Солсбери: Продолжайте, Карпентер, расскажите, что произошло.

Мистер Карпентер: Как вы знаете, мисс Хант пожелала отдохнуть несколько дней перед свадьбой. Она чрезвычайно много работала во время рекламной кампании по продвижению на рынок косметических изделий фирмы «Леди Лилит», и я не виню ее за то, что она просила отложить свадьбу, пока не отдохнет после напряженной работы. Я часто протестовал против того, как ревностно и неустанно она занималась своей работой, потому что считаю, что женщины слабы и слишком напрягаются на работе, так вот, бремя ее служебной карьеры, в дополнение к ее общественным и личным обязанностям, определенным образом подействовало на ее нервную систему. По этой причине я всегда старался понять ее и проявлять снисходительность к причудам ее темперамента.

Неделю назад, в пятницу утром, я пришел в ее контору, чтобы проконсультироваться по поводу рекламного текста, который написал днем раньше. Хотя я занялся рекламой на несколько лет позже ее и она к тому времени уже зарекомендовала себя как хороший составитель рекламных текстов, к моему мнению она относилась с большим уважением. Все вокруг знали, что мы советовались друг с другом. Для нее так же было обычным делом обращаться ко мне за помощью при планировании и начале рекламной кампании или при реализации какой-либо идеи, как и для меня пользоваться ее советами по поводу рекламных текстов. Поскольку предполагалось, что я буду вести финансовый отчет по кампании с «Леди Лилит», вполне естественно, я обратился к ней в надежде услышать критические замечания. Она с восторгом приняла заголовок моего текста, который, как мне помнится, звучал так: «Разве ваше лицо — просто еще одно лицо в толпе людей? Или же на этом лице запечатлено выражение лучезарного, магнетического покоя, которым восторгаются мужчины и которому завидуют женщины?» В этом тексте она предложила слово «магнетический».

Лейтенант Макферсон: Давайте перейдем к фактам. Позднее вы сможете пояснить детали, касающиеся рекламного бизнеса.

Мистер Карпентер: Я хотел, чтобы вы поняли характер наших взаимоотношений.

Лейтенант Макферсон: Говорила ли она вам, что собирается на ленч с Дайяне?

Мистер Карпентер: Этой темы мы договорились не касаться.

Лейтенант Макферсон: Темы ленча?

Мистер Карпентер: Темы Дайяне Редферн. Я, правда, спросил у нее, будет ли она обедать со мной, но она ответила, что у нее дела. Естественно, я не задавал других вопросов. Я пообедал со своими сослуживцами, а потом, к кофе, к нам присоединился мой шеф, мистер Роуз. Около 2.15 пополудни мы вернулись в контору, и я еще неотлучно проработал примерно до 3.30, когда зазвонил телефон. Это была Дайяне.

Лейтенант Макферсон: Она вам сказала, что обедала с Лорой?

Мистер Карпентер: Бедная девочка совсем обезумела. Вы с ней не были знакомы, Макферсон, это было самое женственное создание, которое я когда-либо встречал. Вроде моей матери, хотя эта девочка вышла совсем из иной среды и получила совсем другое воспитание. Но она всегда чувствовала потребность обратиться к мужчине, когда ее что-то угнетало. К несчастью, я оказался тем мужчиной, которого она выбрала. Надеюсь, вы не возражаете, если я скажу именно так, Макферсон, я хочу быть с вами по возможности более откровенным, но женщины неоднократно привязывались ко мне, хотя я вовсе не давал им для этого повода. Как заметила сама мисс Хант, Дайяне не воспитывалась в приличной среде. То, что мы считаем просто хорошими манерами, она воспринимала как признак… назовем это любовью. В своих чувствах она была дика и необузданна. Хотя она знала, что я собираюсь жениться на мисс Хант, она объявила, что безумно влюблена в меня, и она, надо признаться, часто ошеломляла меня своими признаниями. Может быть, Макферсон, вам знакомы такие девушки, которые любят так неистово, что для них все перестает существовать, кроме их страсти и мужчины — объекта этой страсти.

Лейтенант Макферсон: Но вы ведь и не отнимали у нее надежду, правда?

Мистер Солсбери: Вопрос не относится к делу. Вы можете на него не отвечать, мистер Карпентер.

Мистер Карпентер: Я старался быть доброжелательным по отношению к ней. Она была молода и очень чувствительна.

Лейтенант Макферсон: Говорила ли она вам что-нибудь о ленче с Лорой?

Мистер Карпентер: Она говорила, что в отчаянии. Сначала я думал, что ее страхи — нечто иное, как истерика. «Не драматизируй ситуацию», — сказал я ей, но в ее голосе было нечто такое… дикие, испуганные интонации, это меня испугало. Я знал, что она одновременно и импульсивна, и отважна. Я боялся, что она может… вы понимаете, что я имею в виду, Макферсон. Поэтому я сказал, что поужинаю с ней, устрою своего рода прощание, что ли. Я намеревался убедить ее. Мы договорились встретиться у Монтаньино.

Лейтенант Макферсон: У Монтаньино?

Мистер Карпентер: Я чувствовал, что Дайяне необходима поддержка. А так как мисс Хант упоминала ресторан Монтаньино как свой любимый, Дайяне сочла это место прекрасным. Вы не представляете, как эта девочка была привязана к мисс Хант.

Лейтенант Макферсон: Вы ведь об этом не говорили Лоре?

Мистер Карпентер: Это ее только огорчило бы. Знаете, она переживала из-за того, что грубо обошлась с Дайяне. Хотя я намеревался рассказать ей об этом потом. Кроме того, она ведь ужинала с Уолдо Лайдекером… или, по крайней мере, я так думал.

Лейтенант Макферсон: Когда вы пили коктейли с мисс Хант в баре «Тропикале», о чем вы разговаривали?

Мистер Карпентер: О чем разговаривали? Ну… конечно, о наших планах. Она казалась холодной и довольно равнодушной, но я отнес это за счет ее нервозного состояния. Я просил ее хорошо отдыхать и не беспокоиться. Вы знаете, мисс Хант очень умная молодая женщина, но иногда ее чувства одерживают верх и она становится неуравновешенной, особенно, когда дело касается происходящего в мире. Она мучается своеобразным комплексом вины и иногда заявляет, что мы, невинные люди, разделяем ответственность за ужасы и страдания, о которых можно прочитать в газетах. Это ощущение плюс определенный цинизм по отношению к работе, которой она занимается, вызывают у нее эмоциональную неустойчивость, которую, полагаю, я мог бы помочь ей устранить. Поэтому я попросил ее не читать газет, не слушать радионовости в течение недельного отдыха, и она довольно хорошо отнеслась к этому, была неожиданно покорна и спокойна. Когда мы расстались, она позволила поцеловать себя, но в ответном поцелуе было мало тепла. Я дал адрес Уолдо Лайдекера водителю такси, так как она ничего не сказала мне об изменении своих планов. Я вернулся в отель, переоделся и направился к Монтаньино. Должен сказать, это место меня разочаровало.

Лейтенант Макферсон: Вы никогда не бывали там раньше?

Мистер Карпентер: Мистер Лайдекер всегда возил туда мисс Хант. Они по-особенному относились к этому месту. Мы же знали о нем только по их рассказам.

Лейтенант Макферсон: Дайяне рассказала вам о ленче с Лорой и о том, что вынимала портсигар?

Мистер Карпентер: Да. И я был этим огорчен.

Лейтенант Макферсон: Полагаю, и вы, и она подумали о том, как объясниться с Лорой?

Мистер Карпентер: Я решил сказать своей невесте правду.

Лейтенант Макферсон: До или после свадьбы?

Мистер Солсбери: Мистер Карпентер, вы не обязаны отвечать на этот вопрос.

Мистер Карпентер: Вы, по-видимому, думаете, Макферсон, что в моих отношениях с Дайяне было что-то тайное?

Лейтенант Макферсон: Было только два пути для Дайяне заполучить этот портсигар. Или она его украла, или вы ей его сами дали.

Мистер Карпентер: Допускаю, что этот факт выглядит очень некрасиво, но если бы вы были знакомы с обстоятельствами, которые были причиной этого… этого… этого поступка, уверен, вы бы меня поняли.

Лейтенант Макферсон: Допускаю, что Дайяне была в отчаянии.

Мистер Карпентер: Мне не нравится ваш тон, Макферсон. То, что у вас на уме, не соответствует реальности.

Лейтенант Макферсон: Я не имею в виду ничего такого, кроме того, что для Дайяне вы были птицей высокого полета. Более высокого, чем Лора. Если вы хотите, чтобы я имел в виду нечто большее, то мне приходят на ум несколько причин, по которым вы могли бы отдать ей этот золотой портсигар.

Мистер Солсбери: Лейтенант, это личные и не относящиеся к делу детали.

Мистер Карпентер: Спасибо, мистер Солсбери.

Лейтенант Макферсон: Хорошо, продолжайте.

Мистер Карпентер: Около 10 часов мы покинули ресторан. Я считал, что к этому времени она должна прийти в себя, но она находилась в еще более нервном и угнетенном состоянии. Казалось, она переживала состояние неописуемого ужаса, как будто она ожидала какого-то акта насилия. И хотя она не могла четко определить причину своих страхов, я видел, что ее истерика не совсем беспочвенна. В этих обстоятельствах я не мог оставить ее одну и пообещал ей зайти ненадолго в квартиру.

Лейтенант Макферсон: В квартиру Лоры?

Мистер Карпентер: Признаюсь, я не особенно был рад такой перспективе, но в данных обстоятельствах я не мог разговаривать с ней на людях. А так как она определенно не могла зайти ко мне в отель для мужчин, и мужчинам не разрешалось подниматься в комнаты девушек в ее пансионе, практически возможный выход оказался к тому же единственным. Мы поехали к центру города, где располагалась квартира…

Лейтенант Макферсон: Где находилась девушка, когда вы остановились у Москони, чтобы купить бутылку «Бурбона»?

Мистер Карпентер: Так важно это вспомнить?

Лейтенант Макферсон: Я помогу вам.

Мистер Карпентер: Дайяне была в отчаянии, и ей необходимо было принять что-то стимулирующее. Нам было немного неловко пользоваться спиртным мисс Хант, и я велел остановиться у Москони…

Лейтенант Макферсон: Дайяне вы оставили на улице, потому что Москони знал вас как друга Лоры.

Мистер Карпентер: Вовсе, нет. Дайяне должна была зайти в аптеку…

Мистер Солсбери: Вы ведь прямо направились в квартиру мисс Хант, не так ли?

Лейтенант Макферсон: И там Дайяне сняла свою одежду и надела шелковый халат Лоры.

Мистер Карпентер: Как вы помните, та ночь была очень жаркой.

Лейтенант Макферсон: Полагаю, в спальне был ветерок.

Мистер Карпентер: Мы проговорили три часа. Потом раздался звонок в дверь…

Лейтенант Макферсон: Расскажите нам подробно, что произошло. Ничего не упускайте.

Мистер Карпентер: Мы оба удивились, а Дайяне испугалась. Но зная мисс Хант так, как я ее знал, я привык ничему не удивляться. Когда ее друзья желают выразить сожаление по поводу своей женитьбы, или любовных историй, или своих служебных дел, они считают возможным беспокоить ее своими заботами в любое время. Я велел Дайяне подойти к двери и объяснить, что она занимает квартиру на время отсутствия Лоры.

Лейтенант Макферсон: А вы оставались в спальне, да?

Мистер Карпентер: Представьте, если бы кто-нибудь из друзей Лоры обнаружил меня в квартире. Ведь лучше не давать повода для слухов, верно?

Лейтенант Макферсон: Продолжайте.

Мистер Карпентер: Звонок прозвенел еще раз. Я слышал, как Дайяне застучала каблучками по полу, переходя от одного ковра к другому. Потом наступила тишина, и раздался выстрел. Можете представить себе мое состояние. К тому времени, когда я добрался до нее, дверь уже была закрыта, а она лежала на полу. В комнате было темно, я различал только смутные очертания тела и шелковый халат. Я спросил, как она себя чувствует. Ответа не было. Я наклонился, чтобы послушать пульс.

Лейтенант Макферсон: Продолжайте.

Мистер Карпентер: Об этом очень страшно говорить.

Лейтенант Макферсон: Как вы потом поступили?

Мистер Карпентер: Первым моим порывом было вызвать полицию.

Лейтенант Макферсон: Почему вы этого не сделали?

Мистер Карпентер: Когда я собрался поднять телефонную трубку, меня парализовала одна мысль. И у меня опустились руки. Я просто застыл на месте. Не забывайте, Макферсон, что я очень люблю Лору.

Лейтенант Макферсон: Стреляла не Лора.

Мистер Карпентер: Я ей был в определенном смысле предан. И частично нес ответственность за происшедшее. Я сразу понял, почему Дайяне ощущала безотчетный ужас после того скверного инцидента в среду вечером. Как только я собрал все это воедино, я осознал свой долг во всей этой трагедии. И я решил, что, независимо от того, каким трудом дастся мне самоконтроль, я должен найти выход из ситуации. Мое присутствие в квартире было бы не только крайне нелепым, но и, несомненно, бросило бы тень подозрения на того единственного человека, которого я обязан защищать. Теперь я вижу, что с моей стороны было весьма глупо действовать под влиянием такого импульса, но есть моменты, когда человек сообразуется с чем-то более глубоким, чем его рациональный дух.

Лейтенант Макферсон: Не приходило ли вам в голову, что, покинув квартиру и утаивая правду, вы запутываете ход расследования?

Мистер Карпентер: У меня в голове была только одна мысль: безопасность человека, чья жизнь мне была дороже, чем моя собственная.

Лейтенант Макферсон: В субботу утром, когда наши люди наведались в отель «Фрэмингем», чтобы сообщить вам, что Лора мертва, вы показались им искренне шокированным.

Мистер Карпентер: Должен признаться, я не был готов к такому толкованию событий.

Лейтенант Макферсон: Но у вас было заготовлено алиби, и независимо от того, кто был мертв, вы придерживались своей версии.

Мистер Карпентер: Если бы я оказался замешанным в эту историю, под подозрение, возможно, попал бы кто-то еще. А этого я надеялся избежать. Вы должны понять, что мое горе было искренним как в отношении Лоры, так и этого другого лица. Думаю, я не проспал и двух часов после того, как все это произошло. Я не склонен обманывать и гораздо лучше себя чувствую, когда могу быть абсолютно откровенным перед самим собой и перед всем миром.

Лейтенант Макферсон: Хотя вы знали, что Лора не погибла, вы, по-видимому, не предпринимали попыток связаться с ней. Почему?

Мистер Карпентер: Не лучше ли было дать ей возможность действовать по-своему? Я полагал, если она будет во мне нуждаться, она мне сама позвонит, зная, что я останусь рядом с ней до конца.

Лейтенант Макферсон: Почему же вы уехали и остались в доме тетки Лоры?

Мистер Карпентер: Раз я был почти членом семьи, то это был как бы мой долг — присутствовать при неприятных событиях. Должен признать, миссис Тридуэлл была очень мила и высказала предположение, что мне невыносимо пребывание в отеле из-за любопытства окружающих. В конце концов, это было для меня время траура.

Лейтенант Макферсон: И вы позволили, чтобы Дайяне похоронили или кремировали как Лору Хант?

Мистер Карпентер: Не могу вам передать, что я пережил за эти ужасные четыре дня.

Лейтенант Макферсон: В тот вечер, когда вернулась Лора, она позвонила вам в отель «Фрэмингем», верно? А вы велели не давать ваш номер телефона…

Мистер Карпентер: Репортеры очень донимали меня. Я подумал, что лучше не давать номер телефона тетушки. Когда мне позвонили вечером в среду — или это было утром в четверг, — я все сразу понял. И хотя я не хотел бы выглядеть неблагодарным по отношению к моей хозяйке, я знал, что миссис Тридуэлл — любопытная женщина. Поскольку услышать голос человека, на похоронах которого она недавно присутствовала, было бы для нее большим потрясением, я вышел на улицу, чтобы позвонить мисс Хант из телефонной будки.

Лейтенант Макферсон: Воспроизведите ваш разговор настолько подробно, насколько вам позволяет память.

Мистер Карпентер: Она сказала: «Шелби?» И я ответил: «Здравствуй, дорогая». Она спросила: «Шелби, ты тоже думаешь, что я мертва?» Я поинтересовался, как она себя чувствует.

Лейтенант Макферсон: Сказали ли вы, что считаете ее мертвой?

Мистер Карпентер: Я спросил, все ли у нее в порядке. Она ответила, что ужасно переживает за бедную Дайяне, и спросила, знаю ли я кого-нибудь, кто хотел бы ее смерти. Тогда я понял, что мисс Хант не хочет полностью довериться мне. А по телефону я не мог разговаривать с ней откровенно. Но я знал, что есть одна деталь, которая может оказаться ошеломляющей и даже опасной, и я решил спасать ее по мере возможности.

Лейтенант Макферсон: Что это за деталь?

Мистер Карпентер: Она находится прямо перед вами, на вашем столе, Макферсон.

Лейтенант Макферсон: Знали ли вы, что у нее есть дробовик?

Мистер Карпентер: Я ей его дал. Она часто оставалась одна в загородном доме. Инициалы на обрезе моей матери — Дилайла Шелби Карпентер.

Лейтенант Макферсон: Поэтому вы взяли машину миссис Тридуэлл и поехали в Уилтон?

Мистер Карпентер: Да, это так. Но так как ваш человек преследовал меня на машине, я не осмелился зайти в дом. Я постоял немного в саду, во власти нахлынувших на меня чувств; я раньше и не предполагал, что значат для нас этот маленький дом и сад. Когда я вернулся в город и обнаружил вас у миссис Тридуэлл, я, конечно, солгал, сказав, что это было сентиментальное путешествие. В этот же день, но позднее вы попросили меня зайти на квартиру Лоры. Предполагалось, что я должен был изумиться, обнаружив мисс Хант живой, а раз вы намеревались проверить мою реакцию, Макферсон, я решил изобразить то, что вы от меня ожидали, потому что все еще верил, что есть шанс спасти ситуацию.

Лейтенант Макферсон: Но после того как я ушел, вы обо всем переговорили с Лорой. Вы ей ясно сказали, что вы об этом думаете?

Мистер Карпентер: Мисс Хант ни в чем не призналась.

Мистер Солсбери: Лейтенант Макферсон, мой клиент очень переживал и рисковал собственной безопасностью ради спасения другого лица. Он не обязан отвечать на какие бы то ни было вопросы, которые бы переносили вину на это лицо.

Лейтенант Макферсон: Хорошо, я понял. Я свяжусь с вами, Карпентер, если возникнет необходимость. Но не выезжайте из города.

Мистер Карпентер: Спасибо вам, Макферсон, за ваше понимание.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

На прошлой неделе, когда я полагала, что выхожу замуж, я сожгла за собой мосты к своему девичеству. И решила никогда больше не вести дневника. Но прошлой ночью, когда я вернулась домой и обнаружила Марка Макферсона в своей квартире, более ко мне расположенного, чем все мои старые друзья, первым делом я ощутила облегчение от того, что уничтожила те постыдные для меня страницы. Какой же непоследовательной посчитал бы он меня, если бы прочел их! Я никогда не умела по-настоящему вести дневник, оставлять записи о своей жизни в виде ежедневной строки; мне всегда казалось, что нельзя придавать такое же значение завтраку шестнадцатого числа, как внезапной влюбленности семнадцатого. Всегда, когда я отправляюсь в длительное путешествие, или встречаю восхитительного человека на своем пути, или берусь за новую работу, я должна провести несколько часов наедине со своими безумными мыслями. Предположение о том, что я умная женщина, — чистая выдумка. Я не могу воспринимать нечто абстрактное, если не пропущу это через свои чувства, и прежде чем приступить к обдумыванию какого-то факта, я должна увидеть этот факт изложенным на бумаге.

На работе, когда я планирую рекламную кампанию в пользу пудры фирмы «Леди Лилит» или мыльных хлопьев фирмы «Джикс», мысли у меня в порядке. Я составляю текст и подтверждаю его логичными, связными и убедительными аргументами. Но когда я думаю о себе, мысли кружатся, как карусель. Все лошадки, светлые и темные, пляшут вокруг сияющей, отражающей самое себя оси, а ослепительные ее лучи и веселая музыка не дают сосредоточиться. Пытаюсь четко подумать обо всем, что произошло за последние дни, вспомнить факты, усадить их на лошадки и послать на красивый парад, подобно аргументам, которые я использую, когда убеждаю людей в пользе мыльных хлопьев фирмы «Джикс» или продукции фирмы «Леди Лилит». Они не слушаются, кружат и танцуют под музыку, и все, что я помню, так это того человека, который, услышав, что меня обвиняют в убийстве, выразил беспокойство, что я недостаточно много сплю.

— Поспите, — сказал он мне, — поспите немного.

Как будто сон — это то, что можно купить в магазине безделушек «Пять и десять центов». Он ушел на короткое время, а потом вернулся с пакетом из аптеки Суортса. Он принес снотворное, чтобы заставить меня спать, но оставил мне только две таблетки, потому что знал, как я боялась и нервничала.

— Неужели вы верите, что я убила Дайяне? — спросила я его.

— Неважно, что я думаю. — Его голос раздражал слух. — Думать — не мое дело, я хочу знать только факты, только факты.

Шелби вел наблюдение. Он больше чем когда-либо походил на красивого кота, готового к прыжку.

— Будь осторожна, Лора, — сказал Шелби. — Не доверяй ему.

— Да, — подхватил он, — я полицейский, вы не должны мне доверять. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. — Он крепко сжал губы и говорил, почти не открывая рта.

— Вы собираетесь меня арестовать? — спросила я.

Шелби чувствовал себя хозяином, защитником хрупких женщин. Все это было позой, а его смелость так же прозрачна, как папиросная бумага, внутри у него все дрожало. Шелби употреблял такие выражения, как «противозаконный арест» и «косвенные улики», он, казалось, гордился техническими знаниями, подобно тому, как он объяснял правила фехтования или игры в трик-трак. Тетушка Сью однажды сказала мне, что я скоро устану от ребенка ростом в шесть футов. И еще она сказала, что если женщина таким именно образом чувствует потребность в мужчине, ей необходимо родить ребенка. Я продолжала размышлять о замечании тетушки Сью, а Шелби продолжал говорить о косвенных уликах. Марк ходил и ходил по комнате, разглядывая вещи, расписанный автографами бейсбольный мяч, мой мексиканский поднос и полку, на которой стояли мои самые любимые книги.

— Она свяжется со своим юристом, — сказал Шелби. — Вот что она сделает.

Марк подошел ко мне.

— Лора, вы не должны делать попыток уйти отсюда.

— Хорошо, я не уйду.

— У него на улице стоит человек. Ты так или иначе не сможешь уйти отсюда, — сказал Шелби. — Он наблюдает за тобой.

Марк исчез, не произнеся ни слова, не посоветовав мне поспать, не попрощавшись.

— Мне этот парень не нравится. Он хитер, — сказал Шелби, как только закрылась дверь.

— Ты уже говорил это раньше.

— Ты, Лора, доверчива. Слишком доверяешь людям.

Я стояла спиной к Шелби, глядя на полку с любимыми книгами.

— Он был очень добр, — сказала я, — и уважителен. Мне кажется, он хороший человек. Никогда не думала, что могут быть такие сыщики.

Я почувствовала, что Шелби протягивает ко мне руки, и отошла. Он был спокоен. Даже не оборачиваясь, я знала выражение его лица.

Он взял в руку те две таблетки, которые оставил на столе Марк.

— Думаешь, следует их выпить, Лора?

Я резко повернулась к нему:

— Боже мой, не думаешь ли ты, что он пытается дать мне яд?

— Он, должно быть, человек прожженный. Следует ожидать от него крутых действий. Мне не нравится, что он пытается вести себя как джентльмен.

— Фу! — поморщилась я.

— Ты ничего не замечаешь. Этот человек хочет сделать тебя похожей на себя, ты открываешься ему и делаешь признания. Ради этого он и старается все это время, ради признания. По-кондукторски грубо, должен сказать.

Я села на кушетку и стала колотить кулаками по подушке.

— Ненавижу этот мир. «По-кондукторски грубо»! Я миллион раз просила тебя не употреблять эти слова.

— Хорошие английские слова, — ответил Шелби.

— Старомодные. Вышедшие из употребления. Сейчас люди уже не говорят о кондукторах дилижанса. Это же викторианство.

— Кондуктор дилижанса остается кондуктором дилижанса независимо от того, устарело это или нет.

— Довольно с меня твоего южного происхождения! Довольно с меня твоей правоты! И твоей проклятой галантности! — Я заплакала. Слезы побежали по щекам и закапали с подбородка. Золотистое платье стало покрываться мокрыми пятнами.

— Дорогая, ты взволнована, — сказал Шелби. — Этот чертов кондуктор дилижанса так подействовал на тебя, он измучил тебя.

— Я же просила, — завопила я, — чтобы ты не употреблял эти слова!

— Прекрасные английские слова, — проговорил он.

— Ты уже это говорил. Повторял миллион раз.

— Ты их найдешь в словаре Уэбстера, — сказал он.

И в словаре Фанка и Уэгнолла.

— Я так устала, — произнесла я. Я стала тереть глаза кулаками, потому что в нужное время никогда не могу найти носовой платок.

— Прекрасные английские слова, — вновь повторил Шелби.

Я вскочила, держа в руках подушку, как щит.

— Это ты-то, Шелби Карпентер, говоришь о кондукторах дилижанса?!

— Я хотел защитить тебя!

Когда он говорил в таком тоне, с упреком, мне казалось, что я обидела беспомощного ребенка. Шелби знал, как на меня действует его голос, он мог наполнять свой голос такими упреками, что я начинала ненавидеть эту бессердечную гадину по имени Лора Хант и прощала ему его недостатки. Как и я, он помнил о том дне, когда мы пошли охотиться на уток и он хвастался, а я сказала, что презираю его, и он опять покорил меня интонацией своего голоса; он помнил нашу ссору на вечеринке на работе и как он два часа прождал меня в холле «Парамаунта», и нашу ужасную ссору в тот вечер, когда он дал мне ружье. Все эти ссоры всплыли сейчас в нашей памяти; у нас уже накопилось два года ссор и взаимных упреков, два года любви и прощения и маленьких шуток, которые также ни один из нас не мог забыть. Я ненавидела его голос за то, что он мне напоминал, и я боялась, потому что всегда проявляла слабость к тридцатидвухлетнему ребенку.

— Я старался защитить тебя, — сказал Шелби.

— Боже мой, Шелби, мы опять вернулись к тому, с чего начали. Мы повторяем одно и то же с пяти часов вечера.

— Ты становишься желчной, — сказал он, — ужасно желчной, Лора. Конечно, после того что произошло, нельзя взваливать на тебя всю вину.

— Послушай, уйди, — проговорила я, — иди домой и дай мне поспать.

Я взяла две белые таблетки и пошла в спальню, с силой захлопнув за собой дверь. Через некоторое время я услышала, что Шелби ушел. Я подошла к окну. На ступеньках стояли двое. После того как Шелби отошел на некоторое расстояние, один из них последовал за ним. Другой зажег сигарету. Я увидела, как огонек вспыхнул и погас в неясной темноте. Дома напротив принадлежат богатым людям. Ни один из них не остается на лето в городе. Там обитает только тот, худой, рыжий, бездомный кот, который трется о мои ноги, когда по вечерам я возвращаюсь домой. Кот изящно пересекает улицу, перебирая лапами, как балетный танцовщик, высоко их поднимая, будто показывает тем самым, что его лапы слишком нежны, чтобы ходить по такой мостовой. В пятницу вечером, когда была убита Дайяне, улица тоже была пуста.

ГЛАВА II

Поспите, сказал он, постарайтесь немного поспать. Двух таблеток не хватило. Когда я выключила свет, темнота, окружившая меня, начала издавать жалобные звуки. Старые, уже умершие жильцы дома начали взбираться по лестнице, они осторожно шагали по старым ступенькам. Они вздыхали и шептались за дверью, громыхали старыми замками, что-то замышляли, готовили заговоры. Я увидела Дайяне, на ней был мой домашний халат цвета морской волны. Ее волосы рассыпались по плечам, и в ответ на звонок она бежала открывать входную дверь.

Звонили в дверь, сказал мне Шелби, он оставался в спальне, а она побежала открывать дверь. Как только она открыла ее, он услышал выстрел. После этого дверь захлопнулась. Через некоторое время, это могло быть тридцать секунд или тридцать лет, Шелби вышел из спальни. Он попытался заговорить с ней, произносил ее имя, но ответа не было. В комнате было темно, через жалюзи с улицы полосками проникал свет уличного фонаря. Он видел бледный цвет шелка моего халата, разметавшегося вокруг нее на полу, но он не мог видеть ее лица. Оно как бы растворилось в темноте. Когда, как рассказывал Шелби, он пришел в себя, то стал нащупывать место, где должно находиться сердце. Его рука застыла, он не почувствовал биения и понял, что она мертва. Он направился к телефону, решив позвонить в полицию. Когда Шелби рассказывал мне эту часть истории, он протянул вперед руку, как он протягивал ее к телефонной трубке, а потом быстро отдернул ее, как он это сделал в тот вечер. Если бы полиция узнала, что он находился вместе с Дайяне в моей квартире, они бы тоже поняли, кто ее убил, сказал Шелби.

— Все твой комплекс вины, — сказала я ему, — вины за то, что ты находился здесь. В моем собственном доме и с ней. Ты хочешь так думать, потому что тебе стыдно.

— Я пытался защитить тебя, — сказал Шелби.

Это было ранним вечером, после того, как Марк ушел ужинать с Уолдо, и до того, как Марк вернулся с портсигаром.

Когда я покупала этот портсигар, тетушка Сью говорила мне, что я делаю глупость. Я так легковерна, что доверяю сыщику, а тетушка Сью не доверяла даже дяде Горасу, когда он писал свое завещание: она сидела за занавеской, когда он и ею адвокат оформляли наследство. Тетушка Сью все время повторяла, что я пожалею об этой покупке. Я подарила портсигар Шелби, потому что ему хотелось выглядеть значительным, когда он вел переговоры с потенциальными клиентами или выпивал с мужчинами, с которыми был знаком по колледжу. Шелби отличался хорошими манерами, демонстрировал свою галантность и имел имя, которое давало ему возможность чувствовать себя выше других, но все эти вещи имели значение в Ковингтоне, штат Кентукки, а не в Нью-Йорке. Десять лет непостоянной работы не научили его тому, что жесты и слова в нашем мире значат меньше, чем напор и собственный интерес, что искусство быть джентльменом не идет ни в какое сравнение с опытом двойной игры, подхалимажа и расталкивания своих коллег локтями в стремлении продвинуться самому.

Чай был бледного цвета, бледно-зеленый, в нем плавал один темный, свернутый в трубочку листик, и тут я увидела портсигар в руках Дайяне. Я увидела острые, красного цвета ногти Дайяне поверх золотистого портсигара и не могла взглянуть ей в лицо. От чая исходил едва заметный китайский аромат. Я не испытывала ни боли, ни гнева, у меня кружилась голова.

— Дайяне, дорогая, — сказала я ей, — у меня заболела голова, ты не возражаешь, если я уйду? — Сохранять спокойствие в подобных ситуациях было мне не свойственно. Обычно я в резких тонах говорю правду, а потом сожалею об этом. Но сейчас ощущение было глубже, оно было таким глубоким, что я могла только наблюдать за тем, как плавает листик чая в чашке.

Шелби подарил ей портсигар, чтобы почувствовать себя богатым и великодушным. Подобно жиголо, который стремится отомстить старой толстухе, которая носит бусы из черного янтаря, чтобы поддерживать свой двойной подбородок. Тогда все стало ясно, как будто чайный листик в чашке стал моей судьбой, ведь я поняла, почему Шелби и я ссорились и потом могли притворяться, что любим друг друга. Он не был уверен в себе, нуждался в помощи, которую я могла ему оказывать, но в то же время он презирал себя за то, что льнул ко мне, и ненавидел меня за то, что я позволяла ему это делать.

С 18 апреля они стали любовниками. Я помню это число, потому что это был день, на который приходился конный переход Поля Ревера, и это был день рождения тетушки Сью. Эта дата ассоциируется у меня с запахом химчистки. Мы ехали на такси в ресторан «Золотой петух», где тетушка Сью праздновала свой день рождения. Я надела лайковые перчатки с шестнадцатью пуговичками, они были только что из химчистки, и ее запах оказался сильнее, чем запах обивки в салоне такси, запах табака и духов «Табу», которыми я смочила свой носовой платок и волосы. Именно тогда Шелби сказал мне, что потерял портсигар. Он говорил надтреснутым голосом, и его раскаяние было настолько искренним, что я попросила его не переживать случившееся так сильно. Шелби сказал, что я прекрасная женщина, любящая и всепрощающая. Проклятая патронесса, должно быть, думал он, когда мы сидели в такси, держа друг друга за руки.

Любовники с 18 апреля. А сейчас почти конец августа. Дайяне и Шелби тоже, наверное, держали друг друга за руки и за моей спиной смеялись.

Когда после ленча я ходила по своей конторе, мне казалось, что все присутствовавшие все знают и прячут лица при виде моего унижения. Мои друзья говорили, что понимают мою импульсивную влюбленность в Шелби, но не понимают, как я могу продолжать любить его. Это меня сердило, я говорила, что они несправедливы, потому что Шелби слишком красив. Получалось, что внешность Шелби как бы препятствие, своего рода недостаток, который нужно было охранять.

Обычно я быстро начинаю сердиться. Я вспыхиваю и начинаю интенсивно разжигать себя, а потом испытываю угрызения совести по поводу своего мелочного женского раздражения. На этот раз мой гнев выглядел по-иному. Я до сих пор испытываю этот гнев, когда вспоминаю, как я считала месяцы, недели, дни после 18 апреля. Я пыталась вспомнить, когда видела Дайяне в одиночестве и что она мне говорила, думала о нас троих, включая Дайяне, и о том, что она чувствовала, признавая Шелби моим любовником, пыталась посчитать, сколько было вечеров, которые я провела одна, когда отдавала Шелби ей. Какими мы были терпимыми, какими современными, какими смешными и жалкими! Но я всегда говорила Шелби, когда ужинала с Уолдо, он же никогда не говорил мне, когда встречался с Дайяне.

Я безрассудна, безрассудна, говорила обычно моя мать, когда с тяжелой головной болью запиралась в своей спальне. Я всегда завидовала ей, хотела вырасти и тоже стать безрассудной. В пятницу после обеда, когда я вышагивала по своему кабинету, я повторяла эти слова снова и снова. Безрассудна, безрассудна, наконец я безрассудна, говорила я себе, как будто слово могло стать завершением дела. Я и сейчас вижу кабинет, письменный стол, бюро хранения документов и цветной рекламный плакат, призывающий пользоваться продукцией фирмы «Леди Лилит», на котором запечатлена Дайяне: она лежит на спине на диване, голова запрокинута назад, острые маленькие груди торчат. Я не чувствую, а, скорее, ощущаю сухой воздух помещения с установленным в нем кондиционером и сжимаю правую руку, как будто нож для открывания писем все еще оставляет порез на моей ладони. Я была в отчаянии, я была безрассудна, я боялась. Прятала лицо в ладонях, прикладывала лоб к деревянному письменному столу.

Я позвонила Уолдо и сказала, что у меня разболелась голова.

— Милая девочка, не будь столь капризна, — сказал Уолдо. — Чтобы приготовить наш холостяцкий ужин, Роберто обшарил все рынки.

— Я безрассудна, — произнесла я.

Уолдо рассмеялся.

— Отложи свою головную боль на завтра. Сельская местность годится для головной боли, это единственное, для чего она годится, пусть у тебя болит голова, когда ты будешь в окружении насекомых. К которому часу ждать тебя, мой ангел?

Я знала, что если буду ужинать с Уолдо, то расскажу ему о портсигаре. Он был бы рад тому, что я порываю с Шелби, но свое удовлетворение он бы элегантно облек в дружеские чувства ко мне. Уолдо никогда бы не сказал: «Лора, я тебе это говорил с самого начала». Нет, Уолдо не сказал бы так. Он открыл бы бутылку лучшего шампанского и, подняв бокал, сказал бы: «А теперь, Лора, ты повзрослела, давай выпьем за твое совершеннолетие».

Нет, спасибо, сегодня вечером я не вынесу утонченных манер, Уолдо. Я уже пьяна.

После того как в пять часов Шелби зашел ко мне в кабинет, мы спустились с ним в лифте, выпили вместе по две порции сухого мартини, я позволила посадить себя в такси и дать адрес Уолдо водителю, как будто я вообще никогда не видела этого портсигара.

ГЛАВА III

В пятницу я прореживала очитки, пересадила первоцвет и сделала новую грядку для ирисов около ручья. В воскресенье я пересаживала пионы. Растения были тяжелые, а корни такие длинные, что мне пришлось выкапывать для них глубокие ямы. Мне нужно было занимать себя тяжелой физической работой, она меня успокаивала и смывала из памяти ужасы пятницы.

Когда в понедельник пришел садовник, он сказал, что я пересадила пионы слишком рано, они теперь определенно погибнут. В тот день я раз двадцать ходила смотреть на них. Я осторожно поливала их тонкими струйками теплой воды, но они поникли, и мне стало стыдно перед жертвой моего нетерпения.

Еще до того как садовник ушел, я попросила его не говорить Шелби, что я загубила пионы, а то он будет упрекать меня, что я делала в саду мужскую работу вместо того, чтобы подождать его приезда. Странно, что я говорила это садовнику, ведь я точно знала, что Шелби никогда больше не будет копать, косить и поливать в моем саду. Я все еще вела себя по отношению к Шелби вызывающе, я пыталась рассердить его своим равнодушием, спровоцировать воображаемую ссору, чтобы уколоть его резкими ответами. Так, бросая вызов Шелби, я работала по дому: мыла, наводила чистоту, терла, стоя на полу на коленях. Он всегда говорил, чтобы я не делала лакейской работы, что я могу позволить себе нанять слуг. Он никогда не испытывал удовлетворения от выполненной своими руками работы по дому. Моя родня — обычные люди, женщины отправились на Запад со своими мужьями, но никто не нашел золота. Шелби был из «дворянского» рода, у его родни были рабы, которые расчесывали господам волосы и надевали им туфли. Джентльмен не мог видеть женщину за работой, подобно негру; джентльмен открывает дверь, выносит кресло леди и приводит в ее спальню шлюху.

Так, стоя на полу на коленях, я представила себе, как будет выглядеть наш брак, фальшивый и лживый, в котором будут сочетаться натянутые чувства с небрежным притворством.

На мне лежала большая вина, чем на Шелби. Я использовала его, как женщины используют мужчин, чтобы реализовать свое представление о полноценной жизни, играя в любовь для ублажения собственного тщеславия, которое несут гордо, как удачливая проститутка носит черно-бурую лису, тем самым демонстрируя всему миру, что мужчина у нее в руках. Поскольку мне было за тридцать и я была не замужем, меня охватило беспокойство. Я делала вид, что люблю его, играла в игру под названием материнство, купила ему экстравагантный портсигар из золота 14-й пробы, подобно тому как мужчина покупает жене орхидею или бриллиант, чтобы загладить свою неверность.

А теперь, когда трагедия смыла все цветистые объяснения, я обнаружила, что наша любовь была лишена реальных чувств, мы были как два растения, которые прививают друг к другу для получения выгодного сорта для продажи на рынке. Это было похоже на надуманную любовь в фильмах с хорошим концом. Теперь все прошло.

Два чужих друг другу человека сидели в разных концах кушетки. Мы пытались найти подходящие слова, которые бы означали для нас обоих одно и то же. Дело было в четверг вечером, перед ужином, Марк и Уолдо уже ушли. Мы говорили тихо, потому что Бесси находилась на кухне.

— Все это забудется через несколько дней, — сказал Шелби, — если мы будем держаться друг друга и хорошенько согласуем свои версии. Кто может что-то узнать? Этот сыщик глуп.

— Почему ты продолжаешь называть его «этот сыщик»? Ты же знаешь его имя.

— Давай не будем язвить, — сказал Шелби. — Это только осложнит все в дальнейшем.

— Почему ты думаешь, что я хочу продолжения? У меня нет ненависти к тебе, и я не язвлю, но и не хочу продолжения. Не сейчас.

— Говорю тебе, Лора, я пришел только потому, что она попросила меня об этом. Она просила меня прийти и попрощаться с ней. Она была в меня влюблена, мне же было на нее наплевать, честное слово. Но она грозилась предпринять что-нибудь отчаянное, если я не встречусь с ней в пятницу вечером.

Я отвернулась от него.

— Лора, сейчас нам необходимо держаться друг друга. Мы слишком завязли в этой истории, чтобы воевать друг с другом. К тому же я знаю, что ты меня любишь. Если бы ты меня не любила, то не пришла бы сюда в пятницу вечером и…

— Замолчи! Замолчи! — сказала я.

— Если бы тебя здесь не было в пятницу вечером, если ты невиновна, откуда же ты знала о бутылке «Бурбона», как ты могла так инстинктивно отреагировать на необходимость защитить меня?

— Шелби, разве нам необходимо повторять все снова? Снова и снова?

— Ты лгала, чтобы защитить меня, так же как я лгал, чтобы защитить тебя.

Все было ужасно скучно и ужасно бессмысленно. «Три Хорсис» — это был сорт «Бурбона», который пил Шелби, он покупал его для себя, когда начал ходить ко мне, а потом и я стала покупать этот сорт, чтобы для него всегда было что выпить, когда он приходил. Но однажды Уолдо засмеялся, узнав, что я держу у себя такое дешевое виски, и назвал лучший сорт, и я попыталась ублажить Шелби более дорогим сортом «Бурбона». Покупка в тот вечер бутылки «Три Хорсис», как и то, что он отдал Дайяне портсигар, — все это был вызов, неприятие Шелби моего покровительства над ним.

Бесси объявила, что ужин готов. Мы помыли руки, сели за стол, разложили на коленях салфетки, отпили немного воды, ради Бесси взяли в руки нож и вилку. Мы не могли продолжать разговор, потому что она беспрестанно входила и выходила. Перед нами стояли тарелки с бифштексом и картофелем фри, мы церемонно погружали ложки в пудинг с ромом, который Бесси, добрая душа, приготовила ради моего возвращения из мертвых. После того как она принесла кофе и поставила его на стол перед камином, а мы уселись по оба его конца, так что нас с Бесси разделяли весь стол и кухонная дверь, Шелби спросил меня, куда я спрятала ружье.

— Ружье?

— Не говори так громко! — Он кивнул в сторону кухонной двери. — Ружье моей матери. Как ты думаешь, почему я вчера вечером приехал сюда?

— Ружье твоей матери, Шелби, лежит в ящике шкафа из орехового дерева, там, куда, как ты видел, я его положила после нашей ссоры.

Ссора началась оттого, что я отказывалась брать ружье. Мне почти так же страшно было оставаться одной в загородном домике, как и хранить там ружье. Но Шелби назвал меня трусихой и настоял на том, чтобы я держала его для своей же защиты, он со смехом учил меня пользоваться им.

— Это была первая или вторая ссора? — спросил он.

Вторая ссора была из-за того, что он стрелял зайцев.

Я пожаловалась, что они грызут луковицы ирисов и клубни гладиолусов, и Шелби застрелил пару зайцев.

— Дорогая, почему ты меня обманываешь? Ты же знаешь, что я буду с тобой до конца.

Я взяла сигарету. Он заторопился поднести мне огонь.

— Не делай этого, — сказала я.

— Почему?

— Ты не можешь называть меня убийцей и зажигать мне сигарету.

Сейчас, когда я произнесла вслух это слою, я почувствовала облегчение. Я встала, вытянулась, пустила дым в потолок. Почувствовала, что владею собой и могу вести битву.

— Не будь ребенком, — сказал Шелби. — Разве ты не видишь, что ты в западне и что я стараюсь помочь тебе? Разве ты не понимаешь, что я воспользовался случаем, что я лгал, стараясь оградить тебя, прошлым вечером, когда ехал сюда? Это делает меня соучастником преступления. Я сам в весьма плачевном положении, и все это из-за тебя.

— Лучше бы я не звонила тебе вчера, — сказала я.

— Лора, не будь мелочной. Ты инстинктивно поступила правильно. Ты знала так же хорошо, как и я, что они поднимутся сюда и обыщут твою квартиру, как только обнаружат, что ты вернулась.

— Именно поэтому я позвонила тебе.

Бесси вошла в комнату и пожелала нам спокойной ночи, повторила снова, что счастлива, что я жива. Слезы выступили у меня на глазах.

Когда дверь за ней закрылась, Шелби сказал:

— Мне было бы спокойнее, если бы ружье было сейчас у меня. Но как мы его раздобудем, если сыщик ходит за нами по пятам? Я пытался сбить этого парня с пути, ехал по другой дороге, но машина следовала за мной все время. Если бы я стал искать в доме, я бы сразу себя выдал. Поэтому я сделал вид, что горюю, я постоял в саду и поплакал, я называл это сентиментальным путешествием, а этот сыщик…

— Его имя Макферсон, — уточнила я.

— Ты ядовита, — сказал Шелби. — Лора, тебе придется преодолеть это чувство, или тебе никогда не удастся справиться с ним. Если мы будем вместе, дорогая…

Вернулся Марк. Я подала Шелби руку, и мы сидели на кушетке друг против друга, изображая влюбленных. Марк включил свет, посмотрел мне в глаза и сказал, что будет говорить правду без обиняков. Именно, когда он сказал о портсигаре, Шелби потерял самообладание, а лицо Марка приняло отчужденное выражение. Марка трудно обмануть, он смотрит так, будто вынуждает быть с ним откровенным. Шелби боится откровенности, он по-прежнему, как школьник, теряет самообладание, и в конце концов именно его страх подсказывает Марку, что Шелби считает меня виновной.

— Вы собираетесь меня арестовать? — спросила я Марка. А он пошел в аптеку Суортса и купил мне снотворное. Когда он уехал, я была уверена, что он отправился в Уилтон, чтобы обыскать дом, но я ничего не сказала об этом Шелби.

ГЛАВА IV

Солсбери, Хэскинс, Уордер и Боун. Каждый из них по-своему весом, Солсбери, Хэскинс, Уордер и Боун. Тонкие усики, разделенные посредине, голос, мятный запах, а все вместе — загадка, поток слов и воспоминаний, когда я пробудилась от тяжелого сна после маленьких белых таблеток. Солсбери, Хэскинс, Уордер и Боун… Я мысленно пропела их имена… За дверью зазвучала музыка на слова «Солсбери, Хэскинс, Уордер и Боун».

Музыка оказалась звуками пылесоса, раздававшимися за дверью моей спальни. Бесси принесла кофе и апельсиновый сок. На стенках стакана выступили холодные капельки, моя рука, обхватившая стакан, замерзла; я вспомнила запотевший серебряный стакан, мятный запах, маленькие усики над улыбающимся белозубым ртом, как с рекламы зубной пасты. Это было на лужайке в доме тетушки Сью, в Сэндс-Пойнте. Черные усики спрашивали меня, нравится ли мне мятный джулеп, и пояснили, что он Солсбери-младший, от Солсбери, Хэскинса, Уордера и Боуна.

Бесси, тяжело дыша, спросила меня, не хочу ли я съесть вкусное вареное яичко.

— Адвокат, — произнесла я вслух. — Он сказал мне, что, если мне когда-нибудь будет нужен адвокат, он представляет очень солидную фирму.

Обеспокоенная тем, что ей не удалось решить вопрос с вареным яйцом, Бесси вздохнула и удалилась, а я, вспомнив совет Шелби, услышала собственный голос, который рассказывал все обладателю черных усиков.

— А ваше алиби, Лора? Какое у вас есть алиби на вечер пятницы двадцатого августа? — спросил бы молодой Солсбери, пощипывая кончик усов, возможно напомаженных. И тогда я должна была бы повторить обладателю усиков то, что я рассказывала Марку о том вечере в пятницу, после того как я рассталась с Шелби, который на Лексингтон-авеню помахал мне рукой, когда я сидела в такси.

Когда мы сидели с Марком за завтраком — это было тысячу дней назад, — он попросил меня точно воспроизвести каждую минуту того вечера в пятницу. Он, конечно, знал, что я позволила Шелби дать водителю такси адрес Уолдо и что потом я велела отвезти меня к вокзалу «Грэнд Сентрал».

— А потом? — спросил Марк.

— Я села в поезд.

— В поезде было много народу?

— Ужасно.

— Не видели ли вы там кого-нибудь из знакомых? Или кого-нибудь, кто мог бы опознать вас?

— Почему вы задаете мне эти вопросы?

— Привычка, — сказал он и передал пустую чашку. — Вы отлично варите кофе, Лора.

— Вам надо как-нибудь прийти ко мне на пирог.

Мы засмеялись. Кухня, с клетчатыми занавесками и голубыми датскими чашками, была очень уютной. Я налила ему сливок и положила два кусочка сахара в кофе.

— Откуда вы это знаете? — спросил он.

— Я еще раньше наблюдала за вами. Теперь, когда вы будете приходить сюда, то будете получать много сливок и по два кусочка сахара.

— Я буду приходить часто, — сказал он.

Он спросил меня, как я доехала до Уилтона, и я рассказала, как сошла с поезда в Саут-Норуоке и быстро пошла в совершенном одиночестве по пустынной улице в направлении к гаражу за домом Эндрю Фроста, чтобы взять свою машину. Марк захотел выяснить, нет ли около железнодорожной станции общественных гаражей, и я ответила, что, арендуя гараж у Фроста, экономила два доллара в месяц. В ответ он снова засмеялся:

— Значит, вы все-таки экономны. — В нем было мало от сыщика и много от восхищенного мужчины, поэтому я засмеялась, откинув голову назад и ища глазами его взгляд. Он спросил, не видел ли меня Эндрю Фрост или кто-то из его домочадцев, и когда я сказала, что мистер Фрост — женоненавистник семидесяти четырех лет, который видит меня только в первую субботу месяца, когда я вручаю ему два доллара за аренду, Марк громко расхохотался и сказал:

— Это чертово алиби!

Я рассказала, что в субботу поехала в Норуок за продуктами, а он в свою очередь спросил, не запомнил ли кто-либо меня там. Я ответила, что, снова экономя деньги, отправилась в супермаркет и возила свою тележку с покупками по проходам магазина, в котором толпился рабочий люд из Норуока и те, кто проводил лето в округе. Я не могла вспомнить, кому я платила — рыжеволосому кассиру или человеку, у которого косил один глаз. После того как я вышла из супермаркета, продолжала я свой рассказ, я поехала домой, снова работала в саду, приготовила себе легкий ужин и читала вплоть до самого сна.

— И это все, Лора? — спросил он.

Я пожала плечами, чувствуя себя в безопасности на теплой кухне, в дружеской атмосфере. Марк внимательно посмотрел мне в лицо. Я схватила кофейник и рванулась с ним к плите, повернулась к нему спиной и быстро заговорила о каких-то незначащих вещах, чтобы выбросить все из головы. Стоя у плиты с кофейником в руках, я чувствовала, что его взгляд пронзал меня насквозь, входил в мою плоть и кровь, он меня разглядывал, как в свое время разглядывал лицо Дайяне, с которого сошли все краски жизни и вся красота, а остались лишь кровь, телесная оболочка и ужасные раздробленные кости.

— И вы там были одни все это время, Лора? Вы никого не встречали, кто мог бы услышать по радио или прочитать в газете о случившемся, а затем прийти и рассказать вам? — спросил он.

Я повторила то, что уже говорила накануне вечером: что радиоприемник был сломан и что единственными людьми, которых я видела, были садовник и польский фермер, у которого я купила немного кукурузы, салата и свежих яиц.

Марк покачал головой.

— Вы мне не верите, — сказала я.

— Это не похоже на поведение… поведение женщины вашего типа.

— Что вы имеете в виду под женщиной моего типа?

— У вас так много друзей, ваша жизнь так наполненна, вы всегда окружены людьми.

— Когда у вас есть друзья, вы можете позволить себе побыть в одиночестве. Если вы общаетесь с широким кругом людей, одиночество становится роскошью. Только когда вы обречены на одиночество, это плохо, — сказала я.

Тонкие пальцы постукивали по столу. Я поставила кофейник на голубую подставку. Мне очень хотелось протянуть руку и дотронуться до узкой кисти под белой манжетой сорочки. Одиночество Марка не было роскошью. Он не сказал об этом вслух, потому что был сильным человеком и не мог позволить себе расслабляться.

Когда я об этом размышляла, лежа в кровати, на которой стоял поднос с завтраком, я поняла, что будет нелегко начать разговор с молодым Солсбери, обладателем черных усиков. Это чертово алиби, наверняка скажет и он, но без юмора и без того дружелюбия, которое сквозило во взгляде и в голосе Марка.

Бесси принесла вареное яйцо.

— Он настоящий мужчина, — сказала она отрывисто. Подход Бесси — это подход людей, обитающих в верхней части Десятой авеню; она не признает переулки Нью-Йорка и столь же неумолима, как любой сноб, живущий в каком-нибудь каменном доме на Мюррей-Хиллз. Я знакома с ее братьями, категоричными, упрямыми, работящими, с их черно-белыми представлениями о добродетели, которым не нравились мои друзья — интеллектуалы и служащие рекламного агентства.

— Он настоящий мужчина, — сказала Бесси. — Большинство из тех, кто приходит сюда, — большие дети или старые женщины. На этот раз вы встретили настоящего мужчину, даже если он и сыщик. — А потом, следуя привычке поклоняться мужчине, она добавила:

— Я, пожалуй, испеку шоколадный торт.

Я приняла ванну. Медленно оделась и сказала Бесси:

— Придется надеть новый костюм. — Несмотря на дождь, я решила все же выйти из дома, причем со спокойным сознанием собственной значимости, как модель из журнала «Воуг», чтобы охранник не осмелился задержать меня. Я натянула свои лучшие перчатки и засунула под мышку сумку из крокодиловой кожи. Но в дверях моя смелость изменила мне. Пока я не делала никаких попыток осуществить свое желание выйти из дома, это был мой дом, но от одного только слова того, кто находился у моих дверей, дом превращался в тюрьму.

Этот страх всегда присутствовал во мне. Я оставляю двери открытыми, потому что не столько боюсь тех, кто может вломиться в мою квартиру, сколько того, что окажусь взаперти. Я вспомнила один фильм, где за решеткой маячило бледное, испуганное лицо Сильвии Сидни.

— Бесси, — сказала я, — лучше я сегодня останусь дома. В конце концов, все вокруг еще думают, что я мертва.

В это время сотни мальчишек-газетчиков выкрикивали мое имя. Когда Бесси вернулась с рынка, она принесла газеты. «ЛОРА ХАНТ ЖИВА!» — было написано на первых полосах. В одной бульварной газете моя фотография была увеличена до размеров газетной полосы и походила на географические очертания Малой Азии. «А что прокричат завтрашние газеты? — спрашивала я себя. — „Лора Хант виновна“?»

Я прочитала о себе, что я остановилась в одном из отелей. Это было сделано, чтобы обмануть газетчиков и моих друзей и чтобы оградить меня от нежелательных визитов, пояснила тетушка Сью, когда зашла ко мне с букетом красных роз. Она узнала обо мне не из газет, а от Марка, который разбудил ее в это утро и сообщил новость.

— Как он внимателен! — сказала тетушка Сью.

Она принесла цветы, чтобы показать, как она рада, что я жива, но она ничего не могла для меня сделать, кроме как осудить за то, что я пустила Дайяне в свою квартиру.

— Я всегда говорила, что ты попадешь в беду из-за легкомысленного отношения к людям.

Марк ничего не рассказал ей о последующих событиях. Она не знала о портсигаре и о подозрениях Шелби. Шелби, который все еще оставался в ее доме, прошлой ночью не пришел ночевать.

Мы поговорили о моих похоронах.

— Все было очень хорошо, — сказала тетя Сью. — Нельзя было ожидать, конечно, что в это время года придет много народу, так как слишком многие за городом, но большинство прислали цветы. Я только собиралась поблагодарить их за это. Теперь ты можешь сделать это сама.

— Мне хотелось бы взглянуть на эти цветы, — сказала я.

— Ты должна всех их пережить. Никто не сможет всерьез воспринять вторые похороны.

Бесси сообщила, что к двери подходили люди, несмотря на то, что я якобы скрылась в одном из отелей. Теперь у нас на лестнице дежурят два сыщика и дверной звонок не звонит. Я по-прежнему смотрела на часы, меня удивляло, почему Марк не дает о себе знать.

— Я уверена, он не может зарабатывать больше тысячи восьмисот долларов в год, максимум две тысячи, — сказала вдруг тетушка Сью.

Я засмеялась. Это был такой же психоз, как и неожиданное заявление Бесси, что он настоящий мужчина.

— Некоторые мужчины стоят больше, чем размер их доходов. Такого нечасто можно встретить.

— В ваших устах, тетя Сью, это звучит как ересь.

— Однажды я оказалась в тисках любви, — сказала она. — И это было ужасно. Я к тому времени уже была звездой, я была молода. И как я выглядела в глазах девочек-хористок? Естественный отбор — это чушь, дорогая, если не иметь в виду джунгли.

Тетю Сью всегда приятнее воспринимать, когда рядом нет мужчин. Она относится к тем женщинам, которые должны флиртовать с каждым водителем такси, с каждым официантом. А потом она приходит в бешенство, потому что должна наказывать мужчин за то, что они не домогаются ее. Я люблю тетю Сью, но когда нахожусь в ее обществе, радуюсь, что никогда не была знаменитой красавицей.

— Ты в него влюблена, Лора? — спросила она.

— Не говорите глупостей, — ответила я, — я знакома с ним только…

Я не смогла посчитать, сколько часов мы знакомы.

— С тех пор как я пришла, ты все время смотришь на часы и напрягаешь слух, ожидая звонка в дверь. Ты не слушаешь и половины того, что я тебе говорю…

— Тетя Сью, у меня на уме другие вещи. Другие, которые связаны с убийством, — сказала я, понимая, что должна спросить о Солсбери, Хэскинсе, Уордере и Боуне.

— Лора, ты в смятении. Тебя запомнил этот мужчина. — Она пересекла комнату и дотронулась до меня своей мягкой, как будто бескостной рукой; сквозь макияж проступили вдруг черты молодой девушки. — Не стоит с собой бороться, Лора, на этот раз не стоит. Я видела, как ты слишком легко поддавалась влиянию всех этих дурных людей, не сопротивляйся же влиянию хорошего человека.

Со стороны тетушки Сью это был странный совет, и в нем я увидела признаки ее неудовольствия. После того как она ушла, я долгое время сидела в неудобной позе на подлокотнике кресла, погруженная в свои мысли.

Я думала о моей матери и о том, как она рассуждала, что девушки слишком легко отдают себя. Никогда не отдавай себя, Лора, часто повторяла она, никогда не отдавай себя мужчине. Я, должно быть, была очень молода, когда она в первый раз сказала мне об этом, потому что эти слова глубоко засели в моем сознании, подобно тем стихам и песням, которые я слышала, когда была совсем маленькой, когда даже не умела сама застегивать пуговицы. Вот почему я всегда отдавала так много другого, но себя всегда оставляла на свободе. Женщина может покоряться, не отдавая себя, как тетя Сью покорилась дяде Горасу, хотя на самом деле предпочитала оказаться в любовных тисках в своем театре.

Я была пристыжена, я не переставая думала о своей жизни, которая казалась мне раньше такой честной, я прятала лицо от дневного света. Я думала о том, как мы, гордые молодые женщины, коверкаем и извращаем любовь, приводя аргументы в пользу того или иного ее суррогата, так же как я придумываю аргументы, когда пишу рекламные тексты для фирмы «Джикс» и «Леди Лилит». Естественный отбор, сказала тетя Сью, — это чушь, если не иметь в виду джунгли.

Кто-то прошел мимо дежурных сыщиков, к моей двери приближались шаги. Я поспешила открыть входную дверь.

Это был Уолдо.

ГЛАВА V

— Миллионы людей в городе и в пригородах говорят о Лоре Хант, — сказал Уолдо с завистью. — Твое имя, волшебница, передается по всем проводам страны.

— Прекрати дурачиться, Уолдо. Мне необходима помощь. И ты единственный человек в мире, с кем я могу говорить откровенно. Ты можешь быть серьезным?

Его глаза походили на маленькие острова мерцающего света за толстыми линзами очков.

— А как же Шелби? — В его голосе звучал полный триумф. — Разве не он должен быть рядом с тобой в этот трудный час?

— Уолдо, дорогой, сейчас ужасный и серьезный момент. Не надо терзать меня сейчас своей ревностью.

— Ревностью! — Это слово прозвучало как выстрел. — Дорогая моя, разве тебе не следует быть более терпимой к чувству ревности?

Мы почувствовали взаимное отчуждение. Между нами встала стена. Ревность Уолдо имела место с давних пор, задолго до появления Шелби. Уолдо был умен и жесток, когда дело касалось других привлекательных мужчин. Это было дурно, но меня это забавляло, и я гордилась тем, что смогла разжечь страсть в этом на удивление бесчувственном существе. Какая же ты сирена, Лора Хант, думала я, если пробудила любовь в человеке с врожденным бесстрастием! Окружающие обыкновенно отпускали комментарии, подтрунивали, удивленно поднимали вверх брови, когда заходила речь о преданности Уолдо, а я самодовольно пользовалась своим положением компаньона и протеже известного человека. С моей стороны обстоятельным фундаментом нашей дружбы было мое уважение к его учености и к веселой гимнастике его ума. Он всегда демонстративно ухаживал за мной, эти ухаживания продолжались семь лет и сопровождались лестью, цветами, дорогими подарками и клятвами в бесконечной преданности. Уолдо упорно и неколебимо придерживался роли влюбленного и никогда ни на одно мгновение не позволял кому-либо из нас забыть, что он носил брюки, а я юбку. Вместе с тем мы соблюдали определенную деликатность и избегали всяких намеков на то, что ухаживание может таить в себе иные причины, кроме самого процесса. Тетя Сью часто повторяла, что она бы содрогнулась, если бы Уолдо поцеловал ее. Он часто целовал меня, у него была привычка целовать меня, когда мы встречались и когда расставались, он это делал с чувством в связи с каким-нибудь сказанным комплиментом. Я при этом ничего не испытывала, ни дрожи отвращения, ни ответного чувства. Котенок терся о мои ноги, собака лизала руки, влажные губы ребенка дотрагивались до моей щеки — таковы были поцелуи Уолдо.

Он схватил меня за руки, заглянул в глаза и сказал:

— Лора, я люблю твою ревность. Ты была прекрасна, когда набросилась на нее.

Я освободила руки.

— Уолдо, что бы ты подумал, если бы меня обвинили в убийстве?

— Бедное дитя!

— У меня нет алиби, Уолдо, и в моем загородном доме находится ружье. Прошлым вечером он был там, я уверена. Я боюсь, Уолдо.

Кровь отхлынула от его лица. Он побледнел.

— Что ты хочешь этим сказать, Лора?

Я рассказала ему о портсигаре, о бутылке «Бурбона», о моей лжи и о лжи Шелби, о том, что в присутствии Марка Шелби сказал, что он лгал, чтобы защитить меня.

— Знаешь, Шелби был здесь с Дайяне в тот вечер. Поэтому он знал, что я жива.

Над верхней губой и на лбу у Уолдо выступили капельки пота. Он снял очки и посмотрел на меня прозрачными, будто оголенными глазами.

— Одну вещь ты мне, Лора, не сказала.

— Но, Уолдо, ты же не можешь подумать…

— Ты это сделала, Лора?

Мальчишки-газетчики заполняли улицы гортанными звуками, выкрикивая мое имя. Яркие краски дня поблекли. Фосфоресцирующий зеленый свет прочертил небо. Пошел мелкий прохладный дождик, как будто среди лета с неба посыпалась дождевая крупа.

— Лора!

Его оголенные глаза конической формы, как будто светящиеся, уставились мне в лицо. Я отшатнулась под таким настойчивым взглядом, но его глаза гипнотизировали меня, и я не могла ни отвернуться, ни опустить взгляд.

На дальней церкви часы пробили пять. Вот так, подумала я, кто-то ждет врача, который приходит и объявляет, что болезнь неизлечима.

— Ты думаешь о том сыщике, ты ждешь, чтобы он пришел и арестовал тебя! Ты ведь хочешь, чтобы он пришел, правда?

Он схватил мою руку, пронзил меня взглядом.

— Лора, ты влюблена в него. Вчера я это увидел. Ты не смотришь в нашу сторону, ты отворачиваешься от старых друзей, Шелби и я перестали для тебя существовать. Ты все время смотришь на него, трепещешь, как бабочка, округляешь глаза и по-глупому улыбаешься, как школьница перед своим кумиром.

Его влажные руки все сильнее сжимали меня своим холодным обручем.

Я тихим и слабым голосом отражала его нападки. Он смеялся.

— Не лги, женщина. У меня не глаза, флюороскоп. Я теперь могу улавливать странную дрожь женского сердца. Как это романтично! — отвратительным голосом прокричал он. — Сыщик и леди. Ты уже вручила ему себя, услышал ли он уже твое признание?

Я отшатнулась.

— Пожалуйста, Уолдо, не говори в таком тоне. Мы знакомы только с вечера среды.

— Он быстро работает.

— Уолдо, будь серьезен. Мне очень нужна помощь.

— Моя милая, самая серьезная и самая важная помощь, которую я тебе могу предложить, — это призвать тебя быть во всеоружии перед самым опасным человеком, которого я когда-либо встречал.

— Но ведь это смешно. Марк ничего не сделал.

— Ничего, дорогая, кроме того, что он соблазнил тебя. Ничего, кроме того, что он завоевал твое сердце. Он завоевал твое теплое и милое расположение во славу и ради чести сыскного бюро.

— То же самое говорил Шелби. Он сказал, что Марк пытается заставить меня признать свою вину.

— На этот раз Шелби и я согласны друг с другом.

Я подошла к кушетке и села на край, прижав к себе подушку. Грубая льняная ткань царапала щеку. Уолдо осторожно подошел ко мне и предложил свой надушенный носовой платок. Я всхлипнула и произнесла:

— Когда у меня неприятности, я никак не могу найти свой носовой платок.

— Держись меня, мое дитя, я тебя не покину. Пусть они тебя обвиняют, мы их победим. — Он стоял возле меня, ноги расставлены, голова высоко поднята, рука засунута за борт пиджака: Наполеон на художественном полотне. — У меня, Лора, есть различное оружие: деньги, связи, известность, моя газетная колонка. Начиная с сегодняшнего дня и ежедневно восемьдесят очерков будут посвящены делу Лоры Хант.

— Пожалуйста, Уолдо, — попросила я. — Пожалуйста, скажи мне, ты тоже думаешь, что я виновна?

Он держал мою руку в своих холодных, влажных от пота ладонях. Мягко, как будто обращаясь к больному, капризному ребенку, Уолдо произнес:

— Какое мое дело, виновна ты или нет, раз я люблю тебя, дорогая?

Это казалось нереальным, это была сцена из романа викторианской эпохи. Я сидела, сжав голову руками, хрупкое существо, похожее на слабую, увядающую, обремененную заботами женщину давних времен. Он же, наоборот, казался сильным и умелым, казался защитником.

— Ты думаешь, что я прокляну тебя за это, Лора? Или что буду обвинять? Напротив, — он сжал мне руку, — я тебя обожаю, как никогда раньше не обожал. Ты, Лора, будешь моей героиней, моим лучшим созданием, миллионы людей будут читать о тебе, будут любить тебя. Я сделаю тебя более знаменитой, — слова будто соскальзывали с его языка, — чем Лиззи Борден.

Он произнес это намеренно театрально, словно ему задали вопрос в ходе какой-то салонной игры: «Что бы вы сделали, если бы Лору Хант обвинили в убийстве?»

— Пожалуйста, — попросила я его, — пожалуйста, будь серьезен.

— Серьезен! — Он подхватил это слово и бросил его мне с насмешкой. — Ты достаточно много читала из того, что написал Уолдо Лайдекер, чтобы знать, насколько серьезно я отношусь к убийству. Это мое любимое преступление, — добавил он.

Я вырвала руку, вскочила и отбежала в другой угол комнаты.

— Иди сюда, драгоценная моя. Ты должна отдохнуть. Ты очень взволнована. Неудивительно, дорогая, эти хищники так на тебя накинулись. Шелби с его драгоценной галантностью и другой, этот сыщик, который намеревается добиться славы первой газетной полосы. Они разрушат все твое самоуважение, сразят смелость твоей страсти.

— Значит, ты действительно считаешь меня виновной.

Фосфоресцирующий свет придавал коже Уолдо зеленоватый оттенок. Я чувствовала, что на моем лице тоже, должно быть, отражается болезненный отблеск страха. Нервным движением я нажала выключатель лампы. При электрическом освещении моя комната обрела реальность. Я увидела знакомые очертания мебели. На столе стояли розы тети Сью, красные на фоне бледной стены. Я вынула из вазы одну розу, прижала прохладные лепестки к щеке.

— Скажи же, Уолдо, что ты веришь, что я виновна.

— Я тебя за это обожаю. Я вижу перед собой великую женщину. Мы живем в нереальном, кастрированном мире, ты и я. Между нами говоря, есть лишь несколько достаточно сильных для совершения насилия душ. Насилие, — он произносил это слово как будто с нежностью, его голос звучал, как голос любовника в постели, — насилие придает страсти убедительность, моя дорогая. Ты не мертва, Лора, ты сильная, живая женщина, жаждущая крови.

У моих ног на узорчатом ковре рассыпались опавшие лепестки. Мои холодные, нервные пальцы срывали последний лепесток розы.

ГЛАВА VI

Так нельзя записывать случившееся. Я должна излагать все просто и связно, событие за событием, чтобы таким образом разобраться в хаосе, царящем в моей голове. Если меня спросят: «Лора, ты вернулась в пятницу вечером, чтобы убить ее?», я отвечу: «Он не похож на человека, который говорит неправду и флиртует, только чтобы выдавить признание». Если меня спросят о звонке в дверь, об ожидании под дверью момента, когда она подойдет, и я убью ее, я скажу, что больше всего на свете хотела бы встретить его до наступления всех этих событий.

Вот в каком состоянии я нахожусь. Целых два часа я дрожала, сидя в одной лишь комбинации и будучи не в силах одеться. Однажды, давным-давно, когда мне было двадцать лет и сердце мое было разбито, я так же, как и сейчас, сидела на краю постели в комнате с грязными стенами. Я тогда подумывала, не написать ли мне роман о молодой девушке и мужчине. Роман оказался скверным, я его не закончила, но процесс сочинительства как будто вычистил все темные уголки моей души. Сегодня процесс сочинительства добавил бы только больше пыли в эти углы. Теперь, когда Шелби оказался моим врагом, а Марк показал сущность своих трюков, я опасаюсь цепи старательно упорядоченных фактов.

Вероломство Шелби было как бы подано нам на ужин, под непрекращающийся аккомпанемент шуршащего и стонущего за окнами дождя. Я не могла притворяться, что ем, свинцовые руки отказывались поднимать ко рту вилку; Уолдо, напротив, ел с такой же жадностью, с какой он прислушивался к каждому новому сообщению.

Шелби отправился в полицию и под присягой сообщил, что находился в квартире с Дайяне в пятницу вечером. Он рассказал, как он поведал мне, что, когда зазвонил звонок, Дайяне простучала каблучками, проходя через комнату в моих серебряных туфельках, и что она была убита после того, как открыла входную дверь. Шелби сказал, что Дайяне просила его прийти в эту квартиру, потому что боялась какого-нибудь акта насилия. Дайяне уже угрожали, сказал Шелби, и хотя ему не хотелось видеть ее в доме Лоры, он не мог ей отказать, ведь она так слезно его умоляла.

Адвокатом Шелби был Н. Т. Солсбери-младший. Он пояснил, что Шелби не признался раньше, потому что он кого-то при этом оберегал. Имя этого оберегаемого лица не упоминалось в радиосообщениях. Заместитель комиссара полиции Пребл отказался сообщить репортерам, знает ли полиция, кого оберегает Шелби. Признание Шелби превращало его для суда штата в свидетеля обвинения.

В каждом сообщении по радио имя заместителя комиссара полиции Пребла упоминалось трижды в минуту. Имя Марка не фигурировало вовсе.

— Бедный Макферсон, — сказал Уолдо, опуская две таблетки сахарина в свой кофе, — его оттеснили с первого плана Шелби и заместитель комиссара полиции.

Я встала из-за стола.

Уолдо снова пошел за мной по направлению к кушетке, держа чашку с кофе в руке.

— Он вовсе не такой, — сказала я. — Марк не такой, он никого не будет приносить в жертву… ради славы и собственной карьеры.

— Бедное маленькое дитя, — произнес Уолдо. Чашка с кофе звякнула, когда он ставил ее на стол; он снова взял мою руку.

— Для него это игра, Лора, этот парень дьявольски умен. Пребл сейчас празднует свою маленькую победу над ним, но наш маленький Джек Хорнер еще насладится результатами своей победы. Запомни эти мои слова, дорогая, пока ты еще не погибла. Он идет по твоему следу и скоро появится здесь с каким-нибудь планом, чтобы выдавить из тебя признание вины.

Паника вновь охватила меня. Я выдернула руку, вытянулась на кушетке, закрыла глаза и задрожала.

— Тебе холодно, — сказал Уолдо и пошел в спальню, чтобы принести теплый шерстяной платок. Он накрыл мои ноги, разгладил поверхность платка, подоткнул под меня и стоял рядом с кушеткой, испытывая то чувство, которое свойственно довольным собой хозяевам положения.

— Я должен оберегать мое дорогое дитя.

— Не могу поверить, что он всего лишь хотел заполучить мое признание. Я нравилась Марку. А он искренен, — сказала я.

— Я знаю его лучше, чем ты, Лора.

— Это ты только так думаешь, — ответила я.

— Лора, я ужинал с этим парнем практически каждый вечер с тех пор, как завертелось это дело. Он странным образом обхаживал меня, не знаю, почему, но мне представилась редкая возможность наблюдать за ним и за методами его работы.

— Значит, он должен быть интересен, — сказала я. — Все эти годы, что я тебя знаю, я никогда не замечала, чтобы ты ужинал с глупыми людьми.

— Милое дитя, ты всегда оправдываешь свой плохой вкус, не так ли? — Уолдо засмеялся. — Я провел с этим парнем несколько часов, значит, он стал за это время умным и проницательным человеком.

— Он гораздо умнее, чем большинство людей, которые толпятся вокруг и называют себя интеллектуалами.

— Какой же ты становишься твердолобой, когда начинаешь проявлять интерес к мужчине! Хорошо, если хочешь, сознаюсь, что испытывал кое-какой ничтожный интерес к этому парню. Хотя должен признаться, мое любопытство было вызвано тем, что он стал демонстрировать свою любовь к тебе.

— Ко мне?

— Не волнуйся, моя птичка. Ты же была мертва. В его безответной страсти было своеобразное благородство. Он не мог воспользоваться тобой, не мог соблазнить тебя, ты была недосягаема и поэтому желанна, но за пределами всех желаний.

— Уолдо, как ты умеешь все переиначить! Ты не понимаешь Марка. В нем что-то есть, — настаивала я, — что-то от жизни. Если бы он был вовлечен в неудачный роман, то ни в коем случае не был бы так рад моему возвращению.

— Это все трюки.

— Ты и твои слова, — сказала я. — У тебя всегда наготове слова, но они не всегда имеют смысл.

— Этот человек шотландец, дорогая, он так же скуп на чувства, как и на шиллинги. Ты когда-нибудь анализировала эту особую форму романтики, объектом которой становятся мертвые, потерянные, обреченные? Мэри дикого Мура и дорогая Алиса с ее каштановыми волосами — эти героини либо мертвы, либо больны туберкулезом. Смерть — лейтмотив всех их любовных песен. Самое удобное объяснение скудости их страсти по отношению к живым женщинам. Будущее Марка разворачивается, как на экране. — Уолдо как бы развернул свиток этого будущего своей пухлой рукой. — Я вижу, как он романтизирует свою трагедию, призывая бедных обманутых женщин вздыхать вместе с ним по его умершей любви.

— Но он был рад, рад, когда я появилась живая. Он по-особому был рад, как будто, — я смело подбирала слова, — как будто он ждал меня.

— Ах! — произнес Уолдо. — Когда ты появилась живая! — Его голос задрожал. — Когда Лора стала реальной и досягаемой, обнаружилась другая сторона его чувства. Исконная скупость, потребность извлекать выгоду из живой Лоры.

— Ты что же, полагаешь, что его доброта и искренность — это все уловки для того, чтобы добиться признания? Это же глупо, — сказала я.

— Если бы он хотел заполучить только признание, дело было бы проще. Но обрати внимание на противоречивость ситуации. Компенсация и признание, Лора. Ты стала реальностью, ты стала досягаема для мужчины, ты женщина особого типа, изысканная, утонченная, явно выше его, и его обуяла потребность овладеть тобой. Овладеть и отомстить, разрушить.

Он сел на кушетку, балансируя своей толстой ягодицей на ее краю и держась при этом за мою руку как за опору.

— Ты знаешь, какие слова Марк употребляет применительно к женщинам? Куколки. Дамочки. — Он произнес эти слова, прищелкивая, как телеграфный аппарат, который выдает свои точки и тире. — Какие еще доказательства мужской вульгарности и высокомерия тебе необходимы? На Вашингтон-Хейтс живет куколка, которая выцарапала у него лису в подарок, выцарапала — его собственные слова. Есть еще дама в Лонг-Айленде, по поводу которой он хвастался, что оставил ее после того, как она верно прождала его несколько лет.

— Я не верю ни единому слову.

— Вспомни о списке твоих поклонников, дорогая. Вспомни прошлое, — сказал Уолдо. — Твоя самозащита всегда так серьезна, ты краснеешь все так же очаровательно и упрекаешь меня в нетерпимости.

Я различила на ковре тени. В голове промелькнула череда тех моих друзей и любовников, мужские достоинства которых сокращались по мере того, как Уолдо критически демонстрировал мне их слабости. Я вспомнила его смех, отеческий и снисходительный, когда он в первый раз повел меня в театр, и я восторгалась плохой игрой красивого актера.

— Надеюсь, не слишком бестактно с моей стороны упомянуть имя Шелби Карпентера. Сколько оскорблений я вынес, потому что не сумел распознать его мужские достоинства, цельность его характера, скрытую силу этого галантного дурачка! Я развлекал тебя, позволял купаться в самообмане, потому что знал, что в конце концов ты сама это обнаружишь. Посмотри, что мы имеем сегодня, — развел он руками, демонстрируя жалкое настоящее.

— Марк — настоящий мужчина, — сказала я.

Бесцветные глаза Уолдо оживились, на лбу напряглись толстые синие жилы, воскового цвета кожа приобрела коричнево-красный оттенок. Он попытался засмеяться. Каждый произносимый им звук был четким и болезненным.

— Все то же, верно? Худое гибкое тело — вот признак мужественности. Точеный профиль свидетельствует о тонкой натуре. Если мужчина жесткий и скромный, ты сразу же представляешь его Ромео, Суперменом и Юпитером, обернувшимся быком. Не говоря уже, продолжал он после неприятной минутной паузы, — о маркизе де Саде. Такая потребность тоже заложена в твоей натуре.

— Ты не можешь меня оскорбить, — сказала я. Теперь уже ни один мужчина не сможет меня оскорбить.

— Я говорю не о себе, — произнес Уолдо с упреком. — Мы обсуждаем твоего друга-неудачника.

— Ты сошел с ума, — сказала я, — он не неудачник. Он сильный человек, смелый.

Уолдо улыбнулся, как будто сообщал нечто сугубо конфиденциальное:

— Осмелюсь сказать, этот неисправимый женский оптимизм ослепил тебя настолько, что ты не замечаешь самого главного недостатка у этого парня. Он его старательно скрывает, моя дорогая, только в следующий раз, когда ты его увидишь, будь внимательна. Обрати внимание на его осторожную манеру двигаться, припадая на одну ногу, и вспомни о предостережениях Уолдо.

— Я тебя не понимаю, — сказала я. — Ты все ставишь с ног на голову. — Я услышала собственный голос как нечто, доносящееся извне, резкое и некрасивое. Красные розы тети Сью отбрасывали на зеленую стену пурпурные тени. В рисунке ситцевых занавесок перемежались каллы и водяные лилии. Я стала думать о красках, тканях, вспоминать названия, пытаясь отвлечься от Уолдо и от его угроз.

— Человек, который не доверяет своему телу, дорогая моя, во всех других живых существах ищет слабости и немощи. Берегись, милая. Он найдет у тебя слабости и посеет семена недоверия.

Мне было жаль самое себя, я разочаровывалась в людях и в самой жизни. Я прикрыла глаза, стремясь погрузиться в темноту, чувствовала, как холодеет кровь, и как размягчаются кости.

— Ты уязвлена, Лора, потому что потребность ощущать боль составляет часть твоей натуры. Ты уязвлена, потому что ты женщина, которую привлекает мужская сила и удерживает мужская слабость.

Не знаю, осознавал ли он или нет, но такова была история наших отношений, отношений между мной и Уолдо. Вначале меня привлекла именно непреклонная сила его ума, затем мою симпатию к нему усилило то, что я познала его по-детски неуверенное сердце. Уолдо нуждался не в любовнице, а в самой любви. Я научилась быть терпеливой и заботливой по отношению к этому большому толстому мужчине, подобно тому как женщина бывает терпелива и заботлива по отношению к болезненному, чувствительному ребенку.

— Мать, — медленно произнес Уолдо, — мать всегда уничтожают ее дети.

Я быстро отдернула руку, встала и отошла от него. Я уклонялась от света лампы и, стоя в тени, дрожала.

Уолдо говорил мягко, как человек, разговаривающий с тенью.

— Ловкий удар, — сказал Уолдо, — ловкий удар разрушает быстро и безболезненно. — Его руки, насколько я помню, как будто показывали истинные размеры разрушения.

Он подошел ко мне, и я отпрянула в угол. Это было необычно. Я никогда не испытывала к моему блестящему и несчастному другу ничего, кроме уважения и нежности. Я заставляла себя думать об Уолдо по обязанности, я вспомнила о том длительном периоде времени, в течение которого мы были знакомы, и о его доброте. Я плохо себя чувствовала, мне было стыдно за мою истерику и за слабую уклончивость. Я заставляла себя держаться твердо, не отступать и приняла его объятия, как женщины принимают ласки мужчин, которым они не осмеливаются причинить боль. Я не сдавалась — я подчинялась. Я не смягчалась — я терпела.

— Ты моя, — сказал он, — ты моя любовь, ты принадлежишь мне.

На фоне его шепота я различила неясные звуки шагов. Уолдо прикоснулся губами к моим волосам, его голос звучал рядом с моим ухом. Кто-то три раза постучал в дверь, заскрежетал ключ в дверном замке, и его объятия разжались.

Марк медленно поднимался по лестнице, медленно открывал дверь. Я отшатнулась от Уолдо, поправила платье, а когда села, натянула подол юбки на колени.

— Он открывает дверь отмычкой, — сказал Уолдо.

— Дверной звонок был сигналом для убийцы, — сказал Марк. — Не хочу ей об этом напоминать.

— Как известно, манеры у палача отличные, — произнес Уолдо. — Предусмотрительно с вашей стороны сначала стучать в дверь.

Предупреждения Уолдо насторожили меня. Глядя на Марка его глазами, я заметила строгую, напряженную прямизну его плеч, старательно поддерживаемое равновесие тела, осторожную манеру двигаться. И не столько характер его движений, сколько выражение его лица говорили о том, что Уолдо был прав, когда говорил, что Марк оберегал себя. Он заметил мой любопытный взгляд и с вызовом посмотрел в мою сторону, как бы говоря, что может ответить испытующим взглядом на испытующий взгляд и беспощадно выставить напоказ взлелеянную мною слабость.

Он сел в кресло, обхватил тонкими пальцами подлокотники; казалось, он стал менее внимательным. Устал, подумала я и заметила красноватые пятнышки в глубоко посаженных глазах, напряженность узких скул. Но сразу же, призвав на память сигнал опасности, я отогнала от себя прилив глупой нежности. Куколки и дамочки, сказала я себе, все мы для него куколки и дамочки.

— Я хотел бы с вами поговорить, Лора, — сказал он и посмотрел на Уолдо, как будто веля мне выпроводить вторгшегося в квартиру гостя.

Уолдо как будто врос в кушетку. Марк поудобнее устроился в кресле, вынул трубку, показывая всем своим видом, что готов ждать.

Бесси шумно распахнула дверь кухни и громко приветствовала нас. Кто-то там, на Вашингтон-Хейтс, выцарапал у него лису в качестве подарка, говорила я себе и подумала, сколько же гордости и скольких усилий это ему стоило. Я смело посмотрела на него и произнесла:

— Вы пришли, чтобы арестовать меня?

Уолдо метнулся ко мне.

— Осторожно, Лора, все, что ты ему скажешь, может быть использовано против тебя.

— Как галантно ваши друзья защищают вас! — сказал Марк. — Разве Шелби не предупреждал вас вчера вечером о том же?

Я окаменела при упоминании имени Шелби. Марк тоже мог посмеяться надо мной за то, что я доверяла такому слабому человеку. Я вызывающе спросила:

— Ну и зачем же вы пришли сюда? Вы ездили в Уилтон? Что вы нашли в моем доме?

— Тс-с! — предупреждающе зашипел Уолдо.

— Не понимаю, как можно повредить делу, если я спрошу его, где он был.

— Вы сказали мне, что ничего не знали об убийстве, что не покупали газет и что радиоприемник в вашем доме был сломан. Это ваши слова, Лора?

— Мои, — ответила я.

— Первое, что я обнаружил, так это то, что ваш приемник в порядке.

Я вспыхнула.

— Но тогда он действительно не работал. Честное слово. Его, должно быть, уже починили. Я попросила ребят из электромастерской, что около железнодорожной станции и Норуоке, зайти ко мне и починить его. Я это сделала перед тем, как сесть в поезд. Я им дала свой ключ, это можно доказать.

Я так разволновалась, что почувствовала желание рвать, ломать, громко кричать. Своей намеренной неспешностью Марк, как я чувствовала, хотел довести сцену до истерической кульминации. Он рассказал, что проверил мои действия, начиная со времени моего предполагаемого (таковы были его слова) прибытия в Уилтон в пятницу вечером, и о том, что он не обнаружил ничего лучшего, чем предложенное мною хрупкое алиби.

Я начала говорить, но Уолдо приложил палец к губам.

— Ничего из того, что я обнаружил там, — сказал Марк, — не снимает обвинения против вас.

— Какое благочестие! Выглядит так, будто он отправился за уликами в пользу вашей невиновности, а не за доказательствами вашей вины. Поразительно великодушно для сотрудника сыскного бюро, правда?

— Моя работа состоит в том, чтобы собирать все улики, независимо от того, доказывают они вину или невиновность, — сказал Марк.

— Ну-ну, только не говорите мне, что вы предпочитаете невиновность. Мы ведь реалисты, Макферсон. Мы знаем, что ваш триумф в таком поразительном деле, как это, неизбежно принесет вам известность. Не пытайтесь уверить меня, дорогой мой, что вы позволите вместо себя раскланиваться перед публикой Преблу.

Лицо Марка потемнело. Его смущение понравилось Уолдо.

— Зачем это отрицать, Макферсон? Ваша служебная карьера сопряжена с известностью. Лора и я обсуждали это за обедом. Правда, это было интересно, милая? — Он улыбнулся мне как единомышленнику. — Она, так же как мы с вами, Макферсон, понимает, что это дело сделает ваше имя знаменитым. Подумайте только о трансформации этого дела об убийстве, о восхитительных сторонах этого противоречивого преступления. Жертва убийства встает из могилы и становится убийцей! Каждая крупная ежедневная газета пошлет своих самых лучших репортеров; все организации, покупающие информацию, пошлют в зал суда своих романисток и психоаналитиков. Радиостанции будут оспаривать друг у друга право на прямую трансляцию из зала суда. Военные сводки отойдут на вторые полосы. Вот, дорогие мои, чего хочет публика, — двухпенсовые удовольствия, страсти в стиле воскресных газетных приложений, грех на Парк-авеню. Час за часом, минута за минутой народ будет ждать репортажей по доллару за слово о судебном разбирательстве этого десятилетия. А женщина-убийца, — он округлил глаза, — вы же сами, Макферсон, оценили ее ножки.

Марк сжал зубы.

— Кто же является героем этого дешевого преступления? — Уолдо продолжал наслаждаться своим красноречием. — Герой всего этого, бесстрашный парень, который развенчивает тайны современной Лукреции, — это не кто иной, — тут Уолдо поднялся и низко поклонился, — не кто иной, как наш галантный Макферсон, хромой Ястребиный Коготь.

Суставы пальцев на руке Марка, державшей трубку, побелели.

Его спокойствие и достоинство раздражали Уолдо. Он ожидал, что его жертва будет хотя бы смущена.

— Хорошо, продолжайте. Арестуйте ее, если считаете, что у вас достаточно улик. Ведите ее в суд с вашими хрупкими уликами, это будет триумфом, я вас уверяю.

— Уолдо, — сказала я, — давай покончим с этим. Я вполне готова ко всему, что может случиться.

— Наш герой! — продолжал Уолдо, надуваясь от гордости и власти. — Подождите, Лора, он еще услышит смех народа. Пусть попробует доказать твою вину, дорогая моя, пусть важничает как свидетель с несколькими своими несчастными и обрывочными уликами. Каким он будет выглядеть выскочкой после того, как я с ним разделаюсь! Миллионы поклонников Лайдекера будут прыгать от радости и грубо фиглярствовать при виде этого мужлана с его серебряным протезом.

Уолдо снова взял мою руку, таким образом с триумфом демонстрируя свои права на меня.

— Вы так говорите, Лайдекер, как будто хотите, чтобы ее судили за это убийство, — сказал Марк.

— Мы ничего не боимся, — сказал Уолдо. — Лора знает, что я употреблю все свое влияние, чтобы помочь ей.

Марк заговорил официальным тоном:

— Очень хорошо, раз вы принимаете на себя ответственность за благополучие мисс Хант, нет причин скрывать от вас, что ружье обнаружено. Оно находилось в загородном доме, в ящике под окном ее спальни. Это дамское охотничье ружье, помеченное инициалами «Д. Ш. К», и когда-то оно принадлежало миссис Делайле Карпентер. Оно еще в хорошем состоянии, начищено, смазано, и недавно из него стреляли. Шелби опознал его как то самое ружье, которое он дал мисс Хант…

Это было похоже на сцену напряженного ожидания врача, в которой все чувствуют облегчение, когда его последние слова убивают всякую надежду на спасение больного.

Я отошла от Уолдо и встала перед Марком.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо, я этого ждала. Мои адвокаты — Солсбери, Хэскинс, Уордер и Боун. Могу ли я сейчас связаться с ними, или вы сначала меня арестуете?

— Осторожно, Лора.

Это был Уолдо. Я не обратила не его слова никакого внимания. Марк тоже поднялся, положил руки мне на плечи и посмотрел мне прямо в глаза. Между нами затрепетал поток воздуха. Марк выглядел смущенным. Я же была рада, я хотела, чтобы Марк смутился, тогда мне стало не так страшно. Мне трудно излагать все связно, придать какую-то форму, я даже не всегда сразу могу найти подходящие слова. Помню, что я плакала, и что рукав пиджака Марка был из грубой ткани.

Уолдо наблюдал за нами. Я смотрела в лицо Марку, но спиной чувствовала взгляд Уолдо, как будто он пускал в меня стрелы.

— Что это за действо, Лора? — услышала я голос Уолдо. В ответ рука Марка напряглась.

— Классический прецедент, — сказал Уолдо. — Ты не первая женщина, которая отдает себя тюремщику. Но таким образом ты никогда не купишь себе свободу, Лора.

Марк отошел от меня, он стоял теперь около Уолдо, держа сжатые кулаки перед его восковым лицом. Глаза у Уолдо под очками округлились, но он стоял прямо, со сложенными на груди руками.

Я подбежала к Марку, потянула его за руку:

— Марк, пожалуйста. Не стоит сердиться. Если вам нужно арестовать меня, пусть будет так. Я не боюсь.

Уолдо засмеялся, глядя на нас:

— Видите, мой благородный сыщик, она с презрением отталкивает ваши ухаживания.

— Я не боюсь, — ответила я на насмешку Уолдо.

— Ты к этому времени должна была бы уже усвоить, моя дорогая, что галантность и ухаживания — последнее прибежище негодяев.

Я смотрела Марку в лицо. Он не выспался, он всю ночь провел в дороге в Уилтон, передо мной стоял уставший человек. Но настоящий мужчина, как заявили Бесси и тетушка Сью. А тетушка просто перечеркнула всю свою жизнь, когда сказала, что некоторые мужчины стоят больше, чем размер их доходов. В прошлом я была довольно весела, у меня было много удовольствий, я пользовалась дружбой мужчин, но вокруг меня кружило слишком много суетливых старых женщин и взрослых детей. Я снова схватила Марка за руку, посмотрела на него, улыбнулась, чтобы подбодрить самое себя. Марк тоже не слушал Уолдо, он смотрел мне в глаза и мягко улыбался. Я устала, мне хотелось прижаться к нему и почувствовать его силу, положить голову ему на плечо.

— Нелегко, Ястребиный Коготь, арестовывать девушку? К тому же до того, как вы воспользовались шансом с ее помощью преуспеть по службе, правда, Ястребиный Коготь?

Голос Уолдо был резким, слова грубыми и не соответствовавшими обстановке. Этот голос и эти слова как будто встали между Марком и мной, наша близость улетучилась, оказалось, я хватаю пальцами пустоту.

Уолдо снял очки и посмотрел на меня безоружными глазами.

— Лора, я твой старый друг, и то, что я сейчас скажу, может быть, лишено такта, но прошу помнить, что ты знакома с этим человеком только сорок восемь часов…

— Неважно, — сказала я, — время для меня не имеет значения.

— Но он сыщик.

— Неважно, Уолдо. Может быть, он планирует и расставляет свои сети негодяям и рэкетирам, но он не может быть нечестным со мной, правда, Марк?

Марк смотрел на меня так, будто я находилась в другом мире. Он внимательно разглядывал вазу из ртутного стекла на моей каминной полке — подарок, который Уолдо принес мне к Рождеству. Тогда и я посмотрела на Уолдо. Я заметила, как двигаются его толстые чувственные губы, как блеклые, конической формы глаза затягиваются пеленой.

Голос Уолдо уязвлял и мучил меня:

— Всегда повторяется одно и то же, Лора. Тот же стиль поведения, та же ловушка, то же любопытство — и поражение. Появляется на горизонте стройный, гибкий, ясный и мускулистый, и ты перестаешь ощущать глубинную болезненность, распад и разложение. Ты еще помнишь о мужчине по имени Шелби Карпентер? Он тоже…

— Замолчи! Замолчи! Замолчи! — закричала я, глядя в набухшие глаза Уолдо. — Ты прав, Уолдо, тот же стиль поведения, те же болезненность, распад и разложение, только все это относится к тебе. К тебе! К тебе, Уолдо. Это твоя болезнь, это ты высмеивал все мои мечты, в которые, Уолдо, я когда-то верила. Ты ненавидел мужчин, которые нравились мне, ты находил у них слабости и постоянно подчеркивал их, на моих глазах ты насмехался над ними до тех пор, пока они не начинали ненавидеть меня!

В своей жажде крови Уолдо прибегал к моей помощи, и я тоже стала жаждать крови, неожиданно почувствовав ненависть к нему. Что касается Шелби и других, я не могла еще четко все осознать, я никогда не ощущала запаха тлена, пока он не попытался выставить передо мной на посмешище Марка. Я смело бросала ему в лицо обвинения, говорила так, будто и раньше все понимала, но на самом деле я была слишком слепа и упряма, чтобы осознавать, насколько остро его насмешки ранили моих друзей и что они разрушали их любовь ко мне. Теперь я это четко увидела, как если бы я стала самим богом, сидящим на вершине горы и при ярком свете разглядывающим человеческие существа. Я даже была рада своему гневу, жаждала мести и крови.

— Ты и его хочешь уничтожить. Ты его ненавидишь. Ты ревнуешь меня к нему. Марк — настоящий мужчина. Именно поэтому ты хочешь его уничтожить.

— Марку не нужна помощь, — сказал Уолдо. — Похоже, Марк вполне в состоянии уничтожить себя сам.

Уолдо всегда умел это делать — унизить меня в споре, обратить мой справедливый гнев в дешевую истерику обезумевшей женщины. Я чувствовала, как мое лицо искажается уродливой гримасой, и отвернулась, чтобы Марк этого не видел. Марка же ничто не задевало, он сохранял свое презрительное спокойствие. Когда я отвернулась, рука Марка схватила меня, притянула к себе, так что я оказалась рядом с ним.

— Значит, ты сделала выбор? — спросил Уолдо, и в его голосе зазвучала насмешка. Но яд уже утратил свою силу. Твердый, прямой, непреклонный взгляд Марка встретился с косым, едким взглядом Уолдо, и Уолдо оказался безоружным, в качестве оружия у него осталась лишь его визгливая раздражительность.

— Благословляю ваше саморазрушение, дети мои, — сказал Уолдо и надел очки.

Он проиграл битву. Теперь он старался достойно отступить. Мне стало его жаль. Весь мой гнев остыл, и сейчас, когда Марк снял с меня мои страхи, мне вовсе не хотелось наказывать Уолдо. Мы поссорились, выплеснули весь яд наших разочарований, покончили с нашей дружбой, но я не могла забыть его доброты и великодушия, тех лет, что мы с ним были дружны, того, как мы вместе шутили и приходили в спорах к общему мнению, наши праздники Рождества и дни рождения, уют наших маленьких ссор.

— Уолдо, — сказала я и сделала небольшой шаг в его сторону. Рука Марка напряглась, он схватил меня, удержал, и я забыла о своем старом друге, который стоял со шляпой в руке у моей двери. Я забыла обо всем на свете, я бессовестно растаяла, ум мой затуманился, я забыла о всех своих страхах, я слабовольно подалась в его объятия. Я не заметила, как ушел Уолдо, как закрылась за ним дверь, я не помнила, что происходило. В моей душе не было страха перед опасностью, перед обманом, я не помнила о предостережениях. Моя мать говорила: не отдавай себя, а я отдавала себя с восторгом, растрачивала себя с такой самоотверженностью, что его губы, его сердце и мускулы должны были прочувствовать, насколько он овладел мною.

Он отпустил меня так неожиданно, что мне показалось, будто я ударилась о стену. Он отпустил меня так, будто пытался завоевать меня, одержал победу и пожелал на этом все кончить.

— Марк! — вскричала я. — Марк!

Но он ушел.

Это было три часа назад, три часа и восемнадцать минут. Я все еще сижу на краю кровати, полуодетая. Ночной воздух влажен, мое тело также покрыто влагой, как будто это роса. Я чувствую себя глупой, я оцепенела, у меня такие холодные руки, что я едва могу держать в руке карандаш. Но мне нужно писать, я должна продолжать свои записи, чтобы избавиться от смятения и начать мыслить четко. Я старалась запомнить каждую сцену, каждое событие и каждое слово, которое он сказал мне.

Уолдо предупреждал меня, и Шелби тоже. Он сыщик. Но если он считал меня виновной, почему же около дома нет больше охраны? Или он влюбился в меня и, считая виновной, дал мне возможность убежать? Все объяснения и все утешения ускользали из моего сознания перед предостережениями Уолдо. Я старалась убедить себя, что все эти предостережения — продукт ревности Уолдо, что Уолдо хитроумно старался наделить Марка целым комплексом недостатков и грехов, которые на самом деле были его собственными слабостями.

Зазвенел дверной звонок. Может быть, это он пришел арестовать меня? Он застанет меня, как распутницу, в розовой комбинации, с распущенными волосами. Куколка, дамочка, женщина, которой мужчина попользовался и бросил.

Звонок по-прежнему звонил. Было очень поздно. Улицы затихли. Должно быть, именно такой же была та ночь, когда Дайяне открыла дверь своему убийце.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА I

В архиве полицейского управления можно найти полный отчет по делу Лоры Хант. Судя по официальным сведениям, это дело похоже на сотни других успешно проведенных расследований: отчет лейтенанта Макферсона, отчет сержанта Муни, отчет лейтенанта Макферсона. Дело окончено 28 августа.

Но самые интересные события не попали в архив управления. Например, в моем отчете о том, что произошло в гостиной Лоры, говорилось следующее:

В 8.15 я обнаружил Лайдекера в обществе Лоры Хант в ее квартире. Он быстро говорил что-то, стремясь доказать, что я замышляю заполучить у нее признание в вине. Оставался до 9.40 (примерно), затем ушел. Послал Беренса и Маззио, дежуривших у входных дверей, проследить за ним. Сам направился к Клодиусу Коэну…

Эта история заслуживает того, чтобы пересказать ее не в виде полицейского отчета, а в более привычном, повествовательном стиле. Хочу признаться, прежде чем писать дальше, что незавершенный рассказ Уолдо и записи Лоры попали ко мне прежде, чем я начал писать. В написанной мною части, где сочетаются его записи и Лорины, я попытался рассказать обо всем случившемся без прикрас, почти не вводя в повествование собственное мнение или свои предубеждения. Но все же я живой человек. Я увидел, что написал обо мне Уолдо, и прочитал лестные комментарии Лоры. Все это, конечно, оказало на меня определенное влияние.

Не могу не ужасаться, что могло бы произойти, если бы заместитель комиссара полиции не выкинул эту злую штуку и не назначил меня на расследование этого дела, хотя я и намеревался провести тот воскресный вечер на Эббеттс-Филд. Возможно, убийство никогда бы не было раскрыто. Говорю это без всяких реверансов в свою сторону, просто случайно я раскрыл тайну. Я влюбился в женщину, и так случилось, что она тоже меня полюбила. Это обстоятельство и стало тем ключом, который открыл главную дверь.

Я с самого начала знал, что Уолдо что-то скрывает. Не могу со всей откровенностью сказать, что я подозревал его в любви или в убийстве. В то воскресное утро, когда я смотрел в зеркало и говорил о его невинном выражении лица, я знал, что имею дело с эксцентриком. Но это не отталкивало меня, он всегда составлял мне хорошую компанию. Он откровенно признался мне, что любит Лору, но я подумал, что он просто свыкся с ролью ее верного друга.

Я должен был разузнать, что он скрывает, хотя и подозревал, какой характер игры позволит любителю почувствовать свое превосходство над профессиональным сыщиком. Уолдо воображал себя большим авторитетом по части убийств.

Я же играл в собственную игру. Я льстил ему, тяготел к его обществу, смеялся его шуткам, изучал его, когда задавал вопросы о привычках Лоры. Что заставляет человека коллекционировать старинное стекло и фарфор? Почему он ходил с тростью и носил бороду? Что заставило его вскрикнуть, когда кто-то попытался выпить кофе из его любимой чашки? Ключи к отгадке характера — единственные ключи, которые добавляют нечто к раскрытию самого жестокого убийства.

До того вечера в заднем дворике ресторана Монтаньино, когда он рассказывал мне о песне, его любовь к Лоре представала, как мне казалось, как отеческая и неромантическая привязанность. Именно тогда я увидел в его полуночных прогулках нечто выходящее за пределы показного чувства мужчины, который считает себя наследником литературной традиции. Я подумал, что вряд ли он провел весь вечер в пятницу за чтением Гиббона в теплой ванне.

Потом вернулась Лора. Когда я узнал, что на самом деле была убита Дайяне Редферн, я совсем сбился со следа. Слишком многое накладывалось одно на другое: Шелби, его тройная ложь, золотой портсигар. На той стадии расследования я не мог, глядя на себя в зеркало, не задаваться вопросом, не похож ли я на молокососа, который слишком доверяется женщинам.

Шелби искренне верил, что его неотразимая красота довела Лору до убийства. Чтобы очистить свою совесть, Шелби защищал ее. Если я когда-либо и видел галантность навыворот, то это был как раз тот самый случай.

Шелби не был труслив. Он рисковал головой в ту ночь, когда поехал в ее загородный дом с намерением забрать ружье. Но это ему не удалось, потому что желтого цвета такси преследовало его, а даже Шелби прекрасно понимал, что полицейское управление не тратит деньги только для того, чтобы один из его сотрудников мог совершить веселую загородную прогулку. Когда Шелби увидел это ружье в первый раз после убийства, оно уже лежало на моем рабочем столе.

Ружье стало ключом к Шелби. Оно было помечено инициалами его матери. «К» — Карпентер, «Ш» — Шелби, «Д» — Делайла. Я представил его ребенком в коротких штанишках, в курточке с большим кружевным воротником, декламирующим стихи для матери по имени Делайла.

Он сказал мне, что из ружья стреляли месяц назад. Он подстрелил из него зайца.

— Послушайте, Карпентер, — сказал я, — можете успокоиться. Если сейчас вы говорите правду, мы можем пройти мимо полдюжины ваших обманов, которые делают вас одним только придатком к фактам. Завтра будет слишком поздно.

Он посмотрел на меня, как будто я вслух сказал то, что думал о Делайле. Он никогда не станет ни свидетелем обвинения, ни отпрыском рода Шелби из Кентукки. Это была тайная уловка, на которую не мог согласиться ни один джентльмен.

Мне понадобилось три часа, чтобы объяснить ему разницу между джентльменом и обыкновенным негодяем. Потом он размяк и спросил, нельзя ли послать за адвокатом.

Я оповестил Пребла о признании Шелби, потому что и с ним я вел игру. В международных отношениях это называется политикой умиротворения. С точки зрения Пребла, ружье и признание Шелби замыкали круг улик против Лоры. Она представала такой же виновной, как Рут Снайдер, мы уже тогда могли подозревать ее в убийстве. Быстрый арест, думал Пребл, повлечет за собой эффектное признание вины. И лавры полицейскому управлению во главе с энергичным заместителем комиссара полиции Преблом обеспечены…

Я понимал это так же четко, как если бы он сам выложил передо мной все свои карты. Дело было в пятницу, а в понедельник комиссар полиции возвращался из отпуска. У Пребла оставалось мало времени, чтобы обеспечить себе свою долю славы. Но поскольку Лора обнаружилась живая, дело это, бесспорно, требовало того, чтобы газеты освещали его на своих первых полосах, а радиоинформация охватывала всю страну, от одного океана до другого. Жена и дети Пребла ждали его в летнем отеле на Тысяче островов в предвкушении радиоинформации о том, что их отец распутал тайну убийства этого десятилетия.

У нас состоялся отчаянный спор. Мне необходимо было время, он требовал действий. Я называл его старым коренником в его политической партии, которую давно пора похоронить под кучей навоза. Он же на весь мир провозглашал, что я держусь за победившую на последних выборах и теперь находящуюся у власти партию, эту кучку проклятых красных, которые, не задумываясь, продадут страну за тридцать слитков московского золота. Я кричал, что он ведет свой род от тех индейских вождей, которые дали название его вонючей верноподданности, он отвечал, что я не задумаюсь переселить свою старую мать в Бауэри, квартал бродяг и бездомных, если посчитаю, что это поможет моей карьере. Не хочу передавать здесь все выражения, которыми мы обменивались, потому что, как я уже говорил, я не кончал колледжа и стараюсь, чтобы написанное моей рукой выглядело приличным.

Все закончилось вничью.

— Если вы не приведете мне убийцу, живого или мертвого, к завтрашнему утру…

— Вы, черт возьми, бахвал, — сказал я. — К вашему завтраку я приведу его готовенького, со связанными руками.

— Ее, — поправил он.

— Подождите, — спокойно сказал я.

У меня не было ни одного доказательства, которое бы не свидетельствовало против Лоры. И хотя я своими руками вытаскивал из ящика в ее спальне то самое ружье, я не верил в ее виновность. Она могла опрокинуть на соперницу поднос с бутербродами, но не могла бы замышлять убийство, так же как я не мог бы коллекционировать изделия из стекла.

Было около восьми часов. У меня оставалось еще двенадцать часов, чтобы снять подозрения с Лоры и доказать, что я не абсолютный идиот в своем деле.

Я поехал на Шестьдесят вторую улицу. Когда я открыл дверь, то наткнулся на любовную сцену. Это был день сражений для нашего толстяка. Шелби обманул ее, а я, как представлялось, угрожал ей арестом. Он владел ситуацией, и чем глубже была яма, в которую она попадала, тем он был ей нужнее, тем увереннее становилась его хватка. Во многих отношениях ему было бы на руку, чтобы ее судили за убийство.

Мое присутствие для него было равнозначно яду. Его лицо стало цвета капусты, а жирное тело колыхалось, как студень. Он изо всех сил старался представить меня дешевым сыщиком, который пытается увлечь женщину, чтобы самому продвинуться по службе. Это мне напоминало замечание Пребла о том, чтобы переселить мою мать в Бауэри и таким образом способствовать моей карьере. Замечания такого рода — не столько обвинения, сколько откровения. Испуганные люди пытаются защищаться, обвиняя других в своих собственных грехах. Никогда это не было так ясно, как тогда, когда Уолдо начал язвить по поводу моей больной ноги. Когда человек настолько переступает пределы допустимого, можете быть уверены, он скрывает собственные слабости.

Именно в тот момент я перестал воспринимать Уолдо как преданного старого друга. Я понял, почему его отношение ко мне изменилось после возвращения Лоры. Он переоценил мою заинтересованность в умершей девушке, это обеспечивало ему наличие партнера-неудачника. А при живой Лоре я становился его соперником.

Я откинулся назад и выслушал все, что он обо мне говорил. Чем в более дурном свете он пытался меня представить, тем яснее я видел его мотивы. В течение восьми лет он держал Лору при себе, уничтожая ее поклонников. Выжил только Шелби. Шелби, возможно, сам был слабым человеком, но он был слишком упрям, чтобы позволить устранить себя. Он позволял Уолдо снова и снова оскорблять себя, но держал свои позиции, находя утешение в том, что заигрывал с Дайяне.

Картина прояснилась, но не хватало улик. Я смотрел на себя со стороны глазами заместителя комиссара полиции — упрямый болван, инстинктивно идущий против очевидных фактов. Мои тренировки и опыт научили меня тому, что инстинкт ничего не значит в зале суда. Ваша честь, я знаю, что этот человек — отчаянный ревнивец. Пусть это произнесет свидетель, и вы увидите, что произойдет дальше.

При обычных обстоятельствах я занимаюсь любовью без свидетелей. Но я должен был распалить ревность Уолдо. Когда я обнял Лору, то участвовал в инсценировке. Ее реакция сделала почти ненужным мое участие в этом деле. Я знал, что нравлюсь ей, но я не просил многого.

Она думала, что я обнимаю ее, потому что ей плохо, а я из чувства любви предлагаю ей опору и защиту. Это, конечно, было правдой. Но у меня был на уме и Уолдо. Любовная сцена оказалась слишком большой нагрузкой для его чувствительной натуры, и он обмяк.

У меня не было времени все объяснять. Нелегко было уходить, оставляя Лору с мыслями о том, что Уолдо был прав, когда обвинял меня в использовании ее искренности в качестве ловушки. Но он ушел, а я не мог упускать его из виду.

Я потерял его след.

Беренс и Маззио позволили ему пройти мимо. Следуя моим инструкциям, Уолдо Лайдекеру позволили приходить и уходить, когда он хотел. Оба полицейских бездельничали на лестнице, наверно, хвастаясь друг перед другом своими детишками и не обращая ни малейшего внимания на его действия. И это было моей ошибкой, а не их.

На Шестьдесят второй улице я не заметил ни его массивной фигуры, ни внушительного подбородка, ни толстой трости. Он или повернул за угол, или же прятался где-то в темноте. Я послал Беренса на Третью улицу, а Маззио — на Лексингтон-стрит и велел им найти его и проследить за ним. Сам же вскочил в машину.

Было как раз без восемнадцати минут десять, когда я увидел, что Клодиус закрывает свою лавку.

— Клодиус, — обратился я, — скажите мне кое-что. Те, кто коллекционирует антиквариат, всегда скупы?

Он засмеялся.

— Клодиус, если человек с ума сходит по старинному стеклу и обнаруживает прекрасное изделие, которым он не может обладать, как вы думаете, может он намеренно разбить его, чтобы им не наслаждался кто-то другой?

Клодиус облизнул губы.

— Я, кажется, догадался, что вы имеете в виду, мистер Макферсон.

— Прошлым вечером это была случайность?

— Можно сказать и да, и нет. Мистер Лайдекер захотел заплатить, и я взял деньги, но это не была случайность. Видите ли, я не положил дробь…

— Дробь? Что вы имеете в виду?

— Мы используем дробь, чтобы наполнять ею легкие и хрупкие предметы для устойчивости.

— Но ведь это не патроны калибра 0,18 дюйма, — сказал я.

— Именно они, — ответил он, — патроны калибра 0,18 дюйма.

Я однажды рассматривал антиквариат у Уолдо, когда ждал его. В старых чашках и вазах не было дроби этого калибра, но он не был столь наивен, чтобы оставлять столь безоговорочные улики для первого же сыщика. На этот раз я решил более тщательно все обследовать, но у меня не оставалось времени, чтобы получить на то разрешение. Я вошел в дом через подвальный этаж и одолел восемнадцать пролетов до его квартиры. Я так поступил, чтобы не встречаться с мальчиком-лифтером, который уже приветствовал меня как лучшего друга мистера Лайдекера. Если Уолдо вернется домой, у него не должно быть никаких подозрений, иначе он может поспешно уйти.

Я открыл дверь отмычкой. В квартире было тихо и темно.

В ней находился убийца. Но должно было быть и ружье. Это не мог быть дробовик с длинным стволом или обрез. Уолдо — человек другого типа. Если у него и было ружье, оно наверняка являлось еще одним музейным экспонатом наряду с китайскими собачками, пастушками и старыми бутылками.

Я обследовал шкафы и полки в гостиной, потом перешел в спальню и начал с ящиков в гардеробе. Все, чем он владел, было особого рода и редкого качества. Его любимые книги были переплетены изысканной кожей, свои носовые платки, белье и пижамы он держал в шелковых коробках, на которых были вышиты его инициалы. Даже жидкость для полоскания рта и зубная паста были приготовлены для него по специальным рецептам.

Я услышал звук выключателя в соседней комнате. Моя рука автоматически потянулась к карману на бедре. Но у меня не было с собой оружия. Как я однажды сказал Уолдо, я беру с собой оружие, когда иду на встречу с неприятностями. Я не рассчитывал на то, что придется применять насилие.

Я быстро повернулся, встал за стулом и увидел Роберто в черном шелковом халате, который выглядел так, как будто именно он платил арендную плату за эту роскошную квартиру.

Прежде чем он начал задавать мне вопросы, я спросил:

— Что вы здесь делаете? Разве по вечерам вы не ухолите домой?

— Сегодня вечером я нужен мистеру Лайдекеру, — сказал он.

— Зачем?

— Он плохо себя чувствует.

— А, — произнес я и ухватился за ниточку, — вот поэтому и я здесь, Роберто. За ужином мистер Лайдекер нехорошо себя почувствовал, он дал мне свой ключ и попросил прийти и подождать его.

Роберто улыбнулся.

— Я только собирался пройти в ванную комнату, — сказал я. Это показалось мне самым простым объяснением, почему я нахожусь в спальне. Я отправился в ванную комнату. Когда я вышел, Роберто ждал меня в гостиной. Он спросил, не хочу ли я что-нибудь выпить, может быть, чашку кофе.

— Нет, спасибо, — сказал я, — вы можете идти спать. Я прослежу, чтобы с мистером Лайдекером было все в порядке.

Он направился к выходу, но я окликнул его:

— Как вы думаете, что с мистером Лайдекером, Роберто? Он как будто нервничает, верно?

Роберто улыбнулся.

— Это из-за убийства, оно заставляет его нервничать, правда?

Его улыбка стала меня раздражать. Даже молчальник с Род-Айленда говорил бы больше, чем эта филиппинская рыба.

— Вы знали Квентина Уако? — спросил я.

Этот вопрос как будто разбудил его. В Нью-Йорке обитало не много филиппинцев, и они держались друг друга, как родные братья. Все мальчики-слуги делали ставки на Квентина Уако, он был чемпионом по боксу в легком весе, пока не связался с девицами из танц-клубов на Шестьдесят шестой улице. Он стал тратить больше денег, чем зарабатывал, и когда молодой Кардански победил его, то его обвинили в том, что он вел бой вполсилы. Один из знакомых Квентина встретил его однажды вечером у дверей танц-клуба «Шамрок» и вытащил нож.

— Я защищал честь Филиппинских островов, — сказал он судье. Немного позже выяснилось, что Квентин вел бой не вполсилы, и ребята сделали из него святого. Те, кто верил в Бога, ставили за него свечки в церкви на Девятой авеню.

Случилось так, что именно я обнаружил улики, которые смыли позор с имени Квентина, и, сам того не зная, я восстановил честь Филиппинских островов. Когда я рассказал это Роберто, он перестал улыбаться и повел себя по-человечески.

Мы поговорили о здоровье мистера Лайдекера. Поговорили об убийстве и о возвращении Лоры. Точка зрения Роберто абсолютно противоречила тому, что писали бульварные газеты. Мисс Хант — прекрасная женщина, всегда приветливая по отношению к Роберто, но ее отношение к мистеру Лайдекеру было не лучше, чем отношение какой-нибудь девицы из танц-клуба. По словам Роберто, все женщины одинаковы. Они всегда отвергают постоянного парня в угоду крупному спортсмену, который умеет танцевать все модные танцы.

Я вел разговор к теме ужина, который он готовил в тот вечер, когда произошло убийство. Нетрудно было заставить его заговорить об этом. Он хотел представить мне все мельчайшие подробности своего меню. Каждые полчаса в тот вечер, говорил Роберто, мистер Лайдекер отрывался от письменного стола, за которым писал, и приходил на кухню, чтобы попробовать, понюхать и задать вопросы.

— У нас было шампанское по шесть долларов за бутылку, — хвастался Роберто.

— Неужели? — спросил я.

Роберто сказал мне, что кроме еды и вина на этот вечер было приготовлено еще кое-что. Уолдо подготовил свой автоматический проигрыватель с пластинками, с тем чтобы за едой Лора могла наслаждаться своей любимой музыкой.

— Он, конечно, подготовился. Какое же это было разочарование, когда мисс Хант изменила свое решение! — сказал я. — И что же он делал, Роберто?

— Он не ел.

Уолдо сказал нам, что ужинал в одиночестве и провел вечер, читая в ванне Гиббона.

— Неужели он не ужинал? Даже не подходил к столу?

— Он подходил к столу, — сказал Роберто. — Велел мне принести еду, положил ее на тарелку, но не ел.

— Не думаю, чтобы он заводил проигрыватель.

— Нет, — сказал Роберто.

— Полагаю, с тех пор он его не заводил.

Проигрыватель был большим и дорогим. Он проигрывал десять пластинок, потом переворачивал их и проигрывал с другой стороны. Я посмотрел на них, чтобы проверить, не совпадают ли записи с какой-нибудь музыкой, о которой они говорили. Не было ничего похожего на эту Токкату и фугу, но зато много старых песен из различных шоу. Последней была песня «Твои глаза застилает дым».

— Роберто, — сказал я, — может быть, я все-таки выпью виски.

Я вспомнил о жарком вечере в заднем саду ресторана Монтаньино. Приближалась гроза, и женщина за соседним столом напевала в такт музыке. Уолдо говорил, что слушал эту песню с Лорой, но говорил так, будто речь шла о чем-то гораздо большем, чем просто о музыке, которую он слушал вместе с женщиной.

— Может, я выпью еще, Роберто.

Виски мне было нужно меньше, чем время для обдумывания. Отдельные куски начали постепенно складываться воедино. Последний ужин перед ее свадьбой. Шампанское и ее любимые песни. Воспоминания о тех шоу, которые они смотрели вместе, разговоры о прошлом. Пересказ старых историй. А после того, как ужин закончится, и они выпьют бренди, будет поставлена последняя пластинка и игла начнет извлекать звуки.

Роберто ждал, держа стакан в руке. Я выпил виски. Мне было холодно, и на лбу выступил холодный пот.

С того воскресенья, когда я впервые переступил порог его квартиры, я прочитал все произведения Уолдо Лайдекера. Нет лучшего ключа к пониманию характера человека, чем то, как он пишет. Почитайте то, что пишет любой человек, и вы узнаете его главный секрет. Я запомнил одно выражение из его очерка: «Высшая точка фрустрации».

Он спланировал все так тщательно, что даже музыка звучала вовремя. Но в тот вечер Лора не появилась.

— Идите спать, Роберто, — сказал я, — я подожду мистера Лайдекера.

Роберто исчез, как тень.

Я остался один в комнате. Вокруг меня были его вещи, его мебель с декоративными излишествами, обитая полосатым шелком, книги, музыка, антиквариат. Где-то должно было быть и ружье. Когда убийство и самоубийство планируются как акт совращения, мужчина должен иметь под рукой оружие.

ГЛАВА II

Пока я ждал его в гостиной, Уолдо постукивал тростью об асфальт. Он не осмеливался оглянуться назад. Его преследователи могли увидеть, что он оборачивается, и понять, что он боится.

Маззио увидел его на расстоянии почти квартала впереди на Лексингтон-авеню. Уолдо не подавал виду, что он наблюдает за Маззио, и продолжал быстро двигаться вперед, на Шестьдесят четвертой улице он повернул на восток. В конце квартала он увидел Беренса, который заворачивал на север по Третьей авеню.

Уолдо исчез. Оба полицейских рыскали по всем проулкам и вестибюлям в пределах квартала, но Уолдо, по-видимому, воспользовался служебным туннелем большого жилого дома, прошел нижним этажом в глубь здания, нашел другой проход и другой выход на Семьдесят вторую улицу.

Он ходил три часа. На своем пути он проходил мимо массы людей, которые возвращались домой из театров, кинотеатров и баров. Он встречался с ними при свете ламп и под освещенными тентами над входами в кинотеатры. Позднее мы узнали все это, как это обычно делается, когда важное расследование завершено и люди звонят, чтобы обозначить и свое посильное участие в расследовании. Мэри Лу Симмонз с Восточной Семьдесят шестой улицы, 15, была напугана мужчиной, который выскочил из вестибюля, когда она возвращалась домой с вечеринки у подружки. Грегори Финч и Энид Мерфи подумали, что это отец Эниды, который стоял, прислонившись к балюстраде в темном холле, где они целовались. Миссис Ли Кантор увидела огромную тень за своим газетным киоском. Несколько водителей такси останавливались в надежде, что подхватят пассажира. Два водителя узнали Уолдо Лайдекера.

Он ходил до тех пор, пока улицы не затихли. Редкие такси, очень мало пешеходов. Он выбирал самые темные улицы, прятался в парадных, таился на лестницах подземки. Было почти два часа ночи, когда он вернулся на Шестьдесят вторую улицу.

В целом квартале свет горел только в одном окне. По словам Шелби, свет горел и в ту пятницу вечером.

Ее дверь не охранялась. Маззио все еще дежурил на Шестьдесят четвертой улице, а Беренс ушел с дежурства. Я не отдавал распоряжений о его замене потому, что, когда уходил от Лоры и посылал своих людей следовать за Уолдо, не имел представления, что он носит свое оружие с собой.

Он вскарабкался по лестнице и позвонил в дверь.

Она решила, что я вернулся арестовывать ее. Это выглядело более разумно, чем возвращение убийцы. На мгновение она подумала о том, как Шелби описывал смерть Дайяне. Затем она завернулась в белый халат и подошла к двери.

К тому времени я уже знал секрет Уолдо. Я не нашел ружья в квартире, значит, он носил его с собой, и оно было заряжено оставшимися патронами калибра 0,18 дюйма. Что я обнаружил, так это кипу незаконченных и неопубликованных рукописей. Я их прочитал, так как собирался ждать его в квартире, встретиться с ним, выдвинуть свои обвинения и посмотреть, что будет дальше. В рассказе, озаглавленном «Ступени к нашему Господу», я обнаружил следующую фразу:

«У цивилизованного индивидуума злоба, это глубоко запрятанное внутрь оружие, облекается в одежды бесполезности, обнажает замаскированный ум или гордо выставляет напоказ свои красоты».

В рассказе речь шла о ядах, которые прятали раньше в старинных кольцах, о кинжалах в ножнах, об огнестрельном оружии, которое скрывали в старых молитвенниках.

Примерно через три минуты я понял, что он носит свое оружие с собой. Вчера вечером, когда мы выходили из ресторана «Золотая ящерица», я сделал попытку взглянуть на его трость. Он резко выхватил ее у меня, едко заметив, что раздобудет мне палку с резиновым набалдашником. Его колкость была налита свинцом. Обида не позволила мне задавать дальнейшие вопросы. Уолдо относился к принадлежавшим ему вещам, как к живым существам. Он стремился оградить свою драгоценную трость от непосвященных рук, поэтому вылил на меня ничем не прикрытую злобу. Тогда я подумал, что он опять демонстрирует свои причуды, вроде той, например, как пить кофе из чашки наполеоновского сервиза.

Только теперь я понял, почему он не допускал меня к своей трости. Он ее носил — так он мне сказал, — чтобы придать себе значительный вид. В этом он видел скрытую власть мужчины. Он, вероятно, улыбался за дверью Лоры, готовясь применить свое тайное оружие. Во второй раз все было бы так же, как и в первый. В его угасающем, растерянном сознании не было места ни оригинальному преступлению, ни его повторению.

Когда ручка в двери задвигалась, он прицелился. Он знал, какого роста Лора, и определил то место, где, как овал в темноте, должно было появиться ее лицо. Как только дверь открылась, он выстрелил.

Раздался ужасающий треск. Обернувшись, Лора увидела тысячи отблесков света. Пуля, пролетевшая радом с ней на расстоянии долей дюйма, раскрошила стеклянную вазу. Осколки сверкали на темной поверхности ковра.

Он не попал в цель, потому что ноги у него резко разъехались в разные стороны.

Я покинул его квартиру, как только догадался, где он прячет ружье, вспомнив при этом, что намеренно устроил любовную сцену, чтобы разбудить его ревность. Когда я открывал входную дверь дома, он находился на лестничной площадке третьего этажа, пальцы его были прижаты к дверному звонку.

Старинный холл был слабо освещен. На лестничных площадках горели тусклые лампочки. Уолдо боролся за свою жизнь с врагом, лица которого он не видел. Я молод, нахожусь в лучшей физической форме и знаю приемы борьбы. Но на его стороне была сила отчаяния. И ружье в руке.

Когда я ударил его по ногам, он рухнул на меня всем своим телом. Лора выбежала из квартиры и бросила взгляд, пытаясь разглядеть нас. Мы скатились вниз по лестнице.

При свете лампочки на площадке второго этажа я разглядел его лицо. Он где-то потерял очки, но его светлые глаза смотрели куда-то в пространство.

— Когда весь город преследовал убийцу, Уолдо Лайдекер, с присущей ему изысканностью, преследовал закон, — произнес он.

Он засмеялся. У меня мороз пробежал по спине. Я боролся с безумцем. Его лицо было искажено, губы дрожали, остановившиеся глаза, казалось, вылезали из орбит. Он высвободил руку, поднял ружье и взмахнул им как жезлом.

— Отойдите! Отойдите в сторону! — закричал я Лоре. Его тело, казалось, обмякло, но в нем все-таки было около двухсот пятидесяти фунтов веса, и когда я заломил за спину его руку, он навалился на меня. В глазах его вспыхнул огонь, когда он узнал меня, разум вернулся, а с ним и ненависть. Белая пена стекала с его губ. Лора вскрикнула, предупреждая меня, но его стоны раздавались над самым моим ухом. Мне удалось подвести колени под его жирный живот и оттолкнуть его к перилам. Он размахивал ружьем, потом, не целясь, дико выстрелил. Лора вскрикнула.

С этим выстрелом он, казалось, утратил все свои силы. Взгляд его застыл, конечности одеревенели. Я ударил его головой о перекладину перил. На площадке третьего этажа Лора услышала хруст костей.

В карете «скорой помощи» и в больнице он без умолку говорил. И все время о себе, все время в третьем лице. Уолдо Лайдекер находился где-то далеко от этого толстого умирающего человека, лежавшего на носилках, он был похож на героя, которого тот в свое время боготворил, будучи ребенком. Он все время повторял одно и то же, без всякой логики и связи, и это было похоже на признание под присягой.

«Как знаток, искусно совмещающий букет и повод, Уолдо Лайдекер собирал коллекцию изысканных вин урожая 1914 года…

Как Чезаре Борджиа мог в послеполуденное время находить развлечение в том, что замышлял новую низость, так и Уолдо Лайдекер нервно проводил часы в цивилизованных развлечениях, за чтением и письмом…

Сидя прямо, подобно могильному камню, человек мог сидеть и сочинять свое завещание, так и Уолдо Лайдекер сидел за рабочим столом розового дерева, писал очерк, который должен был стать его завещанием…

Женщина отвергла его. Один, втайне, Уолдо Лайдекер отмечал бессилие смерти. Запах горьких трав смешивался с тонким запахом грибов. Суп был приправлен рутой…

В тот вечер привычка вела Уолдо Лайдекера за руку мимо окон, освещенных ее предательством…

Спокойный и бесстрастный, Уолдо Лайдекер стоял, нажимая своим указующим перстом на звонок ее двери…»

Когда он умер, доктор разжал его пальцы, сжимавшие руку Лоры.

— Бедный, бедный Уолдо, — сказала она.

— Он дважды пытался убить вас, — напомнил я ей.

— Он так отчаянно хотел верить, что я люблю его.

Я посмотрел ей в глаза. Она искренне переживала смерть старого друга. Злоба умерла вместе с ним, и Лора вспоминала, каким добрым он был при жизни. Именно великодушие, а не зло, говорил Уолдо, расцветает, подобно зеленому лавру.

Теперь он мертв. Пусть он сам скажет свое последнее слово. Среди бумаг на его рабочем столе я обнаружил незавершенную вещь, это последнее послание, которое он написал, когда пластинки лежали на проигрывателе, вино охлаждалось на льду, а Роберто готовил грибное блюдо.

Он написал следующее:

«Потом, как последнее противоречие, остается правда, состоящая в том, что она сотворила из него такого полноценного мужчину, каким его только можно было сделать из этой упрямой глины. И когда возникает угроза этому хрупкому мужскому существу, когда ее собственная женская натура требует от него больше, чем он в состоянии ей дать, он в злобе стремится разрушить ее. Но она сотворена из ребра Адама, она, как легенда, несокрушима, и ни один мужчина никогда не сможет достаточно метко направить свою злобу на ее разрушение».

Примечания

1

Из спортивного интереса (фр.).

2

До свидания (фр.).

3

Опубликовано в сборнике Уолдо Лайдекера «Время, ты — вор» (1938 г.).

4

Опубликовано в сборнике Уолдо Лайдекера «Время, ты — вор».

5

Одонтоглоссум большой (лат.) — род растений семейства орхидных.

6

Произведение искусства (фр.).

7

Преступление на почве страсти (фр.).

8

«Слезы Христа» (лат.).

9

«Конрад из Ливана», опубликован в сборнике Уолдо Лайдекера «Февраль, единственный февраль» (1936 г.).

10

Состав преступления (лат.).

11

Состав преступления (лат.).

12

Опубликовано в сборнике Уолдо Лайдекера «Февраль, единственный февраль» (1936 г.).

Content

Вера Каспари
«Воскресшая жертва»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

Примечания