Мадлен дю Шатне

Жан Батист де ТРАВЕРСЕ

министр флота Российского

На службе российскому флоту при пяти императорах

Мысль об издании этой книги появилась после доклада Мадлен дю Шатне, прапраправнучатой племянницы маркиза Жана Батиста де Траверсе, приехавшей из Франции. На заседании Президиума Российской академии наук она рассказала о жизни маркиза де Траверсе в России и о своем путешествии на научно-исследовательском судне “Академик Петров” к берегам Антарктиды в составе российско-германской экспедиции.

Через 180 лет после первой экспедиции российских моряков в южные широты, организованной министром Военно-Морского флота России адмиралом Жаном Батистом де Траверсе, и открытия Антарктиды эти места посетила родственница организатора того замечательного путешествия. Сбылась ее мечта — побывать на одном из островов архипелага, которому Ф.Ф. Беллинсгаузен и М.П. Лазарев присвоили имя ее предка.

“Академик Петров” бросил якорь 20 февраля 1998 г. у острова Завадовского, который сейчас принадлежит Великобритании. В этот день на его восточном берегу в торжественной обстановке была установлена бронзовая мемориальная доска[1] в память об открытии архипелага российскими мореплавателями.

Выступая в Москве, Мадлен дю Шатне часто приводила примеры из своей книги, опубликованной во Франции в 1996 г. За короткий срок книга о маркизе де Траверсе получила три престижные премии и стала открытием для интересующихся историей российско-французских отношений и Военно-Морского флота.

Траверсе — человек удивительной судьбы. Будущий российский министр родился на острове Мартиника, с юных лет побывал в разных концах земли, познав при этом все корабельные должности. Во время Войны за независимость бесстрашно сражался за свободу Америки, за будущие Соединенные Штаты. Когда маркиз вернулся на родину, его заслуги оказались забыты, и он сделал свой выбор. В 1791 г. покинув Францию, он направился в Россию.

Екатерина II приняла де Траверсе на службу в гребной флот в чине контр-адмирала. Через несколько лет он стал главным командиром Черноморского флота и губернатором Севастополя и Николаева. В 1809 г. император Александр I назначил его управляющим Морским министерством, а с 1811 г. и фактически по 20 марта 1828 г. адмирал был морским министром.

Траверсе плохо говорил по-русски, но всю жизнь учился русскому языку. Осенью 1801 г. он по-русски пишет в дневнике знаменательные строки: “…Россия ныне — мое отечество, она сохранила меня от нищеты. Я всегда должен быть благодарен и преданный к ней и трем Государям, от которых я столь много получил милостей. В России я получил фортуну, жену, милостей и честь, довольно, чтобы быть навсегда в числе ей защитников и подданных”[2].

Во времена Траверсе российский флот переживал нелегкие времена. Сначала шла война с Наполеоном, и на нее уходили почти все средства, которые страна могла выделить на развитие флота. Александр I не стал уделять флоту больше внимания и после ее победоносного завершения; по-прежнему средства отпускались совершенно недостаточные.

В это время, несмотря на трудности, морской министр все чаще отправляет от берегов России кругосветные экспедиции в далекие моря и океаны. Это был золотой период географических открытий российских моряков. Автор приводит архивные документы, свидетельствующие о том, что маркиз де Траверсе непосредственно занимался подготовкой шлюпов “Восток” и “Мирный”, на которых Беллинсгаузен и Лазарев прославили Отечество и флот открытием Антарктиды. Министр убедил императора поехать на рейд Кронштадта, чтобы лично проводить корабли в далекое и опасное плавание. В результате на карте мира появились новые названия — остров Петра I, Земля Александра I, архипелаг маркиза де Траверсе.

Имя Жана Батиста Прево де Сансак де Траверсе, ставшего в России Иваном Ивановичем, хоть однажды называл каждый петербуржец. Именно де Траверсе часть Финского залива от устья Невы до Красной Горки обязана названием “Маркизова лужа”. Здесь при маркизе летом проводили маневры корабли Балтийского флота. О происхождении этого названия в краеведческой литературе упоминают часто. В мемуарной литературе его можно встретить уже в 20-е годы XIX в. В популярной книге “1000 вопросов и ответов о Ленинграде” Б.К. Пукинский пишет, что при Александре I И.И. Траверсе даже была предоставлена должность морского министра, которую он занимал с 1811 по 1822 год. Маркиз, мало интересовавшийся развитием русского флота, да к тому же еще страдавший от морской качки, не считал нужным совершать дальние походы. В те годы корабли, согласно приказу министра, могли плавать только в восточной части Финского залива, не заходя дальше Кронштадта. Тогда и появилось пущенное кем-то из мореходов название “Маркизова лужа”.

Многое о морском министре Иване Ивановиче де Траверсе было покрыто тайной уже во время его жизни. Он не вращался в свете, мало общался с соотечественниками. О нем почти не писали и, может быть, забыли бы совсем, если бы не “Маркизова лужа”. Министра-иностранца проще всего было обвинить в бедах российского флота, тем более что он уже не мог ответить. Многие из писавших о российском парусном флоте приводили цитату из записки декабриста Владимира Штейнгеля к императору Николаю I: “…прекраснейшее и любезнейшее творение Петра маркиз де Траверсе уничтожил совершенно”. И мало кто помнил, что эти строки были написаны затаившим обиду подчиненным в тюремной камере Петропавловской крепости.

Документы и распоряжения морской министр писал преимущественно на французском языке, почти все они оказались скрытыми под слоем архивной пыли. Когда некоторые из них прочитали, оказалось, что жизнь его интересна прежде всего как часть российской истории, ее флота. Она являет собой наглядный пример того, как цари приглашали на службу иностранных “специалистов”. Причем делали это не потому, что были “антипатриотами”, “западниками” или особо почитали все французское, немецкое или голландское. Скорее всего, правители руководствовались сугубо прагматическими интересами страны, которой в разные моменты ее истории нужны были хорошие администраторы и знатоки своего дела; не имея собственных — по крайней мере в достаточном количестве — они не считали для себя унизительным пользоваться услугами “варягов”. И те в большинстве своем служили безупречно, хотя и находились под пристальным и ревнивым взглядом подчиненных.

Не всем известно, что свои последние годы министр жил в 110 км от Санкт-Петербурга, под городом Лугой — в селе Романщина. Здесь рядом с церковью Тихвинской Божьей Матери он был похоронен, его могила сохранилась до наших дней. На месте исторического захоронения находится массивный чугунный крест и гранитная плита с именами адмирала де Траверсе и его супруги. При французе де Траверсе, служившем российскому флоту при пяти императорах, усадьба Романщина расцвела, о чем свидетельствует ее изображение на старинной гравюре, хранящейся у потомков маркиза, живущих во Франции.

Все годы адмирал опекал Тихвинскую церковь, хотя и был католиком. В храме находилось множество даров семьи Траверсе, позднее принявшей православную веру. Время и люди разрушили усадьбу в Романщине. Из многочисленных усадебных построек сохранились лишь остатки фундаментов, подъездная аллея, одиночные дубы посреди равнины, да небольшой пруд. И, конечно, уцелела церковь, которая долго служила людям. Несколько лет назад началась реставрация храма, его вывели из аварийного состояния, одели в леса, возвели утраченный ярус колокольни. Но в 1994 г. работы остановились ввиду отсутствия средств.

Старинное село Романщина, ставшее в начале XIX в. штаб-квартирой Морского министерства России, Тихвинская церковь, связанная с именами знаменитых адмиралов, сохранившееся надгробие маркиза де Траверсе — уникальные памятники истории нашей страны.

Потомки последних владельцев Романщины остались в России. Один из них — Борис Андреевич Паткуль — живет в Санкт-Петербурге. В Париже живет прапраправнучка морского министра Траверсе Александра Борисовна Гатино (урожденная Коновалова). Родившаяся в семье русского офицера, она многое делает для распространения знаний о России, истории Военно-Морского флота. Многие специалисты, приезжающие во Францию, пользовались ее помощью. Некоторые средства ею выделяются для исторических научных поисков.

В 1988 г. во Франции А.Б. Гатино впервые встретилась со своей кузиной Мадлен дю Шатне — потомком Огюста де Траверсе, брата морского министра России. М. дю Шатне внесла наибольший вклад в исследование жизни и деятельности маркиза де Траверсе. Благодаря ей министру вернули в России его настоящее имя. Во многих справочных изданиях его именовали Жаном Франсуа. В 1990 г. впервые приехав в нашу страну, в то время еще СССР, она побывала в Ленинградском Военно-Морском музее, в Адмиралтействе, где в кабинете министра все сохранилось, как и в годы, когда здесь работал де Траверсе. Побывала она и в Романщине. М. дю Шатне не одну неделю провела в архивах, библиотеках и музеях Ленинграда и Москвы, познакомилась с архивами, насчитывающими несколько тысяч листов. Это личная корреспонденция, документы, копии императорских указов, дневники, письма, адресованные министру М.И. Кутузовым (с ним они обсуждали ход кампании против Наполеона), Голицыным, Барклаем де Толи, Воронцовым. С некоторыми — в первую очередь с Кутузовым — его связывали многолетние дружеские и весьма доверительные отношения. Во многих письмах, адресованных де Траверсе людьми, стоящими ниже по чину и званию, содержатся разного рода просьбы, которые он старался, по мере возможности, удовлетворить.

В ходе поисков М. дю Шатне удалось узнать, почему в издании, посвященном 100-летию Морского ведомства, портрет маркиза отличается от оригинала. Оказалось, что в книге приведена копия портрета, который срочно изготовили в конце XIX в. для галереи морских министров в Адмиралтействе и не позаботились о сходстве. В ходе поисков в частных коллекциях были обнаружены неизвестные портреты морского министра и его детей, многочисленные автографы и письма к нему императоров Александра I и Павла I, И.Ф. Крузенштерна, Ф.Ф. Беллинсгаузена, известных государственных деятелей. Свои поиски автор продолжила в Финляндии, Швейцарии, Великобритании, Испании, США.

М. дю Шатне впервые выступила в России 28 сентября 1993 г. В главном здании Адмиралтейства на чтениях в Фонде культуры из цикла “Былое и думы” аудитории ее представил профессор Н.А. Толстой. А спустя два года во Франции появилась ее книга.

Уже в начале своих поисков М. дю Шатне неожиданно обнаружила, что ответы, скрывавшиеся в архивных документах, разительно отличаются от существовавших. Не получалось подверженного морской болезни трусливого и равнодушного домоседа. Не отвечают действительности и очень редко публиковавшиеся биографические данные маркиза.

Во Франции маркиз Жан Батист Прево Сансак де Траверсе проявил себя храбрым офицером, участвуя в Войне за независимость Соединенных Штатов, был награжден французским орденом св. Людовика и американским орденом Цинцинната. Выброшенный из своей страны Великой французской революцией, он 40 лет прожил в России, так больше и не побывав во Франции. В нашей стране его имя многие годы было незаслуженно забыто и практически неизвестно, хотя адмирал, почти 20 лет прослуживший своей новой родине, очень многое сделал для российской науки и флота. Именно под его руководством были подготовлены известные экспедиции Врангеля, Головнина, Коцебу, Литке, Анжу и, конечно, Беллинсгаузена и Лазарева, Шишмарева и Васильева. Апогеем деятельности морского министра стала организация экспедиции, в ходе которой российские мореплаватели первыми приблизились к Антарктиде. Об этом, единственном в XIX в. плавании русских к южному материку, Траверсе писал Александру I из Романщины, что “по всей справедливости оно должно быть поставлено в число знаменитых путешествий сего рода…” Российский читатель обязан Траверсе тем, что на страницах популярных журналов впервые стали публиковаться записки русских мореплавателей во время экспедиций. Министр немедленно пересылал их редакторам, и читающая Россия с замиранием сердца следила за путешествиями В.М. Головнина на “Камчатке” и Ф.Ф. Беллинсгаузена на “Востоке”.

Уже в преклонном возрасте Траверсе ежедневно вел дневник, знакомился с научными публикациями, находился в переписке с известными мореплавателями. В его архивах найден дневник погоды, в который он также ежедневно в течение 10 лет заносил данные о температуре, давлении, ветре. За несколько дней до кончины бывший министр писал ответ на письмо И.Ф. Крузенштерна.

В книге Мадлен дю Шатне можно найти много неизвестных фактов. Не все утверждения автора являются бесспорными, однако ее точка зрения вызывает уважение и позволяет под новым углом зрения взглянуть на события почти двухвековой истории.

Вице-президент РАН академик Г.А. Месяц

* * *

Коваленко Ю. Москва—Париж: Очерки о русской эмиграции. М., 1991. С. 91-100.

Мальский И. Россия ныне — мое отечество… Исторические зарисовки // Санкт-Петербургский университет. 1993, 12 нояб. С. 9; 19 нояб. С. 9.

Набокина О., Носков А. 300 лет Российскому Флоту: Знаменитые адмиралы — на лужской земле // Вестник института. 1996, 17 дек. С. 6.

Письма М.И. Кутузова к Ж.-Б. де Траверсе / Публ. В.И. Сычева, В.В. Сычевой, Т.С. Федоровой // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XIX вв. 1995. Вып. 6. С. 76—93.

Селиванов В. Возвращение памяти // Советский моряк. 1991, 19 февр.; С. 4; 21 февр. С. 4; 26 февр. С. 4.

Сычев В.И. Маркиз в Адмиралтействе // Привет, Петербург. 1994, 16 март. С. 5.

Сычев В.И. Маркиз де Траверсе, помещик и министр // Вести. 1994, 4 окт. С. 3.

Сычев В.И. Неосознанное открытие: Новое об экспедиции Беллинсгаузена—Лазарева // Санкт-Петербургские ведомости. 1995, 1 февр. С. 6.

Сычев В.И. Романщина: славное прошлое // Вестник института. 1996, 17 дек. С. 7.

Об авторе книги — Мадлен дю Шатне

Шторм, несколько дней не позволявший нам совершить высадку на остров Петра Первого, наконец стал стихать. Этот одинокий вулканический остров, затерянный в антарктической части Тихого океана, был открыт в 1820 г. русской экспедицией Беллинсгаузена и Лазарева, организованной по инициативе морского министра России адмирала русского флота маркиза Ивана Ивановича Траверсе. Остров был назван именем основателя русского морского флота императора Петра I. Эта часть океана носит теперь название моря Беллинсгаузена, и исследовательское судно Института геохимии и аналитической химии имени В.И. Вернадского “Академик Борис Петров” ведет здесь работы по российско-германскому проекту “Геодинамика Западной Антарктики”.

К вечеру 6 февраля 1998 г. мы закончили работы на последнем галсе полигонной съемки и повернули к острову, чтобы утром следующего дня быть на рейде против мыса Михайлова. Этот мыс сохраняет имя художника экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, создавшего бесценную серию акварельных зарисовок того славного плавания русских кораблей “Восток” и “Мирный”.

Солнце полого сползало на западе к горизонту и когда уже близко к полуночи опустилось ниже сплошных полей слоистой облачности, то словно лучом прожектора из-под низкой кромки облаков высветило океанский простор. И сразу же вспыхнули на восточной стороне окаема золотистым сияньем, будто освещенные какими-то внутренними источниками света из глубины своих ледяных недр, серые до того в сумерках пасмурного дня, громады айсбергов. Как караван покинутых людьми огромных судов вытянулась к востоку от нас вереница огромных ледяных плавучих гор и островов, оторвавшихся от края ледового щита на побережье Земли Александра Первого и гонимых штормом в северные пределы Южного океана. Так и движется теперь этот ледяной караван к далеким берегам Южной Америки, протянувшись на десятки, а то и сотни миль, немым свидетельством неотвратимого таяния ледового покрова Антарктиды в теплеющем климате Земли.

Утром солнце осветило остров Петра. Шторм разогнал сплошную низкую облачность минувших дней, и остров был хорошо виден от самых береговых скалистых обрывов до вершины вулканического конуса. Морозная дымка окутывала его снежные склоны, но на вершине, подогретые теплым дыханием вулкана, нарастали, словно причудливые слоистые кровли японской пагоды, линзообразные белые облачка. Временами ветер срывал их с вершины вулкана и уносил по одному в северном направлении. Вторя каравану айсбергов, облака растягивались цепочкой по сияющему голубизной утреннему небу и уплывали в бескрайнюю даль небосклона.

Короткая высадка вертолетом на крохотный скалистый пятачок мыса Михайлова для демонтажа установленной нами ранее геофизической и геодезической аппаратуры, прощанье с компанией любопытствующих пингвинов и возвращение на судно. Там меня встречает огорченная невозможностью участвовать в этой последней высадке на остров Петра наша спутница по плаванию в Антарктику — Мадлен дю Шатне. Для нее это плавание — словно сказочное возвращение в годы организованной Траверсе первой русской Антарктической экспедиции, позволившее увидеть все то, что знакомо ей по дневникам и отчетам Беллинсгаузена, по акварелям Михайлова. Но возможности крохотного вертолетика нашей экспедиции весьма ограничены, и с отказом в высадке на берега островов и континента Антарктиды многим членам экспедиции неизбежно приходится мириться.

И вот “Академик Борис Петров” ложится на курс к берегам Антарктического полуострова и цепочкам Южно-Шетлендских и Южно-Сандвичевых островов. Там нас ждут разбросанные месяц назад по геодезическим станциям немецкие наблюдатели-геодезисты. Мы соберем их и доставим в чилийский порт Ушуая, что лежит на берегу Огненной Земли в проливе Бигля. Но перед этим мы выполним еще одну, необычную для научной экспедиции и волнующую всех нас миссию — установим на открытом в 1819 г. экспедицией Беллинсгаузена и Лазарева острове Завадовского памятник русским морякам, открывателям Антарктиды.

Для меня это второй случай в моей морской практике. Лет тридцать назад, в плавании на “Витязе” в 1970—1971 гг. ставили мы в тропиках Тихого океана, на северо-восточном берегу острова Новая Гвинея, памятник замечательному русскому ученому-путешественнику Николаю Николаевичу Миклухо-Маклаю. За 100 лет до этого, в 1871 г. высадил здесь Миклухо-Маклая доставивший его сюда корвет “Витязь”. Два года провел он тогда среди “людей каменного века” — папуасов берега, названного позднее Берегом Маклая. Теперь собираемся поставить памятник в Южном океане открывателям неведомой еще тогда человечеству Южной Земли — Terra Australis Incognita. Все участники нашей экспедиции воодушевлены этой миссией. Они чувствуют себя счастливо причастными к героическим событиям далеких дней, ощущают себя потомками мужественных моряков прошлых лет и стараются внести посильный вклад в увековечение их памяти. Судовые механики сооружают стальной каркас памятника и укрепляют на нем привезенную Мадлен бронзовую доску с посвящением первооткрывателям Антарктиды. Пилот вертолета Юрген доставил на борт судна с материкового побережья Антарктического полуострова глыбу гранито-гнейса, чтобы памятник получился более “антарктическим” — ведь остров Завадовского это базальтовый вулкан океанического типа.

Душой этой миссии стала участница нашей экспедиции Мадлен дю Шатне, прапраправнучатая племянница адмирала русского флота и военно-морского министра в правительстве царя Александра I — Ивана Ивановича (Жана Батиста) Траверсе, инициатора и организатора экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева. Я познакомился с ней год назад в Париже, разыскивая среди русских эмигрантов во Франции потомков русских моряков-исследователей глубин Мирового океана. Она встретила меня очень приветливо. Обаятельная, живая, подвижная, энергичная, с быстрой эмоциональной речью и живой мимикой, она с первого момента встречи располагает к себе. Побывав к тому времени уже несколько раз в России, встретившись с руководством Главного управления навигации и океанографии МО РФ и сотрудниками Института Арктики и Антарктики, поработав в архиве русского флота, она собрала большой материал по истории деятельности на русской службе своего двоюродного прадеда, которым справедливо гордится. В 1996 г. в Париже Мадлен дю Шатне издала книгу о нем. (Madeleine du Chatenet. Traversay. Un Français, ministre de la Marine des Tsars.) Я слышал от наших гидрографов о ее разысканиях и о роли адмирала Траверсе в организации русской Антарктической экспедиции 1819—1821 гг. Когда я был по своим научным делам в Париже, подумал, что ей будет интересно узнать и о современных русских морских исследованиях в Антарктике, куда наши моряки проложили дорогу по инициативе ее предка.

Рассказав ей о нашей научной работе в антарктических морях, я почувствовал волнение Мадлен, увидел ее загоревшиеся глаза. С нетерпением она спросила, нельзя ли ей пойти с нами в Антарктику? Она мечтает поставить мемориальную доску с именами участников тех замечательных событий.

Вскоре должно было состояться очередное плавание исследовательского судна “Академик Борис Петров”. Я пообещал передать ее просьбу директору нашего института академику Эрику Михайловичу Галимову, с надеждой, что он поддержит ее желание увековечить память первопроходцев Антарктики во славу Российского флота и науки и разрешит нам взять ее в экспедицию зимой 1997/98 г. Выяснив, что мемориальную доску Мадлен собирается установить на острове Завадовского (он первым был открыт Беллинсгаузеном и Лазаревым, когда они приблизились к Антарктике), я одобрил ее выбор и напомнил: надо будет получить разрешение Британского правительства — остров-то принадлежит Великобритании.

В конце 1997 г. на пути в Ушуаю, где я должен был прибыть на наше судно, остановился на день в Париже, чтобы условиться с Мадлен о дальнейших действиях. Она сообщила, что англичане дали согласие на установление памятника на острове Завадовского, показала бронзовую мемориальную доску. Вечером 15 декабря в присутствии русского посла академика Ю.А. Рыжова, в прошлом коллеги академика Бориса Петрова, чье имя носит исследовательское судно, представителем Московской Патриархии митрополитом Гурием была совершена церемония освящения памятника и благословения экспедиции на работу в Антарктике и на установление там памятника русским морякам.

Месяцем позже я прибыл в Ушуаю, но опоздал на несколько дней к выходу судна в море, задержавшись во французской экспедиции с погружениями на дно океана на глубоководной подводной лодке “Наутилус”. Пришлось догонять наше судно в Антарктике на судне Института океанологии “Академик Иоффе”, куда пригласил меня старый друг по совместным плаваниям капитан Николай Апехтин. Встреча с “Академиком Борисом Петровым” состоялась 17 января 1998 г. на рейде острова Березина (о. Гринвич на картах Британского Адмиралтейства) близ чилийской антарктической станции “Артуро Пратт”.

Экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева открыла и нанесла на карты множество антарктических островов. Русские моряки давали им названия по свежим в памяти битвам Отечественной войны двенадцатого года, по именам русских моряков и флотоводцев. До сих пор существуют на русских морских картах названия островов — Березина, Смоленск, Бородино, Малый Ярославец и др. На картах Британского Адмиралтейства и на картах других западных стран, следовавших примеру англичан, составители большей частью заменили эти названия английскими. Геополитические страсти коснулись и Антарктики.

Освящение памятного знака в честь адмирала де Траверсе

На рейде острова Березина я присоединился к нашей экспедиции, сменив отзываемого в Москву академика Э.М. Галимова, — он ушел с “Академиком Иоффе” в Ушуаю для вылета оттуда домой. Мадлен уже была на судне. Она познакомилась со всеми участниками экспедиции, полностью вошла в экспедиционные дела и даже побывала на некоторых антарктических станциях и островах, постоянно фотографируя чудесные пейзажи первозданного мира Антарктики.

Мы шли проливами среди множества островов, собирая геодезические станции и ведя попутные исследования. Работа была успешной, несмотря на обилие плавучих льдов и периодически налетавшие сильные шторма. Антарктика есть Антарктика. Это крупнейший на Земле заповедный край, обитаемый непугаными пингвинами, тюленями, китами и бесчисленными морскими птицами. Это край ледников и высоких скалистых гор, глубоких фьордов с прозрачными водами, сквозь которые можно увидеть глубокую подводную часть айсбергов. Тишину этого заповедного мира нарушают лишь завывания ветра, звонкие клики чаек и альбатросов да порою грозный рев волн при обрушении в море новых айсбергов, откалывающихся от береговых ледников. Сказочный, волшебный мир, сохранивший облик первых дней творенья.

Наступает время завершить первый этап экспедиции. Разбросанные в начале плавания по береговым пунктам наблюдатели-геодезисты и их аппаратура уже на борту судна. Теперь надо совершить по просьбе германских партнеров переход к Южно-Сандвичевым островам и забрать с этих островов геодезистов, оставленных параллельной нам экспедицией на судне “Полярштерн”. В завершение этой операции предстоит высадиться на самый северный из Южно-Сандвичевых островов — остров Завадовского в архипелаге Траверсе — и установить там памятник русским морякам, открывшим Антарктиду.

К Южно-Сандвичевым островам мы приближаемся 18 февраля у самой южной их оконечности — у острова Кука. Этот остров, окруженный льдами и туманами, как и все остальные острова этой гряды, был увиден впервые издали в феврале 1775 г. прославленным открывателем новых земель английским капитаном Джеймсом Куком. Остров не был обследован им, но был воспринят как один из закованных во льды мысов открытой им Земли Сандвича. Земля эта и ее якобы мысы только приблизительно были нанесены капитаном Куком на карту. Остров получил название Южная Туле — по аналогии с легендарной крайней северной землей в географии древних римлян — Ultima Thule. Капитан Кук решил, по-видимому, что Южная Туле — это южный край Земли Сандвича, и уже уверенно написал в своем отчете Адмиралтейству, что пройти далее за него к югу он не смог из-за сплошных льдов, и этого не сможет сделать ни один другой мореход. Русская экспедиция, подойдя сюда, установила, что Земля Сандвича в действительности представляет собой островную гряду, и Беллинсгаузен назвал эти острова Южно-Сандвичевыми. Группу самых северных островов этой гряды Беллинсгаузен назвал архипелагом Траверсе в честь инициатора экспедиции, а обнаружив, что Южная Туле не один остров, а группа из трех островов, — сохранил за ней название Южная Туле, исследовал ее, нанес точно на карту и назвал самый крупный из островов этой группы именем капитана Кука. Русские моряки никогда не грешили перечеркиванием подвигов своих чужестранных коллег.

С острова Кука мы и должны были снять установленную годом раньше немецким судном “Полярштерн” автоматическую сейсмическую станцию. Это была нелегкая работа. Полет вертолета осложнялся тем, что высокий активный вулкан острова то заволакивало туманом и снежными зарядами, то открывались взору его крутые склоны с многочисленными дымами-фумароллами. Штормовой ветер едва позволил приземлиться на крохотной террасе, а затем заставил нас добираться до сейсмической станции буквально ползком на четвереньках по скользкому от пингвиньего помета льду. Пришлось приложить немало усилий, чтобы вырубить киркой и ломами вмерзшую аппаратуру.

Двигаясь к северу, мы постепенно выходили в более теплые воды, да и шторм ослабевал. Когда 20 февраля 1998 г. мы подошли к острову Завадовского, то опасения Мадлен, позволит ли погода провести высадку с переправкой на остров вертолетом памятника, почти исчезли, но погода была еще довольно скверная, остров затягивало то туманом, то снежными зарядами, налетавшими с порывами шквального ветра. До полудня о полете вертолета нельзя было и говорить. Мы только присматривались к острову, выбирая место высадки и установки памятника.

Остров назван по имени старшего помощника “Востока” капитан-лейтенанта И.И. Завадовского. Это — один из трех островов архипелага Траверсе. Другие два острова — Лескова и Высокий. Высокий первоначально назван именем участника экспедиции лейтенанта Торсона, который позднее был осужден за участие в Декабрьском восстании. Это заставило Беллинсгаузена заменить название.

Остров Завадовского — вулкан. Вершина конуса смещена к западной стороне острова. Склоны вулкана местами накрыты снегом, местами усыпаны вулканическим пеплом. Ближняя к нам восточная сторона острова представляет собой широкую террасу, образованную лавовыми потоками, край которых со столбчатыми отдельностями базальта обрезан береговым обрывом. Поверхность лавы выровнена покровом свежего вулканического пепла, кое-где всхолмленным пепловыми дюнами и прорезанным долинами дождевых потоков. В бинокль видно множество пингвинов, и ветер доносит резкий противный запах помета. То закрывая остров, то рассеиваясь, волнами наплывает туман. Низкая слоистая облачность скрывает вершину вулкана, но временами она в разрывах облачности открывается взору, а изредка даже солнечные лучи падают на вершину и на ближнюю к нам террасу.

Беллинсгаузен записал в судовом журнале, что разрешил “любознательным офицерам” высадиться на остров на шлюпке. Глядя на многометровые береговые обрывы и обрушивающиеся на них высокие прибойные волны, мы думали, что высадка на остров “любознательных офицеров” стоила им немалых усилий. Но наука, как известно, требует жертв!

Ближе к полудню ветер стал стихать, а снежные заряды поредели. Судя по условиям погоды было ясно, что вертолет сможет совершить пять-шесть вылетов. Началась переброска на остров энтузиастов-мастеров, принявшихся за установку памятника. Смонтировали стальной каркас с укрепленной на нем бронзовой плитой, установили мачту с фалрепом для подъема Андреевского флага, основание для прочности укрепили обломками базальтовой лавы и крупными вулканическими “бомбами”. Затем на берег прибыло руководство судна и экспедиции для торжественного подъема флага и открытия памятника. Как обычно, все ближе подбираются к нам сперва напуганные шумом вертолета, а потом расхрабрившиеся любопытствующие пингвины. Неожиданно из-за пепловых дюн показались два незнакомца. Откуда взялись на этом официально необитаемом острове люди? Представившись операторами компании Би-Би-Си, снимающими фильм о жизни пингвинов, они сказали, что хотят снять, как мы будем открывать памятник. Мы не против, к тому же мы здесь в гостях, а они — представители хозяев острова. Надо было спешить, потому что вновь стал усиливаться ветер и натягивало туман со снежными зарядами, так что судно наше порой скрывалось из вида.

Памятный знак в честь адмирала де Траверсе на о. Завадовского

Наступил торжественный момент. Подняли наш славный Андреевский флаг, сразу затрепетавший в порывах ветра. Капитан “Академика Бориса Петрова” И.А. Второв, а затем Мадлен дю Шатне и руководитель германской группы Тило Шёне произнесли короткие речи о подвигах русских морских офицеров и матросов, открывателей Антарктиды. Для Мадлен этот миг — завершение большого труда по увековечению памяти и дел ее предка. Мы искренне разделяем ее радость, преклонясь перед мужеством и отвагой наших соотечествеников-мореходов. Три минуты молчания в память о героях, и торжественная церемония окончена. Спущен флаг русского флота и вручен Мадлен на память о нашей экспедиции. Охрана памятника поручена дружественным нам пингвинам. Взревели турбины вертолета, и вот уже внизу под нами уплывает одинокая пирамидка. Пересекаем береговые обрывы базальтовых лав, вдоль которых то и дело вздымаются высокие водяные столбы под ударами набегающих волн. Прощальный трехкратный гудок судовой сирены, судну дан ход, волны бегут от винта за кормой, и остров вдали исчезает…

Переход вдоль подводного хребта, обрамляющего с севера котловину моря Скотта. Оно названо так в память о работах исследовавшей его в начале XX в. шотландской антарктической экспедиции. Под нами в морской пучине сложная череда подводных вулканов, погребенных на дне древних земель — реликтов континентального моста, соединявшего Антарктиду с Южной Америкой, и взломавших этот мост активных рифтов над воздыманиями диапиров глубинных масс подкоркового вещества мантии Земли. Выходим на крутой уступ банки Бёрдвуд — подводного континентального выступа Патагонии. И вот уже показались горы мыса Сан-Диего — восточного края Огненной Земли. 25 февраля проходим проливом Бигль к порту Ушуая. Здесь короткая двухдневная стоянка, а вечером 27 февраля — снова в путь продолжать работы в проливе Дрейка и в море Скотта. Днем сошли на берег наши германские коллеги, вечером уходит Мадлен не в силах видеть, как корабль снимается с якоря и кончается ее волшебная антарктическая сказка. Она дрогнувшим голосом прощается до встречи в Москве.

И встреча была, когда Мадлен дю Шатне выступала с докладом о своей работе на заседании Президиума Российской академии наук. После было принято решение Президиума о переводе на русский язык и издании в России Академией наук труда Мадлен о достойных памяти делах ее предка — русского адмирала Ивана Ивановича Траверсе.

Член-корреспондент РАН

Г.Б. Удинцев

Моим предкам

Жану Гитону, мэру Ла-Рошели, адмиралу Ла-Рошельского флота, капитану королевского флота;

Жакобу Дюкену, капитану королевского флота, погибшему в море;

Абрааму Дюкену-Гитону, генерал-лейтенанту флота, губернатору Наветренных островов;

Жану Франсуа Прево де Сансаку шевалье де Траверсе, капитану 1-го ранга, генеральному наместнику Сан-Доминго;

Огюсту Прево де Сансаку де Траверсе, капитану 2-го ранга, первому супрефекту Ла-Рошели;

моим двоюродным прадедам и прапрадедам

Абрааму Дюкену, генерал-лейтенанту флота Людовика XIV, победителю адмирала Рюйтера;

Абрааму Прево де Сансаку де Созе, корабельному лекарю, погибшему в море;

Луи Абрааму Дюкену-Монье, флагману;

Анжу маркизу Дюкен-Менвилю, командору ордена св. Людовика, генерал-лейтенанту флота, губернатору Новой Франции;

Уберу Никола де Вотрону, флагману;

Огюстену дю Кен де Лонгбрену, капитану 2-го ранга;

Северу Прево де Сансаку де Траверсе, гардемарину, погибшему в море близ Тобаго;

Пьеру Клоду маркизу дю Кен де Лонгбрен контр-адмиралу, командору ордена св. Людовика;

Жозефу Лазару графу дю Кен де Лонгбрен, контр-адмиралу, офицеру Почетного Легиона;

Александру Ивановичу Прево де Сансаку маркизу де Траверсе, вице-адмиралу, военному губернатору Архангельска;

Александру Ивановичу младшему Прево де Сансаку де Траверсе, капитану 1-го ранга российского флота;

Ивану Ивановичу Прево де Сансаку де Траверсе, лейтенанту, дважды раненному под Севастополем;

Шарлю Мартену де Ла Бастиду, мичману, погибшему в 1711 г. при штурме Рио-де-Жанейро;

Франсуа и его брату Жану Мартену де Ла Бастиду, мичманам, погибшим в 1805 г. при Трафальгаре;

Октаву и его брату Ипполиту Мартену де Ла Бастиду, мичманам

я посвящаю эту историю моего двоюродного прадеда, который прославил свое имя на службе французским королям, молодой американской демократии и российским императорам.

Я выражаю сердечную благодарность

господину Юрию Рубинскому, первому советнику посольства России во Франции, облегчившему мне доступ в ленинградские морские архивы;

профессору Виталию Ивановичу Сычеву, эксперту Межправительственной океанографической комиссии ЮНЕСКО, который помог мне ориентироваться в российских архивах и в истории русского флота. Без его помощи вторая часть этого труда не могла бы появиться на свет;

контр-адмиралу Валентину Селиванову, командиру Ленинградской военно-морской базы, Татьяне Сергеевне Федоровой, заместителю директора Российского государственного архива Военно-Морского флота, Ладе Ивановне Вуич, архивисту Пушкинского дома, за их любезное участие;

моей кузине Александре Борисовне Коноваловой-Гатино, сделавшей для меня множество переводов;

моим дядьям, маркизу де Траверсе и маркизу де Сериньи, не увидевшим этот труд завершенным — они поддерживали мой интерес к прошлому нашей семьи;

моей кузине Терезе-Марии Дефорж за указания на важные архивные материалы;

барону де Сервилю, направлявшему мои первые шаги в Национальном архиве и в Морском архиве Венсена;

Гаэтану де Шатене, мастерски составившему географические карты, и Кристиану де Тайи, руководившему моими упражнениями с компьютером во время работы над генеалогическими таблицами;

аббату Демъеру из прихода Нотр-Дам де Сюрпьер в Бернском кантоне и канонику Артуру Коблеру из Санкт-Галлена, сообщившим мне те сведения, которые позволили связать воедино две части этой биографии. Отцу Дювалю из парижской доминиканской библиотеки;

заведующей архивом в Фор-де-Франс на Мартинике;

Улле-Рите Каупи, хранительнице национального кабинета древностей в Хельсинки, Кайсу Харъюпяя, хранительнице церкви св. Николае на Котке, Нине Нордстрем баронесе Брюин — за переводы с финского;

господину Фрибергу, директору шведского центра в Париже, и графу Левенхельму, камергеру ордена Меча;

Александру Плотто, историку флота, Герарду Горохову и Георгию Соколову — за ценные консультации;

Рене Готье из Сен-Жермен де Марансен, поделившемуся со мной информацией из ныне несуществующих архивов;

Эмманюэлю де Варескъелю, обсуждавшему со мной жизнь и приключения в России дюка де Ришелье и маркиза де Траверсе;

профессору Мишелю Верже-Франчески, чьи обширные познания и дружеское участие служили мне постоянной поддержкой.

Воспитание моряка.

1754-1766

Детство среди креолов

Я родился на острове, влюбленном в ветер, где воздух пахнет сахаром и ванилью.

Эти слова креольского поэта лучше всего передают чудесную атмосферу, царившую на “Гран Сероне”. Именно здесь, недалеко от южного побережья Мартиники, в благодатном краю, где душистые ветры играют стеблями тростника, родился 24 июля 1754 г., на закате, Жан Батист Прево де Сансак де Траверсе. По странному совпадению в том же году родились два принца, с чьими трагическими судьбами тесно переплетется его жизнь: в Версале — Людовик, будущий король Франции, в Санкт-Петербурге — Павел Петрович, будущий царь всея Руси[3]. Жан Батист будет служить и тому, и другому.

Детские годы будущего российского морского министра прошли на берегу ласкового моря, где воздух напоен сладкими ароматами. Первые пять лет маленький Жан Батист не покидал пределов обширной плантации, которую унаследовала его мать Клер дю Кен де Лонгбрен. Ее отец, в прошлом лейтенант 1-го ранга на флоте, затем капитан гренадеров, оставшись вдовцом с тремя детьми, женился вторым браком на Элизабет де Шатийон, принесшей ему богатое приданое; Клер дю Кен де Лонгбрен была их единственной дочерью.

Мадемуазель дю Кен познакомилась с мичманом Жаном Франсуа де Траверсе, когда “Алкид” бросил якорь на Мартинике. “Его пленила ее грация, юность, благочестие, добродетель и порядочное состояние. Мой батюшка считал, что лучшей награды небеса не могли ему даровать: они сочетались браком 3 марта 1753 г. в маленькой церкви Сен Тома, когда моей будущей матери было всего пятнадцать лет”[4].

Плантация дю Кенов была расположена на берегу бухты, в приходе, который назывался “Диамантовым” — по имени гигантской скалы, возвышавшейся среди волн. Семья владела этим имением более полувека: главным его богатством были посевы сахарного тростника, из которого делали сахар и ром.

Имение состояло из господского дома и различных хозяйственных построек. Там были две мельницы, одна на животной тяге, с широким подъездом, другая — водяная, сахароварильня с восемью кубами, очистные сооружения, сушильная печь. В отдалении находились сараи для сушки тростника, хижины, где жили чернокожие работники, птичники и сады. Далее широко раскинулись поля сахарного тростника, спускавшиеся к самому морю. С февраля по май можно было наблюдать одну и ту же картину: метелки тростника, поднявшегося над поверхностью земли на четыре-пять метров, окрашивались сиреневой пастелью и пассат гнал по тростниковым полям широкие волны. Несмотря на близость экватора пассаты регулярно “проветривают” Мартинику, и оттого ее тропический климат так благоприятен для развития сахарного производства. На острове насчитывалось триста двадцать два сахарных завода из тысячи двухсот во всех французских колониях в Америке. Поэтому Мартинику и называли “сахарным островом”.

Как все плантаторы на Карибских островах, семейство дю Кенов располагало обширным контингентом чернокожих работников, привезенных из Африки и привычных к жизни в тропиках. Рабство было широко распространено на Карибах: африканские царьки охотно торговали пленниками, захваченными в набегах на соседние племена, а многочисленные работорговцы доставляли их на Антилы. На островах, которыми владела Франция, рабовладение было, однако, строго регламентировано. Губернаторам и интендантам, назначаемым королем, вменялось в обязанность следить за неукоснительным соблюдением закона: те колонисты, которые жестоко обращались с рабами, наказывались или высылались с островов.

На “Гран Сероне” чернокожих не заставляли работать из последних сил, обращение с ними было мягким. Пьер дю Кен строго следил за порядком. Надзор, конечно, был, но рабы могли посещать другие плантации, а по воскресеньям их отпускали на рынок, где они торговали овощами и птицей.

Огюст де Траверсе, брат Жана Батиста, в своих “Мемуарах” описывает обычаи и поведение рабов: “В праздничные дни они собирались все вместе. Обычно они разбивались по группам — соплеменники к соплеменникам и пускались в пляс: танцы у каждого племени разные. Для каждого вида работ у них есть особые песни: поют они всегда и двигаются словно под музыку, даже работая”.

Жан Батист тоже будет вспоминать эти песнопения чернокожих рабов: “Я хорошо помню их великолепные голоса, которые разносил по острову теплый и ласковый ветер — в них слышался голос их далекой родины. Африку я знал только благодаря им: когда я плавал в Индию, то перед тем, как обогнуть мыс Доброй Надежды, имел лишь недолгую стоянку в бухте Фолс-Бей”.

Для маленького Траверсе море — это пока всего лишь то пространство, из которого появляется и в котором исчезает его отец. Это, кроме того, увлекательная картина, приглашающая к путешествиям и поражающая грандиозным спектаклем корабельных маневров. С холмов, окружающих Фор-Руаяль, столицу и порт на юго-западе острова, можно наблюдать непрерывное движение гигантских конвоев, в сто-двести торговых судов, с полными трюмами товаров. Королевские военные корабли охраняют их от алчных англичан.

Согласившись, наконец, покинуть свой замечательный наблюдательный пункт, Жан Батист обычно отправлялся проведать кузенов и приятелей, обитавших по соседству. Их дома, центры обширных плантаций, были местом его первых детских игр. Он сохранил множество теплых воспоминаний и о “Ривьер Лезар”, где жили Иорна де Ла Калль, и об имении Перинель-Дюме на Ламентенской равнине, и о владениях “добрых старых Геньеронов”, и о плантации “Ля Монтань”[5], принадлежавшей Какере де Вальменье, где выросла та самая мадам де Ментенон, которая была морганатической супругой Людовика XIV.

В наши дни постройки “Гран Серона” в большинстве своем поглощены зеленым морем фикусов. Но даже руины свидетельствуют о том, что это было поселение не из последних; оно много лет стойко сопротивлялось ударам тропических ураганов, один из которых — ураган 1756 г. — довелось пережить годовалому Жану Батисту[6].

Сражение с англичанами

В 1759 г. Мартиника подверглась нападению англичан. Жану Батисту было в то время всего четыре года, но он уже знал, что “английский король — злейший враг короля Франции, что англичане живут на острове, который намного больше Мартиники, что у них много огромных кораблей и что они хотят захватить его остров и окрестные острова, чтобы прибрать к рукам весь сахар и весь кофе”. Ребенок напуган постоянными разговорами об этих кровожадных врагах, плавающих на огромных кораблях.

Конфликт, начало которому положили многочисленные провокации со стороны англичан и который войдет в историю под названием Семилетней войны, сейчас в самом разгаре. После долгих колебаний Людовик XV подписал 6 июня 1756 г. ордонанс об объявлении Англии войны. Англия давно зарилась на богатеющие год от года французские колонии. Она вознамерилась подорвать экономическое и колониальное могущество Франции и стать единовластной хозяйкой морей, поэтому ее удар нацелен в первую голову на французский флот.

Английские провокации на море начались еще в 1755 г., когда англичане захватили в Северной Америке триста французских торговых судов. Два года спустя их флот, угрожая Рошфору, подверг ожесточенной бомбардировке укрепления на острове Экс. В 1758 г. в результате наступления на Монреаль, Форт-Дюкен и Луисбург они захватили острова Руаль и Сен-Жан, все население которых депортировали.

Когда в августе 1759 г. адмирал Мур, возглавлявший английскую эскадру, высадил на Мартинику шеститысячный десант, обороной острова руководил лейтенант 1-го ранга Жан Франсуа де Траверсе.

О событиях того времени рассказывает Огюст, сын Жана Франсуа:

“В 1758 г. Франция находилась в состоянии войны с Англией; англичане были уверены, что легко завладеют Мартиникой: укрепления на острове тогда были много слабее, чем сейчас; гарнизон малочислен, не было сделано запасов провизии и боеприпасов”.

В Фор-Руаяле две роты занимали укрепления в Каз-Навир, еще одна разместилась в Каз-Пилот и четвертая — в Пуант-де-Негр. Диспозиция была выгодная, но ресурсы крайне ограничены: всего сотня бочек солонины и немного воды на дне цистерн — сезон дождей еще не начался.

«Его превосходительство господин де Бошарне, губернатор Мартиники, советовался с господином де Траверсе, моим батюшкой, и с господином де Морвилем, командующим военно-морскими силами, о средствах к отражению неприятеля.

Я полагаю, — сказал батюшка, — что если креолы будут действовать в сельской местности, занимая господствующие высоты и нападая из зарослей, они нанесут неприятелю чувствительные потери и в течение немногих дней вынудят его с позором вернуться на корабли. Если же вы разместите местных жителей в фортах вместе с регулярными войсками, они приказ выполнят, но толку от этого будет мало: тогда вся вина за их гибель и за потерю Мартиники будет на вас одном.

Я здесь женился, живу уже не первый год и хорошо знаю нрав местных жителей. Вы можете смело положиться на их верность, равно как и на их отвагу. Используйте их в любом самом отчаянном деле. Увидев неприятеля, они выступят на него до всякого приказа. Укажите каждому кварталу особые места сбора, снабдите продовольствием и боевыми припасами, дайте распоряжение начальникам и можете больше ни о чем не заботиться.

Но когда опасность минует, помните, что их занятие — возделывать землю, а ваше — печься об их безопасности и споспешествовать их трудам.

Господин маркиз де Бошарне последовал этим мудрым советам, одобренным и господином де Морвилем, сердечным другом моего батюшки. Неприятель показался 16 августа 1759 г.; высадке его никто не воспрепятствовал; на берег сошло более восьми тысяч человек, разделившихся на несколько отрядов; но стоило им двинуться походным маршем, как в их рядах появились убитые и раненые, хотя с ними никто не вступал в бой. Креолы, притаившись в зарослях и засев на высотах, расстреливали неприятеля, не показываясь ему, и с неизменным успехом.

Сиамская хворь, или желтая лихорадка, оказалась еще одним злейшим врагом английской армии; невыносимая жара, проливные дожди и ядовитые змеи также нанесли ей чувствительные потери, так что англичане спустя несколько дней были счастливы вновь погрузиться на свои корабли, причем от их отряда едва осталась половина.

Моего батюшку единодушно именовали спасителем колонии благодаря его мудрым советам. Все обитатели Мартиники возносили за него молитвы и осыпали благодарностями его, а также господина маркиза де Бошарне вместе с отважным Морвилем (который отменно проявил себя, командуя линейным кораблем “Цветущий”)»[7].

Юный Жан Батист не мог не чувствовать, какой почет завоевал его отец у креолов, умело организовав отпор столь опасному врагу. Англичане вынуждены были оставить Мартинику, но это не значит, что все опасности позади.

Креолы всегда будут мужественно отстаивать свою землю, которая стала частью французского королевства с начала XVII в. и по праву зовется “малой Францией”. Вспоминая об этих французских островах, расположенных в семи тысячах километров от милых равнин Пуату и Нормандии, Жан Батист скажет: “Моему детскому уму казалось забавным, что они принадлежат старому континенту, меж тем как географически составляют часть Нового Света”.

Мореплаватели открыли эти острова “прежде”, чем достигли континентальной части Нового Света; этим объясняется их название, образованное от испанской приставки ante- (пред-) — отсюда пошли Ante-Isles, ставшие Антилами.

Открытие Франции

В возрасте пяти с половиной лет Жан Батист покинул пленительный мир плантации “Гран Серон” и отправился учиться во Францию, в Сорез.

Он расстался со своими кузенами из семейства дю Кен — Дюпати де Кламом, Ташером де Ла Пажри, Пито де Ларифодьером, Арди де Кудре; теперь ему предстоит по ту сторону океана познакомиться с семейством своего отца. Он никогда не забудет это первое плавание через Атлантику: “Мы с батюшкой взошли на фрегат, который показался мне самым прекрасным кораблем на свете. Впервые передо мной открылась бескрайняя ширь океана, воды которого впоследствии мне пришлось не раз бороздить. Море было великолепно”.

Прощай, тепло родного дома, прощай, матушка, сестренка Клер, заботливые чернокожие служанки, старая Мелани и ее дочки Роза и Эглантин — мальчик вступает в мир мужчин. Берег тает вдали, птиц становится меньше, на горизонте море сливается с небом. Но как интересна жизнь на борту военного корабля! С восхищением и восторгом мальчик наблюдает за действиями экипажа и за маневрами корабля, который несет его к Старому Свету.

Плавание прошло без происшествий, корабль бросил якорь в порту Рошфора. Перед тем, как отправить сына в училище в Сорезе, Жан Франсуа побывал с ним в Пуату, в родовом имении Траверсе, где их встретил глава семьи, почтенный старец. Ему семьдесят четыре года, четырнадцать лет назад он похоронил свою жену Анриетту Дюкен-Гитон и живет с двумя своими незамужними дочерьми, Шарлоттой и Мадлен. Все они рады приезду мальчика.

Обряд малого крещения был совершен над Жаном Батистом через два дня после его появления на свет в церкви Сен Тома де Диаман: его производил отец Шарль из капуцинской миссии на Мартинике. По прибытии в Траверсе Жана Батиста крестили в приходской церкви Сен Мартен де Плибу 14 октября 1759 г. На церемонию собрались все родственники отца, им любопытно повидать нового родственника с Антильских островов. Они зовут его “маленький Траверсе из Америки”. В приходской книге под подписью аббата Сюива, который совершал обряд, имеются подписи деда, Абраама де Траверсе, именуемого господин де Созе, — он был крестным отцом, и крестной матери, тетки Жана Батиста, госпожи Анриетты Лемуан де Сериньи[8].

Жан Батист навсегда запомнит первую встречу со своим дедом, замечательным рассказчиком.

“Мой дед де Траверсе любил рассказывать о своих приключениях на войне. Он был отменный рассказчик и рассказывал много и охотно. Повидал он немало и память у него была превосходная. В прошлом кавалерийский офицер, он отличился во многих баталиях в царствование Людовика XIV.

Казалось, что я своими ушами слышу гром кавалерийской атаки и грохот пушек при Мальплаке, где картечью он был ранен в ногу, отчего всю жизнь потом хромал. Я переплыл океан, большую часть жизни провел на востоке Европы, но какой же далекой представлялась мне эта война во Фландрии. Я никогда не уставал от его рассказов, прерываемых долгими паузами… Я садился поближе к его любимому креслу с голубой обивкой — это происходило в нижней гостиной, расположенной в северной башне замка; здесь хранились все дорогие и памятные ему вещи. Когда рассказ прерывался, я смотрел в окно на однообразные пуатвинские поля, закутанные октябрьскими туманами, и мне чудились призраки этого кровавого лихолетья.

Перед моими глазами разворачивались, оживляемые многочисленными анекдотами, картины славных событий, в которых и наше семейство оставило свой след. Эти рассказы, передаваемые из поколения в поколение, помогали мне лучше, чем книги, понять дух, двигавший моими предками, верно служившими королям Франции”.

Жан Батист принадлежал к пуатвинскому роду, члены которого славились своими подвигами на полях сражений. Траверсе ведут свое происхождение от шевалье Уга Прево, вассала герцога Гильема VI Аквитанского, графа Пуату. Он умер в 1086 г. и был погребен в аббатстве Монтьернеф в Пуатье. Жан Батист — его потомок в восемнадцатом колене.

В 1375 г. Гильем Прево женился на дочери барона де Сансака, и его потомки добавили это имя к своему родовому имени[9]. Прево де Сансаки особенно выдвинулись на службе у королей династии Валуа. Франциск I, Генрих II, Карл IX и Генрих III именовали их “господин мой кузен” и подчеркивали свое “особенное” к ним “уважение и благоволение”. Такие историки, как Брантом и Монлюк, отмечали их доблесть и благочестие.

Три века спустя, в 1664 г. Франсуа Прево, женившись на Рене Мандрон, госпоже де Траверсе, положил начало той фамильной ветви, которая будет известна под именем Траверсе. К его потомкам принадлежал и Жан Батист Прево де Сансак де Траверсе.

Две ветви родового древа Дюкенов

Семейство Дюкенов разделилось на две линии, одна из которых причастна к рождению Жана Батиста. Сходство имен и родов деятельности у представителей этого семейства породило немало путаницы среди изыскателей родословных, историков и даже среди потомков этих родов.

Имя Дюкен часто встречается среди предков и родственников Жана Батиста:

— девичье имя его матери — Клер дю Кен де Лонгбрен;

— его отец Жан Франсуа — сын Анриетты Дюкен и внук Абраама Дюкен-Гитона, племянника знаменитого генерал-лейтенанта во флоте Людовика XIV.

Род дю Кен де Лонгбрен ведет происхождение из Нормандии, из округа Кутанс — это род католический и дворянский. Отец Клер, Пьер дю Кен, сеньор де Лонгбрен, был в 1719 г. зарегистрирован со всеми своими дворянскими титулами Высшим советом Мартиники. Он первый из этой ветви служил на флоте.

У Дюкенов, напротив, корни простонародные: в дворянство этот род был возведен Людовиком XIV за заслуги перед его флотом, и именно этим Дюкенам Жан Батист обязан своей любовью к морю и своими отменными качествами моряка. Как и Лонгбре-ны, они родом из Нормандии. Первый известный представитель этой славной фамилии, Абраам I, прямой предок Жана Батиста, принадлежал к церкви реформатов. Он был капитаном торгового флота, богатым арматором и направлял свои корабли то в Индийский океан за грузом пряностей с Моллукских островов, то в Балтийское море за лесом, пенькой и дегтем; вместе с ним бороздили моря четверо его сыновей, обучаясь искусству навигации и тайнам коммерции. Трое из них стали отличными моряками. Старший, Абраам II, знаменитый генерал-лейтенант флота, добавил несколько громких деяний в летопись славы века Людовика XIV. Это он победил голландцев при Стромболи, Агосте и Палермо, и это он разбил “непобедимого” адмирала Рюйтера. За свои подвиги он был возведен в дворянство и получил титул маркиза дю Буше. Вместе с ним плавал его брат Жакоб, дослужившийся до чина капитана 1-го ранга; вместе они служили во флоте Кристины Шведской и отличились во время войны Швеции и Дании, захватив датский флагманский корабль. Жакоб погиб в молодости, сраженный пушечным ядром на борту своего корабля. От его брака с Сюзанной Гитон, дочерью знаменитого мэра Ла-Рошели[10], остался единственный сын, Абраам Дюкен-Гитон, который также сделал прекрасную карьеру в королевском флоте и также был возведен в дворянство Людовиком XIV. В отставку он вышел в чине генерала-лейтенанта флота. Он был прадедом Жана Батиста.

Между этими двумя нормандскими семействами — дю Кен де Лонгбрен и Дюкен — нет никакого родства. Одно славилось военными подвигами, другое — древним благородством. И вот они решили породниться. Тут не обошлось без вмешательства случая. В 1714 г. Абраам Дюкен-Гитон был назначен генеральным наместником французских островов в Америке[11] и отплыл на Мартинику. Во время плавания он свел знакомство с юным членом экипажа, мичманом 1-го ранга Пьером дю Кен де Лонгбрен (отцом Клер). Они сочлись родством, обнаружив, что оба родом из Нормандии, и, не долго думая, объявили себя двоюродными братьями.

Это мнимое родство, основанное на сходстве фамилий и на братстве по оружию, породило недоразумения, которые продолжают бытовать до сих пор. К тому же, великий Дюкен возымел “прихоть” поменять свой герб. На прежнем гербе имелся дуб — “quercus” по-латыни и “quesne” на нормандском диалекте; на новом появился лев с разверстой пастью, выписанный чернью на серебряном поле, — “совершенно случайно” он как две капли воды походил на герб дю Кенов де Лонгбрен.

Память об Абрааме Дюкен-Гитоне на Мартинике пережила его. Его потомок, Огюст де Траверсе, сообщает об огромном баобабе, который называют “маркиз Дюкен”; он растет на севере острова, на склоне Мон-Пеле, неподалеку от города Сен-Пьер; восьмидесяти футов в обхвате, он покрывает поверхность в четыреста квадратных футов.

Это гигантское дерево наилучшим образом символизировало сильный характер губернатора Дюкена. Но смогло ли оно выстоять перед лицом чудовищного циклона, обрушившегося на остров в 1891 г., или во время извержения вулкана Мон-Пеле в 1902 г.?

Траверсе по семейной традиции служили в кавалерии. Породнившись с Дюкен-Гитонами, многие из них переняли благородную страсть к мореходству. Из четырех сыновей Жана де Траверсе и Анриетты Дюкен-Гитон двое остались на суше, а двое других посвятили себя морю, в том числе отец Жана Батиста и его дядя Абраам Анри. Они стали первыми моряками из рода Прево де Сан-сак де Траверсе.

В 1754 г., в год рождения Жана Батиста из этого рода оставался в живых лишь один моряк — его дядя Абраам Анж Дюкен -Менвиль. Он находился в плену у англичан. Потомки генерал-лейтенанта Людовика XIV после отмены Нантского эдикта эмигрировали в швейцарский Обонн.

В Войне за независимость Америки примут участие представители рода дю Кен Лонгбрен.

Сорезские бенедиктинцы

Проведя две недели в родовом гнезде, Жан Батист вместе с отцом отправился в конце октябре в училище в Сорезе. В то время школьный год начинался в ноябре.

Сорез стоит у подножья горы Нуар на берегу Соры между Кастром и Мазаметом — это на севере Лангедока (современный департамент Тарн). Этот тихий и малолюдный уголок словно создан для жизни в раздумьях и созерцании. Старые дома, окружившие величественную колокольню XII в., кажутся вышедшими прямо из средневековья. Местное аббатство было основано в 754 г. Пипином Коротким, а в XVII в. бенедиктинские монахи из конгрегации св. Мавра учредили здесь коллеж. В январе 1759 г. он вновь принял учеников после нескольких лет бездействия.

Многие родовитые креольские семейства, такие как Уиг, Корнетт, Ле Вассор де Ворегар, Ассье де Помпиньян, посылали своих отпрысков в это училище, дававшее своим питомцам превосходное образование под руководством Дома Виктора Шевалье де Фужера, педагога божьей милостью.

Именно по его предложению монахи из Сореза — подобно ораторианцам, но еще более решительно — начали серьезную перестройку самого типа образования. Им кажется странным вдалбливать ученикам латынь: идет XVIII век, французский язык завоевал всю Европу. И Жан Батист учит французский. Математика, история, география, астрономия — все преподается на французском. Иезуиты в те же годы продолжают преподавать на латыни. Когда Жан Батист будет в 1764 г. заканчивать Сорезское училище, из двухсот двадцати выпускников тридцать шесть вообще не овладеют латынью; правда, сам Жан Батист выйдет из школы с превосходным знанием этого еще живого языка: в его журнале мы встречаем размышления, написанные по-латыни, с цитатами из Цицерона.

Его воспитание в возрасте с пяти до десяти лет находится в руках самых передовых по тому времени учителей. Бенедиктинцы считают необходимым ввести в свои курсы опытные науки и не отгораживаться от новых идей, выдвинутых философами и распространяемых энциклопедистами. Чутко улавливая перемены в мире, они не объявляют абсолютную монархию единственно возможным или наилучшим способом правления. Они рассказывают ученикам о других видах государственного устройства, давая им взвешенные оценки. Они воспитывают в юных сорезцах критический подход, что позволяет им по-новому взглянуть на жизнь. Жану Батисту исполнилось всего десять лет, когда он покинул Сорез, но он уже приобщился к новому мировоззрению.

Дух терпимости царит в этой бенедиктинской школе, сюда в качестве учеников допускается и немало протестантов: они заносятся в списки просто как “верующие”. По воскресеньям их отпускают в городскую церковь.

Сорезцам дают не только знания, не только пищу уму — их учат также хорошо говорить и хорошо писать. Особый наставник исправляет “местный акцент”, которым отличается язык выходцев из провинций и уроженцев колоний. Почерк также является предметом неусыпных забот: учителя, памятуя о наставлениях Парижской королевской академии письма, стремятся сделать из своих питомцев настоящих каллиграфов. К сожалению, к этому искусству у Жана Батиста явно не было большой склонности: если бы он лучше воспользовался уроками своих мэтров, его письма и записки не нуждались бы в трудах дешифровщиков.

В 1762 г. в программе появилась астрономия. Дом Деспо, не довольствуясь чистой теорией, выстроил маленькую обсерваторию, которую Жан Батист с охотой посещал.

Новаторские подходы бенедиктинцы проявляют и в отношениях с семействами учеников: ничего подобного раньше не существовало. Несколько раз в год Траверсе получают ведомости с полной характеристикой поведения и успехов в учебе их сына.

Дом де Фужера и его преемник Дом Лакруа стараются учитывать ту сферу деятельности, к которой родители хотят подготовить своих сыновей; они также принимают во внимание склонности учеников и помогают им сделать правильный выбор. Господин де Траверсе, конечно, сообщил отцу-настоятелю о своем желании сделать из сына моряка.

В вопросах дисциплины сорезские бенедиктинцы также придерживаются гуманных методов, отвергая телесные наказания. Они наказывают нерадивых или непослушных учеников, лишая их занятий в манеже, уроков фехтования и спектаклей. В Сорезе, как и в некоторых других коллежах, большое внимание уделяется физическому развитию учеников. Физические упражнения занимают важное место в школьной программе. У учеников развивается дух состязания, для этого служат верховая езда в манеже и уроки обращения с оружием — шпагой, саблей и пистолетом. Жан Батист особенно увлекается плаванием, которое с недавних пор также вошло в число обязательных предметов. Ученики занимаются им в просторном бассейне, под который был переделан монастырский живорыбный садок — его остатки видны до сих пор.

У сорезцев есть и школьная форма. В пять с половиной лет Жан Батист с гордостью надевает свой первый мундир: голубой плащ с обшлагами, колет, темно-красные камзол и кюлоты, с пуговицами из симилора[12]. Но парик его раздражает. “Что ни утро, не менее двадцати цирюльников трудятся над нашими головами: зрелище воистину смеху подобное. Сколько терпения требовалось от этих добрых женщин, которым были поручены наши куафюры! Не такая уж малая неприятность шестилетнему дитю носить такое сооружение на голове — тем более весь летний день в удушающей лангедокской жаре”.

В сентябре 1764 г. Жан Батист распрощался с сорезским коллежем. За пять лет, проведенных здесь, отец навещал его трижды, сам же он ни разу не побывал дома. Школьные товарищи Жана Батиста также не видели своих семей, — такой способ воспитания детей был в обычаях эпохи.

Жану Батисту выпало счастье обучаться в образцовом учебном заведении: Сорез входил в число двенадцати монастырских коллежей, которые считались лучшими во Франции[13]. По словам военного министра графа де Сен-Жермен, Франции нужны были училища, где учат не только мертвым языкам, но где питомцы готовятся к предстоящей им деятельности. И несколько таковых есть — Сорез среди них первый.

Военно-морской порт Рошфор

Жан Батист вновь вместе с семьей: родители его живут теперь в Рошфоре, в большом доме на улице Руаяль, главной улице города; ее пересекает Арсенальская улица — обе широкие, обе вымощенные камнем, доставленным из Америки в виде балласта.

Отец купил этот красивый дом у капитана Гийома де Мескена за семнадцать тысяч семьдесят пять ливров.

“Главный вход с улицы Руаяль, задом дом выходит на улицу Дофин. При доме несколько внутренних дворов, колодец, конюшня и каретный сарай. На первом этаже находятся гостиная, прихожая, спальня, зала, контора, кухня, прачечная. На верхние этажи ведет широкая лестница с поручнями из кованого железа; там расположено много комнат с каминами и два отхожих места. Под домом находятся сводчатые погреба. Проживающие здесь владеют правом пользования колодцем на улице Дофин”[14].

Клер де Траверсе вот уже три года как покинула плантацию “Гран Серон” и приехала к мужу; семья за это время выросла. Жан Батист впервые видит двух своих сестер: Анжелика родилась на Мартинике в 1760 г., а Полина — весной этого года уже в Рошфоре. Но особенно он обрадовался, увидев брата: Огюст тоже родился в Рошфоре, ему два года, но о нем уже говорят как о будущем моряке.

Семья перебралась во Францию, потому что Жан Франсуа де Траверсе, получив в 1756 г. чин лейтенанта 1-го ранга, в следующем году был назначен командиром роты кадетов в Рошфоре. Большинство его подчиненных родом из креольских семейств или выходцы из колоний: Рошфор для них — естественное связующее звено с родиной. Это настоящий питомник офицеров для французских заморских территорий и в особенности для Антил. Численность кадетов доходит до пятидесяти: эту цифру называет Траверсе в послании государственному секретарю в 1757 г. В числе воспитанников — Абраам, младший брат командира.

Господин де Траверсе сменил на этом посту господина де ла Туш-Тревиля. Чувством искреннего уважения к своему преемнику проникнуто донесение последнего герцогу де Шуазель-Праслену, в котором отмечается, что “господин де Траверсе поддерживает в роте образцовые порядок и дисциплину, за что удостоился лестной аттестации со стороны господина де Мак-Немара”. Министру это важно знать, так как он придает большое значение подготовке достойных офицеров для службы в колониях.

В 1764 г. Рошфору исполнилось сто лет. Рошфор, Ориен[15] и Брест — три военно-морских бастиона на атлантическом фасаде Франции, где сосредоточены основные силы Западного флота[16], способного противостоять английскому и голландскому флотам. Западный флот обеспечивал безопасность трех больших торговых портов — Нанта, Ла-Рошели и Бордо.

Город и порт Рошфор в плане представляет собой пятиугольник: это сорок гектаров территории, окруженной крепостной стеной с четырнадцатью бастионами. Город расположен на правом берегу Шаранты, в ее излучине; окрестные леса дают превосходную древесину для его верфей. Кольбер выбрал это место из-за рейда, надежно укрытого от ветров островами, но сначала укрепил берега, подмываемые морем — в илистую землю вогнали тысячи дубовых столбов, на которых и воздвигли затем великолепные строения арсенала.

На работах на верфи занято более восьми тысяч рабочих, здесь имеются четыре стапеля и три сухих дока для ремонта судов[17]. Здесь все интересно. Жан Батист с братьями часто отправлялись смотреть, как рабочие приводят в порядок корпуса “Проворного”, “Дофина”, “Жемчужины”, “Сены”, “Гермионы”, вернувшихся из долгих плаваний в теплых морях.

Жан Батист присутствовал при спуске на воду трехпалубного красавца “Неистового”, получившего затем имя “Париж” — его построили на средства столичного муниципалитета. Его имя прогремит во время Войны за независимость в Северной Америке — Жан Батист тоже будет причастен к его славной истории.

План Рошфора (начало XVIII в.)

Для будущих моряков Рошфор представляет собой огромную сцену под открытым небом, где постоянно разыгрываются увлекательные и разнообразные спектакли. Они смотрят во все глаза, как действует машина для установки рангоута: сначала водружается на место грот-мачта длиной сорок один с половиной метр и весом четыре с половиной тонны, затем на нее крепится двадцатипятиметровая стеньга и, наконец, семнадцатиметровая брам-стеньга. Высота грот-мачты в сборе достигает семидесяти метров. Большие корабли несут на своих огромных мачтах до двух с половиной тысяч квадратных метров парусов, сшитых из овернского этамина и бретонской парусины. По словам Огюста де Траверсе, корабли создаются долго, они становятся кораблями, когда принимается за дело рангоутная машина.

Все в Рошфоре поражает воображение! Великолепна якорная кузница, а плавильня — самая большая во Франции. Канатная мастерская — гордость всего арсенала — также лучшая во всем королевстве. А есть еще провиантские склады и королевский дом (построенный для приема Людовика XIV, который так никогда в Рошфор и не приехал: в нем будут останавливаться королевские комиссары) — в общем весьма впечатляющий ансамбль, который можно отнести к самым блестящим инженерным сооружениям века Людовика XIV. Кто они, эти умелые мастера, построившие Рошфор? Лимузенцы из Басе-Марша, пославшего сюда своих лучших каменщиков и своих искусных каменотесов.

Жан Батист всем сердцем полюбил этот прекрасный порт, где он узнал многое из того, что необходимо знать капитану.

От канатной мастерской открывается захватывающий дух вид на реку, всю покрытую парусами кораблей. Они держатся подальше от илистых берегов, к которым ведут деревянные понтоны. Моряки, принесшие сюда песни Антил, смешиваются с шумной и пестрой толпой. Клер де Траверсе не устает радоваться тому, что в этот портовый город каждую неделю доходят вести с родной Мартиники.

Конец Семилетней войны

Пока Жан Батист учился в Сорезе, произошло много важных событий.

Колониальная империя Франции переживала тяжелые времена. В январе 1762 г. Мартиника и Гваделупа были атакованы английской эскадрой из тридцати пяти вымпелов, на ее борту находилось восемнадцать тысяч солдат из Европы и Канады. После ожесточенной бомбардировки Фор-Руаяля и высадки десанта к северу от порта, город сдался без боя. Губернатор Левассор де Ла Туш[18] согласился на капитуляцию под давлением местных землевладельцев, которые опасались, что англичане разграбят их плантации, как они до этого поступили на Гваделупе. Можно себе представить, какие чувства испытывала Клер де Траверсе, узнав, что “Гран Серон” находится в руках англичан.

Радостных известий пришлось ждать долгих семнадцать месяцев: по Парижскому мирному договору (10 февраля 1763 г.) Англия вернула Франции Мартинику и Гваделупу в обмен на отказ от французской Канады. Радость, конечно, была не полная: потеря Новой Франции стала тяжелым ударом. Людовик XV и герцог де Шуазель были вынуждены пойти на эту жертву, чтобы вернуть “сахарные острова”; правда, они, по выражению Вольтера, стоили многих тысяч арпанов канадских снегов. Парижский договор, подписанный Францией и Англией, положил конец Семилетней войне, но французы лишились многих владений в Америке и на Антилах[19], затаив в сердцах стремление к реваншу. Именно оно определило позицию Францию, когда через несколько лет началась война Англии и ее американских колоний.

С заключением мира пленные обрели свободу. Флагман маркиз Анж Дюкен-Менвиль был взят в плен в 1757 г. и несколько месяцев провел в Англии. Отпущенный на свободу, он через Тулон отправился в Брест и по дороге остановился в Рошфоре у Траверсе. Он приходится троюродным братом старому шевалье, деду Жана Батиста, и был несколько моложе его, ему шестьдесят восемь лет. Старики горячо обсуждают неудачи только что закончившейся войны. В рапорте Дюкен-Менвиль описывал обстоятельства своей сдачи в плен:

“В феврале 1757 г., имея свой флаг на “Молниеносном” (восьмидесятипушечный корабль, спущенный на воду в Рошфоре), я соединился в Картахене с эскадрой господина де Ла Клю, чтобы вместе идти на Сан-Доминго. Сильный ветер рассеял мои корабли, я был замечен эскадрой вице-адмирала Осборна, которая крейсировала на траверсе Гибралтара. Команда моего корабля отказалась выполнять приказы, я был взят в плен и доставлен в Англию”.

Англичане, надо полагать, испытывали глубокое удовлетворение, захватив в плен человека, который доставил им уйму неприятностей в 1752—1755 гг., будучи губернатором Новой Франции. Находясь на этом сложном посту, Дюкен-Менвиль проявил твердость характера и незаурядные способности руководителя. Он отважно противостоял англо-американским войскам: в частности, французский гарнизон форта Дюкен вынудил в июле 1754 г. сдаться майора Джорджа Вашингтона, командовавшего виргинским добровольческим отрядом в форте Несессите. Жан Батист впервые услышал это имя: дед дал молодому американскому офицеру самые лестные характеристики. Особенное впечатление на юного Жана Батиста произвели рассказы о сражениях, в которых принимали участие ирокезы, украшавшие свои пояса скальпами захваченных англичан. Воспоминания деда были исполнены горького чувства. Он думал только о том, как отплатить англичанам, которые по этому “треклятому мирному договору” (это его любимое выражение) лишили Францию доброй части ее колониальных владений.

Для Жана Батиста в мире мало что изменилось: его родной остров снова принадлежит Франции. Но люди, его окружающие, полны мыслей о реванше, и чувствуется, что недалеко то время, когда снова придется вступить в борьбу с Англией.

Марокканские корсары

В приказе из Версаля, датированном 11 сентября, лейтенанту 1-го ранга Жану Франсуа де Траверсе предписывалось выйти в море к берегам Марокко для преследования салетинских корсаров[20].

Атлантический океан и Средиземное море буквально кишели корсарами. Морская торговля как англичан, так и французов несла чувствительные потери от их непрерывных нападений. Они продвинулись далеко на север, появлялись в Ламанше, у берегов Ирландии, даже шведы не чувствовали себя в безопасности. Несколько рейдов, проведенных в XVII в. против берберийских пиратов Шевалье Полем и Великим Дюкеном, заставили их несколько притихнуть. Сейчас они снова оживились, а попытки договориться с султаном Марокко Мухаммадом ибн Абдаллахом, несмотря на его желание установить с Францией более открытые отношения, не дали существенных результатов. Людовик XV и Шуазель, разумеется, только приветствовали бы сближение Франции и Марокко, поскольку это могло самым благоприятным образом сказаться на свободе мореплавания и торговли. Однако лишь в 1764 г. в переговорах наметился некоторый прогресс благодаря посредничеству некоего Ленуара, промышлявшего торговлей в Кадисе. Но в любом случае североафриканские султаны в самой малой степени способны контролировать корсаров, имевших свои базы в портах Триполи, Туниса, Алжира и Сале.

Людовик XV повелел принять меры к тому, чтобы блокировать вплоть до декабря все порты на океанском побережье — это должно обеспечить спокойное плавание французским кораблям, возвращающимся с товарами из Ост- и Вест-Индии. В мае в Бресте было закончено вооружение двух фрегатов, “Терпсихоры” и “Данаи”; командовать ими назначен капитан де Брикмон. В помощь им придан третий фрегат, “Проворный”; он был вооружен в сентябре в Рошфоре. Лейтенант Жан Франсуа де Траверсе, которому поручено командование “Проворным”, набирает экипаж, включая в него многих своих родственников — в те времена это было принято на флоте. Помощником он взял своего брата, лейтенанта 1-го ранга Абраама де Траверсе, юнгами — своего сына, Жана Батиста, и племянника, Пьера Клода дю Кен де Лонгбрена.

Для молодых людей это первый боевой поход. Они вступают на палубу фрегата охваченные предотъездным волнением и предчувствием увлекательных приключений. Юнгам десять и двенадцать лет, и они, исполняя приказ короля, уже отправляются преследовать грозных корсаров. Выйдя из рошфорской гавани, “Проворный” бросил якорь на рейде Экса, где принял на борт тридцать шесть пушек и взял курс на Марокко.

Из сохранившихся донесений следует, что крейсирование этого года прошло без особых событий. Пьер Клод дю Кен, правда, будет вспоминать, какой страх охватил его, когда однажды вечером он увидел надутые ветром паруса салетинских шебек и их мощные носовые тараны, зарывавшиеся в волны.

Согласно распоряжениям, полученным сьером де Траверсе, ему надлежало блокировать порты на океанском побережье Марокко, но при этом соблюдать все меры предосторожности, дабы не учинить расстройства тому доброму согласию, которое Франция имеет с султаном Марокканским и деем Алжирским.

Алжирские пираты были замечены у берегов Испании, но они наверняка знали о местонахождении небольшой эскадры де Брикмона и получили приказ не ввязываться в бой с этой морской полицией.

Особым пунктом в инструкциях Траверсе и Брикмона значилось не салютовать английским военным кораблям и не требовать от них салютования.

Завершив свою миссию, Брикмон ушел в Брест, а Траверсе бросил якорь в Лиссабоне. Здесь находился французский поверенный в делах господин де Сен-При. От него поступили новые инструкции: “Проворному” надлежало зазимовать у берегов Португалии, дабы обеспечить охрану французским негоциантам, а также лишить англичан и голландцев монополии на вывоз золота и серебра в слитках, отчего казна его величества терпит убытки.

Семейство Траверсе провело зиму в Кадисе и Лиссабоне, здесь же “Проворный” принял от французских купцов груз золота. Министр распорядился доставить его в Рошфор и сдать господину де Руису Эмбито де ла Шенардье, начальнику порта.

В школе гардемаринов

12 января 1766 г. Жан Батист де Траверсе был зачислен воспитанником в школу гардемаринов в Рошфоре. Ему нет еще и двенадцати, тогда как обычно в эту школу ученики младше четырнадцати лет не допускались. Для Жана Батиста сделано исключение — случай очень редкий; основанием послужили заслуги его отца, которого высоко ценит министр. Испрашивая для Жана Батиста разрешение, он представил Людовику XV записку, составленную господином де Бошеном, с самыми лестными аттестациями шевалье Жана Франсуа де Траверсе: “В господине де Траверсе я вижу счастливо соединившимися разнообразные таланты, безукоризненное знание света и все те познания, без которых невозможно исполнять столь важную и ответственную должность и готовить для королевского флота его будущее пополнение”.

Школы гардемаринов в Рошфоре, Бресте и Тулоне были созданы в 1683 г. по распоряжению Кольбера. В 1764 г. они были реформированы. У них отменная репутация. Приемных экзаменов нет: прием осуществляется по решению короля, которое выносится на основании рекомендации, представляемой королевским военно-морским министром герцогом де Шуазелем. Герцог лично подписывает аттестат каждого будущего гардемарина:

Жан Батист Прево де Траверсе с сего дня внесен в списки дворянских детей, проходящих службу в качестве гардемаринов в Рошфоре.

Получив королевскую грамоту о зачислении в школу, гардемарин должен зарегистрировать ее в канцелярии порта. С этого момента начинается отсчет выслуги лет будущего офицера. После производства в чин он начинает получать жалование.

Чтобы стать гардемарином, надо предъявить доказательства своего дворянского происхождения: Жан Батист от этого освобожден, поскольку его отец проделал эту процедуру до него.

Теперь у него новая форма: голубой плащ на красной подкладке, золоченые пуговицы с якорями, черные кожаные сапоги на высоком каблуке с квадратным носком, черная вигоневая треуголка. На перевязи, расшитой золотом, — лядунка из “русской” кожи (т.е. из красного русского сафьяна), в ней ящичек с патронами. Через плечо перекинута лента из бело-голубой тесьмы, такого же цвета, как темляк на шпаге, на ленте подвешена пороховница с мелким порохом.

По указу 1764 г. в школе обучались восемьдесят гардемаринов. При школе состояли три горниста и два барабанщика. Командовали ими двенадцать офицеров.

Кольбер и его сын Кольбер де Сеньеле уделяли особое внимание подготовке военных моряков: к их обучению привлекались самые хорошие преподаватели. При Людовике XIV преподавание было поручено иезуитам, они считались лучшими учителями. В 1766 г. при Людовике XV иезуиты были от преподавания отстранены, но хотя обучение теперь и перешло к светским лицам, его принципы не изменились. Со времен Кольбера государство считает подготовку кадров для военно-морского флота своей обязанностью.

Обучение гардемаринов во времена Жана Батиста занимало четыре года. Лекции читались в просторных залах арсенала, неподалеку от дома Траверсе. Программа была обширная; помимо арифметики, геометрии, астрономии она включала все те специальные знания, которые необходимы морякам: их учили определять высоту приливов и отливов, вычислять координаты, читать карты течений и рассчитывать дрейф судна, обращаться с компасом, рассчитывать склонения и наклонения, прокладывать курс, знать хронометрию, использовать солнечные циклы и т.д. Гардемарины изучают также черчение — они должны уметь начертить план судна, — фортификацию и гидрографию. К их обучению привлекаются лоцманы Рошфорского порта.

Рошфорский арсенал в XIX в.

Военно-морской министр предложил знаменитому математику Этьену Безу написать для гардемаринов курс лекций. Безу составил “Курс наук, потребных для морской службы” и учебник математики. Этими превосходными пособиями пользовались во всей Европе, в том числе в петербургских кадетских корпусах. Большой известностью пользовался еще один наставник рошфорских гардемаринов — шевалье Жан Франсуа Дю Павийон, автор — совместно с Верденом де Ла Кренн — мемуара о тактике морского сражения, где была предложена новая система сигналов, взятая на вооружение всем военным флотом. На практику обучения моряков оказали большое влияние опубликованный в 1763 г. “Трактат об эволюциях и сигналах” Биго де Морогю, а также “Трактат о маневрах” Буде де Вильюэ.

На третьем году в программе появляются уроки артиллерии, которые ведет искусный артиллерийский офицер. И на четвертом году главное испытание — гардемарины поднимаются на мостик военного корабля и под присмотром опытного капитана командуют всеми его эволюциями. Довершается программа обучения уроками фехтования на шпагах и пиках и, разумеется, уроками танцев — что это за дворянин, не умеющий танцевать? Английскому обучаются по желанию, но этот предмет становится все более популярным, оттесняя на второй план голландский язык.

И вот приходит пора экзаменов. Де Шуазель назначил главным экзаменатором самого Этьена Безу. Он из Бреста переезжает сначала в Рошфор и затем в Тулон и докладывает о результатах экзаменов лично министру.

В училище все четыре года царит строжайшая дисциплина, за неукоснительным соблюдением которой следил начальник училища Иль-Бошен, весьма уважаемый командир. Конечно, без озорства, особенно по ночам, не обходилось, но гардемарины хорошо знали, что на снисхождение можно рассчитывать лишь до определенного предела. К тому же им было куда деть свою неуемную энергию: с первого года они выходили в море. Математическая голова, “морские ноги”, командный голос — все это качества, необходимые, чтобы преуспеть на трудном поприще морского офицера.

1766-1778

Плавание на “Гиппопотаме”

1 декабря 1766 г. линейный корабль “Гиппопотам”, сопровождаемый транспортным судном “Пергам”, снялся с якоря в Рошфоре и взял курс на Антильские острова. На его борту находились семь рошфорских гардемаринов. “Гиппопотамом” командовал капитан де Бароден, “Пергамом” — господин де Вилье де Сосюр.

Жану Батисту выпала удача оказаться в числе гардемаринов, включенных в экипаж корабля. Все семеро — Легий, Ле Вассор, Морвиль де Бове, Дорвилье, Паруа де Брак, Блуа и Траверсе — сыновья моряков, и все счастливы, что подобно отцам бросают вызов океану.

В этот первый понедельник декабря мадам де Траверсе вместе со своими младшими детьми Клер и Огюстом с борта яхты, причаленной на Часовом канале у Канатной набережной, которая в это время года утопает в грязи[21], с непередаваемым волнением следит за двумя кораблями, которые под парусами медленно спускаются вниз по течению Шаранты. У нее брат и муж моряки, и она знает, что такое проводы. Но совсем другое дело провожать сына, которому к тому же нет и тринадцати лет. Всем родственникам и друзьям на Мартинике написаны письма, и эти письма везет Жан Батист. А его матушке кажется, что сквозь рошфорские туманы она видит свой родной дом.

Оставив позади Субизскую излучину, “Гиппопотам” бросил якорь на экском рейде напротив устья Шаранты: здесь на него установили пятьдесят орудий[22]. Затем он направился к острову Ре, где корабль ждут триста рекрутов, которых нужно доставить на Мартинику.

Взяв в Лапалисе солдат, “Гиппопотам” снялся с якоря и сопровождаемый “Пергамом”, при хорошем восточном ветре, вышел в море через Антиохийский пролив. На следующий день ветер посвежел, волнение усилилось, и капитан де Бароден, идя в фордевинд, приказал взять рифы у грот-марселя, но все же стеньга грот-мачты сломалась и рухнула вниз. Днем позже показались берега Испании. Чтобы обогнуть мыс Финистерре, был взят курс вест-зюйд-вест. Корабельные плотники занялись ремонтом мачты. Ветер тем временем все свежел, и многим на корабле пришлось несладко. Несколько гардемаринов и почти все рекруты оказались не готовы к испытанию качкой. На Морвиля, Паруа и Блуа было жалко смотреть, а Жан Батист с радостью убедился, что у него настоящий “морской” желудок.

Команда корабля состояла из двухсот человек, к которым надо прибавить еще двадцать шесть солдат. Семь гардемаринов также были зачислены в штат, чем немало гордились. В течение всей кампании они получали жалование: за шесть с половиной месяцев оно равнялось четыремстам пяти ливрам.

Обязанности гардемаринов в этом походе были строго определены. Их учили стоять у руля и командовать постановкой парусов. Под наблюдением капитана и других офицеров они вносили записи в судовой журнал, стояли вахты с офицерами. Двенадцатилетнему Жану Батисту приходилось труднее, чем его старшим товарищам. Его стал опекать судовой священник, отец Киприан из ордена св. Франциска — он всегда проявляет заботу о юных моряках. Гардемарины близко сошлись с дражайшим месье Пеке, судовым секретарем, и беспрестанно над ним подшучивали, а он и не думал обижаться, напротив, веселился наравне с молодежью.

В течение первых двух месяцев плавания море неспокойно, непрерывно дуют сильные ветры. Наконец показывается земля, о ее приближении возвещают птицы — они не удаляются от суши больше, чем на тридцать лье.

У Салинеса сильная килевая качка, корабль с большим трудом продвигается к проливу Сент-Люсия, уже виден мыс Соломона, за ним гавань Фор-Руаяля. Но ветер по-прежнему так силен, что капитан Бароден не решается заходить в гавань. Только 26 января 1767 г., в понедельник “Гиппопотам” бросает якорь у Фор-Руаяля; “Пергам” снова вместе с ним, хотя так было не на всем протяжении кампании. Капитан докладывает о доставке трехсот рекрутов губернатору Мартиники графу д'Эннери. Команда получает полуторамесячное увольнение.

Семь лет Жан Батист не видел родного дома, и вот он вновь в “Гран Сероне”. Он красуется своей нарядной формой гардемарина, и плантация встречает его поцелуями, криками радости, ярким солнцем и терпкими ароматами. Оказывается, здесь еще красивее, чем представлялось ему в воспоминаниях. Он заново открывает для себя жизнь на Антилах — море света, атмосферу беспечной праздности, запахи и цвета, забытые за время суровых зим, проведенных в Сорезском коллеже за нескончаемой зубрежкой в ледяных залах Рошфорского арсенала.

Этот волшебный отдых закончился 2 марта. Корабли взяли курс на Сан-Доминго, минуя острова Гваделупу, Сен, Мари-Га-лант, Санта-Крус, Пуэрто-Рико. Обогнув Сан-Доминго с севера и пройдя каналом Тортю и Наветренным проливом, они бросили якорь в Порт-о-Пренсе, где им нужно было взять на борт, чтобы доставить во Францию, семьсот солдат: пятьсот на “Гиппопотам”, двести — на “Пергам”.

17 апреля корабли направляются в обратный путь. Пройдя мыс Фу, они берут курс норд на остров Маягуана, в малоизведанные районы, где, как объясняет капитан, не делалось никаких промеров и где корабли поджидает много неожиданностей как при сильном ветре, так и при штиле; на лоциях здесь сплошные белые пятна. Гардемарины увлечены этим новым для них занятием. Они учатся пользоваться лотом, узнают тайны океанского дна, течения и пассаты Наветренных и Подветренных островов. Им надо узнать, как использовать ветер, как успешно противостоять морю. Возвращение длится почти два месяца, и у “Гиппопотама” во время шторма вновь ломается грот-мачта.

В Рошфор корабль прибыл 4 июня 1767 г., кампания завершилась, гардемарины расходятся по своим классам. Они вынесли из своего путешествия бездну впечатлений и приобрели бесценный опыт; записи в их первом судовом журнале показывают, что они многое знают и умеют.

Жан Батист перешел во второй класс. Уроки становятся все более трудными, но он овладевает знаниями с жадным интересом. Теперь после плавания на “Гиппопотаме” теория перестала казаться абстрактной.

Смерть Абраама де Траверсе

В Рошфоре Жан Батист узнал о гибели Абраама, младшего брата своего отца. Он канул в морскую пучину 20 февраля.

Абраам де Траверсе де Созе отплыл на Антилы в июле 1766 г., имея на своем транспорте “Давид” груз провианта и оружия, который он вместе с деньгами должен был доставить интендантам на Мартинике и Гваделупе де Пенье и де Муассаку. На Антилах ему надлежало забрать отправляемых во Францию солдат.

На обратном пути близ французских берегов “Давид” попал в сильнейший шторм и был выброшен на скалы острова Ие. Сделав все возможное для спасения судна, Абраам приказал спустить на воду шлюпки: большая часть экипажа благополучно достигла берега. Высадившись на сушу, они с ужасом наблюдали, как разъяренное море поглощает корабль вместе с оставшимися на нем капитаном, помощником капитана де Сен-Лежье и капелланом. “Они погибли, стоя на палубе на коленях и вознося молитвы Всевышнему”, — читаем мы в рапорте об этой трагедии.

Могилой Абраама де Траверсе стал океан. Жана Батиста глубоко потрясла смерть дяди, с которым он проделал свою первую настоящую кампанию у африканских берегов. Абрааму де Траверсе был всего тридцать один год. Это уже второй траур для семейства Траверсе: в 1762 г. в возрасте тридцати лет, спустя несколько недель после своей женитьбы скончался другой брат Жана Франсуа — Жан Батист, именуемый господином де ла Рош-Прево.

Но есть и радости: в семье случилось прибавление. У Жана Батиста появилось еще четыре брата — Север, Казимир, Жюстен и Луи Арман. И каждый раз отец семейства задается одним и тем же вопросом: какое поприще избрать для своих сыновей — армию или флот? Но чем старше они становятся, тем решительнее Жан Франсуа склоняется к тому, что он называет “правильным выбором” — море и только море!

Отставка де Шуазеля

Идет 1770 г., гардемарины уже прониклись сознанием важности дела, которому они служат, они стали настоящими моряками. Они овладевают секретами своей профессии с постоянной мыслью об отмщении Англии, о том, что именно им предстоит вернуть Франции ее честь и ее земли — все, что она потеряла в 1763 г. по печальной памяти Парижскому трактату. Уроженцы Антил сетуют на потерю острова Доминика, в результате чего Мартиника оказалась отрезанной от Гваделупы. К тому же Франция лишилась важнейшего в стратегическом отношении острова Горе у берегов Сенегала, что серьезно затруднило ее контакты с Ост-Индией.

Какие силы на море будет иметь Франция, когда им исполнится двадцать лет? Сможет ли она успешно противостоять Англии? Гардемарины знают свою будущую роль: им надлежит охранять морские пути и те торговые суда, которые доставляют из колоний в метрополию грузы сахара, чая, индиго, хлопка и отправляются обратно, нагруженные пшеницей и мануфактурой[23]. Всего тринадцать французских городов обладают привилегией на рафинирование сахара, произведенного на Антилах — это абсолютная монополия.

Морская мощь Франции постоянно растет. В течение девяти лет усилиями двух министров, Шуазеля-Праслена и Шуазеля-Стенвиля, флот подвергся серьезному реформированию. На верфях кипит работа. Француский военный флот насчитывает к этому времени шестьдесят четыре линейных корабля, сорок восемь фрегатов и пятьдесят один корвет: рост составил тридцать процентов. Склады полны провиантом и боезапасами. В Брестском и Тулонском портах проведены значительные фортификационные работы: укрепления времен Кольбера заменены на более мощные, сделанные из гранита.

Братья Шуазели, связывавшие процветание Франции с ее колониальным могуществом, содействовали процессу укрепления флота. Они считали, что колонии нельзя рассматривать как более или менее отдаленные части национальной территории и их роль в поддержке метрополии нельзя переоценить — отсюда необходимо иметь флот, способный обеспечить их безопасность. Колониальная торговля будет находиться под вечной угрозой, если не поставить ее под защиту военно-морских сил. Речь идет о весьма значительных суммах: общий объем импорта с Антил оценивается в двести сорок миллионов ливров, экспорта — в сто пятьдесят миллионов.

Но Людовик XV другого мнения. Министр двора герцог де Ла Вриер 24 декабря 1770 г. вручает военному министру и министру иностранных дел герцогу де Шуазелю королевское послание, в котором содержится его отставка с обоих постов и приказ удалиться в свое имение Шантелу. Опала, постигшая министра, распространяется и на герцога Шуазеля-Стенвиля, который четыре года назад сменил двоюродного брата в военно-морском министерстве, достойно продолжив его политику.

Пожилой, от всего уставший король желает мира, тогда как братья Шуазели ведут дело к войне с британским колоссом, который стремится завладеть всем миром и день ото дня наращивает силы. Все время своего правления Людовик не обращал никакого внимания на флот и не испытывает ни малейшей признательности к министрам, которые приложили столько усилий для его укрепления. Своей опалой они в немалой степени обязаны и придворным интригам, тому, что имели несчастье “вызвать неудовольствие” графини Дюбарри.

Школа гардемаринов в Бресте

После этой отставки какое-то время морское министерство возглавлял аббат Терре, а затем Людовик XV назначил преемником Шуазелей советника безансонского парламента Этьенна Буржуа де Бонна. Странная мысль — доверить такой пост судейскому. И он, действительно, предпринял ряд крайне непопулярных мер.

Среди его нововведений оказалось и закрытие училища гардемаринов в Рошфоре. Для порта наступил период упадка. Арсенал погрузился в спячку. Воспитанники вынуждены были перебраться в Брест. Программа обучения там та же, что и в Рошфоре, но дают о себе знать неудобства, так как семьи многих гардемаринов живут в Рошфоре. Дом Жана Батиста тоже находится совсем рядом с арсеналом, где расположено училище.

Переселение в Брест состоялось в конце октября. Вместе с гардемаринами туда отправился и начальник училища Иль-Бошен. Он шесть лет возглавлял Рошфорское училище и теперь вместо де Марньера назначен на этот же пост в Брест, где лично руководил слиянием двух учебных заведений. Его высоко ценит начальник порта флагман Эмар де Рокфей: хорошие личные отношения двух командиров немало способствовали установлению благоприятного климата в училище.

Иль-Бошен почти двенадцать лет, с 1764 по 1776 г., в качестве начальника гардемаринских школ занимался подготовкой офицеров флота. Жан Батист все четыре года своей учебы провел под бдительной опекой этого превосходного педагога и моряка.

Иль-Бошен открыл своим воспитанникам Брест — крупный военно-морской порт, главную базу Западного флота. Основанный по воле Ришелье, он при Кольбере укрепился фортификационными сооружениями, воздвигнутыми по чертежам Вобана, и был надежно защищен от нежеланных британских “гостей”. Когда Абраам II Дю-кен был назначен командующим Западным флотом, Брестский арсенал достиг наивысшего расцвета, а для пущей безопасности порта его закрыли на огромную цепь. Жан Батист очень быстро почувствовал, что этот город для него не чужой, что и здесь у него есть корни.

Особенное впечатление произвел здешний рейд: он так огромен, что на нем может одновременно находиться до пятисот военных кораблей и две эскадры могут одновременно производить свои маневры. Что ни день в порт приходят суда из Швеции, Норвегии или Дании, груженные древесиной. Нередко ее доставляют из больших лесов из-под Риги или из еще более дальних краев — с Онежского озера. Грузились такие суда в Архангельске на Белом море. Они привозят также русскую пеньку, которая идет на изготовление канатов, и железо из Голландии и Сибири.

Картина порта здесь мало отличается от той, к которой Жан Батист привык в Рошфоре, но чувствуется значительная перемена климата: намного чаще идут дожди, затрудняя работы на верфях с октября по апрель. А зимние ветры порой прогоняют корабли с рейда.

Кораблекрушение у мыса Пенмарк

В 1771 г. в возрасте семнадцати лет Жан Батист стал участником одного трагического происшествия. Вместе с пятью другими гардемаринами он находился на борту транспорта “Калкан”, который шел в Сан-Доминго. Капитан Гейо де Грамаэ оставил волнующее описание безуспешной борьбы за спасение судна:

“Мы отплыли из Бреста 3 декабря, имея пунктом назначения Сан-Доминго, Сильный ветер отнес корабль на сорок лье к западу от Уэссана. Сначала пришлось срубить бизань-мачту, затем полетела за борт и грот-мачта… Только после этого судно выправилось. Через пять дней по вычислениям штурмана мы находились южнее Одъернской бухты вблизи опасного мыса Пенмарк. Мы попытались достичь берега, пройдя между Белъ-Илем и Груа, но корабль делал только три узла. С помощью местных жителей нам все же удалось высадиться на берег. Целую неделю мы пытались спасти корабль, но 19 декабря, убедившись в безуспешности всех наших усилий, я принял решение оставить судно; из команды никто не пострадал”[24].

Таков отчет о драме, пережитой Жаном Батистом и его товарищами. В ночь с 12 на 13 декабря бушующие волны разломили “Калкан” надвое. Капитан отправил команду на берег, и ее члены вместе с людьми из береговой стражи, расположившись на пространстве длиной в три лье, всю ночь пытались спасти хотя бы часть груза. Этой операцией командовал помощник капитана Гу-зийон де Белизаль, Жан Батист возглавил отряд гардемаринов: удалось подобрать шестьдесят бочек вина, которые каким-то чудом не пострадали, а также около тридцати бочонков муки.

Грамаэ и его команда, обессилившие, почти без одежды, жестоко страдая от декабрьского холода, отправились в Брест, а на месте крушения остался взвод солдат для охраны остатков корабля от грабителей. Франсуа де Прессиньи из Кемперского адмиралтейства подал специальный рапорт министру с обоснованием необходимости принятия срочных мер для охраны потерпевшего кораблекрушение корабля от местных жителей, которые сделали разграбление таких кораблей доходным промыслом. Но все равно часть груза была безвозвратно потеряна. То, что удалось спасти, подсчитали, просушили и отправили на хранение в местную церковь.

Пенмарк издавна считался одним из опаснейших для мореходов мест на всем бретонском побережье. Крушение “Калкана” наделало много шума во всех портах от Бреста до Рошфора; по крайней мере, стало ясно, что береговая сигнализация никуда не годится. Через год было решено приступить к сооружению двух маяков: один построили на острове Нонан, а другой сигнальный огонь разместили под крышей колокольни Сен Гиньоле.

Неудачное плавание “Сумасброда”

Не успели гардемарины прийти в себя от пережитых волнений, как им снова пришлось отправляться в Сан-Доминго, и плавание это также закончилось неудачей. Фрегат “Сумасброд”, оборудованный под транспорт, был выкуплен у англичан в 1763 г.[25] Достигнув Лиссабона, лейтенант 1-го ранга Даше, командир фрегата, обнаружил, что плыть через Атлантику без длительного ремонта нельзя. Непонятно, как в Бресте выпустили в море корабль, нуждающийся в столь серьезном ремонте.

Из Версаля поступил приказ: “продать груз, чтобы оплатить расходы на ремонт, и возвращаться в Брест”.

Шестеро гардемаринов — Даше, Клеренбер, Молен де Лоншан, Сенандреф, Дерье и Траверсе — провели зиму в Лиссабоне, наслаждаясь благодатным климатом Лузитании; лишь иногда прекрасную погоду портили проливные дожди, приносимые “низовым ветром”.

Жану Батисту хорошо знакомы эти места: он здесь побывал зимой 1765 г. вместе с “Проворным”. Он счастлив, что вновь увидел Лиссабон, “царя Тахо”, один из самых красивых в мире рейдов, шумный Лиссабонский порт и верфи, на которых день и ночь кипит работа. В этот открытый портовый город заходит множество кораблей, следующих в Америку, Индию, Африку, в другие европейские порты. В случае необходимости они найдут в местном арсенале, одном из лучших в Европе, и умелых мастеров, и все потребное для ремонта оборудование.

Лиссабон — город, отстроенный заново. Средневековый Лиссабон, славившийся восточной пышностью, был разрушен до основания чудовищным землетрясением 1755 г., отголоски которого докатились даже до Антил. Дворцы и церкви с их богатейшими собраниями произведений искусства, с их роскошными библиотеками либо исчезли в недрах земли, либо стали жертвой пожаров. Невосполнимая потеря! Лишь остатки древних стен еще бросают вызов времени и напоминают о тех годах, когда крестоносцы устраивали здесь стоянку по пути на Восток.

Возрожденный из пепла Лиссабон отстроен в соответствии с самыми современными урбанистическими идеями. В многочисленных лавчонках, притулившихся на крутых склонах, красуются товары со всего мира: роскошные индийские ткани, диковинное оружие, сырые и выделанные кордовские кожи. В припортовых тавернах гардемарины пьют густой ароматный портвейн и легкие вина, объехавшие почти весь свет в корабельных трюмах — от них веселеет на сердце и предательски подкашиваются ноги.

“Сумасброд”, отправленный в доки, кренгуют, поэтому команду отпустили на берег; гардемарины сняли себе жилье и все время, не занятое наблюдением за ходом ремонта фрегата, проводят, осматривая город и его живописные окрестности. Они сдружились с лиссабонскими кадетами и через них завели знакомство в высшем обществе португальской столицы.

Морские маневры

27 мая 1772 г. через два дня после возвращения из Португалии, где гардемарины провели три месяца, они вновь вышли в море на корабле из эскадры графа Дорвилье, которая направилась на большие маневры в Атлантику. Из Версаля поступили деньги на вооружение Западного флота, и появилась возможность целых три месяца, пришедшихся на лучшее время года, посвятить обучению корабельных экипажей. Это первые маневры в масштабах эскадры, которые французский флот проводил в мирное время и в открытом море. Инициатива их проведения принадлежала министру де Воину. Раньше такие маневры проводились только на рейдах, и пользы от них было существенно меньше.

Жану Батисту вновь выпала удача оказаться в числе гардемаринов, избранных для участия в этом уникальном походе, где они будут вместе с такими прославленными моряками как Бугенвиль, Ла Туш Тревиль, Грасс, Ла Мот-Пике, Ла Клоштери, Дю Шаф-фо, Водрей. В маневрах принял участие также дю Павийон, внесший много нового в представления о тактике морского сражения, он реформировал систему сигналов и щедро делился своими знаниями с рошфорскими гардемаринами.

На рейде Бреста готовились к кампании три легковооруженных линкора, имевших на борту от пятидесяти до шестидесяти четырех пушек (флагманский корабль “Александр”, “Гордый” и “Гиппопотам”), шесть двадцатишестипушечных фрегатов и три корвета, на которых было от шестнадцати до восемнадцати пушек. Каждому из них для обеспечения связи был придан тендер. Большинство кораблей носило так хорошо им подходившие “пернатые” имена — “Голубок”, “Кенарь”, “Ласточка”, “Жаворонок”, “Птица”. Двум были присвоены имена древних божеств — “Терпсихора” и “Исида”.

Жан Батист вышел в море на “Птице”, где помощником капитана был его отец, а капитаном — де Плас. Ему скоро исполнится восемнадцать, и он возглавляет команду из восьми гардемаринов, приписанных к этому кораблю. Среди них четверо его двоюродных братьев — дю Кен де Лонгбрен, Ламет, Лемуан де Сериньи и Вутрон. На каждом корабле находятся от восьми до пятнадцати гардемаринов, всего девяносто три на всей эскадре. Большинство бретонцы — Цкузе де Пеннеле, Керголе, Трогоф де Керлесси, Дренек, Гебриан, Кергез, Ла Бурдонне, но некоторые из Ониса, Сентонжа, Пуату или Лимузена, например Бурдей, Мортемар, Сен-Обен, Люзиньян.

В Версале придают большое значение этим маневрам, о чем свидетельствует личное присутствие герцога Шартрского, двоюродного брата короля[26]: он прибыл в Брест, чтобы принять парад эскадры. Парад сопровождался показательным сражением между фрегатами “Аврора” и “Голубок” и линкорами “Гордый” и “Александр” — почти в течение часа на рейде гремели пушечные и мушкетные выстрелы. На “Гордом” сняли грот-стеньгу, как будто ее перебило ядром, спустили паруса, и корабль сдался в плен. Восхитительный спектакль, и гардемарины его самые благодарные зрители.

20 мая Дорвилье разослал по кораблям запечатанные пакеты с извещением о системе сигналов и с приказом готовиться к отплытию. 23 мая пушечный выстрел дал сигнал к началу похода, но встречный ветер вынудил эскадру задержаться. 26 мая прозвучал второй выстрел, и двадцать семь кораблей снялись с якоря и в четыре утра вышли кильватерной колонной из гавани.

Кампания продолжалась три месяца. Проделав ряд эволюции в бухте Киброн и у острова Бель-Иль, эскадра вышла в Бискайский залив и направилась к берегам Португалии. Маневры это изматывающий, каждодневный труд, от которого не свободен ни один член экипажа. С особенной ловкостью и точностью, как отмечал капитан де Плас, надо было действовать в районе полуострова Рюис и островов Оэдик и Уар. Из другого судового журнала мы узнаем, что Бискайский залив почти столь же неудобен, как и Гвинейский; ближе к его южной оконечности дно каменистое и покрыто кораллами: здесь лучше не вставать на якорь, ибо якорные цепи легко рвутся; приходится действовать с величайшей осторожностью.

Неделю за неделей корабли эскадры осваивают различные строи и повороты, производят марши и контрмарши; Дорвилье без малейшего колебания приказывает начинать заново, если что-то его не устраивает, он добивается полнейшей слаженности во всех эволюциях — только так можно подготовить моряков, способных вернуть Франции ее морское могущество.

Судовые журналы рисуют яркую картину будней похода со всеми превратностями погоды, которым можно было противопоставить только слаженные усилия корабельных команд.

Не обошлось и без происшествий. Капитан де Траверсе записывает, что на “Птице” в двух местах сломалась бизань, а в грот-стеньге образовалась трещина. На следующий день столкнулись два корабля: “Презрительный” ударил “Исиду” в корму.

Эскадра вернулась в Брест 6 сентября, и командующий немедленно доложил о результатах маневров Буржуа де Бонну. Лучше всех показали себя два флагмана — граф де Грасс и бальи де Сюффран; особой похвалы удостоился также капитан фрегата “Летучий Олень” Ла Мот-Пике.

После этих грандиозных маневров гардемарины с новым энтузиазмом приступают к занятиям. Позже Жан Батист скажет, что у них были превосходные учителя. Они дали главное — чувство моря и ветра вместе с умением подчинять их себе.

Мичман

1 октября 1773 г. Траверсе был присвоен чин мичмана. Ему исполнилось девятнадцать лет, а он уже более двух с половиной лет, провел в море. Его диплом, как положено, подписан королем Людовиком XV и морским министром Франции.

Увы, он не может разделить свою радость с горячо любимым дедом. Старый вояка, ветеран Фландрской войны, отошел в мир иной, и с его смертью порвалась связь с целой эпохой, теперь уже безвозвратно ставшей прошлым.

Юный мичман облекается в форму, которую носили все офицеры главного корпуса военно-морских сил. Голубой плащ на красной подкладке, красные камзол, кюлоты и чулки, рукава с обшлагами, на которых нашиты по три золоченые пуговицы с изображением якоря, пояс из лосиной кожи, расшитый золотом. Поверх плаща — золотой аксельбант с голубой шелковой тесьмой. Шляпа с галунами и голубым шелковым плюмажем. Флотские офицеры с гордостью носят свою форму, благодаря которой они получили прозвище “красных офицеров”, тогда как офицеры из торгового флота зовутся “синими”.

Главный корпус, образованный еще Ришелье в 1626 г., насчитывал тысячу пятьсот офицеров; его состав был окончательно определен в 1689 г. указом де Сеньеле, сменившим своего отца Кольбера на посту морского министра. Номинально возглавлял главный корпус в чине адмирала Франции герцог де Пантьевр, внук Людовика XIV и мадам де Монтеспан[27]. Во флоте имелось два адмиралтейства: Западное и Левантийское. Вице-адмирал маркиз де Конфлан командовал Западным или Брестским флотом, вице-адмирал граф Даше — Левантийским или Тулонским. Это были опытные моряки, но уже в почтенном возрасте. В 1773 г. в главный корпус входили офицеры, имеющие чин генерал-лейтенанта, флагмана, капитана, лейтенанта и мичмана первых рангов.

В течение следующих трех лет Жан Батист принял участие в нескольких экспедициях. В январе 1775 г. он вышел в море на фрегате “Предусмотрительный”, оборудованном под транспорт, который из Лориена направился на Сент-Люсию и спустя пять месяцев благополучно вернулся в Рошфор, где был разоружен. Затем Жан Батист провел девять месяцев в Карибском море на борту “Ласточки”. Этим корветом, на котором недавно сменили внутреннюю и внешнюю обшивку, командовал лейтенант 1-го ранга Даббади. “Ласточка” вышла в море 23 ноября 1775 г., “воспользовавшись новолунием”, и вернулась в Рошфор 6 августа 1776 г. Следующей осенью — новое плавание, на этот раз на лихтере “Лосось” под командованием дядюшки, лейтенанта 1-го ранга де Вутрона.

Вернувшись в очередной раз с Антил в июле 1777 г., Жан Батист обнаружил, что во всем Рошфоре кипят страсти. Город только что посетил граф д'Артуа, и молодые люди из негоциантов позволили себе надеть шпаги, сопровождая королевского брата, что является непозволительным присвоением чужих прав; особенно возмущались этой узурпацией гардемарины.

Теперь очередь другого высокого гостя — императора Иосифа II Габсбурга, брата Марии-Антуанетты. Он путешествовал инкогнито — под именем графа Фалькенштейна. В апреле он прибыл в Париж, его манеры, в которых надменность сочетается с приветливостью, поражают, но в конце концов пленяют всех. Он посетил арсенал, госпиталь и даже места заключения. Офицерский корпус присутствовал на блистательном приеме, который начальник порта, генерал-лейтенант Ле Вассор де Ла Туш Тревиль дал в честь Его Императорского и Королевского Величества в своей прекрасной резиденции, возведенной в эпоху регентства. Жан Батист был среди приглашенных и мог приветствовать одного из самых могущественных монархов Европы, живо интересовавшегося Рошфорским портом.

Скоро Жан Батист надолго простится с семейным очагом.

Война с Англией

Новое царствование и флот

Людовик XV скончался в 1774 г. после пятидесятидевятилетнего правления. На трон взошел его внук. Людовику XVI двадцать два года; груз ответственности, возложенной на него, слишком велик для его неокрепших плеч. Он любит свой народ, он давно мечтал облегчить его положение и намерен приступить к проведению серьезных реформ. Но Европа входит в период коренных общественных изменений; нужна железная воля, чтобы подчинить себе ход событий — ее-то юному монарху и недостает.

К флоту Людовик XVI питает глубокий интерес — особенно к морским экспедициям, географии и картографии. По словам историка Этьена Тайемита, “из королей, правивших Францией до 1789 г., Людовик XVI больше всех интересовался вопросами, связанными с флотом, и лучше всех в них разбирался. Ничего удивительного, что в это время королевский флот пережил период наивысшего расцвета: это касается и его административных учреждений, и его боевой готовности”.

Буржуа де Боин был смещен: король недоволен его действиями. Должность министра в течение трех месяцев занимает Тюрго, бывший интендант Лиможского округа. Он успел составить записку о финансовой ситуации департамента, выявив наличие огромных задолженностей — наследство предыдущего министра. Убежденный реформатор, он полагал, что экономическое и финансовое оздоровление возможно лишь при условии сохранения мира. С финансами дело обстоит вообще неважно. Значительная часть офицеров не получала жалования вот уже семь месяцев. Король, узнав об этом, платит все долги из своих личных средств.

Людовик XVI не отличается воинственными наклонностями: он желает иметь флот, способный надежно оберегать торговые интересы Франции, он думает о научных экспедициях и кругосветных плаваниях, а не о долгой и дорогостоящей войне. Если уж воевать с Англией, то война должна быть молниеносной, иначе ее не выдержат финансы. И вести ее нужно на английской земле, по ту сторону Ламанша. Новый король всерьез рассматривает план высадки в Англии, некогда предложенный его деду графом де Бройлем.

Смерть капитана де Траверсе

Людовик XVI ищет для морского департамента умелого управляющего. Лица, близкие к герцогу де Шуазелю, советуют остановить выбор на графе д'Эннери. Бывший министр высоко ценил его административные способности, проявленные на посту губернатора Сан-Доминго. В 1774 г. граф приехал во Францию, и все его считают преемником Этьенна де Бонна.

Капитан де Траверсе назначен генеральным наместником Сан-Доминго, самого важного административного округа на Антилах, и замещает графа д'Эннери на время его отсутствия.

А “партия де Шуазеля” тем временем настойчиво продвигает шефа полиции Антуана де Сартина на пост министра двора, который занимает Ла Вриллер. Король решает иначе и назначает Сартина морским министром: ему кажется, что в этом департаменте нужна твердая рука, чтобы покончить с разбродом и шатанием в офицерской среде.

Новый министр попросил д'Эннери некоторое время помогать ему советами: особенно ему необходимы сведения о положении дел в колониях. Д'Эннери составил доклад, он вышел чрезвычайно подробным и глубоким.

В конце лета на Сан-Доминго обрушился чудовищный шторм — они нередки в этих широтах. Жан Франсуа де Траверсе “был поражен молнией, и внезапная смерть похитила его у любящей семьи и у всех обитателей Сан-Доминго”[28]. Его перенесли в дом господина де Вилленплена и на следующий день он скончался; его похоронили в церкви Сен Жером в Пти-Ривьер, рядом с Порт-о-Пренсом[29]. Ему был пятьдесят один год, он принял участие в тринадцати морских кампаниях и в двух сражениях. С 1756 г. он являлся кавалером ордена св. Людовика, 1 мая 1772 г. ему присвоен чин майора.

В Рошфоре в доме на улице Руаяль горестную весть получили через три недели. Здесь в это время в перерыве между двумя плаваниями на Антилы находился и Жан Батист. Мадам де Траверсе осталась вдовой с восемью детьми — у нее пять сыновей и три дочери, Казимир недавно умер.

На пороге войны

10 июля 1777 г. Жан Батист сошел с борта “Лосося” в Рошфоре, вернувшись из очередного плавания на Антильские острова. Он тут же написал своим друзьям на Мартинике. Два эти письма хорошо передают атмосферу, царившую в отношениях французского и британского флотов. Они следят друг за другом на всем протяжении побережья, от Дюнкерка до Бордо. Это настоящая демонстрация силы.

“Господин де Ла Мот-Пике, капитан “Могучего”, вооруженного семьюдесятью четырьмя пушками, крейсируя на небольшом расстоянии от устья Бордо, обнаружил английский корабль того же класса “Молниеносный”[30]. Корабли пошли на сближение с наведенными пушками и с зажженными фитилями в руках у комендоров; обменявшись с нашим кораблем сигналами, англичанин попросил принять его шлюпку с презентом, в чем получил согласие. Мы получили копровую бабу, образец нового руля и скребок для очистки подводных частей суда без килевания. Господин де Ла Мот-Пике ответил несколькими бочками вина. Под конец господин де Ла Мот-Пике спросил англичанина о цели его плавания. Тот сообщил, что крейсирует в поисках мятежников. Наш капитан предложил действовать сообща, и англичанин удалился восвояси.

Французский капитан при сильном ветре в течение суток держался на расстоянии пистолетного выстрела от “Молниеносного”, повторяя все его повороты, пока англичанин не ушел в открытое море. Господин де Ла Мот-Пике увел корабль в Брест и сообщил о происшествии. Министр дал его действиям высокую оценку”.

В такой обстановке приход транспортных кораблей с Антильских островов становится предметом постоянного беспокойства. Полковник Луи Абраам де Траверсе, старший брат покойного Жана Франсуа и опекун его восьмерых детей, выражает в письме, написанном следующей зимой, немалую тревогу в связи с опозданием транспорта “Загадка”, в трюме которого находятся четырнадцать бочонков сахара — плоды урожая “Гран Серона”. Он вообще относился к своим обязанностям опекуна с истинным рвением. Наконец транспорт встал на рейд Ла-Рошели, и он смог вздохнуть с облегчением.

* * *

Напряжение между Версалем и Лондоном постоянно растет, в любую минуту можно ожидать разрыва дипломатических отношений. Это хорошо видно из второго письма, написанного Жаном Батистом несколько недель спустя.

“Мы на пороге войны. Все убеждены, что столкновение неизбежно и что достаточно любой малости для начала военных действий. Английский посланник лорд Стормонт недавно вручил французскому двору ноту, в которой выражается недовольство по поводу любезного приема, оказываемого в наших портах инсургентам, и помощи, им предоставляемой. Он предупредил, что в случае продолжения подобных действий английский король будет вынужден рассматривать их как объявление войны. С нашей стороны маркиз де Ноай весьма сухо ответил, что Англия вправе поступать, как ей заблагорассудится, и что мы сохраняем за собой такое же право.

Общее мнение заключается в том, что с этого момента все пути для отступления отрезаны. На флоте сразу же последовали многочисленные назначения. Они производились так поспешно, что в приказах даже не указывались имена офицеров, получавших повышение в звании. Писали просто “от такого-то до такого-то” — вещь, ранее невиданная. Правда, говорят, что лорд Стормонт имел беседу с господином де Морепа, закончившуюся к обоюдному удовлетворению”.

“Любезный прием, оказываемый в наших портах инсургентам”, весьма способствует росту напряженности между Версалем и Лондоном. А кто такие “инсургенты”? Англичане называют так мятежных жителей тринадцати английских колоний в Северной Америке[31], занимающих на атлантическом побережье территорию длиной в две тысячи семьсот километров от Канады до штата Джорджия. Внутрь материка она простирается на триста — триста пятьдесят километров.

Восстание в Америке

Долго нараставшие противоречия столкнули между собой Англию, Северную Америку и Францию; вскоре к этому конфликту присоединилась и Испания.

Франция не может простить Англии потерю своих колоний. К тому же, теперь свобода морских перевозок для нее существенно ограничена. Испания стремится вернуть Ямайку, ключ к Антильским островам, потерянный ею в 1655 г., когда Кромвель направил туда эскадру адмирала Пенна. Тринадцать английских колоний в Америке выступают против непомерных финансовых требований метрополии. Последней каплей стала политика торговых ограничений, проводимая правительством Георга III. Протест колоний вызвали также новые налоги, введенные английским парламентом, где колонии никак не представлены. Отсутствие собственного представительства в парламенте — одна из важнейших причин их недовольства.

Серьезными беспорядками сопровождались попытки англичан пресечь контрабандную торговлю и репрессии, с помощью которых они вводили налог на сахар (Сахарный акт 1765 г.). Еще один косвенный налог, связанный с введением гербовой бумаги, также встретил в колониях очень неприветливый прием.

Виргинская ассамблея еще раньше выражала свой протест, объявляя бойкот английским товарам; была даже направлена петиция королю Георгу III. Некоторые поборы были отменены, но повышение таможенных тарифов на чай вновь вызвало взрыв негодования у “сыновей свободы”. 6 декабря 1773 г. произошли события, вошедшие в историю под именем “Бостонского чаепития”: огромное количество ящиков с чаем было потоплено в море. Англичане закрыли Бостонский порт вплоть до возмещения всех убытков.

Таможенные сборы на чай были отменены, но их заменили новые, еще более тяжелые налоги; кроме того, кораблям, следующим из Индии, теперь надо было проходить таможенную проверку в одном из английских портов и лишь после этого их допускали в Америку.

В истории американской борьбы за независимость выделяются два события. Во-первых, это первый конгресс, объединивший в октябре 1774 г. депутатов из тринадцати штатов. Во-вторых, это Декларация независимости, провозглашенная 4 июля 1776 г. Конгрессе в Филадельфии проголосовал за Декларацию прав человека. Джордж Вашингтон был назначен главнокомандующим армией инсургентов, и король Англии объявил колонии мятежными, британские войска заняли Нью-Йорк.

Военные демарши, описанные Жаном Батистом де Траверсе, являются показателем того, сколь велико было колебание умов, причем в правительстве оно было не меньше, чем среди народа. И так обстояли дела не только во Франции, но и в Англии и в Америке.

Готовы ли американцы к такому решительному конфликту? Десятью годами ранее, а именно в 1767 г., Шуазель, который после Парижского трактата склонялся к тому, чтобы сыграть на недовольстве в английских колониях и перенести главный театр действий в Америку, направил туда барона де Кальба в качестве своего секретного агента[32]. В своих донесениях во Францию он характеризовал состояние умов в колониях: “У всех местных жителей наблюдается сильная тяга к независимости; рано или поздно страна станет столь могущественной, что не потерпит, чтобы ею управляли издалека. Пока же колонии еще крепко связаны с метрополией и брожение умов не проявилось на поверхноemu. К тому же, несмотря на присущий им мятежный дух, жители колоний крепко привязаны к своей прежней родине”.

Дядя Жана Батиста, Жан Пьер дю Руссо де Файоль[33], отплыв на “Виктории” в 1777 г. в Америку вместе с Лафайетом, опишет в весьма жестких выражениях увиденное там брожение умов и состояние армии:

“Нельзя сказать, что общее дело как-то объединило американцев. Тщеславие — их злейший бич. Все хотят быть офицерами и никто не хочет быть солдатом: цена им грош в том и в другом случае. В армии у них царит полнейшая анархия, и среди офицеров еще больше, чем среди солдат. Нет никакого представления о дисциплине. С их невежеством и фанфаронством они не продержатся и дня против любого английского генерала: вся страна может быть завоевана с величайшей легкостью. Самое удивительное, что это до сих пор не было сделано. Здесь, без сомнения, действуют политические резоны”.

Хотя колонии объявили о своей независимости, сомнения еще остаются. Многие задаются вопросом: способны ли они противостоять могучим английским армиям? Значительная часть американцев страшится будущего, потому что не верит в свои силы. Они готовы вновь подчиниться метрополии и обращаются к Лондону с мирными предложениями, которые были вотированы на осенней сессии 1775 г. В английском парламенте треть депутатов готова уладить отношения с колониями миром, но две трети выступают за применение силы, что только подбрасывает дров в огонь конфликта. Лорд Шелберн был среди тех, кто видел опасность такого рода непримиримости. “Мирная хартия, — считал он, — отвечает нашим интересам, мы горько пожалеем, если ее отвергнем”.

Итак, в Америке столкнулись сторонники и противники замирения с метрополией, в Англии — сторонники и противники переговоров с колониями. А во Франции обдумывают, где лучше нанести Англии удар. На море только Франция была способна противостоять британскому флоту: у американцев имелись лишь торговые суда.

Людовик XVI серьезно рассматривает план высадки в Англии; он обоснован детальными расчетами и промерами, проведенными по приказу де Шуазеля. Министр финансов Тюрго решительно против участия Франции в освобождении английских колоний: он не без основания считает, что финансы королевства этого не выдержат. Ему нужен мир, чтобы осуществить во Франции реформы. Но король знает, что англичане хотят войны и многие в Версале тоже хотят войны, отражая настроения армии и флота.

За вмешательство в американский конфликт выступают три члена кабинета. Министр иностранных дел граф де Вержен считает, что поддержав бунтующие колонии, Франция собьет с Англии спесь. В военном министерстве принц де Монбарре с той же энергией, что и его предшественник граф де Сен-Жермен, проводит приготовления к войне, будучи рьяным ее сторонником. И, наконец, господин де Сартин, продолживший реформаторскую линию, начатую обоими Шуазелями, мечтает о серьезном деле, в котором французский флот доказал бы, что он ничуть не уступает английскому.

По приказу морского министра во всех арсеналах разворачивается лихорадочная деятельность. Он привлекает к работе двух знаменитых металлургов: лотарингца Иньяса ле Ванделя и “англичанина” Уильяма Уилкинсона, которому лучше кого-либо другого известно, как поставлено литейное дело в Великобритании. Эта деятельность приносит плоды. В 1780 г. французский флот насчитывает восемьдесят два корабля и семьдесят один фрегат — прежде Франция никогда не имела таких больших военно-морских сил.

По ту сторону Ламанша тоже не теряют времени даром. Каждую неделю Вержен получает от своего секретного агента Фронтьера, которому поручено наблюдать за работой английских военных верфей, шифрованные донесения; вместе с докладами посла господина де Гина они дают ему полную картину английских военных приготовлений.

Так английский и французский флоты идут к неизбежному столкновению: конфликт, не снятый, а лишь притушенный Парижским трактатом, готов вот-вот разразиться. В одном лагере оказываются те, кто уже пятнадцать лет мечтает о “реванше”, и поборники свободы и равенства, чей голос начинает звучать все громче.

Ритор ложи “Совершенная гармония”

Жан Батист узнал о том, что тринадцать британских колоний, бросив дерзкий вызов метрополии, провозгласили независимость, когда находился на борту “Ласточки”, готовой к отплытию из Фор-Руаяля. 6 августа 1776 г. он уже был в Рошфоре и, надо полагать, подобно всем флотским офицерам раздумывал над тем, как это событие изменит его жизнь.

Многие проявили при этом известии патриотический пыл, но есть и такие, и их тоже не мало, кто считает эти чувства патриотизмом дурного толка. С недавних пор люди, придерживающиеся подобных мыслей — а к ним принадлежит даже комендант порта Ле Вассор де Ла Туш, — собираются в кружки и ассамблеи, где говорят о любви к человечеству, о прогрессе, читают труды энциклопедистов. Здесь Жан Батист услышал об обществах “свободных каменщиков”, которые трудятся во имя свободы, во имя распространения идей всеобщего равенства и братства.

30 сентября 1776 г. Жан Батист попросил принять его в недавно образованную масонскую ложу “Совершенная гармония”, которая состояла почти исключительно из военных, многие ее члены были его знакомыми и друзьями.

Основатель “Совершенной гармонии” лейтенант Бофвье де Луэри направил 30 ноября 1776 г. в “Великий Восток” прошение о регистрации; его подписали также шевалье де Морвиль, Бид де Морвиль, Морвиль де Лангль, де Бузе, Батлер, Форну и Жан Батист де Траверсе. К прошению был приложен список членов, включавший двадцать пять фамилий: брат Траверсе значился в нем в качестве ритора ложи “Совершенная гармония”[34].

Однако только 18 марта 1778 г. Жан Батист был принят в члены рошфорской ложи, которая тем временем вошла в состав ложи “Великий Восток” и ее статуты были утверждены отделением в Бресте; поручителем Жана Батиста выступал бывший интендант Рошфорского порта де Живри.

В конце XVIII в. во франкмасонских братствах состояли по большей части только аристократы и нотабли. Понятие свободы для них не распространялось на того, кто в обычной жизни был лакеем или мелким служащим: в ложах таковые в лучшем случае выполняли роль слуг.

В 1771 г. великим магистром ложи “Франция” был герцог Шартрский, а его правой рукой и истинным руководителем и реформатором ложи — Анн Сижизмон де Монморанси-Люксембург, первый вельможа Франции. Лафайет, Ноай, Ла Туш-Тревиль, Лозен, Шуазель, Клермон-Тонер, Дюваль Депремниль, доктор Гильотен, бальи де Сюфрен, Бурбон-Кон де, де Шарет, граф Строганов — вся французская элита входила в масонские ложи. Революция уже на пороге, но в масонских ложах, большинство членов которых составляла высшая аристократия, высокопоставленные клирики, королевские чиновники высокого ранга и военные, никто и не думал покушаться на королевскую власть.

Начиная с 1782 г. либеральные философские идеи постепенно проникают и в масонскую среду: за время Войны за независимость большинство ее видных участников стали масонами — Рошамбо, Вашингтон, Корнуоллис.

Десятью годами позже Жан Батист де Траверсе встретит на берегах Невы многих своих знаменитых собратьев: адмирала Нассау-Зигена из ложи “Сен-Жан де Монморанси”, писателя Жозефа де Местра из ложи “Три каменщика из Шамбери”, графа де Ланжерона, Огюста Прево де Люмьяна, герцога де Ришелье, будущего губернатора Одессы, из ложи “Объединенные драгуны” — всех тех, для кого лозунг “свобода, равенство, братство” окрашен воспоминаниями об иллюзиях молодости и горьким разочарованием зрелых лет.

Лафайет: “За свободу угнетенных народов”

В напряженной атмосфере этих лет дает о себе знать новое философское и идеалистическое течение мыслей, не смущающееся приземленным практицизмом Тюрго. Просвещенные умы эпохи, поддержанные масонскими ложами, выступают за свободу угнетенных народов: короля призывают прийти на помощь инсургентам.

Юные французские аристократы, воодушевленные новыми идеями, готовы бороться против британского деспотизма. Уже в 1776 г. в Америку тайно отправляются первые добровольцы: Ланглуа дю Буше, Моде дю Плесси, Арман де ла Руэри, прозванный полковником Арманом, Пьер Шарль Ланфан — будущий проектировщик Вашингтона, Беше де Префонтен, которому суждено стать первым начальником военной академии в Вест-Пойнте, и многие другие, чьи имена история не сохранила.

Чуть позже на корабле “Виктория” отплыл в Америку девятнадцатилетний маркиз де Лафайет. Организовали эту экспедицию Шарль Франсуа де Бройль маркиз де Рюффек — автор плана вторжения в Англию, в прошлом глава тайного кабинета Людовика XV, и его секретарь Франсуа Огюст дю Буамартен. “Виктория” вышла в море 26 марта 1777 г., унося к берегам Америки Армана дю Мотье маркиза де Лафайета, пылкого капитана драгунов, ставшего генерал-майором американской армии. Это превращение совершилось благодаря соглашению, подписанному в Париже 7 декабря 1776 г. представителем американского конгресса Сайласом Дином, самим Лафайетом и бароном де Кальбом. В этом соглашении оговаривались чины, которые Лафайету и его спутникам будут присвоены в американской армии.

“Виктория” бросила якорь в Чарльстоне в июне 1777 г. после необычно долгого, но обошедшегося без происшествий плавания. Маленький отряд из двенадцати французских дворян, исполненных самых свободолюбивых идей, прибыл в Америку. Кроме Лафайета и ветерана разведки полковника барона де Кальба, недавно вернувшегося из своей второй секретной поездки к инсургентам, в него входили братья Буамартены, Луи де Жима, будущий адъютант Лафайета, получивший чин майора, шевалье де Вальфор, шевалье дю Франваль и двоюродный брат отца Жана Батиста — Жан Пьер дю Руссо шевалье де Файоль. Последний, двадцатисемилетний капитан инфантерии, по соглашению с Сайласом Дином был возведен в чин полковника американской армии.

“Просвещенные” представители французской знати не желают принимать во внимание те экономические реальности, на которые указывает министр финансов. Тюрго и сменивший его Некер с ужасом констатируют головокружительный рост военно-морского бюджета: сорок два миллиона в 1774 г., сто тридцать пять миллионов в 1778 г., сто восемьдесят восемь миллионов в 1780 г.[35]Эти цифры близки к тем, которые мы находим в дневнике Траверсе, где указывается, что общие расходы на французский флот с 1775 по 1780 г. составили шестьсот девяносто шесть миллионов[36]. Бюджет английского флота в 1780 г. равнялся ста девяноста восьми миллионам, что также ложилось тяжелым бременем на казну.

Помощь мятежным колониям

Соединенные Штаты остро нуждаются в оружии, и они получают его из Франции. Получают неофициально — Версаль уклоняется от прямой поддержки американских инсургентов. Но он не препятствует частным лицам заниматься своими частными торговыми делами. И таких находится много. Нантские негоцианты, друзья Франклина, поставляют в Америку порох — пусть поставляют, лишь бы он был не из королевских арсеналов. Карон де Бомарше, основав торговую компанию, грузит на зафрахтованные суда оружие и боеприпасы и шлет их в Америку в обмен на продовольствие.

Американцы откровенно блефуют, заявляя, что их солдаты прекрасно экипированы, им платят звонкой монетой, у них отличные командиры, что в американской армии пятьдесят тысяч человек под ружьем и еще столько же волонтеров. Цифры явно завышены. И еще: что они не нуждаются ни в чем, кроме боеприпасов, денег и хорошего военного флота.

Франция берется поддерживать бунтующие колонии, веря, что все это истинная правда. Лондон информирован лучше: там известны все слабости инсургентов и известно, что по крайней мере половина всего населения колоний продолжает считать себя подданными английского короля. Если бы американцы честно сообщили, что у них нет ни ружей, ни пороха и что почти половина из них не желает отделяться от доброй старой Англии, то в Версале, безусловно, хорошо бы подумали, стоит ли оказывать Америке помощь.

В 1776 г. в Париже появился Сайлас Дин, представляющий американский конгресс. Он настойчиво просит амуниции, оружия и боеприпасов на двадцать пять тысяч солдат. В марте 1781 г. конгресс пошлет во Францию другого своего блистательного эмиссара, полковника Джона Лоуренса, который также будет требовать и требовать — порох, кремни, ружья, мортиры, свинец, железо, пушечные фитили. Чтобы удовлетворить потребности американских инсургентов, Франции приходится залезть в долги: Вержен берет у Голландии заем в десять миллионов ливров[37].

Тайный военный союз

В декабре 1776 г. во Францию прибыл Бенджамин Франклин, один из самых искусных “пиарщиков” всех времен и народов. Он просит денег и добивается заключения союза с Францией. Он прост в обращении — недаром его прозвали “добряком” — и пользуется в парижском обществе немалой популярностью. Его попытки примирить Лондон и Филадельфию потерпели крах, и теперь он намерен “обольстить” Версаль, что ему блистательно удается.

6 февраля 1778 г. в отеле Куаслен, что на площади Людовика XV[38], Североамериканские Соединенные Штаты и Франция заключили “договор о дружбе и торговле”. С французской стороны договор подписали Конрад Жерар, секретарь государственного совета, а с американской — Бенджамин Франклин, Сайлас Дин и Артур Ли. Одновременно был подписан тайный договор о военном союзе. Первый договор означал, что Франция негласно признала независимость Соединенных Штатов, второй — что обе стороны предвидят неизбежность войны.

Для Франции это тайное соглашение обернулось весьма серьезными последствиями. 13 марта французский посланник в Англии маркиз де Ноай вручил лорду Уэймонту ноту, в которой Лондон официально уведомлялся о признании Францией независимости Соединенных Штатов. Король Англии Георг III отозвал из Франции своего посла, лорда Стормонта. Маркиз де Ноай со своей стороны также покинул Англию. Оба посла оставили свои резиденции, не отдав прощальных визитов королям.

20 марта король Франции впервые принял в Версале послов тринадцати соединенных колоний. Конрад Жерар назначен полномочным министром при североамериканском конгрессе. Главная цель его миссии — ратификация франко-американского договора. Договор опубликован в Соединенных Штатах и одна из его статей гласит: “Политика зиждется на философии и на взаимной симпатии двух наций”.

Такова хроника событий, которые способствовали окончательному разрыву отношений между Лондоном и Версалем; они вписаны в сложный исторический контекст, где немалую роль играют обиды Филадельфии и Мадрида. Непростые взаимоотношения втянутых в конфликт стран вскоре приведут к крупномасштабной войне на море, в которой Жану Батисту де Траверсе суждено участвовать в течение ближайших трех лет.

Американская кампания адмирала Дэстена

13 апреля Конрад Жерар, полномочный министр, и Сайлас Дин, представитель конгресса, поднялись на борт “Лангедока”, стоявшего на тулонском рейде. Оба путешествуют под псевдонимами: Жерар зовется господином де Мюнстером, Дин — господином Дарси. Командует “Лангедоком” адмирал Дэстен, который только что получил диковинное звание — “вице-адмирал флота, действующего в морях Азии и Америки”. Это вице-адмиралтейство было создано специально для него.

Дэстен командует эскадрой, которую Франция направила на помощь Америке. В ней двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. Она должна выйти к берегам Северной Америки, разорвать сообщения английских гарнизонов и оказать помощь инсургентам в восстановлении торговых связей с Европой, которая обеспечивает их амуницией и вооружением. Эскадра должна брать под охрану также все торговые суда, следующие через порты Антильских островов.

Эскадра адмирала Дэстена снимается с якоря в Тулоне, а тем временем в Бресте граф Дорвилье готовится померяться силами с адмиралом Августом Кеппелем. Эти приготовления должны привлечь внимание англичан и убедить их в том, что корабли, крейсирующие в Средиземном море, не направляются в Америку, а предназначены для усиления Западного флота. В итоге английская разведывательная эскадра идет на перехват французских кораблей.

Эскадра Дэстена прошла Гибралтарским проливом, но ею остался незамеченным английский фрегат и вскоре в Лондоне становится известно, что французские корабли взяли курс на Америку.

Крещение огнем у Уэссана

С января 1778 г. в Бресте по приказу морского министра спешно вооружали корабли.

Берега Бретани от рейдов английских кораблей охраняет “Артуазец” — командует им граф Дамблимон[39], на борту находится рота фузилеров под командованием Жана Батиста де Траверсе[40]. У англичан много шпионов, но начальник порта действует решительно: по обеим сторонам Ламанша хорошо помнят, как несколько лет назад был казнен английский шпион, пытавшийся раздобыть планы Бреста.

К июню полностью готовы к выходу в море три эскадры Западного флота[41]. Господин де Сартин назначил командующим графа Дорвилье — за его плечами пятьдесят девять лет службы на флоте, он пользуется репутацией осторожного и мудрого флотоводца. Он получил чин генерал-лейтенанта.

15 числа Траверсе вместе с Дамблимоном, оставившим капитанский мостик де Тушу, перешел с “Артуазца” на “Мстителя”, который входил в третью дивизию бело-голубой авангардной эскадры под командованием генерал-лейтенанта дю Шаффо, весьма искусного тактика. Ему семьдесят лет, но в сражении он дерзок и отважен.

“Мститель”, на который я был назначен после “Артуазца”, был красивый корабль, вооруженный шестьюдесятью четырьмя пушками и украшенный скульптурами Каффери — господин де Шуазелъ согласился принять его у Ост-Индской компании как возмещение ее долгов. “Мститель” выделялся среди других кораблей своей медной обшивкой. Что ждало нас на корабле с таким многозначительным названием?

Для участия в этой кампании отобраны лучшие моряки. Ближайшим помощником Дорвилье назначен флагман де Гишен, имеющий в своем распоряжении капитана де Водрея и майора дю Павийона, считающегося лучшим тактиком в Европе. Арьергардом командует флагман Ла Мот-Пике; только с таким огромным опытом, как у него, можно справиться с доставшейся ему ролью — быть на своем восьмидесятичетырехпушечном “Святом Духе” одновременно наставником и подчиненным весьма юного генерал-лейтенанта герцога Шартрского. К этому списку надо прибавить еще одного моряка — флагмана де Грасса, ему суждено большое будущее.

К походу готовятся тридцать два корабля, в том числе два трехдечных, восемь фрегатов, пять корветов и один люгер. Все они стоят в полной готовности на брестском рейде, и Дорвилье каждый день ждет гонца из Версаля с приказом об отплытии. Но в Версале медлят: король и Сартин страшатся бросить прямой вызов британскому королевскому флоту. Наконец колебания отброшены, но призыв к некоторой осторожности звучит даже в боевом приказе: вступать в сражение с англичанами лишь в случае крайней необходимости. На это генерал-лейтенант ответил не без гордости, что тешит себя надеждой если не побить англичан, то по крайней мере не показать им кормы.

Жан де Кар, которого Дорвилье отправил на разведку, обнаружил двадцать английских кораблей на траверсе Портсмута. 8 июля шевалье дю Павийон, майор в составе белой эскадры, передал с “Бретани” приказ по флоту: “с якоря сниматься.” Одиннадцать кораблей авангарда, среди которых и корабль Жана Батиста, медленно подтягиваются к выходу с рейда. Первым идет “Корона”, подняв на мачте бело-голубой флаг дю Шаффо. “Мститель” — в центре колонны, на его бизань-мачте — треугольный флаг третьей дивизии. Толпа зрителей, привлеченных этим феерическим зрелищем, наблюдает, как корабли покидают огромный рейд. Эскадра берет курс в Атлантический океан, разведку и охрану осуществляет фрегат “Ифигения” под командованием лейтенанта 1-го ранга де Керсена.

Дорвилье, собрав всех капитанов на своем флагманском корабле, зачитал им последний приказ короля, в нем говорилось, что надо энергично атаковать противника и в бою держаться до последней возможности. Об этом вспоминал Жан Батист:

“Когда господин Дамблимон вернулся от адмирала на “Мститель”, он передал нам королевский наказ. Голос его дрожал от волнения. Мы дружно вскричали: “Да здравствует король, смерть англичанам!” Пришло время отомстить за Францию — таково было общее чувство. А я не мог не вспомнить своего отца, когда он защищал Мартинику от англичан, слезы своей матери, узнавшей, что в “Гран Сероне” хозяйничают англичане. И вот, наконец, мы на пути, ведущем к славе! Но как же он будет долог.

Несколько дней, посвященных различным учениям, тянулись для нас, рвущихся померяться силами с противником, бесконечно, пока утром 23 июля мы не увидели на горизонте большое скопление парусов. Это были англичане. Я не мог оторвать глаз от их кораблей”.

Эскадра Дорвилье находилась с наветренной стороны и ей необходимо во что бы то ни стало сохранить это преимущество. Адмирал приказал двадцати семи кораблям выстроиться в линию баталии, оставив остальные в резерве. На флагмане взвился сигнал: “к бою готовьсь, от ветра на четыре румба, порядок обычный: авангард, кордебаталия, арьергард”.

Заметив, что адмирал Кеппель намерен атаковать французский арьергард, Дорвилье развернул всю свою эскадру с тем, чтобы оттеснить англичан на ту позицию, которую они хотели заставить занять французов. Новый сигнал с флагмана: “переменить линию баталии, перестроиться под ветер”.

Адмирал расставляет свои корабли, как шахматист фигуры. Дивизия графа дю Шаффо, в которую входит “Мститель”, оказалась в хвосте, а дивизия герцога Шартрского выдвинулась вперед. Утром 27 июля установился ветер с оста: Дорвилье приказал выстроиться в линию баталии, и в одиннадцать часов голубой эскадрой был открыт огонь, который продолжили остальные дивизии по всей линии; каждый французский корабль свалился с английским. Бомбардировка с обеих сторон продолжалась около трех часов. Французские комендоры целили в неприятельские мачты: их меткая стрельба уравновешивала превосходство противника в количестве орудий. Англичане палили большей частью вхолостую, не нанося противнику большого ущерба.

Сражение вступило в решающую фазу. Сквозь плотный пушечный дым Жан Батист мог видеть, как Дорвилье бросил под всеми парусами свою “Бретань” на огромную трехдечную “Викторию” — неприятельского флагмана. Этот дерзкий маневр заставил поволноваться адмирала Кеппеля, которому к тому же сильно досаждала меткая стрельба “Бретани” и пришедших ей на помощь “Великолепного” и “Фанфарона”. На них в свою очередь устремился “Молниеносный”[42], на мостике которого возвышалась фигура грозного Джона Джервиса, но и он попал под огонь батарей “Бретани”. Лорд Ричард Кевендиш, брат герцога Девонширского, находившийся на “Виктории” в качестве волонтера, скажет потом, что адмирал Кеппель, с которым он находился безотлучно, “был так обескуражен атакой “Бретани”, что не пришел в себя до конца сражения”[43].

Сражающиеся корабли сблизились на такое расстояние, что матросы на реях могли быть поражены мушкетным выстрелом. Огонь велся жестоко с обеих сторон, но скорострельность у французов была выше.

На кораблях арьергарда дю Шаффо, де Боссе, де Ниель, де Реаль, Митон де Женуйи, де ла Грандьер, де Тробриан, Дамбли-мон готовы в любую минуту вступить в бой.

Мы подошли к неприятелю на дистанцию пистолетного выстрела и оказались в самом центре сражения. Господин дю Шаффо передавал нам свои команды со “Славного” капитана де Боссе. Мы слышали, как Дамблимон вскричал: “За дело, господа!”

“Корона” вступила в бой с “Королевой” и “Сэндвичем”. “Мститель”, “Шустрый” и “Амфион” держались выше всяких похвал, хотя им приходилось туго. Дю Шаффо рухнул на палубу “Короны” с раздробленным плечом. Еще два часа ожесточенного боя. Жан Батист, как зачарованный, смотрел с полуюта на огромные трехпалубные английские корабли с их грозно нависающими верхними батареями — по сравнению с ними французские корабли казались карликами. Сквозь пушечный дым с трудом удавалось различить раскачивающиеся мачты с болтающимися на них обрывками парусов.

Английский арьергард отброшен и удаляется под огнем французских эскадр. Многие сильно поврежденные английские корабли уходят с линии огня. Сражение закончилось на рассвете 28 июля, и когда ночная мгла рассеялась, Дорвилье с удивлением увидел берега острова Уэссан — адмирал считал, что до него не меньше двадцати пяти лье. Английская эскадра исчезла, воспользовавшись для отступления покровом ночи.

Из французских кораблей ни один серьезно не пострадал, но среди личного состава потери тяжелые. Тела моряков, павших за честь французского флота, сложены на палубе “Мстителя”. Французы в этом бою потеряли шесть человек, двадцать пять было ранено. На обратном пути им удалось захватить английского корсара — это был “Святой Петр” с двадцатью двумя пушками. Его привели в Ориен вместе с еще одним судном водоизмещением в восемьсот тонн, которое этот корсар взял на абордаж. Эти дополнительные призы украсили триумфальное возвращение флота.

Победа у Уэссана имела отклик по всей Европе. Флот Людовика XVI доказал, что он способен противостоять англичанам. Франция удовлетворила законное чувство мести и поверила в свои силы; ее торговые суда с большей уверенностью отправляются в Атлантику из портов Нанта, Ла-Рошели и Бордо — Сартин может вздохнуть с облегчением.

А на другой стороне Ламанша царит траур. Адмирал Август Кеппель был предан военному суду. Потерпеть поражение от французов — это преступление и ему дорого пришлось за него заплатить.

Корабли генерала Дорвилье вернулись в Брест, а Жан Батист сошел на берег в Ориене, куда “Мститель” 29 июля 1778 г. доставил свой трофей. К радости от победного похода добавляется предвкушение двухнедельного отпуска, Жан Батист уезжает навестить семью в Рошфор.

Вскоре предстояло новое плавание на Антильские острова. 12 августа Жан Батист взошел на борт фрегата “Ифигения” в качестве старшего помощника, капитаном на “Ифигении” был Арман де Керсен[44], прославившийся тем, что перед сражением у Уэссана захватил английский корвет “Быстрый”.

“Ифигения” — фрегат недавней постройки, с тридцатью шестью пушками, корпус обшит медью — на этом специально настаивал де Керсен. Он должен сопровождать транспортные суда, которые везут на Антильские острова тысячу двести солдат, и затем будет находиться в порту Фор-Руаяля.

С эскадрой Дэстена в Карибском море

В Фор-Руаяль “Ифигения” пришла в конце ноября, а 8 декабря ее включили в эскадру вице-адмирала Дэстена, которая завершила североамериканскую кампанию, произведя в июле и августе ряд операций у Ньюпорта и Нью-Йорка, но к большому разочарованию Филадельфии и Версаля так и не вступив с англичанами в серьезный бой.

По прибытии на Мартинику Дэстену, согласно королевскому указу от 2 апреля, перешло командование всеми вооруженными силами в пределах Наветренных островов, которыми раньше командовал маркиз де Буйе, ставший теперь подчиненным Дэстена. Новый командующий чувствует, что ему нужно утвердить свой авторитет какой-нибудь блестящей военной акцией. Как раз в это время пришло известие о высадке англичан на острове Сент-Люсия. Этот остров находится между Мартиникой и Гваделупой и является важнейшим стратегическим пунктом; англичане с французами давно оспаривают его друг у друга.

Пополнив экипажи кораблей и включив “Ифигению” в состав своей эскадры, Дэстен 14 декабря вышел в море; его сопровождал маркиз де Буйе, который должен был командовать десантом. Однако несмотря на все усилия, французам не удалось одержать верх над войсками генерала Гранта, а семь кораблей контр-адмирала Беррингтона, вставшие на мертвый якорь в проливе Сент-Люсия, успешно противодействовали двенадцати французским кораблям, которым к тому же приходилось бороться с мощным приливом. Полная неудача, и еще более досадная от того, что не удалось помешать соединению английских эскадр. Действительно, эскадра адмирала Байрона, направлявшаяся на Антилы, вскоре благополучно присоединилась к эскадре адмирала Беррингтона. Англичанам достался на Сент-Люсии выгодный в стратегическом отношении плацдарм, с которого они могли контролировать все действия французов на Мартинике и Гваделупе. Британский флот утвердился в самом сердце Малых Антильских островов и вскоре превзошел по численности французский. Чтобы, по крайней мере, восстановить равновесие сил, из Бреста была срочно отправлена на Антилы эскадра де Ла Мот-Пике.

С борта “Лангедока” Дэстен направил Сартину рапорт с отчетом о своей неудачной экспедиции, добавив, правда, под конец и несколько утешительных известий:

“Ифигения” после пятичасового преследования захватила английский восемнадцатипушечный корвет — это один из лучших кораблей неприятельской эскадры, имеет медную обшивку.

Корвет был замечен на выходе из гавани Сент-Люсии. Сражением умело руководил господин де Траверсе, и он 19 декабря принял командование захваченным кораблем”.

“Церера” — действительно, отличный корабль, во Франции будут довольны. Дэстен приложил к своему рапорту условия сдачи в плен, подписанные английскими офицерами. Во Францию эти бумаги были доставлены на “Шарлотте”, еще одном захваченном у англичан судне, и та же “Шарлотта” привезла в марте 1778 г. приказ о присвоении Жану Батисту де Траверсе чина лейтенанта 1-го ранга. 20 февраля по просьбе Жана Батиста граф Дэстен распорядился перевести на “Цереру” гардемарина Огюста дю Кен де Лонгбрена[45].

Остров Сент-Люсия в скором времени превратился в важнейшую британскую военно-морскую базу, где снаряжались эскадры и откуда выходили на поиски транспортных конвоев английские корсары. 2 апреля Дэстен получил из Парижа депешу, где ему предписывалось в первую очередь озаботиться безопасностью торговых путей.

“С получением сего Вашей эскадре предписывается непрерывно крейсировать, имея берега Мартиники под ветром. Вам же надлежит выделять корабли для сопровождения транспортных судов, направляя их к северу от острова и проводя как можно ближе к береговой линии под прикрытием береговых батарей. Кораблям сопровождения ограничиваться охраной и избегать боевых столкновений с неприятельскими кораблями”.

Дэстен энергично занялся организацией разведки и охранения, отдав соответствующие распоряжения подчиненным ему капитанам — Траверсе на “Церере”, Керсену на “Ифигении”, Лаперузу на “Амазонке”, Бонвалю на “Алкмене”, Фонтено на “Ослепительном” и Капеллису на “Бдительном”. Было захвачено несколько английских кораблей, и “Церера” тоже записала за собой несколько весьма значительных призов[46].

Сражения за Сент-Винсент, Гренаду и Саванну

Чтобы расплатиться за неудачу на Сент-Люсии, адмирал Дэстен решил отбить у англичан острова Сентвинсент и Гренаду, потерянные Францией по Парижскому трактату.

На этих островах производятся в значительных количествах сахар, ром, кофе, хлопок и какао. Местные жители — их зовут караибами — страдают от английского господства и сохраняют верность Франции. Маркиз де Буйе, имеющий разветвленную разведывательную сеть во всех колониях, утраченных в 1763 г., заверяет, что на их поддержку можно смело рассчитывать.

Итак, в июне 1779 г., оставив на Мартинике достаточно сухопутных войск, чтобы не опасаться английского десанта, эскадра Дэстена, усиленная своевременно пришедшими на Антилы дивизиями де Грасса, Водрея и Ла Мот-Пике, взяла курс на остров Сентвинсент. Десять фрегатов обеспечивали боевое охранение, пять под командованием соответственно Рюмена, Бонваля, Сенсезера, Керсена и Траверсе — следовали в кильватерных колоннах. Утром 16 июня несколько сот солдат высадились на остров, операцией руководили Рюмен, Траверсе и Фонтено. Губернатор острова Моррис капитулировал, и Сентвинсент снова стал французским.

Оставив на острове крепкий гарнизон, корабли Дэстена двинулись на Гренаду. 6 июля на выходе из залива Сент-Джорджес они встретились с эскадрой адмирала Байрона. “С обеих сторон были выказаны чудеса доблести”, — скажет потом виконт де Ноай, который также весьма отличился в этом сражении.

Корабли Водрея, Грасса, Альбера де Риона и Бугенвиля, составлявшие вместе с флагманским кораблем кордебаталию, оказались под ветром. Но в результате сложных и опасных маневров, мастерски проведенных под шквальным огнем с английских трехпалубных кораблей “Монмута”, “Крефтона” и “Льва”, неприятель, несмотря на все усилия Байрона и Корнуоллиса, потерял преимущество ветра. После трех часов кровопролитного сражения Байрон, удивляясь, что его никто не преследует, увел свои сильно потрепанные суда на Сент-Кристофер. Дэстен упустил случай завершить эту блистательную операцию, приведшую к изгнанию англичан с Гренады, захватом четырех английских кораблей, которые с большим трудом дошли до спасительного порта и соединились с основными силами эскадры.

Губернатор Гренады лорд Макартни, племянник премьер-министра лорда Норта, сдался в плен. Его доставили в Ла-Рошель, откуда перевезли в Лимож: граф де Кар решил воспользоваться этой удачей, чтобы обменять Макартни на своего брата, плененного англичанами.

В сентябре адмирал Дэстен получил приказ из Версаля отправить назад все корабли, приписанные к Тулону. В то же время его попросили о помощи французский консул в Чарлстоне и генерал Линкольн, губернатор провинции. Из Саванны постоянно исходила угроза. Чтобы покончить здесь с английским флотом и вынудить армию Прево к сдаче, достаточно будет двух линейных кораблей, пяти-шести фрегатов, трех или четырех вооруженных судов, способных подняться вверх по реке, — так, по крайней мере, казалось поначалу.

Эта просьба не осталась без ответа. 8 сентября 1779 г. французские корабли несмотря на то, что стоянка у Саванны затруднена, встали на якорь и десантировали на берег отряд из трех тысяч шестисот солдат, возглавляемый лично адмиралом Дэстеном — они соединились с силами генерала Линкольна. Им противостояла британская армия под командованием генерала Огюстина Прево[47].

На время отсутствия адмирала командование эскадрой было возложено на графа де Брова. Он отправил несколько фрегатов в свободный поиск. Лаперуз на “Амазонке” после часового боя овладел “Пчелой”, двадцатипушечным фрегатом. Траверсе на “Церере”, Рюмен на “Быстром” и Керсен на “Ифигении”, охотясь вместе, захватили восемь различных судов.

9 октября адмирал Дэстен дал приказ к генеральному штурму, во время которого был ранен двумя пулями. Штурм был отбит, англичане сражались отчаянно, Прево остался хозяином положения. От виконта де Ноайя мы узнаем, что английские офицеры получили приказ учтиво обращаться со всеми пленными французами, как офицерами, так и нижними чинами, и оказывать им всю потребную помощь. Дэстена перенесли в госпиталь в Сандер-Блоте. 23 октября 1779 г. уже с борта “Лангедока” перед тем, как отправиться во Францию, он приказал части своих кораблей взять курс на Гренаду и Сентвинсент.

По прибытии на Гренаду Фонтено и Траверсе надлежало осведомиться о состоянии дел на острове и в случае надобности высадить на берег полк Эно и отряд из двухсот стрелков-волонтеров, снабдив их провизией, амуницией и деньгами. Им предписывалось также произвести разведку неприятельских сил, сосредоточенных в районе Сентвинсента, и высадить на остров полк де Фуа с запасами оружия и деньгами. Задание было успешно выполнено, и корабли, не встретив неприятеля, благополучно пришли в Фор-Руаяль, поступив в распоряжение маркиза де Буйе.

“Церера” осталась на Антильских островах в составе дивизии де Грасса, базировавшейся на Сен-Пьер на севере Мартиники, но у Жана Батиста не было времени даже взглянуть на родной “Гран Серон”: обязанности капитана поглощали его с головой.

Конфузия адмирала Родни

3 февраля 1780 г. из Бреста на Мартинику отправился большой караван судов, имевший шестнадцать кораблей сопровождения. Конвой вел генерал-лейтенант де Гишен на “Короне”. Корабли благополучно прибыли в Фор-Руаяль 23 марта, а 16 апреля эскадра де Гишена, усиленная дивизией де Грасса, в которую входила и “Церера”, взяв на борт три тысячи солдат под командованием маркиза де Буйе, двинулась к острову Барбадос, важнейшему из английских владений в районе Малых Антильских островов.

В проливе, отделяющем Мартинику от острова Доминика, французов встретила соединенная эскадра адмирала Родни и контр-адмирала Хайд-Паркера. Сражение состояло из трех этапов. Эти три даты — 17 апреля, 15 и 22 мая — вошли в историю французского флота под именем “три боя де Гишена”. Трижды на грандиозной сцене Атлантики был разыгран величественный спектакль, действующими лицами которого были два лучших в мире флота.

Жан Батист де Траверсе был одним из активных участников этого действа: начиная с 15 мая его “Церера”, не отставая от “Короны”, преследовала уклоняющуюся от сражения английскую эскадру. Родни только на четвертый день отступления решился принять бой. Не выдержав убийственной канонады, англичане поспешно ушли за горизонт. Поле боя осталось за французами, которые потеряли сто шестьдесят человек убитыми, среди них юного Гишена, но ни одного корабля. У англичан были серьезно повреждены “Альбион”, “Завоеватель” и “Дерзкий”, а огромный семидесятичетырехпушечный “Корнуол” не смог сохранить плавучесть и медленно погрузился в пучину океана. “Церере” тоже пришлось несладко: она оказалась под огнем батарей английского фрегата “Дубовый замок”, которым командовал отважный капитан Уильям Фукс.

Вторая поездка Лафайета в Америку

В то время, когда Жан Батист де Траверсе и его кузен Огюстен дю Кен сражались с англичанами в рядах эскадры де Гишена, их братья Огюст и Пьер Клод на борту “Гермионы” плыли в Америку вместе с маркизом де Лафайетом, для которого это было его второй американской миссией. Восемнадцатилетний Огюст совершал плавание в качестве гардемарина, его кузен Пьер Клод дю Кен де Лонгбрен — в качестве старшего помощника де Ла Туш-Тревиля, капитана “Гермионы”.

Лафайету исполнилось двадцать три года, и он уже носит чин генерал-майора американской армии, что во Франции соответствует чину маршала. Он везет послание короля своему другу генералу Вашингтону, главнокомандующему американской армией. И главное — он везет ему известие о скором прибытии эскадры де Терне[48], которая должна доставить в Америку французский экспедиционный корпус под командованием генерала де Рошамбо.

24 февраля Вержен ознакомил Лафайета с его миссией, подчеркнув, что ее условием является глубочайшая тайна. Неприятель ни в коем случае не должен узнать о назначенном на весну отплытии французской эскадры. Лафайет приехал в Рошфор 9 марта: сделано все, чтобы его приезд прошел как можно более незаметно. Морской министр в письме к Ла Тушу особо отметил, что господину де Лафайету должна быть предоставлена надежная каюта с крепкими запорами, поскольку он имеет с собой бумаги государственной важности. Капитан “Гермионы” получил список пассажиров, к которому ни при каких условиях не может быть прибавлено ни одно имя.

“Гермиона” должна отплыть от острова Экс. Лафайет прибыл на остров за два дня до урочного срока, но отплытие пришлось перенести — штормит и, кроме того, опаздывают “лица”, которые должны сопровождать маркиза. Это американские лоцманы: Сартин лично просил коменданта Рошфора господина де Ла Кари включить их в число пассажиров, опять же с соблюдением всех мер предосторожности. В трюм “Гермионы” загружены тюки с четырьмя тысячами комплектов мундиров для американской армии, общим весом в двадцать тонн. Еще восемь тонн весит багаж Лафайета и его свиты, которую составляют четыре офицера, секретарь и восемь слуг. Среди вещей, которые везет с собой маркиз, немалое место занимают “подарки для дикарей, а именно: тысяча одеял в красно-синюю полоску, двести серебряных медалей с королевскими гербами, пятьдесят длинных карабинов и двести серег[49]”. Продовольствия было взято на полгода, часть пришлось разгрузить.

20 марта 1780 г. “Гермиона” наконец вышла в море со знаменитым пассажиром на борту. Это великолепный фрегат с тридцатью шестью пушками, он выглядит как новый после смены обшивки. Из боя у берегов Португалии с корсаром “Соколом”, которого “Гермиона” в конце концов взяла на абордаж, она вышла сильно потрепанной[50].

Только в открытом море гардемарины узнали, кого везет их корабль. Об этом Огюст де Траверсе написал одному из своих братьев:

“Лишь через четыре дня после выхода из Ла-Рошели господин де Ла Туш-Тревилъ известил нас, что на борту корабля находится маркиз де Лафайет. Мы были ему представлены, он долго и с удовольствием с нами беседовал. Он много рассказывал нам об Америке и генерале Джордже Вашингтоне, против которого в свое время воевал наш дядя Дюкен-Менвиль. Теперь отношения между Францией и Америкой приняли совсем другой оборот[51].

Иногда Лафайет кажется нам старшим братом, он всего на пять лет старше меня и выглядит молодо, хотя манеры у него строгие. Мы к нему очень привязались…”

Пути Траверсе и дю Кенов, родных и двоюродных братьев, постоянно перекрещиваются в Карибском бассейне, где в это время завязывается один из главных узлов мировой истории. Лафайет благополучно достиг берегов Америки и высадился в Бостоне 28 апреля. На этот раз его ожидала восторженная встреча.

В Кадисе

С мадридским двором было достигнуто соглашение о совместном походе на Ямайку, в соответствии с которым корабли генерал-лейтенанта де Гишена должны были прийти в Кадис и соединиться с эскадрой адмирала Дэстена[52]. Де Гишен отправил “Цереру” Жана Батиста де Траверсе впереди своих основных сил: корвет доставил в Европу почту, адресованную министру.

Жан Батист доложил Сартину, что конвой из девяноста пяти транспортных судов, сопровождаемый эскадрой де Гишена, должен прибыть в Кадис через месяц. Его письмо, адресованное министру и написанное на борту “Цереры”, бросившей якорь у Ка-диса, было получено в Версале через несколько дней после того, как Сартина сменил на его посту маркиз де Кастри. Жан Батист писал:

“Милостивый государь,

Донесение графа де Гишена я, следуя его указаниям, передал нашему генеральному консулу в Кадисе с тем, чтобы оно было отправлено дипломатической почтой. Я получил приказ об отплытии 20 августа в четыре часа пополудни, находясь в Кайкоском проливе; часом позже один из фрегатов с подветренной стороны сигнализировал о появлении неприятельского флота в направлении ост-норд-ост. По эскадре была дана команда преследовать неприятеля, преследование продолжалось всю ночь. В восемь утра я опережал передовой корабль эскадры на два лье и с тех пор не имею о ней известий…

Мы шли кратчайшим курсом и с максимальной скоростью; от курса пришлось отклоняться дважды: первый раз меня преследовали два корабля, второй раз — три, но потеря времени была небольшая.

Я опередил эскадру примерно на две недели, но все зависит от погодных условий: ветер мне постоянно благоприятствовал.

Итак, я в Европе, и мне остается лишь просить Вас не оставить меня своей благосклонностью, которой Вы и без того щедро меня наделили, одобрив решение господина де Керсена, назначившего меня капитаном “Цереры”.

…Мне хотелось бы получить командование фрегатом — это дало бы мне возможность отплатить сторицей за все те гонки, которые устраивал неприятель моему маленькому корвету в течение двадцати одного месяца, что я нахожусь на его мостике. Клянусь Богом, Милостивый Государь, я сильно задолжал и при случае расплачусь по всем долгам с величайшей радостью.

Если Вы решите назначить меня вновь на малый корабль, то я просил бы Вас оставить меня на “Церере”. У моего корвета небольшая батарея, он не слишком хорош при сильном волнении, но в спокойной воде демонстрирует самые отменные качества. Его медная обшивка местами пришла в негодность, что чувствительно влияет на ход и что было одной из причин, по которой господин маркиз де Буйе не стал чинить препятствий для моего отъезда в Европу.

Этот генерал желает иметь меня в своем подчинении на Наветренных островах. Если это не расходится с Вашими намерениями, то для меня возвращение туда будет исполнением приятного долга.

“Церера” пропускает воду сквозь обшивку, но немного, и я не думаю, чтобы она нуждалась в серьезном ремонте.

Я имею честь донести Вам, что за время моего командования “Церерой” мы взяли восемь призов, действуя в одиночку. Последним был корсар под названием “Помпея” с четырнадцатью двенадцатифунтовыми пушками и восемью трехфунтовыми; он был захвачен близ Сан-Доминго. В настоящее время я нахожусь в видимости Кадисского залива и вскоре собираюсь зайти в гавань.

Примите, Милостивый Государь, мои уверения в совершенном почтении…”

Жану Батисту нужен корабль с большей площадью парусов, чем у его корвета, которому никак не угнаться за быстроходными неприятельскими судами. Он мечтает о фрегате. Уступая в огневой мощи линейному кораблю, фрегат в скорости намного превосходит его. Фрегат обладает высокой маневренностью, он хорош в каперстве, ему под силу взломать любую блокаду. Командуя фрегатом, Жан Батист рассчитывает “расплатиться” с англичанами “по всем долгам”.

Молодой французский лейтенант разрывается между желанием получить фрегат, который даст ему “возможность отплатить сторицей за все те гонки, которые устраивал неприятель” его маленькому корвету, и остаться на “Церере”, несмотря на все ее недостатки. Он предпочитает быть первым на малом корабле, чем вторым на сколь угодно большом. Вот о чем думает лейтенант де Траверсе осенью 1780 г.

В своем кабинете в Версале новый морской министр Шарль Эжен маркиз де Кастри, маршал Франции, внимательно прочитал послание, адресованное его предшественнику. Оно ему понравилось. Как раз сейчас он занят разработкой новых планов — он готовит большую кампанию на Антилах. У человека, которому будет поручено ее проведение, должны быть надежные помощники. Лейтенанту 1-го ранга де Траверсе недолго ждать положительного ответа.

Герой Войны за независимость

Надо перенести войну в Америку

Оставив безнадежный план высадки в Англии и иллюзорные надежды на помощь испанского флота[53], де Кастри поставил себе задачу убедить короля, что войну нужно вести там, где Франция может оказаться сильнее, т.е. перенести ее в Америку. Идея де Кастри заключалась в том, чтобы отодвинуть очаг конфликта от Франции и сломить Англию на американской территории. Для этого нужно заставить английский флот разрываться между Англией и Америкой, тщательно скрывая, что план высадки в Англии окончательно похоронен.

Командующему Брестским флотом адмиралу де Грассу поручено идти в Америку через Антильские острова, флагман де Баррас направит свою эскадру к северу от Нью-Йорка, в Род-Айленд, бальи де Сюфрен должен освободить Капскую провинцию от английской блокады и затем идти в Индию — освобождать французские фактории, занятые англичанами. Цель этого грандиозного плана — раздробить силы английского флота и нарушить обеспечение базы англичан на Гибралтаре, где они держат целую эскадру. Английское присутствие на Гибралтаре — это постоянный раздражитель для Испании, которая предъявляет свои претензии Англии, но, похоже, неспособна перейти к действию и выступить с Францией единым фронтом.

Капитан “Цапли”

У генерал-лейтенанта де Грасса осталось всего несколько недель, чтобы подготовить эскадру к отплытию. Это выдающийся моряк, наделенный редким флотоводческим талантом. Де Кастри не мог сделать лучшего выбора.

22 марта 1781 г. в четверг при умеренном ост-норд-осте Западный флот, разделенный на три эскадры, двинулся к выходу с Брестского рейда. Боевое охранение обеспечивали три фрегата: “Цапля”, “Проворный” и “Медея” под командованием соответственно лейтенантов де Траверсе, де Мортемара и де Жирардена.

Жан Батист счастлив, его мечты сбылись — он стоит на капитанском мостике фрегата. “Цапля” отлично ходит в бейдевинд, маневренна, имеет батарею из двадцати шести двенадцатифунтовых пушек — чего еще желать капитану? Этот шедевр искусства мэтра Жину сошел со стапелей в Гавре в 1756 г. и считается самым быстроходным фрегатом всего Западного флота.

На решение министра повлияли многочисленные призы, добытые “Церерой”, и блестящая аттестация, данная де Гишеном своему лейтенанту. Набирая команду для “Цапли”, Жан Батист де Траверсе взял большую часть экипажа с “Цереры”, которую тем временем разоружили и поставили в док на ремонт. Его двоюродный брат мичман Огюст дю Кен де Лонгбрен вновь пошел к нему первым помощником. По морским законам от каждого взятого приза экипажу полагается определенная доля — поэтому ничего удивительного, что моряки с “Цереры” с радостью последовали за своим удачливым капитаном.

На эту эскадру из двадцати кораблей Людовик XVI и его министр возлагают большие надежды. Де Кастри почтил личным присутствием открытие “кампании возмездия”, как он сам ее назвал. Он провел смотр эскадры и дал последние инструкции генерал-лейтенанту де Грассу и его офицерам.

На капитанском мостике “Парижа”, огромного трехпалубного корабля, вооруженного ста четырьмя пушками, возвышается фигура адмирала — рост де Грасса почти два метра. Сопровождает флагманский корабль фрегат “Проворный” под командованием Мортемара. Авангардом командует флагман де Бугенвиль — еще один двухметровый гигант. Он держит свой флаг на “Августе”, а его корабль сопровождения — “Медея” Жирардена. И наконец, — арьергард под командованием коммодора Дэспинуза, которому придана “Цапля” де Траверсе.

В десять часов флот вышел с рейда, отдав салют маркизу де Кастри. Пушки с флагманского корабля девятнадцать раз изрыгнули пламя. Им ответили береговые батареи. Феерическое зрелище! На берегу, как в театральных ложах, расположились многочисленные зрители — многие специально приехали из Парижа — они не отрывают глаз от красавцев-кораблей, окутанных белоснежными, с геральдическими лилиями парусами. Это действо красочно описывает Жан Жак Антьер: “Корабли плавно скользили по воде под бой барабанов и пищание дудок, в которые врывались резкие свистки боцманов и команды офицеров, подаваемые в медные рупоры”.

В душе Жана Батиста и его друзей Эльзеара де Мортемара[54]и Франсуа де Жирардена твердая решимость и естественное волнение слились воедино — только в двадцать лет можно с такой остротой переживать красоту и опасность.

Брестский флот, медленно исчезаюший за горизонтом, будет способствовать рождению нового мира. Официальная его миссия состоит в том, чтобы сопровождать до Сан-Доминго огромную флотилию в сто семьдесят транспортных судов. Среди двух сотен кораблей, вышедших в море с брестского рейда, есть и легкая эскадра из пяти кораблей под командованием бальи де Сюфрена. Она направится в Ост-Индию и снялась с якоря вместе со всей флотилией специально — чтобы ее отплытие прошло незамеченным.

В секретном приказе, запертом в бюро адмирала де Грасса, сказано, что надо оказывать всяческую помощь и поддержку американским инсургентам, а также способствовать возвращению испанской короне острова Ямайка. Испания потеряла Ямайку более века назад.

Людовик XVI намерен сдержать обязательства, взятые им на себя в так называемом “Семейном пакте”, который Франция заключила с Испанией. Правда, ему не приходится рассчитывать на помощь испанского флота, который уже столько раз подводил французов. Но если Мадрид не может помочь своими эскадрами, пусть хотя бы платит деньги.

В депеше, адресованной генералу де Рошамбо, де Грасс сообщал ему о своем маршруте: по прибытии на Антилы он намерен двинуться к берегам Новой Англии. В Кап-Франсез де Грасс рассчитывал получить точные известия о дальнейших видах генерала. 4 апреля эта депеша была вручена флагману де Бар-рас де Лорену, и он на двух кораблях — фрегатах “Лучник” и “Согласие” — взял курс на Новую Англию. Он должен заменить адмирала де Терне, недавно скончавшегося в Род-Айленде[55], и доставить Рошамбо пополнение офицерами и артиллеристами.

Через неделю после отплытия из Бреста, у Азорских островов эскадра де Сюфрена отделилась от конвоя и взяла курс зюйд-ост. Ее появление явилось полной неожиданностью для английской эскадры, стоявшей в порту Прая на островах Зеленого Мыса. Пренебрегая законом морской тактики, запрещающим атаковать неприятельский флот, стоящий на якоре, Сюфрен на всех парусах бросился на эскадру коммодора Джонстона, открыв огонь с обоих бортов. Англичане понесли чувствительные потери.

Через тридцать шесть дней после открытия кампании — это время можно считать рекордным — флотилия адмирала де Грасса со всеми купеческими судами пришла к берегам Мартиники.

Траверсе бомбардирует англичан

В воскресение 29 апреля — полный штиль и ясность на горизонте, на кораблях служат мессу. С “Цапли”, посланной во фланговый дозор, заметили паруса английских кораблей. Это двенадцать кораблей вице-адмирала Худа, который пытается блокировать главный порт Мартиники. Тем временем четыре корабля шевалье Альбера де Сен-Ипполита, стоявшие в гавани Фор-Руаяля, снялись с якоря и пристроились в арьергард флотилии де Грасса. Теперь у него двадцать четыре линейных корабля против восемнадцати неприятельских. Можно попробовать атаковать англичан.

Но французский адмирал уклонился от столкновения: для него сейчас самое важное — обеспечить безопасность конвоируемых им транспортных судов. Только убедившись, что они благополучно стали на якорь в порту, он дал приказ начать на англичан поиск. Начиная с вечера 30 апреля и всю ночь “Цапля” патрулировала между двумя флотами, сообщая генералу[56] о всех маневрах неприятеля. “Мы действовали, сообразуясь со сведениями, полученными с нее”, ~ записывает в шканечном журнале капитан де Водрей. Он же 1 мая добавляет: “В десять часов генерал дал приказ всем кораблям и фрегатам, отправленным в поиск на неприятеля, вернуться в гавань; “Цапля” находилась в непосредственной близости к англичанам, господин де Траверсе, который ею командовал, не удержался от искушения открыть по неприятелю огонь. Это ослушание было прощено молодому офицеру, который отличается рвением к службе, храбростью и благоразумием”.

Граф де Грасс предпринял еще одну неудачную попытку овладеть Сент-Люсией, после чего, погрузив на свои корабли войска маркиза де Буйе, взял курс на Тобаго. Неожиданная атака увенчалась полным успехом; “Цапля” после долгой погони взяла на абордаж английскую бригантину, а неприятельский гарнизон капитулировал 2 июня. Адмирал Родни не решился вступить в бой, силуэты двадцати восьми английских судов исчезли за горизонтом.

Французская эскадра вновь берется за конвоирование, и 26 июля вся флотилия благополучно прибыла в Кап-Франсез, столицу Сан-Доминго. Там адмирала уже ждала почта, доставленная фрегатом “Согласие”. Генерал Рошамбо, отвечая на письмо де Грасса, назначил ему рандеву в Чесапикском заливе на юге Виргинии, где сосредоточены силы генерала Корнуоллиса: их надо отрезать от моря. Вашингтон и Рошамбо надеются, что адмирал согласится с их планом.

Этот план был выработан в результате долгих переговоров. Генерал Вашингтон считал, что нужно атаковать Нью-Йорк, при том что силы генерала Клинтона, его защищающего, значительно превосходят силы американцев и французов, его осаждающих. Генерал Рошамбо, поддерживаемый графом де ла Люзерном (преемником полномочного министра Конрада Жерара), полагал, напротив, что надо двигаться в Северную Каролину, где войскам генерала Корнуоллиса противостоит Аафайет, и разбить южную группировку неприятеля прежде, чем две английские армии соединятся.

На море в районе Нью-Йорка у эскадр Родни и Грейвса также явное превосходство: де Баррас и Ла Туш-Тревиль заперты в Род-Айленде. Вашингтону срочно требуются подкрепления и деньги: его войскам и части войск Рошамбо перестали выплачивать жалование. Вся кампания находится под угрозой. 28 июля 1781 г. все тот же фрегат “Согласие” вышел в море с ответным посланием графа де Грасса:

“Хотя последняя экспедиция задумана лично Вами и не была согласована с французским и испанским посланниками, я готов разделить с Вами всю полноту ответственности за ее проведение.

Я с сожалением должен признать, что положение наших сил на американском континенте бедственное и что им срочно необходима та поддержка, о которой Вы говорите,,. Не позднее 3 августа из этого порта выйдут двадцать пять или двадцать шесть кораблей; их цель — Чесапикский залив, который Вы, Вашингтон, Ла Люзерн и Баррас указывали как наиболее удобное место для наших операций. Я, как Вы можете убедиться, прилагаю все усилия к тому, чтобы положение дел изменилось к лучшему”.

Губернатор острова, господин де Лилианкур, предоставил для участия в этой экспедиции отряд в три тысячи двести солдат под командованием господина де Сен-Симона[57], десять полевых и несколько осадных орудий, две мортиры.

В Версаль отправлено шифрованное послание, сообщающее о том, что эскадра двинулась в Чесапикский залив.

Чтобы собрать необходимые средства, адмирал де Грасс заложил обширные плантации на Сан-Доминго, доставшиеся ему от покойной жены, а также Тилли — свое имение во Франции[58]. Креолы были готовы пожертвовать своими драгоценностями и столовым серебром, но адмирал отклонил этот благородный жест. К тому же, ему требуются совсем иные суммы. Де Тарле, интендант экспедиционного корпуса, утверждает, что войсковой сундук окончательно опустеет к концу августа, а деньги из Франции могут поступить не раньше 20 октября, и это при том условии, что корабль с ними ускользнет от английских крейсеров. Полтора месяца ожиданий могут закончиться полной военной катастрофой. Деньги! срочно нужны деньги.

Миссия в Гаване

Деньги может дать Испания. Маркиз де Салаведра, уполномоченный испанским двором на проведение кампании в Америке, посоветовал адмиралу де Грассу обратиться в интендантство в Гаване, располагающее казной испанских военно-морских сил. Вот он выход — надо срочно посылать эмиссара в Гавану.

Осторожный адмирал решил вести свою эскадру в Чесапикский залив окружным путем, чтобы неприятель раньше времени не проведал о его продвижении. Он не пошел через Кайкосский пролив и выбрал Старый канал, обходя тем самым Кубу с севера. В плане навигации это значительно более опасный маршрут, но здесь не так велика вероятность быть замеченными английскими кораблями и ближе Гавана, где адмирал рассчитывает пополнить свою кассу. 5 августа эскадра, усиленная кораблями с Сан-Доминго, оставила Кап-Франсез и взяла курс на Северную Америку.

А как же быть с Гаваной? Кому доверить эту деликатную миссию? Это должен быть капитан, способный обмануть бдительность английских крейсеров и уйти от неприятельских корсаров. Это должен быть человек не только смелый, но и наделенный твердым характером — он ему понадобится в переговорах с испанцами, которые до сих пор весьма ловко уклонялись от исполнения своих обязательств.

Выбор графа де Грасса пал на лейтенанта де Траверсе, которого граф ценил как отличного моряка и человека, способного не отступать перед трудностями. Кроме того, “Цапля” считается самым быстроходным судном в эскадре, она не раз выигрывала состязания в скорости с неприятельскими корсарами, чему свидетельством немалое число взятых ею призов.

6 августа с наступлением ночи “Цапля” отделилась от эскадры и направилась к маленькому порту Баракоа, где взяла на борт кубинского лоцмана — плавание в прибрежных водах чрезвычайно опасно из-за обилия песчаных мелей и коралловых рифов. Плавание проходит без приключений, но Траверсе с тревогой думает о двадцати восьми французских линейных кораблях, которые идут через Старый канал. Правда, у адмирала кроме американских лоцманов, посланных ему Рошамбо, есть и кубинские.

Утром на третий день плавания “Цапля” обогнула мыс Карденас и оказалась под защитой архипелага Сабана, но в этот момент на горизонте были замечены паруса англичан. В мемуарах Огюста де Траверсе мы читаем:

«Мой брат Жан Батист, уходя от преследования трех английских фрегатов, которые почти его настигли, подвел свой корабль к самому берегу и, промерив глубины, которые оказались небольшими, приказал бросить пушки за борт, кроме двух-трех, которые были нужны, чтобы не подпускать неприятеля вплотную. Облегчив тем самым корабль, брат направил его к берегу и выбросился на песок. Англичане сделали несколько попыток приблизиться, но опасаясь посадить свои фрегаты на мель, удалились весьма раздосадованные неудачей. Команда “Цапли” в течение ночи сняла ее с мели, подобрала все брошенные пушки, и корабль на всех парусах понесся к Гаване, которой благополучно и достиг к концу следующего дня».

* * *

В Гаване Траверсе явился к королевскому интенданту дону Хуану Игнасио и вручил ему послание адмирала де Грасса. Интендант, располагавший на этот счет инструкциями из Мадрида, не стал чинить препятствий и распорядился переправить на борт “Цапли” груз золота. 26 сентября он писал своему коллеге интенданту на Мартинике господину де Пенье: «Во исполнение указа моего государя короля Испании мне надлежало выдать двумя частями миллион пиастров тем французским генералам, которые будут располагать соответствующими полномочиями. В прошлом месяце я получил через господина де Траверсе, капитана фрегата “Цапля”, запрос графа де Грасса о выплате пятисот тысяч пиастров на нужды возглавляемой им эскадры. Этот запрос был без промедления удовлетворен».

Испанский король охотно предоставлял финансовую помощь Франции, ожидая, что она в свою очередь поможет ему вернуть Ямайку, но прямо в войну с англичанами предпочитал не вступать. Испанский интендант во время встречи с Траверсе осведомился о планах адмирала де Грасса: Траверсе сообщил, что адмирал намерен выполнить взятые Францией обязательства и пойдет на Ямайку, как только завершит свою виргинскую кампанию.

Закончив погрузку золота, “Цапля”, подгоняемая свежим попутным бризом, вышла из Гаванского порта. Ее сопровождала испанская шхуна. С потушенными огнями фрегат устремился в Багамский пролив, который отделяет Кубу от Флориды, находящейся под властью англичан.

Рандеву с эскадрой назначено у Матансаса, к востоку от Гаваны. Ночью фрегат шел на всех парусах в полный бакштаг, рассчитывая встретить рано или поздно фронт эскадры. Главное — не дать себя обнаружить английским каперам. Но море оставалось пустынным. Траверсе и дю Кен начали испытывать беспокойство. По правому борту уже открылись огни Матансаса, уже остался позади мыс Икаке — и по-прежнему никаких следов французского флота.

Наконец, уже после полудня 17 августа с “Цапли” заметили корабли дрейфующей эскадры, над которыми реяли вымпелы с королевскими лилиями. На флагмане был выброшен приветственный сигнал, и в семь часов вечера фрегат присоединился к эскадре.

На “Цапле” спустили на воду вельбот: Траверсе и дю Кен направились к флагманскому кораблю. Адмирал принял офицеров в своей каюте, он с огромным облегчением узнал об успехе их миссии. Матросы с “Цапли” тем временем перегружали на “Париж” сундуки с испанским золотом.

Траверсе доложил адмиралу о том, как проходил его визит к интенданту испанского короля; сказал и о том, что он подтвердил неизменность намерений французского командования способствовать возвращению Ямайки под руку Испании.

Эскадра взяла курс норд, огибая на почтительном расстоянии берега Флориды, и через несколько дней подошла к южному побережью Виргинии. Через двадцать дней после отплытия с Сан-Доминго 30 августа эскадра адмирала де Грасса вошла в Чесапикский залив и легла в дрейф.

Чесапикский залив

Операция по окружению английских войск прошла без сучка и задоринки. Вокруг генерала Корнуоллиса сжимается кольцо, а он в своей ставке в Йорке тщетно ждет подкреплений. Его единственной опорой является небольшая эскадра контр-адмирала Симондса, стоящая на якоре в устье реки Йорк.

В то время, как войска Рошамбо и отряды Вашингтона ускоренными маршами продвигались на юг, эскадра де Барраса, в которую входили восемь линейных кораблей, три фрегата и десять транспортов, нагруженных амуницией и боеприпасами, вышла из Род-Айленда и также направилась к Чесапикскому заливу. Пехота и флот из Сан-Доминго, Нью-Йорка и Род-Айленда устремились к точке рандеву.

Генерал Клинтон упустил из виду изменение оперативной обстановки и какое-то время пребывал в уверенности, что американцы и французы заняты Перегруппировкой сил и что их целью по-прежнему является Нью-Йорк. Чтобы окончательно запутать англичан, под Нью-Йорком оставлены заградительные отряды — словно занавес, закрывающий опустевшую сцену. Генерал Корнуоллис продолжает ждать прибытия английской эскадры, которая должна переправить его войска на север, где он собирается соединиться с армией генерала Клинтона. Англичане не сомневается, что весь французский флот группируется к северу от Нью-Йорка. В дело вмешался и случай: адмирала Родни настигла тяжелая болезнь, и, отправляясь в Англию, он приказал Худу идти с четырнадцатью кораблями в Нью-Йорк на соединение с Грейвсом. Худ прошел у берегов Флориды пятью днями раньше адмирала де Грасса.

Чесапик — это огромный залив, скорее даже внутреннее море длиной более трехсот километров, в него впадают реки Джеймс и Йорк. У выхода из залива расположены три большие песчаные банки, оставляющие для прохода крупных судов лишь очень узкое пространство.

Адмирал де Грасс лично командовал высадкой привезенных на его эскадре войск. Полк гусар и роту дю Барруа со “Сципиона” и “Гражданина” на баркасах переправили в Джеймстаун. Они соединились с войсками Лафайета, а Сен-Симон, хотя имел более высокий чин, перешел под его команду.

Фрегаты “Андромаха”, “Сэндвич” и “Дерзкий” взяли под неусыпный контроль устье реки Джеймс, где расположилась генеральная квартира армии союзников. Генерал Корнуоллис оказался полностью отрезан от моря, где патрулировали корабли де Кара и Траверсе. Общими усилиями они захватили шлюпы “Баклан” и “Королева Шарлотта”, один небольшой бриг и отличный двадцатидвухпушечный корвет “Верноподданный” — оставив свой пост старшего помощника на “Цапле”, туда перешел капитаном Огюстен дю Кен. Пользуясь своими превосходными ходовыми качествами, “Цапля” берет призы один за другим. 2 сентября при проливном дожде и сильной ветренности осуществлялось преследование трех неприятельских судов, которые были вынуждены в одиннадцать часов вечера лечь в дрейф. Экипажи с пленных кораблей, которые шли с Ямайки и из Чарлстона на помощь генералу Корнуоллису, отправлены на “Гражданина” и “Святого Духа”, которыми командуют Ти и Шабер; пленным английским офицерам оказаны все полагающиеся почести.

Можно себе представить радость юных флотских офицеров, которых военная фортуна вознесла на капитанский мостик захваченных в сражении кораблей и открыла им путь славы и чести! Среди них был и мичман Огюстен дю Кен де Аонгбрен.

Сражение в Чесапикском заливе

Траверсе обнаруживает неприятеля. Бой с английской эскадрой

Утром в среду 5 сентября 1781 г. лейтенант де Траверсе на мостике своего высланного в дозор фрегата напряженно вглядывался в горизонт, не в силах побороть какую-то неясную тревогу. Погода превосходная, утренняя дымка рассеялась, на горизонте ясность. Когда склянки отзвонили половину двенадцатого, с “Марсельца” поступил сигнал тревоги. “Я заметил сигнал, подаваемый с корабля господина де Ла Поип-Вертрие, обнаружившего несколько парусов в направлении норд-ост. Взяв курс в море, я увидел паруса. Мои марсовые насчитали двадцать три корабля…”

Обогнув на всех парусах мыс Генри, “Цапля” устремилась к флагманскому “Парижу”. Адмирал надеялся, что это подходит эскадра господина де Барраса, но Траверсе не обнаружил ни одного транспорта, которые должен был конвоировать де Баррас, только военные корабли. Вскоре стал виден и британский флаг; сомнений не оставалось — это эскадра адмирала де Грейвса, пришедшая из Нью-Йорка, это его двадцать кораблей и шесть фрегатов.

Адмирал, своевременно оповещенный о приближении неприятеля, получил возможность быстро принять все необходимые меры. Он приказал отдать швартовы, не дожидаясь тех моряков, которые занимались перевозкой сухопутных частей на берег, а это восемьдесят офицеров и тысяча восемьсот матросов. Нужно опередить англичан и успеть вывести корабли из залива, не дав неприятелю возможность атаковать их на месте стоянки. Ветер дует с моря, поднимается прилив, но три французские эскадры с развернутыми боевыми вымпелами успели пройти узкость. Первой вышла в море “Цапля”. Это единственный фрегат, который адмирал решил бросить в бой, остальные оставлены в заливе.

На мостике “Парижа” возвышается внушительная фигура Франсуа Жозефа де Грасса — он в парадном мундире, грудь опоясана огненно-красной лентой командора ордена св. Людовика. Эскадре отдан приказ “к бою готовьсь”, она перестраивается в боевой порядок. Сражение началось в четыре часа пятнадцать минут. Французы заняли хорошую позицию у выхода из залива, но у англичан было преимущество ветра, которым они, однако, не воспользовались.

Траверсе довелось в этот день вновь увидеть знаменитый трехпалубный “Лондон”, который буквально потряс его во время сражения у Уэссана и битв адмирала де Гишена. Сто десять пушек “Лондона”, которым командует адмирал Грейвс, и сто восемь “Барфлера”, на котором находится адмирал Худ, устроили французам настоящий ад. Первыми вступили в перестрелку эскадры авангарда, подошедшие друг к другу на мушкетный выстрел. С французской стороны авангардом командовал флагман де Бугенвиль на “Августе”, с британской — контр-адмирал Дрейк на “Принцессе”. После сложных маневров с целью отобрать у неприятеля преимущество ветра в бой вступили и главные силы.

Неверно поняв сигналы с флагмана, англичане теряют преимущество, рангоут на их кораблях серьезно поврежден, один корабль затонул.

К вечеру 9 сентября французам удается захватить ветер, но англичане не хотят продолжать сражение. Ночью английская эскадра ушла в открытое море. Адмиралы Грейвс и Худ, обвиняя друг друга в неудаче, оставили берега Виргинии.

Главный итог этого сражения, продолжавшегося пять дней, — то, что англичанам так и не удалось доставить подкрепления генералу Корнуоллису. Победа при Чесапикском заливе серьезно повлияла на исход всей кампании.

Жану Батисту де Траверсе выпала честь участвовать в одном из самых значительных морских сражений между Францией и Британией. По словам английского историка Дженкинса, Чесапикское сражение изменило лицо мира. Адмирал де Грасс проявил в нем огромный флотоводческий талант.

“Цапля” берет двойной приз

Адмирал Грейвс, как ни отговаривал его Худ, все же решил перед тем, как увести эскадру в Нью-Йорк, доставить генералу Корнуоллису адресованные ему депеши. Двум фрегатам нужно было проникнуть в залив и во что бы то ни стало добраться до Йорка, где сидела в осаде английская армия.

Хотя “Ричмонд” и “Ирида” пытались держаться как можно ближе к берегу, им не удалось остаться незамеченными. Сначала им задали сильную трепку “Славный” Жана де Кара и “Плутон” Альбера де Риона, а затем за ними пустились в погоню корабли Жана Батиста де Траверсе и Эльзеара де Мортемара. Первым сдался “Ричмонд”, и Мортемар покинул капитанский мостик “Проворного”, перебравшись на этот восемнадцатипушечный корабль.

За “Иридой” пришлось погоняться, но и ее удалось захватить после трехчасового преследования, рядом с мысом Динген, который находится юго-восточное мыса Генри. Стеньга грот-мачты на ней сломана — это работа цепных ядер[59]. Траверсе передал командование “Цаплей” шевалье де Камбису и перешел на “Ириду”, мощный сорокапушечный фрегат. А капитан Доусон и его команда, сдавшиеся в плен, отправлены на “Бургундию”, которой командует капитан де Шарит, племянник морского министра.

Братья Траверсе в битве под Йорком

10 сентября около полудня на горизонте показались многочисленные паруса — это подходила эскадра графа де Барраса. К сражению она опоздала, но все равно ее приход приветствовался с радостью: на ней Лафайету и Рошамбо была доставлена осадная артиллерия. Эти новенькие пушки были посланы генерал-инспектором артиллерии господином де Грибовалем: под Йорком в руках полковника Дабовиля они будут творить чудеса. Кораблем, который доставил пушки, командовал двоюродный брат полковника — капитан 2-го ранга Жан Шарль Дабовиль, а среди членов экипажа есть еще двое его братьев. Для Траверсе и дю Кена с прибытием эскадры де Барраса родственный круг в Америке тоже сильно пополнился.

Высадив Аафайета в Бостоне, “Гермиона” 17 апреля 1780 г. присоединилась к эскадре де Барраса. Пьер Клод дю Кен и Огюст де Траверсе 7 июля 1781 г. в составе экипажа “Гермионы” принимали участие в поединке их корабля с “Иридой”, который состоялся близ Ньюпорта: ядра английских канониров нанесли “Гермионе” серьезный ущерб. Можно себе представить, с какими чувствами команда “Гермионы” взирала теперь на французский флаг, всего несколько часов назад поднятый на мачте “Ириды”. Пьер Клод еще не полностью оправился от ран, полученных в сражении с этим кораблем, а пулю, засевшую в его плече, так никогда и не извлекут. И вот теперь “Ирида” взята на шпагу его двоюродным братом, и он с торжеством вступает на палубу английского фрегата.

Но радость встречи омрачена скорбью. Огюст де Траверсе сообщил брату, что еще один их кузен Жан Пьер дю Руссо де Файоль пал смертью храбрых в мае 1779 г. Он был боевым товарищем Лафайета, полковником американской армии, ему едва исполнилось двадцать девять лет. Его прах покоится на кладбище при церкви св. Троицы в Ньюпорте, рядом с могилой адмирала де Терне.

Вскоре приходится расставаться: эскадре из шести кораблей — пяти фрегатов, “Цапли”, “Ричмонда”, “Проворного”, “Любезного”, “Ириды”, и флагманского корабля “Ромул” (английский сорокачетырехпушечный корабль, захваченный в январе 1781 г.) под командованием шевалье де Виллесбрема — поручено эскортировать транспортные суда с войсками, которыми командует заместитель Рошамбо барон де Виомесниль[60].

Жан Батист доставил солдат из Аннаполиса на полуостров реки Джеймс. 24 сентября произошло долгожданное объединение американской и французской армий. На борту “Парижа” Вашингтон и Рошамбо согласовывают с графом де Грассом план решительной операции.

* * *

Де Грасс согласился отложить поход на Ямайку и оказать помощь Вашингтону и- Рошамбо в их действиях против армии Корнуоллиса. Эскадры де Грасса и де Барраса расположились в акватории залива между банками Миддл Граунда и Норе Шоу, полностью блокирован выход из залива. Сотни матросов пополнили пехоту, осадившую Йорк. В открытом море фрегаты несли дозорную службу на случай второй попытки адмирала Грейвса прорваться к Корнуоллису.

Но их подстерегала другая опасность. Траверсе и Жирарден патрулировали в море, наблюдая за действиями небольшой английской флотилии под командованием адмирала Симондса. Дождавшись безлунной ночи, англичане попытались сжечь французскую эскадру на месте ее якорной стоянки с помощью четырех брандеров. Это была последняя попытка прорвать кольцо блокады и помочь генералу Корнуоллису. Несмотря на кромешный мрак, на “Ириде” и “Медее” заметили угрожающую эскадре опасность и дали о ней знать. Все мысли Жана Батиста и Огюстена были в этот момент об их братьях, которые спокойно спали на “Гермионе”, стоявшей на якоре дальше в заливе. Огюст де Траверсе, в то время юный гардемарин, напишет об этой вылазке англичан:

«Около двух часов утра с борта “Гермионы” мы увидели яркие всполохи на горизонте, которые быстро приближались; вскоре осветился весь залив. “Гермиона” стояла в стороне от направления движения брандеров; мы были вне опасности, но пережили несколько тревожных минут».

Диверсия не удалась: французские корабли “Храбрый” и “Тритон” на полной скорости ушли от пылающих брандеров.

Наступила развязка второго этапа этого исторического противостояния: 29 сентября был сдан Йорк и генерал Корнуоллис признал себя побежденным силами коалиции. Акт о капитуляции был подписан в одиннадцать часов 19 октября 1781 г. генералом Вашингтоном, главнокомандующим объединенными франко-американскими войсками; генералом Рошамбо, генерал-лейтенантом королевской армии; графом де Баррасом, поставившим подпись за адмирала де Грасса, генерал-лейтенанта флота; генералом лордом Корнуоллисом, генерал-лейтенантом армии Ее Величества королевы Англии; адмиралом Симондсом, командующим британскими военно-морскими силами под Йорком. В то же время английский генерал Бэргойн капитулировал в Саратоге.

Прошло шесть дней, и у входа в Чесапикский залив появилась и была замечена со сторожевых фрегатов эскадра адмирала Грейвса, усиленная кораблями адмирала Дигби — он срочно прибыл из Англии вместе с принцем Уильямом-Генри, младшим сыном короля Георга III. Они везли шеститысячное подкрепление генералу Корнуоллису, не зная еще о его поражении. Адмирал де Грасс вывел эскадру из залива. С “Ириды” и “Проворного” видны английские корабли, быстро исчезающие за горизонтом — англичане узнали о капитуляции их армии в Йорке!

Адмирал де Грасс получил очередное послание от министра де Кастри: ему предписано не откладывать более свое возвращение в Кап-Франсэз. Господин де Лозен на “Бдительном” отправился во Францию с радостными известиями. Чесапикская виктория будет встречена бурей восторга во Франции, Англию же она погрузит в траур.

Хотя до подписания мира прошло еще несколько месяцев, после взятия Йорка в победе инсургентов сомнений уже не оставалось. В письме президенту конгресса Вашингтон 19 октября объявил об окончании кампании: “Я считаю своей приятной обязанностью указать, сколь многим я обязан графу де Грассу и офицерам флота, которым он командовал, за их неоценимую помощь и поддержку...”

* * *

В воскресенье 4 ноября тридцать четыре корабля покидают берега Северной Америки. В Чесапике оставлен небольшой морской дивизион — “Ромул”, “Гермиона” и “Проворный”. Остается и Огюст де Траверсе со своим кузеном Пьером дю Кеном. Жан Батист и Огюстен отплывают вместе на “Ириде”: адмирал де Грасс решил оставить американцам несколько кораблей, захваченных у англичан, в том числе фрегат “Честный”, к великому сожалению его нового капитана[61].

Траверсе был рад, получив под командование взятый им приз, но на переходе в Аннаполис имел случай убедиться, что ходовые качества у “Ириды” хуже, чем у “Цапли”[62]. Чтобы они сравнялись, Жан Батист затеял хитроумную переделку рангоута и такелажа бывшего американского фрегата.

“Перед переходом к Антильским островам я, чтобы уравнять ход двух фрегатов (“Ириды” и “Цапли”), приказал переставить реи с грот-мачты “Ириды” на фок-мачту, а на грот-мачте поставить более широкие реи. Переделки производились в одной из бухт Чесапикского залива; эскадра стояла на якоре неподалеку; четырех дней едва хватило, чтобы все закончить, и новые реи остались непросмоленными, что было с неудовольствием отмечено графом де Грассом…”[63]

Французский флот взял курс на Антилы. 13 ноября ближе к вечеру начался сильнейший шторм — по силе он приближался к тем чудовищным циклонам, которые нередко посещают эти тропические моря. 25 ноября в девять часов утра показались берега Мартиники, и эскадра встала на якорь в порту Фор-Руаяля. “Ирида”, как и другие корабли эскадры, вышла из шторма сильно потрепанной: на ее батарейной палубе все стояло вверх дном, мачты в плачевном состоянии, реи поломаны, паруса порваны или унесены ветром, порты разбиты. А времени, чтобы привести все в порядок, нет — уже завтра надо выходить в море, на Барбадос.

Сражение за Сент-Кристофер

26 декабря “Ирида” уже снова в море: адмирал де Грасс выслал ее вперед в качестве дозорного судна. На корабли эскадры погрузились шесть тысяч солдат под командованием маркиза де Буйе: этот отряд только что отличился на Малых Антильских островах, что расположены к северу от Гваделупы — после внезапного удара англичане лишились Синт-Эстатиуса, Саба, Сен-Мартена и Ангильи.

Цель похода — атаковать остров Барбадос, расположенный восточнее; к сожалению, встречные ветры не позволили эскадре пройти проливом Сент-Люсия, и 3 января, через восемь дней после выхода в море, она вернулась в Фор-Руаяль.

“5 января мы вновь вышли в море, взяв курс на остров Сент-Кристофер неподалеку от Синт-Эстатиуса, Через шесть дней мы встали на маленьком рейде Бас-Тера, высадив войска, которые тут же захватили весь город, кроме крепости Бримстоун Хилл, которой господин де Буйе никак не мог овладеть. Адмирал Худ, получив об этом известия, тут же направился к Сент-Кристоферу. Пока крепость держалась, у англичан оставались надежды переломить ход действий, и адмирал задумал весьма дерзкий маневр.

В четверг 24-го в два часа пополудни мой марсовой заметил подходящих англичан по курсу зюйд-ост-ост; я дал знать адмиралу, который приказал немедленно сниматься с якоря. У англичан и на этот раз было преимущество ветра. Мы выстроились в боевой порядок, но к нашему удивлению противник всячески уклонялся от столкновения. Адмирал приказал фрегатам держаться в непосредственной близости к противнику; мне же было приказано сигнализировать ракетами о всех его маневрах.

Я продолжал наблюдать за английским флотом, который вышел из-под прикрытия острова Монтсеррат и двигался к северу. Господин де Монтей в этот момент совершил неудачное перестроение, что позволило Худу ловким маневром оставить нас позади и устремиться на всех парусах к Сент-Кристоферу. После канонады, проведенной на значительной дистанции, его эскадра взяла курс норд и подошла к Бас-Теру. Только тогда адмирал разгадал маневр англичан, и мы бросились за ними в бешеную погоню.

Я вместе с Франсуа де Каром двигался вдоль берегов Невиса, и здесь 18 января мы взяли на абордаж десятипушечный корвет “Триумф”. Я передал его под командование Огюстена, который одним из первых вступил на палубу неприятельского судна. Кто мог тогда знать, что я вновь увижу моего кузена спустя десять лет и при обстоятельствах, которые тогда невозможно было вообразить!”

25 и 26 января Худ, заняв неприступную позицию на рейде, отвечал яростной канонадой на стрельбу с французских кораблей, которые не смогли нанести сколько-нибудь значительный урон его плавучему бастиону. Буйе продолжал штурмовать Бримстоун Хилл, но крепость держалась, и он сам превратился в осажденного на своих позициях. Он удвоил свои усилия и наконец 13 февраля крепость сдалась. Буйе немедленно приказал развернуть осадную артиллерию против английских кораблей на рейде Бас-Тера, что поставило Худа в безвыходное положение. Тем временем Грасс захватил остров Невис. Следующей после капитуляции крепости ночью британская эскадра снялась с якоря и буквально проскользнула меж пальцев адмирала Грасса, который утром 14 февраля с великим удивлением обнаружил, что на якорной стоянке Сент-Кристофера нет ни одного корабля.

В миле под ветром от Невиса “Ирида”, с которой по-прежнему неразлучен “Славный”, захватила куттер “Лазутчик”, возвращавшийся с Мартиники.

Эта кампания адмирала Худа — с Барбадоса на Сент-Кристофер и обратно на Барбадос через Антигуа, продолжавшаяся с 14 по 22 февраля 1782 г. — настоящий военно-морской шедевр по дерзости, мастерству и присутствию духа. А для лейтенанта Траверсе это отличный урок стратегии, преподанный одним из самых талантливых британских флотоводцев. Адмирал де Грасс вернулся в Фор-Руаяль, но на сердце у него было неспокойно; он серьезно опасался английской эскадры. И не зря: на Антигуа к Худу присоединился Родни с пополнениями, и соединенная английская эскадра теперь насчитывает тридцать шесть кораблей.

В Версале с большим удовлетворением встретили известие о том, что еще несколько островов стали французскими владениями; особенно обрадовала Людовика XVI весть о захвате Сент-Кристофера, поскольку этот остров должен был принадлежать Франции еще по договору о разделе Вест-Индии.

Жан Батист провел целый месяц на своем родном острове.

“Весь март мы провели на Мартинике, наслаждаясь заслуженным отдыхом. Адмирал все время был весел, что для него весьма необычно. 1-го утром с Сент-Люсии прибыл фрегат с британским парламентером. Переговорив с ним, адмирал и маркиз де Буйе позволили и нам поприветствовать англичан. Они не без иронии наблюдали за тем, как те принимали участие в празднествах, которые происходили в Фор-Руаяле по случаю нашей победы.

10 марта праздник был особенно пышным. Королева произвела на свет сына[64]. Какая радость, должно быть, царила в королевском семействе и во всей Франции! Чтобы отпраздновать рождение дофина, губернатор устроил роскошный ужин и великолепный бал, на который многие приехали даже с Гваделупы и Сен-Пьера. Мне посчастливилось увидеть на этом балу многих моих родных и друзей”.

В Вест-Пойнте генерал Вашингтон, губернатор штата Нью-Йорк Джордж Клинтон и вся американская армия также праздновали рождение дофина. В речи, произнесенной по этому случаю, говорилось: “Пусть независимость Америки принесет свободу и мир всему миру!”

Крест святого Людовика и орден Цинцинната

По окончании кампании главнокомандующий обычно обращается к министру с представлением на награды особо отличившимся офицерам и солдатам. 11 марта 1782 г. адмирал де Грасс, находясь на борту “Парижа”, стоявшего на якоре в бухте Фор-Руаяля, и обращаясь с подобным посланием к министру маршалу де Кастри, попросил крест св. Людовика лишь для одного из своих офицеров — для господина де Траверсе.

“Господину министру де Кастри.

Превосходные качества, проявленные господином де Траверсе на службе Его Величеству, заслуживают быть отмеченными. Отвага, им выказанная в бою с двумя неприятельскими фрегатами при Чесапике, твердость и рассудительность, с которыми он исполнял все возлагаемые на него поручения, делают его, несмотря на молодые годы, достойным стать кавалером ордена св. Людовика. Я имею честь просить Вас о присвоении ему этой высокой награды”.

2 мая 1782 г. в Версале маршал де Кастри подал на подпись Людовику XVI, великому магистру королевского и рыцарского ордена св. Людовика, указ о присвоении Жану Батисту Прево де Сансак де Траверсе звания кавалера ордена.

С этого времени Жан Батист имел право носить на груди слева на огненно-красной ленте крест, на котором изображение св. Людовика было опоясано надписью “Ludovicus Magnus instituit 1693”[65] (поскольку орден был учрежден Людовиком XIV в 1693 г.), а на обратной стороне значилось “Bellicae virtutis Premium”.[66]

Это невиданная почесть для офицера младше тридцати лет: Жану Батисту всего двадцать семь. Обычно крест св. Людовика даровался за выслугу лет, за отличия на поле боя — очень редко.

* * *

Чесапикская и Йорктаунская победы положили конец войне, длившейся почти восемь лет. Североамериканские колонии Англии обрели свободу и образовали союз независимых и суверенных штатов. Молодое государство помнило о тех, кому оно этим обязано.

Чтобы почтить подвиги сражавшихся в Войне за независимость, Вашингтон 10 мая 1783 г., двумя месяцами раньше подписания Версальского трактата, объявил об учреждения общества Цинцинната.

“Дабы увековечить память об этом знаменалъном событии, а также о дружестве, возникшем среди совместно перенесенных опасностей и скрепленном пролитой на полях сражений кровью, офицеры американской армии решили объединиться в товарищеское Общество, которому надлежит существовать, пока будет жив хоть один из них или старший из их мужского потомства или, за неимением таковых, кто-либо из их отпрысков по боковым ветвям, ежели оные будут сочтены достойными быть сказанного Общества членами и представителями”.

* * *

Орден Цинцинната был основан американскими и французскими офицерами, собравшимися в мае 1783 г. в округе Гудзон, что в штате Нью-Йорк.

Почему они дали своему обществу это имя? Потому что, подобно Луцию Квинту Цинциннату, американские офицеры взяли в руки оружие, не будучи профессиональными военными, и, следуя примеру этого знаменитого римлянина, вернулись к гражданской жизни после победы над врагом.

Общество подразделялось на тринадцать отделений по числу штатов, существовавших к моменту образования Соединенных Штатов Америки. Особая статья уложения была посвящена французскому филиалу, которому был присвоен статус независимого отделения.

18 декабря 1783 г. Людовик XVI разрешил французским офицерам, как пехотным, так и флотским, носить звание члена общества Цинцинната и объявил себя его покровителем. Кандидаты на вступление в Общество должны получить санкцию короля. Первым генеральным председателем стал Джордж Вашингтон, председателем французского отделения — адмирал граф Дэстен.

23 декабря “Газет де Франс” опубликовала официальное извещение о создании ордена Цинцинната во Франции. В тот же день майор Ланфан, член этого общества, писал барону де Штебену: “Во Франции ныне стать кавалером ордена Цинцинната считается более почетным, чем получить крест св. Людовика”. Отличие кажется особенно желанным ввиду его редкости, удостоившиеся обоих отличий вызывают зависть.

Членами-учредителями Общества, кроме американских офицеров, являются те французские офицеры, которые несли службу в армии адмирала графа Дэстена, носившей имя “союзной”, или во вспомогательной армии графа де Рошамбо в чинах не ниже полковника (в пехоте) или капитана (на флоте), а также те, кто командовал французскими эскадрами или боевыми кораблями, действовавшими у берегов Америки. Это как раз случай Жана Батиста де Траверсе, который провел всю Войну за независимость в качестве командира корабля и особенно отличился в Чесапикском сражении.

* * *

27 февраля 1784 г. граф Дэстен направил президенту Вашингтону от имени офицеров французского королевского военно-морского флота украшенный бриллиантами знак отличия ордена. Этот знак отличия изготовили парижские ювелиры Дюваль и Франкастель по плану майора Ланфана из королевского инженерного корпуса, автора проекта застройки города Вашингтона[67]. Его до сих пор носит генеральный председатель американского общества Цинцинната[68].

Знак отличия представляет собой покрытое эмалью изображение орла, восседающего на лавровом венке; в центре его овальный медальон, где на золотом фоне изображено восходящее солнце и пахарь, идущий за плугом. В голубой круг вписаны слова: “Omnia relinquit servare republicam”[69]. На обратной стороне надпись: “Societas cincinnatorum instituta anno domini 1783”[70]. Две ветви лаврового венка переходят в ленту, которую члены Общества прикалывали к бутоньерке. Первоначально лента была небесно-голубого цвета, теперь — голубая с белой каймой. Члены Общества в Америке считаются по рангу старше губернатора штата. А во Франции они носят знак ордена на груди слева, как потомки “соратников по Освобождению”.

Слезы на лаврах

Поражение в архипелаге Сен

Уже на следующий день после победы при Йорктауне вся Америка — от Бостона до Филадельфии — читала летучий листок, на котором огромными буквами начертано: “Cornwallis taken”[71]. Когда этот листок попал в Лондон, ярости англичан не было предела. Они не могли смириться со своим поражением. Премьер-министр лорд Норт выразил общее чувство, воскликнув: “Oh, my Lord, it's all over!”[72] Правительство едва удержалось, но все те, кто был сторонником этой войны, вынуждены были подать в отставку. Мобилизуются все силы, Георг III приказывает адмиралу Родни немедленно отправиться на соединение с Худом на Антилы. В Америке война закончилась, но на море нет.

Во Франции предвидят такое развитие событий и готовятся к нему, усиливая свой флот на Антильских островах. Две эскадры отправляются туда почти одновременно; ими командуют маркиз де Водрей и граф де Гишен.

Адмирал де Грасс, ссылаясь на усталость, просил отозвать его во Францию. Он не чувствует себя в силах выдержать новую кампанию, цель которой — помочь Испании вернуть Ямайку. Две тяжелые кампании, которые он провел с тех пор, как в 1781 г. стал во главе Брестского флота, подорвали его здоровье.

Именно под командование адмирала де Грасса должен был перейти соединенный франко-испанский флот, в том числе эскадра адмирала Солано, которая в полной боевой готовности стоит в Сан-Доминго; здесь же находится генерал Гальвес с отрядом в восемь тысяч солдат. Затруднение именно в этом: если Грасс вернется во Францию и его заменит флагман Водрей[73], то командование объединенными силами перейдет по старшинству дону Солано. Водрей полагал — и с ним согласны большинство офицеров, — что испанскому адмиралу такая ответственность не по плечу. Поэтому он энергично противился отъезду адмирала де Грасса, и тот в конце концов возглавил и новую кампанию.

Утром в понедельник 8 апреля 1782 г. флот взял курс на Сан-Доминго, где ему надлежало соединиться с испанской эскадрой. Вместе с военными кораблями вышла в море огромная флотилия транспортных судов: после завершения операции на Ямайке их нужно было конвоировать в Брест. Три французские эскадры во главе с Бугенвилем и коммодором Дэспинузом и под общим командованием адмирала де Грасса насчитывали тридцать четыре линейных корабля и тринадцать фрегатов. Три фрегата были с боем взяты Траверсе — “Ричмонд”, “Церера” и “Ирида”. Еще один, “Корнуоллис”, также захвачен у неприятеля.

На рассвете два английских сторожевых фрегата обнаружили французский флот и оповестили о нем адмирала Родни. Траверсе в свою очередь также их заметил; его “Ирида” маневрирует в открытом море, наблюдая за действиями неприятеля на Сент-Люсии. Адмирала де Грасса очень тревожит судьба транспортных судов. Это самый богатый конвой, когда-либо отправлявшийся с Антильских островов во Францию. От того, дойдет ли он до цели, зависит благосостояние тысяч французских семейств, процветание целых городов.

Через четыре дня после отплытия от Мартиники в архипелаге Сен был встречен английский флот. Это три эскадры под командованием Родни, Худа и Дрейка, это тридцать четыре корабля, из которых пять трехдечные. И это не равенство сил — у англичан перевес в тысячу пушек. Грасс решил немедленно отослать транспорты на Гваделупу. Их сопровождают два линейных корабля, “Испытание” и “Стрелок”, и три фрегата, “Зовущий”, “Дерзкий” и “Ирида”. Главное — как можно быстрее укрыть на Гваделупе караван, состоящий из ста семидесяти судов: с таким слабым эскортом против англичан не выстоять. Ночью 9-го конвой ушел, и не успел он скрыться за горизонтом, как Грасс вступил в жестокую битву с англичанами — этот бой в архипелаге Сен продолжался с 9 по 12 апреля.

Конвой благополучно прибыл в Кап-Франсэз 20 апреля; на рейде французы увидели испанскую эскадру, поджидающую адмирала де Грасса. Траверсе писал:

«Дон Солано был весьма рад нашему прибытию и, желая как можно быстрее соединиться с французским флотом, чтобы вместе двинуться на Ямайку, он через три дня решил выйти из Капа, Его флагманский “Луиз” и еще десять линейных кораблей двинулись на поиски французского флота. Никто не знал, какое страшное известие и какое горькое разочарование их ждет!

На траверсе Капа Солано встретился с “Завоевателем”, посланным вперед с уведомлением о скором приходе французских кораблей. Печальная миссия объявить о жестоком поражении графа де Грасса была поручена господину де Лаграндьеру. Теперь французским флотом командовал маркиз де Водрей: флот лишился своего прежнего командующего и девяти кораблей. Адмирал де Грасс — пленник адмирала Родни. “Париж” — в руках неприятеля.

Эльзеар де Мортемар сообщил мне скорбную весть о гибели Франсуа де Кара, который пал утром 12-го на борту своего “Славного”; сорвавшиеся во время боя с привязи быки метались по палубе, сбивая с ног канониров и наводя панику на команду. Горько потерять милого друга и воина несравненной доблести. Сколько воспоминаний сохранилось о том времени, когда мы вместе гнали англичан! Пали еще пять капитанов кораблей, среди них — господа де Лаклоштери и дю Павийон. Смерть господина дю Павийона это невосполнимая потеря для всего флота! Какой это был изумительный тактик. “Церера”, мой маленький корвет, с которым я взял столько призов, вновь в руках у англичан; ее капитан, барон де Паруа, племянник господина де Водрея, — пленник.

Какие слова могут передать боль, испытанную нами при известиях о стольких несчастьях? И как можно было поверить в возможность подобной конфузии после стольких славных побед, одержанных в Америке нашим флотом? Теперь наши лавры омочены слезами.

Доблесть и мужество нашего командира навсегда запечатлены в наших сердцах. А что до причин неудачи, они понятны: слишком много битв, слишком велик груз усталости — так мы рассуждали на следующий день после сражения в архипелаге Сен».

Маркиз де Водрей послал Эльзеара де Мортемара с сообщением о поражении во Францию, еще не имея точных сведений ни о судьбе адмирала де Грасса, ни о девяти захваченных англичанами кораблях. Те, что избегли этой участи, находятся в плачевном состоянии: “Славный” потерял все мачты, на “Герцоге Бургундском”, “Августе”, “Плутоне” и “Гражданине” также сломана часть мачт, “Победоносный” и многие другие корабли лишились парусов.

Чтобы поправить рангоут и обшивку, Водрей решил идти в Новую Англию, где в доках Портсмута, что к северу от Бостона, адмирал де Грасс еще в прошлом году предусмотрительно приказал заготовить большое количество леса. Остается надеяться, что зима для лесорубов не прошла даром.

Водрей торопит с отплытием, чтобы воспользоваться благоприятным временем года, но его пришлось отложить на две недели, поскольку пришло известие об адмирале де Грассе — он находится на Ямайке. Водрей направил туда своего парламентера, господина де Гастона, — узнать о положении и судьбе адмирала и других пленников. Судя по всему, англичане обходятся с ними неплохо. Адмирал Родни не устает подчеркивать свое уважение к прославленному пленнику, которого, наконец, переправляют в Лондон на “Колоссе”.

* * *

Поражение в Сене особенно больно ударило по надеждам испанцев: они в очередной раз вынуждены отказаться от попытки вернуть себе Ямайку. После долгих переговоров Водрей и Солано решили увести свои флоты и вернуться к плану завоевания острова в будущем сентябре. От каждого флота в Сан-Доминго решено оставить по одному кораблю: испанский “Сан Хуан” и французский “Сципион”.

5 июля эскадра снялась с якоря в Капе. В море вышли тринадцать линейных кораблей и три фрегата — “Нереида”, “Амазонка” и “Ирида”. Командовали эскадрой три флагмана — маркиз де Водрей, его брат граф де Водрей и шевалье Дэспинуз. В “Мемуарах” графа де Водрея читаем:

“Самым коротким путем было взять курс на Кайкосские острова (и оттуда подняться к Чесапикскому заливу). Но господин Солано под тем предлогом, что он заботится о нашей безопасности (тогда как он больше заботился о своей), пожелал сопровождать нас до входа в Багамский пролив, что на пути в Гавану, Поскольку именно он был главнокомандующим соединенными силами (действующими от Сан-Доминго до Кубы) и обладал правом решающего голоса, пришлось избрать именно этот маршрут”.

Траверсе и Фроже де Лэгий соответственно на “Ириде” и “Нереиде” были посланы вперед, чтобы убедиться, что путь свободен; затем им надлежало присоединиться к эскадре маркиза де Водрея, сопровождавшей корабли дона Солано, на которых находилось восемь тысяч солдат из числа прибывшего с Кубы подкрепления. 17 июля 1782 г. у острова Антилья эскадры разошлись, приветствовав друг друга тринадцатью пушечными выстрелами. Французская эскадра повернула на север.

«Мы продвигались вдоль берегов Америки, все дальше и дальше на север, сопровождая наши поврежденные корабли, которые могли идти лишь самым малым ходом. Когда остался позади Чесапикский залив, мы с “Нереидой” были высланы в дозор. Нельзя было ни на минуту терять бдительность, потому что британские корабли следовали за нами по пятам, готовые к атаке. Пройдя Делавэрский маяк, “Победоносный” и “Август”, имевшие осадку в двадцать четыре фута, чуть не сели на песчаную мель, которая не была обозначена на французских картах. Здесь мы видели нескольких китов. Продолжая движение на север, мы миновали нью-йоркский рейд, где в устье реки стоял британский флот, и достигли наконец острова Нантакет, хотя не были в этом совершенно уверены, ибо на трех английских картах, что имелись у господина де Водрея, он помещался в трех разных местах.

14 августа мы покинули Нантакет и взяли курс на Портсмут (в Нью-Хэмпшире). Я взял лоцмана, чтобы войти в порт; другие корабли направились в доки», — писал Траверсе.

24 августа, в канун дня св. Людовика, в четыре часа пополудни на борту “Августа” началась служба, с каждого корабля были даны три залпа из мушкетов и двадцать один пушечный выстрел. 26-го граф де Водрей устроил трапезу св. Людовика, что весьма ободрило всех тех, кто уже столько месяцев не видел Франции. Пили здоровье короля, в честь которого был дан пушечный салют, приветствовали здравицей также и конгресс Соединенных Штатов.

Траверсе в Нью-Йорке

Маркиза де Водрея не переставало тревожить присутствие английского флота рядом с Нью-Йорком; он послал своему брату подкрепление — господина де Флери с отрядом в шестьсот солдат, а также вызвал Траверсе к себе на “Победоносный”, чтобы поручить ему ответственную миссию.

Командующий решил направить в Нью-Йорк парламентера. Ему известно, что Франция и Англия готовят мирный договор; ему известно также, что американцы имели аналогичные сношения с англичанами, но переговоры, которые с британской стороны вел генерал Карлтон, затягивались, ибо Лондон не был расположен предоставлять своим бывшим колониям независимость без всяких условий.

Водрей поручил Траверсе договориться о перемирии с английским адмиралом, командующим стоящей в Нью-Йорке эскадрой; перемирие было необходимо французам, чтобы спокойно отремонтировать свои корабли, не опасаясь внезапного нападения англичан. Снявшись с якоря, “Ирида” на следующий день подошла к Нью-Йорку.

«Пройдя Сэнди-Хук, Траверсе дал команду лечь в дрейф; после того, как от английского адмирала было получено разрешение войти на рейд, “Ирида”, отдав все паруса, не только прямые, но и все брам, марса и ундер-лиселя, подлетела с траверза к английскому флагманскому кораблю и встала рядом с ним на якорь, причем команда по свистку боцмана в несколько минут закрепила все паруса.

Фрегат в одно мгновение оказался поставлен фертоинг. Этот маневр так поразил англичан, что адмирал, не дожидаясь шлюпки с “Ириды”, послал одного из своих офицеров, чтобы поздравить Траверсе с этим блестящим маневром»[74].

Лучшего посланника маркиз де Водрей найти не мог: там, где Траверсе не мог взять речами, он брал своим искусством управления кораблем — и англичане дали французам перемирие на все время, пока французская эскадра должна была находиться в Портсмуте.

Огюстен дю Кен, вестник мира

Лейтенант 1-го ранга Огюстен дю Кен, командуя взятым у англичан фрегатом “Победный”, пришел в Кадис в ноябре 1782 г. в составе конвоя, сопровождавшего транспортные суда. Командовал конвоем господин де Брабазан.

В Кадисе кипела работа. Шли приготовления к новой операции, направленной на то, чтобы отобрать Ямайку у англичан. Соединенный флот в сорок два корабля, из которых двадцать три испанских, готовился выйти в море в середине января и возобновить военные действия против англичан.

Кадисский флот должен был усилить эскадру адмирала Солано, стоявшую в Гаване, и эскадру маркиза де Водрея на Антильских островах. Адмирал Дэстен был назначен с согласия испанского короля главнокомандующим всех сухопутных и морских сил, а ему в помощь для непосредственного руководства сухопутными войсками был придан господин де Лафайет в звании генерал-квартирмейстера.

23 декабря Огюстен дю Кен был свидетелем прибытия в Кадис Лафайета. “Ричмонд”, доставивший генерала в Кадис, это тот самый фрегат, что был захвачен Жаном Батистом де Траверсе в Чесапикском заливе.

Лафайет поспешил узнать у Огюстена о судьбе Пьера Клода; он хорошо помнил их плавание из Рошфора в Бостон в апреле 1780 г. Огюстен ответил, что его брат попал в кораблекрушение: его “Орел” сел на мель в Делавэрском заливе; теперь он вместе с господином де Ла Туш в плену у англичан, остается надеяться, что с окончанием войны он вернется из плена.

Огюстен нередко прогуливался с генералом по Кадису, и тот наверняка делился с ним теми мыслями, которые высказал в письме от 13 января 1783 г. своему свойственнику принцу де Пуа:

“Средства привлечены значительные, в чем-то ощущается и нехватка, но вооружение идет на славу. В Кадисе настоящее столпотворение: в порту тесно от транспортных судов, в городе — от испанских и французских солдат. Многое приходится делать в спешке, но время торопит и господин Дэстен прилагает все силы, проявляя неутомимость и рвение, которые тебе прекрасно известны..”

Франко-испанский флот готовится к отплытию, закончена погрузка войск, и в этот момент в Кадис пришло известие о том, что прелиминарный договор о мире будет подписан 20 января в Версале[75]. Кампания была отменена, Ямайка к великому разочарованию испанцев осталась у англичан[76]. Французские корабли вернулись в Брест.

Огюстен дю Кен на “Победном” также оставил Кадис, но направился через океан в Филадельфию. Он писал своей семье:

“Мне посчастливилось заслужить уважение и доверие господина графа Дэстена и именно на меня он возложил поручение объявить американскому конгрессу радостное известие о заключении мира, который был добыт успехами нашего оружия, принесшего независимость Северной Америке”[77].

“Победный” благополучно достиг берегов Америки и в устье Делавэра встретился с фрегатами “Слава” и “Даная”, которые отправлялись на разведку к Бермудским островам, где находились значительные британские силы. Огюстен передал шевалье де Валлонгю приказ, привезенный им в Америку, в котором предписывалось всем королевским судам немедленно прекратить враждебные действия.

По прибытии в Филадельфию, где заседает конгресс Соединенных Штатов, дю Кен вручил послание адмирала Дэстена Ла Люзерну, полномочному представителю Франции при конгрессе; ему надлежит разработать план эвакуации всех французских воинских частей, размещенных в Америке[78].

* * *

По Версальскому трактату, подписанному 3 сентября 1783 г., Франция возвращает себе острова Сент-Люсию, Сен-Пьер и Микелон, Горе, пять факторий в Индии, но должна уступить Англии Гренаду, Сент-Винсент, Доминику и Сент-Кристофер, а также передать Голландии Синт-Эстатиус и несколько малых островов. Испания отказывается от Гибралтара, но сохраняет Минорку и западную Флориду. Англия признает независимость тринадцати Соединенных Североамериканских Штатов и сохраняет Канаду, где предоставляется убежище американским лоялистам. В победе Америки существенную роль сыграли Малые Антильские острова как важная военно-морская база.

Так завершилась для Франции эта победоносная, но — увы! — дорого ей стоившая война. Французский флот взял реванш через двадцать лет после трактата 1763 г. Идеология в этой войне значила не меньше, чем вопросы национальной чести и экономические интересы. Франция сполна расплатилась за унижения Семилетней войны.

Свадьба в Рошфоре

Тем временем господин де Водрей вернулся с отремонтированными судами на Антилы, где была назначена встреча с эскадрой из Кадиса. Там его и нашло известие о подписании мира и отмене похода на Ямайку.

Ему нужно отправить послание королю и рапорт господину де Кастри. Он возложил это поручение на лейтенанта 1-го ранга Траверсе. 15 января 1783 г. “Ирида” бросила якорь в порту Пембефа, доставив во Францию сотню пассажиров самых разных сословий и состояний. Зима в этом году выдалась суровая, Траверсе приказал своему помощнику завтра же сниматься с якоря, чтобы успеть пройти Луарой, пока ее не сковали льды и не помешали фрегату достичь Рошфора; сам же он поспешил занять место в почтовой карете — в Версале ждут привезенных им донесений.

В Париже большое оживление. Сюда съехались чрезвычайные и полномочные послы Испании, США и Англии — граф Даранда, Джон Адаме, Бенджамин Франклин, Джон Джэй и Фитцхэрберт. В кабинете министра иностранных дел Франции господина де Вержена они должны подписать соглашение о заключении мира.

Кастри сообщил Вержену о прибытии Траверсе и о письмах, которые тот привез. Вержен немедленно вызвал Траверсе в свою версальскую резиденцию, ознакомился с бумагами и расспросил его самого.

Жан Батист остановился в Версале у своего кузена господина де Белюгара — ему выпала возможность немного отдохнуть. В зале для игры в мяч он встречается с графом д'Артуа, который выспрашивает его о последних новостях из Америки. Он любит узнавать и распространять новости, но его легкомысленная манера не по душе Траверсе, как и склонность принца приукрашивать все, что он рассказывает.

После недолгого пребывания в Версале Жан Батист спешит вернуться в Рошфор. Там на улице Вермандуа его ждет Мари-Мадлен де Риуфф, красавица двадцати четырех лет, единородная дочь флагмана Жана Жозефа де Риуффа[79], кавалера ордена св. Людовика, отставленного от службы с пенсионом в три тысячи шестьсот ливров, из которых шестьсот ливров с правом передачи по наследству. Ее мать, Мари-Мадлен Дьер де Монплезир, происходила из семьи потомственных комиссаров флота с ирландскими корнями.

У Мари-Мадлен был итальянский тип красоты, унаследованный ею от бабушки по отцовской линии — Катарины Пеллегрино, римлянки по происхождению. Брак Жана Батиста был браком по любви; разрешение на него он испросил у своего непосредственного начальника, господина де Ла Туш-Тревиля, который, в свою очередь, поставил в известность министра. Жан Батист не искал семейство со связями при дворе. Не искал он и богатства: равнодушие к деньгам он пронес через всю свою жизнь.

Брак был заключен 1 сентября в рошфорской церкви Сен Луи. Присутствовали в основном офицеры флота и местные нотабли с женами. Из приходской книги известно, кто в этот торжественный момент окружал новобрачных[80]. Вслед за Жаном Батистом и Мари-Мадлен в книге расписались Клер дю Кен де Траверсе, флагман де Риуфф, сестры и свойственники Жана Батиста — Лемуан де Сериньи, Прево де Сансак де Ла Возель, Полина де Траверсе, Север де Траверсе; его тетка Анриетта де Сериньи, его антильские родственники — Пати де Клам, дю Кен де Лонгбрен, Дюпен де Белюгар, родственники Мари-Мадлен по матери. Кроме того, здесь имеются подписи командующего Рошфорским флотом генерал-лейтенанта Шарля Огюстена де Ла Туш-Тревиля и его супруги, а также капитана 1-го ранга Луи Рене Левассор де Ла Туш-Тревиля.

Мари-Мадлен принесла своему мужу недурное приданое: хороший дом в Сен-Жермен-де-Марансен, сеньории Брет и Мольпревьер в Онисе, Мозиньер и Кабан-Дюбуа в Сентонже, а также прекрасно меблированный дом на улице Вермандуа в Рошфоре.

В следующем году Траверсе наследует родовое владение: умер последний мужской представитель старшего поколения, Луи Абраам, шевалье де Траверсе, старший брат отца Жана Батиста и после кончины брата опекун всех его детей. Полковник кавалерии, кавалер ордена св. Людовика, в далеком прошлом паж герцога де Пантьевра, он прошел всю Семилетнюю войну. В Росбахском сражении под ним был убит конь. Его оставили на поле боя, сочтя мертвым; среди четырех ран, им полученных, была и сабельная, от которой навсегда сохранился след на его лице, что придавало ему суровый вид, тогда как его честность, благородство и добросердечие привлекали к нему всех и каждого.

28 апреля 1784 г. старый кавалерист, уже тяжело страдая от недугов, составил завещание, отказав Жану Батисту все свое состояние при условии выплаты пожизненной годовой ренты в сто ливров его тетке Шарлотте, монахине в монастыре Сивре, ренты в восемьдесят ливров его управляющему Рене Куйу и ренты в шестьдесят ливров его верному слуге Жаку Пишо. Два жителя селения Траверсе, Жан Сюрро, работник, и Жак Фуэн, торговец, присутствовали при составлении завещания в нижней зале замка в качестве свидетелей. Завещание было составлено и подписано до полудня.

* * *

Жан Батист и Мари-Мадлен решили, не откладывая, отправиться в Пуату и вступить во владение землями и замком Траверсе и Брей де Созе. Из Бюгодьера, расположенного между Рошфором и Сюржером, они выехали в пароконной карете, провели ночь в Сен-Жан-д'Анжели и к вечеру следующего дня прибыли в Плибу, где находился центр прихода, которому принадлежал замок Траверсе.

Через пять недель после приезда у Мари-Мадлен родился первый ребенок. Это девочка, ее назвали Дельфиной. Ее окрестили 15 июня в церкви в Плибу и через две недели она умерла.

Почти целый год, до середины февраля 1785 г. Жан Батист де Траверсе потратил на изучение своих хозяйственных дел, знакомился с договорами и рентами, с арендаторами и работниками. Он старался поддерживать былые связи, принимал у себя местных нотаблей, многих из которых весьма почитал его дядюшка, это нотарий Франсуа Берту, кюре Плибу аббат Гуо де Латийе, прокурор, сенешаль. Соседи, среди которых много родственников, также частые гости в замке; они утешали Мари-Мадлен в ее горе.

После многих лет, проведенных в почти непрерывных боях и опасностях, Жан Батист особенно оценил мирное житье, спокойные хозяйственные заботы, отдых в глухом углу родного Пуату.

Плавание в Пондишери

3 мая 1785 г. Траверсе вывел в море транспортное судно “Сена”, цель плавания — индийский порт Пондишери. Эта кампания продлится тринадцать месяцев, включая десятидневную стоянку в Фоле-Бее перед тем, как обогнуть мыс Доброй Надежды.

На обратном пути Траверсе и всей команде пришлось испытать все опасности и тяготы, которыми грозит мореходам плавание в этих широтах. Траверсе вспомнил о них, когда, отстаиваясь на рейде португальского порта Белем, писал министру де Кастри:

«Сто двадцать семь дней плавания, выбившийся из сил экипаж, никуда не годный провиант, больные, в течение трех месяцев остававшиеся без врачебной помощи, — если это не достаточные причины для того, чтобы зайти в первый порт, едва достигнув Бискайского залива, то к ним нужно прибавить руль, который уже десять дней как требовал ремонта. Я пришел из Пондишери без единой стоянки и дорого за это заплатил.

Господин де Пиврон, представитель Франции при набобе, находится на борту “Сены”; господин виконт де Суайак[81] приказал мне вручить ему все бумаги, которые он Вам доставит.

Команда и офицеры выдержали тяжелейшую кампанию, которая продолжалась триста двенадцать дней. За это время мы лишь двадцать пять дней провели на рейде, все остальное — под парусами. Я осмеливаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой распорядиться о выдаче офицерам наградных.

Лиссабон, 9 февраля 1786 г.»

Из-за встречных ветров возвращение пришлось еще отложить, и “Сена” оставила берега Тахо только 21 марта. В Рошфор она пришла 28 марта 1786 г.

Это все, что известно о плавании в Пондишери.

Зима прошла для Жана Батиста в водах Индийского океана, а Мари-Мадлен тем временем подарила ему вторую дочь, которой дали имя бабушки — Клер дю Кен. Она родилась 28 августа 1785 г. в замке Траверсе; ее матери здесь составляет компанию Анриетта де Траверсе, сестра полковника и супруга Онри Оноре Лемуан де Сериньи[82].

2 января 1786 г. брат Жана Батиста Огюст, двадцати четырех лет, мичман 1-го ранга на корвете “Славка”, совершающем кампанию в Сан-Доминго, заключил брак на другом конце света. Он нашел жену на Мартинике. Это Евгения Хорна де Ла Калле, ей восемнадцать лет, она только что завершила свое обучение в женском монастыре в Фор-Руаяле, училище, которое пользуется доброй славой. Она считается первой красавицей на острове, с ней не может соперничать даже очаровательная Роза Ташер де Ла Пажри[83], которую настоящей красавицей назвать нельзя, зато она неотразимо влечет к себе какими-то неуловимыми флюидами и голосом сирены, который хочется слушать вновь и вновь.

Роза Ташер де Ла Пажри, будущая императрица Франции, покинула Мартинику и во Франции вышла замуж за Александра де Богарне. Ее младшая сестра Манетта была лучшей подругой Евгении, при том что старше ее двумя годами. Она приехала из Труа-Иле вместе с родителями, чтобы присутствовать на свадьбе, которую справляли в “Ривьер Лезар” — прекрасной плантации семьи Хорна, в десяти лье к югу, на равнине Ламентен.

Жану Батисту, конечно, тоже хотелось присутствовать на этой церемонии, но он радуется и тому обстоятельству, что связи его семьи со столь дорогим его сердцу островом не ослабевают.

Капитан 1-го ранга

1 мая 1786 г. Жан Батист де Траверсе получил чин майора, только что введенный указом Людовика XVI. 1 декабря того же года он стал капитаном 1-го ранга.

Этого повышения флагман Водрей добивался для Траверсе с момента своего возвращения из Америки. Он писал министру де Кастри еще в 1784 г.:

“Я вновь хотел бы вернуться к вопросу о повышении в чине господина де Траверсе, который заслужил его как своими незаурядными способностями, так и подвигами на театре военных действий… К деятельной натуре в этом офицере прибавляется редкая глубина познаний, он получал превосходные отзывы от всех своих командиров и достоин самого высокого отличия; если такой образцовый моряк, как господин де Траверсе, будет обойден повышением в чине, то надо опасаться, что это обескураживающе подействует на молодых офицеров, которые сочтут, что доблестные поступки не вознаграждаются у нас должным образом. Военно-морской флот из всех видов войск особенно нуждается в духе соперничества, который способен порождать чудеса доблести и отваги — именно поэтому я считаю возможным возвратиться к моей просьбе, обращая Ваше внимание, что подобного рода отличия испрашиваются мной лишь для офицеров исключительных качеств”.

Обращение маркиза де Водрея возымело силу не сразу. Впервые лейтенант 1-го ранга де Траверсе был представлен к повышению в чине в 1784 г. Прошло еще два года, и все же когда в 1786 г. Жан Батист стал майором и почти сразу же капитаном 1-го ранга, он оказался одним из самых молодых флотских офицеров, удостоенных этого чина. Ему было тридцать два года, это почти беспрецедентный случай.

Маркиз де Кастри был отставлен с поста морского министра в октябре 1787 г. Его сменил граф де Ла Люзерн, в прошлом губернатор Наветренных островов. Он сразу стал готовить записку о судьбе линейных кораблей. Траверсе, который в начале лета 1788 г. находился в Версале, представил новому министру рапорт со своими предложениями об усовершенствовании рангоута семидесятичетырехпушечных кораблей[84]. Ла Люзерн не оставил без внимания этот рапорт и вынес предложения Траверсе на обсуждение Высшего морского совета, в который входили такие ученые умы, как Бордас Борда Боссе и Флерье. Предложения были приняты к сведению, но Ла Люзерн не располагал достаточными финансовыми средствами, чтобы должным образом использовать опыт, приобретенный флотскими офицерами в последней войне.

Тем не менее в эти годы французский военно-морской флот считался самым передовым в мире.

Маркиз де Траверсе на приеме у короля

В Бюгодьере сентябрьским утром 1787 г. Жан Батист де Траверсе получил послание от своего кузена Пьера Шарля Прево де Сансака графа Тушенбера, капитан-майора Тюренновского пехотного полка. Тот сообщал, что, направив формальный запрос королевскому герольдмейстеру сьеру Шерену для установления древности их рода, получил аттестат, дающий право притязать на честь — высоко ценимую представителями древних дворянских родов — быть представленным Его Величеству, занимать место в королевской карете и принимать участие в королевской охоте. Пьер Шарль просил своего кузена явиться ко двору, чтобы представить род Прево де Сансаков королю, и добавлял, что его супруга, урожденная Мари-Паула де Ташер де Ла Пажри, будет счастлива вновь увидеть своего любезного родственника[85].

Самому Жану Батисту никогда не пришло бы в голову тратить время на эти генеалогические разыскания: не в его натуре было добиваться пустых почестей, на которые к тому же давали право не личные заслуги, а длинный ряд родовитых предков.

Вслед за Франсуа Рене Шатобрианом, который также, следуя настояниям своего брата, был представлен королю и годом раньше в феврале 1787 г. принял участие в королевской охоте, он мог бы сказать:

«Мне казалось, что более чем одной жертвы мой брат требовать от меня не вправе: напрасно он умолял меня остаться в Версале и пойти вечером на игру к королеве. “Тебя, — говорил он мне, — представят королеве и ты будешь говорить с королем”. Услышав это, я немедленно ударился в бегство. Поспешив укрыться в моих меблированных комнатах, я был счастлив, что избавился от докучного двора, но трепетал, предчувствуя неизбежность наступления этого ужасного 19 февраля и предстоящей в этот день прогулки в королевской карете».

Пьер Шарль де Тушенбер, не слушая никаких отговорок, требовал, чтобы Жан Батист явился в Версаль и согласно традиционному церемониалу принял от двора почести, полагающиеся ему как старшему представителю всех трех ветвей рода Прево де Сансаков — Тушенбер, Ла Возель и Траверсе.

По письмам, которые Жан Батист сохранил и отвез в Россию, можно проследить, как готовилось его представление Людовику XVI.

22 октября 1787 г. господин Шерен де Барбимон, герольдмейстер кабинета Святого Духа, уведомил генерал-майора виконта де Ларошфуко, что дворянские грамоты господина маркиза де Траверсе были рассмотрены и переданы в кабинет Святого Духа. Они признаны подлинными, о чем будет выдано соответствующее свидетельство, когда его затребуют через принца де Ламбеска.

Получив это послание, Ларошфуко на следующий день, т.е. 23-го, поспешил оповестить о его содержании Траверсе, который в то же время получил от Шерена известие о благополучном окончании проверки и о том, что его ждут в Париже в любое удобное для него время.

В январе Траверсе находился в Рошфоре и получил несколько писем от принца де Ламбеска, обер-шталмейстера, который среди прочего пишет:

“Отдавая должное Вашим заслугам, я включил Вас в список, поданный на рассмотрение королю; тем самым я сделал все возможное, чтобы Вы могли охотиться с королем хоть каждый день”.

В письме от 5 февраля принц сообщал:

“Извещаю Вас, что король всемилостивейше предоставил Вам место в одной из своих карет. Охота Его Величества состоится 8-го сего месяца, я охотно одолжу Вам своих лошадей. Я включил Вас в список приглашенных”.

Герцог де Пантьевр, генерал-адмирал Франции, писал Траверсе:

“Я получил, господин маркиз, Ваше письмо касательно той формы одежды, в которой Вы предполагаете явиться на королевский выезд, и дал знать о нем Его Величеству. Вы можете одеться по своему усмотрению”.

Жан Батист не мог присутствовать при королевской охоте в своем флотском мундире. Его наряд, видимо, был примерно таким, как описанный Шатобрианом:

“Я вышагивал ранним утром к месту моей казни в костюме дебютанта — серый плащ, красный камзол и кюлоты, ботфорты, охотничий кинжал на боку, маленькая шляпа с золотым галуном”.

Представление королю состоялось 8 февраля. Маркиз де Траверсе и еще несколько человек ожидали в зале кордегардии.

«Я не чувствовал никакой робости, не был даже взволнован, и я удивлялся моим спутникам, которые говорили, что охвачены великим страхом. Когда объявили выход короля, все, кто не должен был представляться, удалились.

Прошло еще некоторое время, двери королевских покоев распахнулись, и на пороге появилась внушительная фигура короля. Его рост меня поразил, я был ниже его на полторы головы[86].

Когда подошел мой черед, герцог де Пантьевр представил меня: “Сир, маркиз де Траверсе”.

Король остановился напротив меня, я склонился в поклоне. На его несколько утомленном лице появилась приветливая улыбка, и он спросил:

— Господин маркиз, почему вы не носите имя ваших предков? Луи де Сансак обрел великую славу в Италии, ее нельзя обрекать на забвение. Именно вам надлежит увековечить его имя.

Меня удивили и тронули эти слова. Я ответил:

— Сир, я ношу имя моего деда: он звался так, когда был ранен под Мальплаке, — и имя моего отца, которое он покрыл славой, служа во флоте Его Величества Людовика XV.

Король вновь улыбнулся, затем принял торжественный вид и сказал:

— Господин маркиз де Траверсе, ваш выбор делает вам честь. Мне известен ваш послужной список, я вас поздравляю.

Я не слышал, о чем король говорил с маркизом де Майе, виконтом д’Ассас де Монтардье и графом де Режкур, которые представлялись после меня; я был слишком взволнован. Но мне кажется, что я был удостоен самой продолжительной беседы».

Встреча с Вашингтоном

Осенью 1788 г. Жан Батист совершил свое последнее плавание на Антильские острова: он командовал фрегатом “Деятельный”, который в составе эскадры маркиза де Понтев-Жьена вышел из Бреста 15 октября курсом на Мартинику.

Бросив якорь в гавани Фор-Руаяля, проследив за тем, чтобы все пассажиры благополучно сошли на берег и отдав распоряжения своему помощнику о заготовке провианта, Жан Батист отправился на свою родовую плантацию “Гран Серон”, где собралось много его родных — помимо матери и сестры Полины, его зять Луи Сильвестр де Несмон, его брат Огюст, делавший кампанию на фрегате “Грациозный”, его брат Север, делавший кампанию в Сан-Доминго на фрегате “Цыпленок”. Все они взяли отпуска, чтобы, исполняя волю матери, произвести раздел плантации.

Жан Батист представлял своих отсутствующих братьев и сестер: Жюстена, который проходил учебу в Парижском военном училище в роте кадетов и восемнадцати лет в чине младшего лейтенанта был принят на службу в роту Маланже полка Иль-де-Франс; Армана, самого младшего, который пока учится в коллеже “Ла Флеш” и собирается уйти в монастырь; Клер-Алину графиню Ле Муан де Сериньи и, наконец, Анжелику маркизу де Ла Возель.

Акт о разделе имения был подписан 2 декабря 1788 г. Плантация отошла семействам Ла Возель и Несмон; Несмоны будут заниматься ее управлением.

Это был последний раз, когда члены семьи видели Севера живым. В марте следующего года в “Гран Сероне” было получено письмо коменданта Борегара с извещением о смерти Севера, случившейся на борту “Цыпленка” вблизи Тобаго. Атлантический океан стал его могилой. Скорбь ближайших родных разделила невеста юного офицера — его двоюродная сестра Анна-Элизабета дю Кен де Лонгбрен[87].

С осени 1788 по весну 1790 г., в течение более чем двадцати месяцев Жан Батист делал “мирную” кампанию в районе Антильских островов. Он вновь прошел Сенским архипелагом, вспомнив роковые для адмирала де Грасса дни 1782 г., вновь увидел Сент-Люсию, неприступную британскую базу, которую только Версальский трактат вернул Франции.

Кампания весело началась и печально закончилась. Французских офицеров приветствовала Америка, благодарная за оказанную ей помощь в завоевании свободы, и во имя той же свободы они подверглись оскорблениям, когда и Антильских островов достигли отзвуки революционной бури, поднявшейся во Франции.

В сентябре 1789 г. эскадра Понтев-Жьена пришла в Бостон. Бостонцы тепло встретили старых соратников: весь октябрь не прекращались праздники и торжественные приемы, посредством которых они стремились выразить свою благодарность и чувства товарищества. Сначала маркиз де ла Галисоньер пригласил тридцать шесть членов общества Цинцинната из Массачусетса отобедать на “Леопарде”; в празднестве приняли участие также виконт де Понтев-Жьен и маркиз де Траверсе. Были провозглашены здравицы в честь Людовика XVI, вице-президента конгресса, губернатора и председателя всех отделений общества Цинцинната Джорджа Вашингтона; праздник был открыт салютом из тринадцати пушечных выстрелов.

Когда американцы покидали “Леопард”, их приветствовал весь экипаж и был дан прощальный салют из корабельных орудий.

Через несколько дней французов в свою очередь принимали члены Массачусетского отделения общества Цинцинната. Концертный зал Бостона был дополнительно украшен по этому случаю. На одной стене был повешен портрет президента США Джорджа Вашингтона, на противоположной — короля Людовика XVI. Перед тем, как перейти к веселым мелодиям, оркестр исполнил французские и американские военные марши. Стол был накрыт белой скатертью с каймой из лилий и тринадцати звезд.

На обеде присутствовали все прибывшие в Бостон члены французского отделения общества, а с американской стороны — губернатор штата, видные бостонские горожане и официальные лица. Вновь провозглашались многочисленные здравицы. На празднике царил дух единения, искренней веры в неразрывность уз, связывающих Францию и Североамериканские Соединенные Штаты.

Энтузиазм достиг вершины, когда 27 октября в Бостон прибыл Джордж Вашингтон. На следующий день на борту “Прославленного” в честь первого президента Соединенных Штатов был устроен прием; его давали члены Массачусетского отделения общества Цинцинната и с французской стороны — три члена его французского отделения, виконт де Понтев-Жьен, маркиз де Траверсе и Жан Батист Дюран де Бре[88].

Когда эскадра Понтев-Жьена вернулась на Мартинику, остров было не узнать. Он охвачен волнениями: они начались с появления здесь революционного символа — трехцветной кокарды, доставленной в Сен-Пьер еще в сентябре судном из Бордо.

Сначала эта эмблема вызывала простое любопытство. Трехцветный значок начал появляться на шляпах, и все задавались вопросом: кто еще его наденет?

Постепенно страсти разгорались. Несмотря на все попытки восстановить порядок, власти оказались бессильны перед тем повальным безумием, которое охватило остров.

Граф де Виомесниль, выполнявший обязанности губернатора Наветренных островов на время отсутствия господина де Дама, неоднократно приезжал из Фор-Руаяля в Сен-Пьер, чтобы поддержать мэра этого города де Томазо и заместителя коменданта местного гарнизона де Ланнуа. При всем авторитете, которым он пользовался, его попытки добиться примирения ни к чему не привели: волнение росло пока на острове не воцарилась анархия. 17 октября в ходе внеочередного собрания Колониальной ассамблеи ее председатель Левассор де Бонтерр впустую тратил свое прославленное красноречие, призывая граждан всех слоев и сословий к миру и согласию.

Революционный дух торжествует повсеместно. Буржуа, т.е. в основном городские торговцы, всегда бывшие в неладах с плантаторами, первыми бросились в схватку, увлекая за собой негров, которые с радостью ухватились за эту возможность покончить с опостылевшим рабством.

Когда 10 февраля 1790 г. взбунтовались артиллеристы, а 22 февраля начались столкновения между жителями Сен-Пьера и офицерами местного гарнизона, это означало, что разложение проникло и в армию. Среди солдат давно зрело недовольство: им задерживали выплаты за работы, произведенные по заказу казны на Мартинике и Сент-Люсии. Фуйон де Лекотье, интендант острова, в письме от 9 февраля просил у морского министра графа де Ла Люзерна выплатить сверх положенного сто тысяч ливров, без которых с нуждой в колониях не управиться.

Утром 15 апреля Жан Батист де Траверсе прощался с Антильскими островами. Мог ли он, вступая на палубу “Деятельного”, предчувствовать, что видит свою родину в последний раз? Покидая в этот день берега Мартиники, он начал свой долгий путь на север.

“Деятельный” должен был доставить во Францию эвакуируемых с Мартиники солдат. Вместе с ним и под его охраной шло американское судно “Клеопатра”, на котором также перевозились солдаты. Их отсылали во Францию с “волчьими билетами” как нарушивших дисциплину. Но на обоих судах находилось также сорок два солдата как из артиллерии, так и из гарнизона, которые увольнялись вчистую либо по выслуге лет, либо в связи с реформой в армии; они не были замешаны в бунте. Они использовались для охраны порядка на судах во время плавания. Ими командовал господин де Курваль, лейтенант мартиникского гарнизона, подчинявшийся в свою очередь маркизу де Траверсе.

Когда “Деятельный” покидал гавань Фор-Руаяля, канониры из третьей артиллерийской бригады открыли по нему огонь; “Деятельный” удачным маневром, имея попутный ветер, ушел из-под обстрела. Канониры пытались воспрепятствовать отъезду коменданта дю Буле и капитана де Малерба, которые вызвали их ненависть своей борьбой с кокардами. Если не считать этого инцидента, плавание прошло без приключений: капитан де Траверсе пользовался непререкаемым авторитетом и благополучно завершил эту деликатную миссию. Команда подчинялась ему беспрекословно: весьма странными выглядят в связи с этим утверждения шевалье де Валу, который в своих “Мемуарах” говорит о недостатке твердости и решительности у капитана “Деятельного” — именно на его твердость и решительность рассчитывал губернатор, поручая Траверсе доставить на родину группу бунтовщиков.

Оба судна пришли в Ориен 24 апреля 1790 г. Траверсе был принят комендантом порта господином де Тевенаром, которому он доложил о серьезных беспорядках на Мартинике. По его мнению, ни господин де Виомесниль, ни господин Дама, которого ждали на Мартинике в мае, не в силах исправить положение, оно будет только ухудшаться. И ко всему прочему англичане готовят флот на Барбадосе и можно ожидать их внезапной атаки.

Когда “Деятельного” разоружили, Траверсе уехал в Рошфор, где его ждала жена, и попросил у рошфорского коменданта отпуск для поправки здоровья.

Траверсе и трехцветное знамя

Осенью 1789 г. в Дофине зародилось федеративное движение. “Франция была потрясена великим ужасом в деревне, муниципальной революцией в городах — и то явление, что по окончании чрезвычайно жаркого лета обозначается в Этуале близ Баланса сначала в форме федеративной клятвы, которую дают жители Дофине и присоединяющиеся к ним национальные гвардейцы из Дрома и Ардеша — это явление свидетельствует об общем желании победить страх, восстановить единство, положить конец распрям и насилию”[89].

Траверсе приехал в Рошфор через несколько дней после праздника Конфедерации Шаранты, который отмечался на обширном лугу сразу за ла-рошельскими воротами; все было декорировано цветами национального флага. В городе еще чувствовалась праздничная атмосфера, все наперебой вспоминали торжественную церемонию. Офицеры флота также принимали в ней участие, Водрей лишь запретил им являться на праздник при оружии.

Происходившее в этот день описали Жану Батисту де Траверсе:

«Четыре обелиска окружали алтарь свободы, убранство которого было сделано руками сестер милосердия. Знамя с начертанной на нем надписью “Конфедерация Шаранты — Нация — Закон — Король” благословил кюре церкви Нотр-Дам; в своей патриотической речи он призывал к поддержанию порядка, мира и общественной безопасности. Мэр Рошфора Эбре де Сен-Клеман торжественно водрузил на алтарь портрет Людовика XVI. Войска дали перед алтарем федеративную присягу. Хор исполнил “Те Deum”[90]. В церкви капуцинов было выставлено трехцветное знамя».

Трехцветное знамя символизировало в это время национальное единство. На флоте его изображение помещалось в верхнем углу флага с королевскими лилиями.

Проведя в Рошфоре несколько недель, Жан Батист с женой отправились в Бюгодьер. Это красивое имение, благоустроенное де Риуффом, представляло собой длинное строение в стиле шарантской архитектуры, под плоской крышей из римской черепицы, с простым классическим фронтоном. Справа в тени высокого кедра располагалась маленькая капелла, где под скромной могильной плитой рядом с алтарем покоился прах Мари-Мадлен Дьер де Монплезир.

Мари-Мадлен де Траверсе в последний раз в своей жизни склоняла колени перед могилой своей матери.

В июле в Сен-Жермен-де-Марансен, соседней с Бюгодьером коммуне, состоялся патриотический праздник; муниципальные власти торжественно пригласили принять в нем участие Жана Батиста де Траверсе, капитана 1-го ранга, кавалера ордена св. Людовика и американского ордена Цинцинната. В парадном мундире, сопровождаемый супругой, герой Войны за независимость вручил коммуне при восторженных криках собравшихся жителей трехцветное знамя. Аббат Вейон, кюре Сен Жермена, благословил его и тут же передал полковнику Фенису де Лапраду, другу и соратнику Траверсе, недавно избранному командиром национальной гвардии[91]. Подобные празднества проходили в это же время во многих французских провинциях[92].

В Париже праздник Конфедерации проводился на Марсовом поле в присутствии четырнадцати тысяч делегатов от провинциальных федераций. Талейран в окружении трехсот священников, опоясанных трехцветными шарфами, отслужил мессу на алтаре Отечества. Король, а за ним глава Федерации маркиз де Лафайет, поклялись в верности Конституции. На церемонии присутствовало много моряков; некоторые восьмидесятилетние ветераны проделали весь путь от Бастилии до Марсового поля, оставаясь на ногах в течение восьми часов.

Добавим характерный штрих, указывающий на преданность французов монархии, несмотря на все их стремление к реформам. Людовик XVI носил в этот день перстень своего великого предка, Генриха IV, который ему двумя днями раньше преподнесла делегация национальной гвардии Тура. Первый представитель династии Бурбонов в свое время подарил его мармутьерским бенедиктинцам.

И вот 14 июля 1790 г. король надел этот перстень как символ постоянства вопреки всем переменам.

Эти патриотические празднества указывали, казалось бы, на идеальную гармонию между королем, народом и церковью. Жан Батист де Траверсе, подобно многим другим, видел в них попытку преобразования общества на новых основаниях, средство борьбы с анархией, которая стремительно воцарялась во Франции.

Утраченные иллюзии

Закончив со своими делами в Бюгодьере, Жан Батист вместе с женой и маленькой Клер отправился в родовое поместье с намерением провести там все лето. Он нуждался в отдыхе после долгих лет войны, тяжелого плавания в Ост-Индию и последнего своего американского путешествия.

Но и здесь к своему горькому разочарованию он не нашел покоя. Беспорядки затронули и этот тихий уголок. Убедившись, что его присутствие лишь подогревает страсти, он решил покинуть Пуату.

Неспокойно было и в арсеналах Рошфора, Бреста и Тулона. В Гавре и Бордо участились грабежи. Народ захватывал склады с оружием: ему внушали, что оно может быть обращено против него. Все более сгущалась атмосфера всеобщего страха.

Траверсе, подобно большинству французских офицеров, склонялся к новым идеям. Как заметил историк Жозеф Мартре, “высшие офицеры военно-морского флота следовали собственным убеждениям, когда выступали за более либеральный вариант монархического правления, можно сказать, за конституционную монархию”.

Но события быстро приняли катастрофический оборот: беспорядки на кораблях и в портах перерастали в настоящий мятеж. Флагман Бугенвиль, несмотря на всю свою популярность среди моряков, был вынужден уйти в отставку с поста командующего Брестским флотом и в конце концов оказался в тюрьме. Командующий Тулонским флотом Альбер де Рион после множества угроз и оскорблений был также заключен в тюрьму вместе с капитаном де Бонвалем и офицером де Сен-Жюльеном; их, правда, потом освободили. Под арестом оказался и новый командующий флагман де Гландеве. Флагман де Флотт и капитан 1-го ранга де Рошмор окончили свою жизнь на виселице. Беспорядки усиливались с каждым днем.

Министр де Ла Люзерн ушел в отставку в октябре 1790 г. В течение нескольких месяцев его замещал граф де Флерье.

Настал черед и знаменитому маршалу де Рошамбо, любимцу французской армии, занять место в Консьержери. Когда он вернулся на родину из своего прославленного похода, на него обрушили свою ненависть те, кто недавно аплодировал его подвигам. “Этим генералам, чей авторитет был окончательно подорван, нечего было противопоставить революционному безумию, согласно которому анархия была синонимом либерализации, а всякое нарушение дисциплины означало борьбу за свободу человека”, — пишет другой известный историк Франсуа Карон.

Эти люди, пролившие свою кровь в борьбе за свободу Америки, высоко поднявшие на всех морях честь французского флага и ныне оскорбляемые и преследуемые на родине, бегут из Франции. Те, кто остались, растеряны и бессильны. Многие погибают на эшафотах, как адмирал Дэстен и адмирал де Керсен. Флот становится все более и более неуправляемым.

Революционные власти постепенно ликвидируют военно-морской флот Людовика XVI, принимая решения, продиктованные идеологией, и не желая вникать в суть дела. Голого энтузиазма недостаточно, чтобы штурмовать океан: чтобы победить в морском бою, нужно иметь современные корабли, обученный и дисциплинированный экипаж, опытных офицеров.

Флот оказался брошен на произвол судьбы, в арсеналах постепенно замирает всякая жизнь: все это играет на руку Англии, которая вскоре выставит против ослабленной Франции самого грозного из своих адмиралов, Горацио Нельсона.

На службе у Екатерины Великой

С соизволения Людовика XVI

Когда вместе со своим семейством Жан Батист вновь обосновался в замке Траверсе, его поначалу приняли, как принимали везде. “Соседи приветствовали и почитали в его лице героя борьбы за свободу. Однако обитатели соседнего городка, возбужденные разрушительными идеями, которые воцарились в умах после крушения монархии и религии, задумали поджечь замок. Тогда маркиз объявил, что поскольку его пребывание в родном доме является причиной раздора, он уезжает в Швейцарию и дождется там окончания смутного времени”[93]. В конце октября 1790 г., взяв с собой беременную жену и малолетнюю дочь, он покинул родной очаг и отправился в Париж, томимый дурным предчувствием: ему казалось, что он больше никогда не увидит эти края. Первый визит он нанес морскому министру графу де Ла Люзерну и узнал, что им интересуется Екатерина II. Принцу Нассау-Зигену, который находится на службе в российском флоте, требуется соотечественник, который мог бы сменить его на посту командира балтийской гребной эскадры. Нассау-Зиген назвал имя капитана 1-го ранга де Траверсе — молодого, но прославившегося своими подвигами на американской войне офицера. Дело в том, что Екатерина II берет в свою армию и флот только молодых офицеров.

Траверсе попросил министра, чтобы тот получил у короля разрешение ответить на поступившее из России предложение согласием. Такое разрешение Людовик XVI дал. Когда Бурбоны вернутся на французский трон, Траверсе неоднократно будет просить Версаль выслать ему подтверждение этой королевской санкции.

Поскольку беспорядки во Франции ширятся с каждым днем и охватили уже все королевство, Жан Батист решил на время своей поездки в Россию отправить семью в безопасное место. Он запросил для жены и дочери паспорта, намереваясь отвезти их в Швейцарию — там говорят по-французски и там сейчас находится его старинный покровитель маршал де Кастри, в прошлом морской министр.

Отъезд в Швейцарию

Декабрьским вечером 1790 г. семья Траверсе выехала из Парижа в пароконной карете; на козлах сидел Пьер Говен, верный слуга. Они держат путь на Лион через Отен — так говорится в записках внучки Жана Батиста Марии Александровны Паткуль[94]. После долгого странствия по горным дорогам Юры и Альп они благополучно достигли Женевского озера и направились в замок Коппе, где де Кастри гостил у своего друга Некера.

Маршал тем временем, однако, перебрался в замок Уши близ Лозанны, на другом берегу Женевского озера. Дорога туда заняла еще один день. Маршал встретил маркиза с распростертыми объятиями, теперь Траверсе могут отдохнуть после утомительного путешествия.

Маршал объяснил Жану Батисту причины своего отъезда из Коппе. Во-первых, он несогласен с политикой Некера и ему неловко оставаться у него в гостях. Во-вторых, Коппе находится на дороге в Турин, где в это время гостил у своего тестя граф д'Артуа: могут возникнуть подозрения, что маршал обеспечивает связь между королем и его братом, что грозит серьезными неприятностями сыну маршала, который остался в Париже и по-прежнему заседает в Национальной ассамблее.

Кастри позаботился о том, чтобы его друзья разместились со всеми удобствами. Он нашел для них прекрасный дом в живописном местечке План — поблизости от Мудона, между Лозанной и Фрибуром. Дом принадлежит господину Дени Герару Фросару де Сожи, который получил его в наследство от своего кузена Луи Бенжамена, шамбелана герцога Готского и друга принца Нассау-Зигена, того самого, который в будущем станет советником при прусском дворе.

10 марта 1791 г. у Мари-Мадлен родился сын. Швейцария — страна протестантская, но к югу от Фрибура есть небольшой католический анклав, и здесь в приходе Сюрпьер, в маленькой капелле Нотр-Дам-де-Шан и был крещен новорожденный[95]. Капелла стоит прямо в чистом поле. Она сохранилась до наших дней и сохранилась в ней раскрашенная деревянная статуя, которая в дни битвы при Лепанто была укреплена на стволе орудия. Участник того знаменитого сражения с турками привез статую в эти места и принес в дар церкви.

Ребенку дали имя Жан Франсуа в честь деда; в семье его звали Фан-Фан.

Открытие Санкт-Петербурга

Судьбу Жана Батиста де Траверсе определили великие исторические события, изменившие лицо Европы. Революционные бури, пришедшие на смену долгой войне с Англией, сотрясали Францию, а на другом конце континента Россия продолжала свое вековое противоборство со шведами на севере, с турками на юге и готовилась к вторжению в Польшу.

В 1790 г. Екатерина II заключила с королем Швеции Густавом III Верельский мир. Но Швецию этот мир не удовлетворил: потеря даже части побережья Финского залива, завоеванного Петром Великим и его дочерью Елизаветой, кажется шведам невосполнимой[96]. Они вступили в союз с англичанами, и над Россией нависла угроза со стороны соединенных флотов двух этих королевств. Екатерина II взяла ответные меры. По совету графа Чернышева и вице-адмирала Пущина капитан 1-го ранга Роман Кроун, капитан 2-го ранга Джозеф Перри и еще девятнадцать британских офицеров, служивших в Балтийском флоте в чинах капитан-лейтенантов и лейтенантов, были переведены под удобным предлогом на Черное море, чтобы предотвратить тем самым возможную утечку информации. Они удалены с театра предполагаемых военных действий.

Известие о том, что французский офицер приглашен на службу в императорский флот, не прошло незамеченным среди высших кругов Санкт-Петербурга. Когда князь Кочубей[97], находясь в Женеве, узнал, что офицер флота Людовика XVI собирается ехать из соседней Лозанны в Россию по приглашению императрицы, он тут же написал об этом графу Ростопчину в Москву, который в свою очередь поделился этой неприятной для него новостью с графом Воронцовым[98], русским послом в Лондоне и известным англофилом:

“Я узнал от господина Кочубея из Женевы, что принц Нас-сау пригласил на нашу службу французского адмирала по имени маркиз де Траверсе. Я этим очень расстроен. Наш флот стараниями кавалера Ноулса и особенно усилиями адмирала Грейга стал совершенно английским. Не зная того, какой-то француз может все испортить”.

Появление французского офицера на русской службе не по душе ни русским, ни англичанам, которых немало в российском флоте.

Почему приезд Траверсе вызвал такую живую реакцию? Потому что француз, т.е. прирожденный враг англичан, путает карты некоторым англофилам среди русских политиков. Почему Ростопчин полагал, что француз все попортит? Потому что ему — если воспользоваться его собственным выражением — не хочется, чтобы русский флот стал равняться на французский.

Траверсе выехал из Швейцарии в начале весны 1791 г., его жена и дети остались в мудонском Плане. Принц Нассау-Зиген прислал ему провожатого; в его карете Траверсе проделал долгий путь по лесам Баварии, горам Богемии, равнинам Силезии, Польши и Литвы. Четыре недели спустя он уже в Санкт-Петербурге, принц встретил его с восторгом: им есть о чем поговорить, их общим воспоминаниям уже четверть века: двадцать пять лет назад юный Жан Батист смотрел с берега Шаранты, как грузится солониной и вином “Звезда” — Нассау потом пойдет на ней на Фолклендские острова, где его ждала встреча с “Брюзгой” Бугенвиля.

Принц в большом фаворе при русском дворе. Императрица осыпает его милостями, его почитают и князь Потемкин, и генерал Суворов. С графом де Сегюром, прежним французским посланником, у него очень близкие связи. Вообще в Санкт-Петербурге он знает всех и все его знают. Приглядимся чуть внимательнее к этому поразительному человеку, пфальцграфу по роду и пикардийцу по рождению.

Он родился в 1745 г. в доме своего деда маркиза де Монши — в замке Сенарпон. Принадлежал ко второй ветви рода Нассау, царствовавшего в Голландии; эта ветвь отреклась от протестантизма и породнилась с двумя французскими семействами, бабушка принца звалась Майи-Нель. Сын и внук француженок, он подданный Франции и французский офицер.

Нассау-Зиген был первым из французов, кто с согласия Людовика XVI отдал свою шпагу России — за ним последовали герцог Ришелье, братья Бомбель и Дама. На службе в императорском флоте с 1788 г., он отличился в сражениях с турками и шведами, но после ряда побед потерпел жестокое поражение в 1789 г. под Свенскеунде в Финском заливе. Но он по-прежнему оставался на высоком счету у императрицы, которая доверила ему важную дипломатическую миссию в Европе.

Этот аристократ до мозга костей, желанный гость при всех европейских дворах, настоящий паладин XVIII в., неутомимый искатель приключений, сыграл решающую роль в судьбе Жана Батиста де Траверсе. Именно благодаря ему молодой капитан сменил королевский Западный флот на императорскую Балтийскую флотилию.

Траверсе — один из немногих французов, отправившихся в Россию по особому приглашению. Большинство его соотечественников приезжали сюда по собственной инициативе, надеясь быть зачисленными на российскую службу.

Санкт-Петербургское Адмиралтейство

Он рад вновь увидеть море и вновь взойти на палубу корабля. Конечно, Балтика совершенно не похожа ни на моря Вест-Индии, ни на Индийский океан, и навигация здесь особая. Для человека, рожденного на Антилах, это все равно, что попасть в другой мир. Туманы скрадывают краски и очертания. Море стального цвета. Здесь не встретишь ярко-голубых и зеленых цветов, не встретишь пляжей с белоснежным песком. На шестидесятой широте все окрашено в бледные тона, и всего в девятистах километрах к северу начинаются полярные моря.

Траверсе был очарован Санкт-Петербургом, его ни на что непохожим обликом. “Этот город, выстроенный на воде, невольно к себе привлекает, — писал он жене. — Адмиралтейство окружено каналом, его фасад омывают воды Невы, это настоящий остров”.

Помимо Петропавловской крепости, Адмиралтейство — старейшее здание Санкт-Петербурга. 5 ноября 1704 г. Петр Великий заложил первый камень в основание этого внушительного ансамбля, план которого он начертал собственноручно. Крепость и Адмиралтейство составили первоначальное ядро, вокруг которого возводился город. В Адмиралтействе находятся Адмиралтейств-коллегия, мастерские, магазины, кузница. Это огромная верфь в самом центре города. Прямо под окнами царского дворца, на глазах у царя здесь строятся шестидесяти- и стопушечные корабли, порой сразу несколько одновременно. Здесь родился северный флот, инструмент могущества Петра Великого, а ныне Екатерины II.

Траверсе впервые увидел Адмиралтейство в 1791 г.

“Это большое четырехугольное строение, окруженное рвами, одетыми камнем и плитами, и защищенное пятью бастионами. В него ведет три въезда. Вода во рвы поступает из адмиралтейского канала, идущего с южной стороны. Само здание в два этажа, высотой в двадцать пять саженей, имеет шпиль и несколько башен. Крыто позолоченной медью, вместо флюгера — большой золоченый корабль”.

Правда, этой каравеллы, которая уже почти столетие гордо плыла среди облаков, Траверсе не увидел: ее отправили на реставрацию.

Генерал-майор российской службы

На следующий день после приезда маркиза в Санкт-Петербург, принц Нассау-Зиген доложил об этом императрице. 7 мая 1791 г. вышел указ Адмиралтейств-коллегии о его зачислении на службу:

“Находившегося в королевской французской службе капитаном маркиза де Траверсе приняв в службу нашу, всемилостивейше пожаловали Мы флота нашего капитаном генерал-майорского ранга и повелеваем определить его в гребной флот”[99].

Генерал-майор де Траверсе получил под свое командование парусную эскадру гребной балтийской флотилии, состоявшую из семи фрегатов, шести шебеков и одного галиота[100].

Отныне мы видим его в мундире императорского флота: кафтан белого цвета с зелеными воротником, обшлагами и подкладкой, зеленые штаны, зеленый камзол с золотым галуном, ширина которого указывала на чин, треугольная шляпа с плюмажем и золотым галуном с кистями.

Фрегаты, которые Траверсе получил под командование, сильно отличаются от знакомых ему по другим европейским флотам. У них две особенности: они ходят под парусами и на веслах, и, кроме того, у них мелкая осадка. Высокие мачты и низкий корпус делают их неустойчивыми, поэтому маневрирование на них требует большой осторожности, но зато они отлично приспособлены к плаванию в водах Финского залива, где множество отмелей, банок и рифов. Эти фрегаты имеют две или три мачты и вооружены двадцатью или двадцатью четырьмя пушками, кидающими ядра от шести- до двенадцатифунтовых.

Шесть шебеков, приданных в сопровождение фрегатов, также ходят одновременно под парусами и на веслах: от фрегатов они отличаются устройством парусов и слабее вооружены — не больше двадцати пушек.

Из Ревеля, где эскадра зимовала, ее привел и передал генерал-майору де Траверсе князь Трубецкой. Флаг командира эскадры — белые полосы по голубому полотнищу — был поднят на фрегате “Александр”, которым командовал капитан 2-го ранга Иван Адамович Пелисье. Траверсе приветствовали экипажи всех судов — тысяча триста пятьдесят семь человек. Участвуя в первых маневрах этого года, Траверсе быстро овладевал искусством навигации в Финском заливе.

Генерал-майор де Траверсе непосредственно подчинялся адмиралу Нассау, командующему всей гребной балтийской флотилией. Она состояла из двух эскадр: одна под командованием Траверсе, другая — примерно сотня канонерских лодок — под командованием самого адмирала. Они базировались в Роченсальме на южном побережье русской Финляндии. Была еще парусная флотилия под командованием адмирала Василия Чичагова: она состояла из тридцати двух линейных кораблей и девяти фрегатов и базировалась в Ревеле.

9 мая Траверсе впервые увидел Финский залив. Своими впечатлениями он поделился с братом Огюстом:

“Сегодня утром я поехал в Кронштадт с князем Трубецким, предварительно сделав тщательную рекогносцировку фарватера. Рельеф дна — результат обрушения пород, совершившегося в те отдаленные времена, когда сюда проникло море, — делает навигацию весьма сложной и небезопасной, но служит столице естественной защитой. Кронштадт — это порт, окруженный со всех сторон водой, здесь зимует часть Балтийского флота. Эта крупная военная база защищена бастионами, ее артиллерийский парк насчитывает четыреста двадцать два орудия. Я побывал в огромных мастерских, где изготовляются канаты, паруса и все части баргоута: корабли и фрегаты, которые строятся на верфях Санкт-Петербургского Адмиралтейства, отводятся затем в Кронштадт для постановки такелажа. Особенное впечатление оставляет пушечный двор: для вооружения флота там готово три тысячи пушек различного калибра…”

Так Жан Батист открыл для себя Кронштадт, окно, распахнутое Петром Великим на Балтику, бывшую до той поры безраздельным владением шведов.

Блестящее начало карьеры

Весной как обычно эскадры Балтийского флота покидают порты, в которых они находились на зимней стоянке, и вплоть до августа совершают маневры в Финском заливе. Этим летом цель маневров состоит в наблюдении и демонстрации силы. Императрица продолжает не доверять шведам, которых подталкивают к активным действиям англичане: шведские корабли все время держатся у самых границ своих территориальных вод. Ситуацию, установившуюся летом 1791 г. в Финском заливе, никак нельзя назвать спокойной — это балансирование на грани мира и войны. Екатерина II не считает надежным мир, заключенный ею с Густавом III. Парусная флотилия адмирала Василия Чичагова также участвует в этих маневрах. Принц Нассау отправился в Кобленц, где по поручению императрицы должен встретиться с братьями Людовика XVI; Траверсе его заменяет.

“Из Галерной гавани я отправился в Кронштадт, где принц Нассау-Зиген передал мне командование флотилией: сейчас на рейде стоят сто канонерских лодок, девять плавучих батарей, шесть шебеков и несколько транспортных судов с провиантом и амуницией”.

Через два месяца после своего приезда в Россию Траверсе был возведен в чин контр-адмирала. Нассау аттестовал его императрице в весьма лестных выражениях:

“Господин де Траверсе ходил со своей эскадрой в до сих пор неразведанные места залива, выказав большое искусство в маневрировании. Он зарекомендовал себя отменным командиром, подчиненные его любят и почитают. Это образцовый офицер и моряк, достойный быть отмеченным Вашим Величеством”.

Императорским указом от 4 июля 1791 г. контр-адмирал Траверсе был утвержден командующим гребной флотилией.

Большую часть флотилии, которой командует контр-адмирал Траверсе, составляют канонерские лодки; есть еще несколько галер, подобных тем, что Петр Великий строил в начале века. Им удалось уйти от шведских ядер при Свенскеунде, их подлатали, и они теперь сопровождают канонерские лодки в составе гребной флотилии[101].

Канонерские лодки отлично подходят для плавания на мелководье. Они обладают хорошей маневренностью, у них неглубокая осадка. Они выстроены по шведскому образцу, их создателем был знаменитый морской инженер Фредерик Чепмен. С его легкой руки этот тип корабля стал популярен во всех северных флотах. Датчане раздобыли его чертежи у шведов, а русские “позаимствовали” их у датчан: первые канонерки появились в России в 1787 г.[102], в их конструкцию были введены дополнительные изменения, чтобы лучше приспособить их к плаванию в Финском заливе[103].

В 1791 г. канонерки являются наиболее современным отрядом судов в Балтийской гребной флотилии и образуют знаменитую “флотилию Архипелага”, базирующуюся в Роченсальме. Надо уточнить, что название “галера” применялось ко всем видам гребных судов.

Канонерские лодки дополнены плавучими батареями — это широкие прямоугольные деревянные платформы, на которых установлены пушки; такие батареи Нассау-Зиген использовал, штурмуя английский Гибралтар.

Особенностью Балтийского флота является наличие “кораблей-секретов”: это тоже шведское изобретение — по типу они соответствуют фрегату, но их вооружение замаскировано. Вступая в бой, они откидывают фальшборт, за которым скрываются пушки.

Чтобы усовершенствоваться в искусстве управления канонерками, контр-адмирал Траверсе взялся штудировать трактат, им посвященный, работы де Луткена, контр-адмирала датского флота: он составляет его конспект и сопровождает его многочисленными чертежами.

* * *

Пока шведский и русский флоты грозили друг другу на границе своих территориальных вод, Екатерина II направила посланников в Англию, чтобы убедить Георга III отказаться от поддержки шведского короля. Ей стало известно, что в Портсмуте на спитхедском рейде[104] стоит английская эскадра и адмирал Худ готов в любую минуту сняться с якоря и идти в Балтику.

В Лондоне в пользу России действует такой влиятельный политический деятель, как Джеймс Фокс. Он доказывает королю бессмысленность всех этих военных приготовлений: какую пользу можно извлечь из разрыва отношений со страной, которая поставляет Англии большую часть материалов, необходимых для строительства ее флота?

Продолжая демонстрацию силы и одновременно ведя тонкую дипломатическую игру, Екатерина II удерживает политическое равновесие.

Пока на севере Европы установилось относительное спокойствие, тревожные известия доходят из Парижа от доверенного лица русского посла Ивана Симолина. Папа Пий VI выпустил буллу с осуждением Французской революции; взбешенные антиклерикалы сожгли ее вместе с портретом папы в саду Пале-Рояля под крики беснующейся толпы. Прочтя свою парижскую почту, императрица воскликнула: “Французский призрак шагнул в Европу!”

Маркиза де Траверсе, как и всех французов, живущих в России, встревожили эти известия. Особенно его взволновала новость о том, что королевская семья, направлявшаяся в Кобленц, была арестована в Варение. Кто предал короля? — вот вопрос, на который он мучительно искал ответа.

Траверсе во дворце Екатерины Великой

Лето императрица, как правило, проводит в Царском Селе, своем дворце в нескольких верстах от Санкт-Петербурга. В этом году она переехала туда раньше обычного, в первых числах мая.

Маркиз де Траверсе был представлен ко двору. Уже спустя две недели по приезде, до начала весенних маневров, обер-камергер направил генерал-майору приглашение на воскресный завтрак императрицы. Траверсе не любитель обивать пороги у королевских особ, но он был польщен таким отличием. За этим приглашением последовало еще одно, в начале августа.

В “Камер-фурьерском церемониальном журнале” среди отчетов об этих воскресных приемах есть описание приема 25 мая.

“Перед полуднем, около 12-го часа, прибыл Его Императорское Высочество Государь Цесаревич с Государынею Великою Княгинею из Павловского в село Царское в Свои покои, куда введен и представлен Их Императорским Высочествам дежурным по старшинству господином Камергером Петром Степановичем Валуевым находящийся в Российской службе морского флота Контр-Адмирал маркиз Траверсе и жалован от Их Императорских Высочеств к руке… половине 12-го часа Ее Императорское Величество изволила обще с Их Императорскими Высочествами шествовать через парадные покои в предследовании придворных кавалеров и в провожании фрейлин и приезжих из города некоторых знатных особ в придворную церковь на хоры к слушанию Божественной литургии, после оной, по возвращении из церкви, в парадной комнате ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ изволила, как приезжих из города знатный воинской Генералитет и прочих знатных персон, так и придворных кавалеров, жаловать к руке”[105].

После божественной литургии в Большой Галерее был устроен обед на сорок пять кувертов. Во время стола играла духовая музыка, маркиз был из числа приглашенных. Вечером в Арабесковой комнате состоялась игра в карты.

Сверх свиты за столом в этот день, кроме маркиза де Траверсе, находились граф Суворов-Рымникский, князь Николай Сергеевич Юсупов, граф Ангальт-Цербстский (брат императрицы), принц Нассау-Зиген, Григорий Григорьевич Кушелев, — все они относились к числу знатнейших и влиятельнейших лиц империи.

В письме супруге маркиз де Траверсе писал:

“В окружении императрицы я знакомлюсь с цветом петербургского общества. Безупречный французский, на коем изъясняется императорское семейство и двор, порой заставляет меня забыть о том, сколь далеко я нахожусь от родины и родных”.

* * *

14 августа контр-адмирал Траверсе провел смотр эскадры в Кронштадте. Кампания завершилась, фрегаты должны быть разоружены для зимней стоянки.

Императорским указом от 15 августа маркизу был дозволен отъезд из России по семейным надобностям: семья его по-прежнему оставалась в Швейцарии, в Мудоне, близ Фрибура.

“Всемилостивейше дозволяем контр-адмиралу маркизу де Траверсе отлучиться в отечество его на столько времени, сколько нужно ему для поправления дел его, сохраняя при нем трактамент, ему определенный”[106].

Императрица высоко ценит маркиза де Траверсе; отзывы о его службе самые высокие. В качестве особого отличия, чтобы удержать его у себя на службе, она выдает ему жалованье вперед.

Перед отъездом из Санкт-Петербурга Траверсе присутствовал 25 августа на заседании Адмиралтейств-коллегии. Председательствовал на нем адмирал Голенищев-Кутузов, на заседании присутствовал также вице-адмирал Козлянинов, один из высших руководителей Балтийского флота. Обсуждали вопрос об укреплении обороны Финского залива — вечная забота русских с тех пор, как Петр Великий прорубил здесь окно в Европу. По предложению французского инженера Огюста Прево де Люмьяна, поддержанному контр-адмиралом де Траверсе, было решено усилить береговые батареи и батареи на канонерских лодках. Новые орудия были заказаны в Норвегии.

Эмиссары императрицы

Летом 1791 г. французы, обосновавшиеся в России, ощутили на себе последствия гнева, обуявшего императрицу, когда ей стало известно, что Людовик XVI согласился подписать Конституцию и стал ее пленником. Вне себя от ярости она приказала отправить бюст Вольтера на чердак, а русскому посланнику в Париже Ивану Симолину велела складывать чемоданы.

Что же до официального представителя французского конституционного правительства Эдмона Жене[107], то его считают “обезумевшим демагогом”. В начале августа Екатерина передала ему через вице-канцлера Остермана, что не желает больше видеть его при дворе. Следующим летом он будет выдворен из России. Сам Жене крайне уязвлен присутствием в Санкт-Петербурге официальных представителей Бурбонов: граф де Сен-При и маркиз де Бомбель были направлены в Россию Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой, а в сентябре приехал граф Валентин Эстерхази, доверенное лицо королевских братьев. Всем троим обеспечен у императрицы любезный прием.

Осложнение отношений между Россией и Францией прямо сказалось на судьбе Траверсе. Екатерина вступила в прямой контакт с братьями Людовика XVI. Она устроила торжественный прием графу д'Артуа; она благосклонно выслушивала посланцев принцев, убеждавших ее помочь вооруженной рукой европейской коалиции, поставившей себе целью вернуть французский трон Бурбонам. Правда, она твердо решила не идти навстречу этим просьбам и берегла войска, чтобы держать в подчинении Польшу. По ее словам, она делала все, чтобы у берлинского и венского дворов голова была занята только Францией и не оставалось времени на Россию.

Тем временем в Санкт-Петербург из Кобленца явился еще один посланец графа Прованского и графа д'Артуа — барон Базиль де Бомбель, брат маркиза де Бомбеля[108]. Он приехал просить денег для принцев, которым не на что было содержать их войска. Принц Нассау-Зиген уже имел случай сообщить императрице об их бедственном положении.

Посольство барона оказалось успешным. Екатерина рассматривает двор Бурбонов в изгнании как французское правительство и уже направила к нему двух своих эмиссаров — графа Румянцева и принца Нассау-Зигена. Она велела выдать Бомбелю пятьсот тысяч рублей — это примерно два миллиона ливров, — и с этой огромной суммой он в компании с маркизом де Траверсе в конце августа выехал из России. Их отъезд совершался в обстановке особой секретности: о нем даже не было объявлено в “Санкт-Петербургских ведомостях”, которые обычно сообщали о всех знатных путешественниках.

Бомбель и Траверсе везли с собой также дружеское послание императрицы с обещанием дальнейшей финансовой помощи. До 1796 г. Екатерина передаст принцам еще миллион рублей[109].

В Кобленце

Кобленц, живописный город в Пфальце на слиянии Рейна и Мозеля, в семидесяти пяти километрах от французской границы, служил местом сбора французской эмиграции; здесь находилась резиденция графа Прованского, объявленного главой французского правительства в изгнании, его брата графа д'Артуа и их двоюродного брата принца Конде[110].

По приезде в Кобленц маркиз де Траверсе и барон де Бомбель нашли принцев в замке Шернбурнлуст, в четырех километрах от города; замок им предоставил их дядя принц Саксонский, Трирский архиепископ и курфюрст, брат их покойной матери Марии-Жозефы. Двух посланцев императрицы, доставивших принцам ее щедрый дар, ждал весьма теплый прием. Дело не только в деньгах, хотя и они далеко не лишние, — главное, что Россия протянула им руку дружбы.

В Кобленце уже собралось три тысячи эмигрантов, и количество их постоянно увеличивалось. Они стекались сюда из всех районов Франции и представляли все ее социальные слои. Помимо дворян немало ремесленников, бросивших свои мастерские, немало крестьян, оставивших свои угодья, чтобы послужить Богу и королю.

Маркиз де Траверсе встретил здесь маршала де Кастри и имел с ним продолжительную беседу: маршал пытался выяснить, как далеко готова зайти Екатерина в своей поддержке принцев. Похоже, что реальной помощи ждать не приходилось.

Маркиза ждала также новая встреча с принцем Нассау-Зи-геном. Принц, всегда готовый ринуться со всем пылом в новое военное предприятие, утверждает, что легко раздавит якобинцев, если русская императрица даст ему восемь тысяч казаков. “Весьма любопытный тип эмигранта”, — заметит маршал де Кастри, сведший с принцем знакомство на одном из обедов в Шернбурнлустском замке.

Маркиз де Траверсе, испросив разрешение у графа Прованского, отправился в Швейцарию, где его ждала семья. Барон де Бомбель также покинул Кобленц, решив навестить своего брата в замке Вартег на берегу Боденского озера, неподалеку от Санкт-Галлена; следуя совету барона, Траверсе перевез семью в те же места, в Линдау. Здесь он оставался до декабря и потом вернулся в Кобленц.

Переезд семейства Траверсе из окрестностей Фрибура на границу с Австрией объясняется, без сомнения, тем, что в Швейцарии резко изменилось настроение умов. Об этом можно судить хотя бы по тому, что граф Жозеф де Местр писал из Лозанны в августе 1795 г. своему другу барону Винье Дэтолю: “Французский вельможа ныне покорно внимает нареканиям лозанского или нионского магистрата, который пять лет назад и не мечтал о чести сидеть с ним за одним столом… В Женеве появились памфлеты, в которых нионских священников обвиняют в попытке создать в Юре новую Вандею”.

В конце декабря Траверсе снова в Кобленце. А что тем временем происходит с его старыми товарищами, с офицерами королевского флота? Спасаясь от преследования матросов в портах и на кораблях, от постоянных угроз со стороны депутатов Национального собрания, они в массовом порядке эмигрируют в Брабант, в Энгиен или в Бинш, где поступают под начало к генерал-лейтенанту графу д'Эктору, в прошлом командующему Брестским флотом, с марта находящемуся в эмиграции.

В январе 1792 г. в Кобленц приехал граф Албер де Рион, в прошлом командующий Тулонским флотом; отряд морских офицеров, расквартированный в Энгиене, растет с каждым днем; из них сформировано несколько пехотных и даже кавалерийских рот, постоянно проводятся учения.

Однако эрцгерцогиня Мария-Кристина, правительница Нидерландов, потребовала, чтобы они покинули Энгиен. Они перебираются в Мальмеди, в Бельгию.

В мае 1792 г. королевский военно-морской корпус состоит из восьми пехотных рот и двух рот конных егерей. Флагман маркиз де Шабер-Коголен командует инфантерией. Во главе пяти дивизионов стоят офицеры в чине флагманов, ротами также командуют флагманы и капитаны 1-го ранга[111] — это настоящее созвездие героев войны в Америке.

Вернувшись в Кобленц, Траверсе присоединился к королевскому корпусу, где уже числились трое его родных братьев и множество двоюродных. Огюст, Луи Арман и Жюстен покинули Францию в декабре 1791 и феврале 1792 г. Все вместе они оказались в Энгиенском отряде, в третьей роте, где вместе с ними служат их кузены майор Пьер Клод дю Кен де Лонгбрен и лейтенант 1-го ранга Огюстен дю Кен де Лонгбрен, а также двое лейтенантов из ветви Лемуан де Сериньи. Командует ротой граф де Какре-Вальменье.

Жан Батист был записан в девятую пехотную роту, ее численность — семьдесят штыков. Командный состав роты состоит из маркиза де Водрея, имеющего чин генерал-лейтенанта, шевалье де Фроже, маркиза де Траверсе и господина де Вильбланша. В апреле 1792 г. рота была расквартирована в Кобленце для личной охраны принцев.

Братья Людовика XVI, не считаясь со своим положением изгнанников, тратят огромные суммы на обмундирование войск, при этом забывая платить жалованье. Что бы там ни происходило, но их армия должна быть одета с иголочки и в блеске мундиров ничуть не уступать королевской.

Униформа гвардейца отличается черной фетровой треуголкой с золоченой кокардой, золотыми пуговицами с якорями, белым плюмажем, черным воротником на белой подкладке. Гвардейцы носят длинный до колен мундир голубого сукна в форме фрака. Короткий алый плащ украшен рядом золотых пуговиц. И, наконец, кюлоты из желтой замши и длинные черные шерстяные гетры на черных пуговицах.

Как бы печально ни складывались дела, ветераны американской войны рады вновь увидеть друг друга. Теперь к ним прибавились дети и внуки моряков, высоко поднявших знамя флота Его Величества короля Франции Людовика XVI — Дорвилье, Баррас, Кастелан, Морвиль, Бароден, Фрамон, де Мариньи, Грайи, Дандинье — главный корпус почти в полном составе.

Из всех видов войск, представленных в Кобленце, моряки заслуживают наибольших похвал, ибо им пришлось тяжелее прочих. “Они оказались вне своей родной стихии; старые офицеры, привыкшие работать головой, теперь сгибались под тяжестью мушкета и падали с ног после многочасовых маршей”, — писал Франсуа де Ларошфуко.

А Шатобриан, также вступивший волонтером в бретонскую роту (пятнадцатилетним юношей он пошел служить во флот, но не ужился в нем из-за своего независимого характера), оставит великолепные строки:

«Слезы наворачивались у меня на глаза, когда я смотрел на этих океанских драгунов, лишенных кораблей, на которых они сбили спесь с англичан и освободили Америку. Вместо того, чтобы разведывать моря и присоединять к Франции новые земли, эти товарищи Лаперуза блуждали по лесам Германии. Еще недавно они гарцевали на скакунах Нептуна, а теперь сменили стихию, но суша была не для них. Впустую их командир вздымал над их головами вымпел “Красавицы-наседки”, святую реликвию разодранного в клочья белого знамени, честь которого пребывала незапятнанной, но победы которого остались в прошлом».

В августе принцы со своей армией оставили Кобленц: они двинулись на соединение с войсками Фридриха Вильгельма II и императора Франциска П. Армия Конде направилась в Трир, где прусский король намерен произвести ее смотр.

Инфантерия морского корпуса прошла смотр 27 августа; 19 сентября она уже находилась в Тионвиле в распоряжении маршала де Бройля, тогда как кавалерия сопровождала принцев. Вскоре инфантерию возглавил генерал-лейтенант де Мартранж. В ходе кампании этого года морская инфантерия не приняла участия ни в одном сражении, но была измотана постоянными перемещениями. В октябре она двинулась в Льеж, 14 ноября разместилась в шестнадцати лье к северу от Льежа, по дороге из Маастрихта в Хертогенбос.

Дилемма

Морской корпус в Бре был окончательно ликвидирован в конце 1792 г. из-за недостатка средств. Офицеры разъехались кто куда. Примерно семьдесят офицеров и пятьдесят курсантов присоединились к армии Конде. Часть отправилась в Англию, где, однако, далеко не всем удалось устроиться на службу. В 1794 г. в Объединенном Королевстве находилось около двухсот пятидесяти офицеров и пятидесяти курсантов бывшего Морского корпуса. Они приняли участие в высадке Киберона и почти все погибли. Значительное количество пошло на службу испанским Бурбонам, и это был самый лучший выбор: они попали в антильскую эскадру шевалье де Ривьера. Кое-кто был принят в австрийскую армию. И, наконец, русская армия: в 1798 г. здесь служило человек двенадцать.

К сожалению, большей части не удалось найти применения своим силам и они оказались разбросаны по Европе. Многие вернулись во Францию, некоторые перебрались в северную Италию и в Россию.

А что же четверо братьев Траверсе? Луи Арман вернулся на Антильские острова и умер на Тринидаде. Жюстен решил пойти в священники, но вскоре после приезда во Францию скончался. Огюст отправился в Париж, где его тут же взяли под стражу и он тринадцать месяцев провел в тюрьме. Когда Комитет общественного спасения предложил ему вернуться на морскую службу, он отказался[112]. В дневнике маркиза де Бомбеля есть упоминание о том, что Жан Батист де Траверсе дожидался конца зимы, чтобы решить окончательно: принимать участие в Рейнской кампании или возвращаться в Россию.

Возникает впечатление, что маркиз де Траверсе, отправляясь в Кобленц, руководствовался долгом чести в отношении Бурбонов. Он чувствовал, что обязан засвидетельствовать таким образом свою верность династии. В середине ноября он приехал в Линдау, где находилась его семья, и здесь узнал о победах армии Конде. В конце марта 1793 г. бургомистр Франкфурта прислал ему длинное письмо, в котором среди прочего значилось:

“Вчера вечером король получил радостное известие о славной виктории, одержанной восемнадцатого числа принцем Кобургским над Дюмурье близ Неервиндена, что между Лувеном и Тирлемоном”[113].

Но в конце января до Линдау доходит ужасная весть: король Франции умер на эшафоте. 6 февраля была отслужена поминальная служба. Маркиз де Бомбель на ней присутствовал.

“Я выехал в десять утра из Вартега, намереваясь отобедать в Линдау и провести там весь день. Французы, находящиеся в изгнании, решили собраться там, назавтра была назначена заупокойная месса,,. Служба началась в десять часов утра; нас, французов, присутствовало около тридцати. Три священника служили торжественную мессу, а священники-эмигранты — тайные мессы. Нам не дозволили использовать королевский герб, но имя государя звучало во всех молитвах. Каждый раз, когда я слышал это дорогое имя, я с трудом удерживался от слез… С нами был господин де Траверсе, российский контр-адмирал, но француз и кавалер ордена св. Людовика. Я и господин де Верак были в парадных мундирах”[114].

Маркиз де Бомбель с супругой проживали в 1793 г. в романтическом замке Вартег на берегу Боденского озера. Маркиз де Траверсе часто их навещал, о чем свидетельствует дневник Бомбеля, в котором после рассказа об одной из их встреч содержится запись: “Вчера вечером мы долго беседовали с господином де Траверсе: он ясно мыслит и превосходно говорит…”

И августа 1793 г. в семье Траверсе совершилось прибавление. Родился третий ребенок, девочка, названная Констанс. Через три дня ее крестили в церкви в Линдау. Крестным отцом был маркиз де Верак, в прошлом французский посланник в Швейцарской конфедерации, крестной матерью — мадам Анжелика де Бомбель, ближайшая подруга Елизаветы Французской, сестры Людовика XVI.

Известия, поступающие из Франции, столь тревожны, что о возвращении на родину не приходится и думать. В июне 1794 г. начинается большой террор. Из французского флота, по выражению историка Клода Фаррера, “выдернули позвоночник”. Чтобы заполнить пустоты, образованные эмиграцией и гильотиной, молодые офицеры, знакомые только с капитанским мостиком фрегата, возводятся в ранг командующих эскадрами и флотами.

Конвент не видит разницы между патриотом и моряком, полагая, что достаточно быть горячим патриотом, чтобы стать отличным моряком. У нового поколения командиров нет ни знания, ни опыта, ни — очень часто — способностей; перед лицом британского флота им остается только отступать, несмотря на отличное качество французских кораблей, которые считаются лучшими в мире, если сошли со стапелей до 1789 г. В Прериальском сражении с англичанами (16 марта — 11 июня или 27 флореаля — 23 прериаля II года Республики) французы потеряли семь кораблей и пять тысяч человек[115]. Контр-адмирал Вилларе де Жуайез постоянно отмечал неопытность капитанов своей эскадры[116].

Лето 1794 г. прошло для маркиза де Траверсе в тяжелых раздумьях о судьбе французского флота. Ему ясно, что пока не изменится генеральная линия, надежды на перемены к лучшему нет. Он принимает решение не возвращаться во Францию и возобновить службу в российском флоте.

В Россию навсегда

Некоторые детали, касающиеся второго отъезда в Россию маркиза де Траверсе, можно найти в расходной книге графа Жоашена де Режи, еще одного эмигранта, который вместе с маркизом де Бомбелем нашел приют в Вартегском замке.

“Маркиз де Траверсе отбыл 28 июля в Россию с женой, двумя дочерьми, семилетней Клер и полуторагодовалой Констанс, и сыном по прозвищу Фан-Фан трех лет от роду. Путешествуют они в коляске, запряженной четверкой собственных лошадей. С ними отправились двое слуг, один из которых служит и за кучера. В российском флоте у маркиза чин контр-адмирала, что во Франции соответствует чину флагмана; оклад жалования — от двенадцати до четырнадцати тысяч ливров в год. За те два с половиной года, что он не был в России, он получил от силы четверть того, что ему причиталось. Теперь он желает обосноваться там вместе с женой. Ей многие не советовали ехать в Россию, но она твердо решила следовать за супругом. Я думаю, что он правильно сделал, взяв ее с собой”.

Мари-Мадлен де Траверсе окончательно распрощалась с надеждой вернуться в Рошфор или в Бюгодьер. Интересно, известно ли ей, что в прошлом году, в I году Республики, 31 июля 1793 г. вся обстановка ее родного рошфорского дома — улица Вермандуа, 48 — была продана за тринадцать тысяч семьсот сорок ливров? Сохранилась опись выставленного на продажу имущества: кресла, канапе, деревянная кровать, доска для игры в триктрак, парики, упряжь, винный погреб. Дом в Бюгодьере постигла та же участь. Друг семьи господин де Фени, когда имение было национализировано, приобрел его за пятую часть стоимости.

Священники-эмигранты сообщили Мари-Мадлен, что ее кузен юный аббат Дьер-Монплезир вместе с еще четырьмястами священниками сидит в плавучей тюрьме, в понтоне “Два собрата”, поставленном на прикол у форта Экс. Рядом имеется еще одна такая же тюрьма — понтон “Вашингтон”. Траверсе, наверное, был поражен, узнав, что это имя, ставшее для американцев символом национальной свободы, превратилось в название темницы, где испытывают нечеловеческие муки люди, вся вина которых заключается в том, что они отказались подписать уложение о гражданском статусе духовенства.

А замок Траверсе был сожжен — еще один тяжкий удар для изгнанника. Нет больше родного очага: с горьким чувством ветеран Войны за независимость, проливший свою кровь за свободу и справедливость, держит путь в далекую Россию. Спасаясь от бурь революции, бушующих на западе Европы, Траверсе везет свою семью на восток, к новой родине, унося в глубине души надежду когда-нибудь вернуться назад вместе с детьми!

* * *

В Польше — война, русская армия под командованием Суворова, поддерживаемая пруссаками и австрийцами, сражается с поляками Костюшко, который в юности воевал вместе с Вашингтоном за свободу Америки[117]. Чтобы не ехать через театр военных действий, Траверсе поворачивает на север, в Силезию, несколько дней проводит в Познани и, переехав Вислу, попадает в восточную Пруссию. Два месяца длится поездка — с маленькими детьми не приходится торопиться, — но вот, наконец, и Санкт-Петербург.

“Россия ныне мое отечество”

Траверсе прибыли в Санкт-Петербург в начале осени: листья на березах пожелтели и задрожали под холодным ветром, потемнела вода в Неве. На широте пятьдесят девять градусов осень быстро уступает место зиме. Уже в ноябре Нева замерзает на глубину в три фута и по ней начинают ездить на санях. В декабре световой день короток, солнце встает над горизонтом в одиннадцать часов, его кроваво-красный диск вечно окутан дымкой и бледные лучи не греют.

Зима 1794—1795 гг., последовавшая за знойным летом, отличалась невиданной суровостью. Морозы в диковинку для Траверсе. Они запасаются шубами: иначе и шагу не ступишь по этому городу, являющему его новым жителям поистине феерическое зрелище. Клер и Жан Франсуа стараются не пропустить прибытия почты из Финляндии. Их завораживает бег коней, подкованных шипами, звон колокольчиков, снежная пыль. Детям здесь нравится.

По прибытии контр-адмирал де Траверсе получил назначение в Санкт-Петербургский порт. Весной 1795 г. он отправился в Рочен-сальм командиром гребной эскадры, сменив на этом посту вице-адмирала Ханыкова. Он непосредственно подчиняется вице-адмиралу В.П. Фондезину.

“Моя маленькая провинция на море”

Контр-адмирал поселился с женой и тремя детьми в маленьком городке на прибрежном острове Котка в русской Финляндии, в восемнадцати километрах от шведской границы. Дома здесь деревянные, но адмиралтейство, административные здания и казармы — из красного кирпича. Эти элегантные постройки — дело рук и мастерства инженера Прево де Люмьяна[118]. Здесь он работает вместе с младшим братом, который присоединился к нему в 1792 г. Маркиза рада знакомству с этими двумя провансальцами, связанными кровным родством с семейством Риуфф. Удивительна эта встреча родственников на другом конце Европы. Линия Прево де Люмьян прекратилась, имя их во Франции забыто, но осталось в истории Котки.

Котка в 1796 г. (план)

Остров, давший свое имя городу Котка, является частью Роченсальмского архипелага (по-фински Руотсинсальми, т.е. “шведский проход”). На других островах также построены укрепления. Траверсе называл эти места “моей маленькой провинцией на море”.

Чтобы понять все стратегическое значение этих островов, понадобится небольшой экскурс в историю. Когда Петр Великий взошел на российский престол, всем побережьем Финского залива владели шведы. В течение XVIII в. при Петре и его дочери Елизавете они потеряли половину северного побережья залива.

На первом этапе продвижения России на Балтику Петр разбил шведов в Карелии и они уступили русским Выборг, расположенный в глубине залива. Шведы отошли к западу и построили в Финляндии порт Фридрихсгам (Хамина).

На втором этапе, во время царствования Елизаветы шведы потеряли Фридрихсгам, отошли еще дальше к западу и возвели на новых рубежах грозную крепость Свеаборг (Суоменлинна), прозванную “северным Гибралтаром”. Крепость, построенная на семи гранитных скалах, находилась в пяти километрах от Гельсингфорса (Хельсинки), также располагавшего хорошо укрепленным портом. Свеаборг был окружен восьмикилометровым кольцом бастионов, защищенных тысячью тремястами орудий. Франция, имевшая в это время союзнические отношения со Швецией, внесла значительный финансовый вклад в строительство Свеаборга.

На третьем этапе, чтобы создать противовес мощной шведской крепости, Екатерина II, подписав со шведами Верельский мир, в прочность которого не слишком верит, решила построить в нескольких километрах от границы два укрепленных форпоста: один на материке, Кименлинна с мощным, хотя и небольшим фортом Суворов, а второй на Роченсальмском архипелаге. Водная граница, продолжающая сухопутную, располагается как раз между Свеаборгом и Роченсальмом, который таким образом приобретает огромное стратегическое значение.

По Ништадтскому миру 1721 г., положившему конец Северной войне, шведы лишились всего южного побережья Финского залива. Петр Великий, аннексировав шведские владения на Балтике, открыл для России выход в море и покончил с господством Швеции в заливе.

* * *

В 1795 г. силы русского Балтийского флота распределялись следующим образом: эскадра линейных кораблей, базирующаяся в Ревеле (Таллин), охраняла вход в залив; эскадра канонерских лодок, базирующаяся в Роченсальме, обеспечивала морские коммуникации, связывающие Ригу и Санкт-Петербург; в Кронштадте, главном бастионе столицы, базировались суда разных типов, шлюпы, ялботы, шебеки, торговые суда. Финский залив надежно защищен от постоянных происков шведов, их грозные корабли могут нагрянуть в любой момент, их капитаны лучше кого-либо другого знакомы со всеми тайнами северных морей. Каким далеким кажется то время, когда в водах Невы отражались грозные бастионы шведского Ниеншанца!

О значении, которое Екатерина II придавала Роченсальмскому укрепленному району, говорит тот факт, что она отправила туда с инспекцией великого князя Константина, своего внука, сына будущего императора Павла I. Для Котки этот визит имел историческое значение.

Великий князь появился в Котке утром 9 мая. Он еще юноша, ему всего шестнадцать лет, но его военная выправка и властный вид производят большое впечатление на встречающих императорскую яхту. К фортификационным работам он проявил большой интерес. Им были осмотрены с моря батареи и редуты, расположенные на различных островах архипелага. Траверсе и Прево де Люмьян познакомили великого князя с системой обороны, предусматривающей анфиладный огонь с девятнадцати позиций.

День закончился инспекцией трех фортов — Екатерины, Елизаветы и Славы. Форт Слава — главное звено всей системы обороны. Он стоит на маленьком островке Кикури, его берега укреплены тесаным камнем. В форте есть колодец, так что гарнизон не будет испытывать недостатка в пресной воде в случае осады. Защищен форт сорока четырьмя пушками.

На обеде, который вечером 9 мая был дан адмиралом Фонде-зиным, Огюст Прево де Люмьян преподнес великому князю Константину с большим искусством выполненный акварелью план уже существующих или только проектируемых укреплений Котки и других Роченсальмских островов[119]. На нем с большой точностью изображены батареи и редуты, нарисовано вступление в порт канонерских лодок, доки для ремонта фрегатов, красивая сигнальная башня, большое здание казарм, форты Слава и Елизавета. Великий князь с неподдельным интересом изучал изящный чертеж; все надписи на нем дублированы по-французски, а на картуше начертано: “Милостивейшему государю великому князю Константину”. Это произведение искусства доставили в Санкт-Петербург, императрица, которая живо интересуется укреплением Котки и Роченсальма, не обошла его своим вниманием. И сегодня благодаря ему мы знаем, как выглядели эти элегантные постройки во времена Траверсе.

В честь царевича

6 марта Мари-Мадлен де Риуфф умерла родами. Ей было тридцать семь лет, сиротами остались трое ее детей: Клер, родившаяся во Франции в замке Траверсе, Жан Франсуа, родившийся в Швейцарии, и новорожденный сын, увидевший свет в Финляндии, год назад умерла Констанс. Супруга контр-адмирала де Траверсе была похоронена на кладбище православной церкви св. Николая. “Ее могила находилась около южной боковой двери; по бокам могилы были установлены четыре гранитных столба, соединенных тяжелыми цепями”[120].

Новорожденного крестили 19 марта в два часа пополудни в католической церкви св. Екатерины на Невском. Крестной матерью была Ее Величество государыня-императрица Екатерина II, и по ее пожеланию крещаемому дали имя Александр — так звали старшего сына Павла. Императрица в глубине души считала не своего сына Павла, а своего внука Александра истинным “цесаревичем”, т.е. наследником ее престола. Императрица приказала положить в колыбель младенца патент на звание мичмана. Неплохое начало военно-морской карьеры в возрасте тринадцати дней!

Маленький Александр серьезно заболел. Маркиз обратился с просьбой к императрице передать чин мичмана его старшему сыну. 20 марта императрица благосклонно даровала свое согласие. Вот почему Жан Франсуа по прозвищу Фан-Фан получил с этого дня имя Александр: имя перешло ему вместе с чином. Новорожденный выздоровел, но обратного хода нет: милости императрицы достались старшему, а оба брата отныне носят одинаковые имена.

В апреле 1796 г. по повелению императрицы одиннадцатилетняя Клер де Траверсе была принята в Смольный институт, образцовое учебное заведение для благородных девиц, основанное попечениями Екатерины в 1764 г.

Жизнь продолжается, а вместе с ней продолжаются и маневры. В этом году они начались лишь 19 июня. Контр-адмирал де Траверсе с борта своей яхты “Походная” производил осмотр эскадр (Депутатский смотр) и командовал маневрами. В маневрах принимали участие вице-адмирал Мусин-Пушкин, контр-адмиралы Скуратов и Киленин, полковник Шиманский.

В ноябре Траверсе представил обширный рапорт о состоянии сигнализации в Финском заливе по материалам проведенной им инспекции. Он настаивал на том, что для обеспечения надежности навигации требуется установка дополнительных маяков и сигнальных огней. Торговые суда, прибывающие со всего мира, подвергаются опасности из-за бесчисленных рифов и мелей, несмотря на то, что сопровождаются опытными лоцманами.

Воцарение Павла

Вечером 19 ноября 1796 г. контр-адмирал де Траверсе, возвратившись в Котку из очередной инспекции, получил с санкт-петербургской почтой известие о кончине Екатерины Великой или “Северной Семирамиды”, как называл российскую императрицу Дидро.

Она умерла в Зимнем дворце, вдали от родной Померании, в возрасте шестидесяти семи лет, после тридцати четырех лет самодержавного правления, одного из самых славных в истории России, — умерла, так и не успев объявить имя своего наследника. Ей было не по душе оставлять великую империю своему сыну Павлу, но она ничего не сделала, чтобы передать ее внуку Александру, в котором видела своего истинного преемника. Может быть, все-таки существовало ее завещание? Такие слухи ходили. Но насколько они верны? Да верно ли и что Петр Великий перед смертью произнес имя того, кому он передавал трон? Когда уходят из жизни правители великих государств, каких только слов не вкладывают в их уста потомки.

Павел I — второй российский монарх, на службе у которого пришлось состоять маркизу де Траверсе. Сын Петра III и Екатерины II, он является прямым потомком Петра Великого и наследует от своего прадеда интерес и любовь к флоту[121].

Чтобы дать занятиям своего сына надлежащее направление, Екатерина II, придававшая большое значение флоту, присвоила ему в возрасте восьми лет чин генерал-адмирала. Прекрасный повод для Павла Петровича вникнуть с юных лет в дела и проблемы флота. И действительно, в своем Гатчинском дворце, расположенном к югу от Санкт-Петербурга, он организовал флотилию из весельных лодок, на которые установлены старые пушки. На прудах у дворца эта игрушечная флотилия совершала эволюции под командованием великого князя и адмиралов Плещеева и Кушелева. На свои личные средства генерал-адмирал учредил на Каменном острове военно-сиротский дом для детей матросов.

Этот интерес великого князя к флоту открывал для военных моряков большие возможности, и, хотя характер Павла отличался крайней неустойчивостью, в любом случае было выгодно играть на его склонностях и пристрастиях. По словам мадам Виже-Лебрен, видевшейся с Павлом во время пребывания в Санкт-Петербурге, “добрые движения души сменялись у него злобными порывами, а его благосклонность или гнев, снисходительность или негодование бывали зачастую следствием каприза”.

Павел высоко ценил контр-адмирала де Траверсе за прямоту его характера и обширность познаний; перед Траверсе открывалась блестящая карьера. Во время их первой встречи, состоявшейся в майское воскресенье 1791 г. в Царскосельском дворце, великий князь с интересом слушал рассказы маркиза о Войне за независимость. Потом он не раз будет возвращаться к этому предмету: его интересует Америка, на тихоокеанское побережье которой у России есть виды.

Павлу I сорок три года. Он умен и образован. “Он был большим поклонником французской литературы, осыпал милостями актеров, которые радовали его представлениями наших шедевров, любой даровитый музыкант или живописец мог быть уверен в его благосклонности. Он ценил искусства и покровительствовал им”, — это свидетельство мадам Виже-Лебрен, которой ее талант художника позволил добиться успеха при дворе нового императора. Павел I покровительствовал Балтазару де ла Траверсу, превосходному графику и акварелисту, рисовавшему виды Санкт-Петербурга и его памятники. Многие его работы, к сожалению, утрачены. Он был весьма популярен в высшем обществе и не раз встречался с маркизом де Траверсе, своим соотечественником, но отнюдь не родственником (вопреки мнению некоторых историков).

Начало царствования Павла I ознаменовалось многообещающими реформами. Павел производил впечатление монарха просвещенного и внимательного к нуждам народа. При нем был реорганизован Сенат, создана медицинская школа, собирались средства для помощи голодающим в неурожайные годы, выделялись кредиты промышленникам, улучшилось положение крестьянства благодаря ограничению барщины тремя днями (барщину запретили по воскресным и праздничным дням), был установлен ящик для жалоб и петиций. Кроме того, при нем произошли серьезные перемены на флоте.

Императрица, уделявшая поначалу флоту много внимания, к концу своего царствования утратила к нему интерес. Построенные в спешке корабли начали выходить из строя. На флоте процветало воровство, расхищались огромные средства. Когда Екатерине сообщали о махинациях, в которых замешаны многие флотские чины, она отвечала: “Меня обкрадывают, это хороший знак, значит, есть что красть”. Но у нового царя было на этот счет другое мнение. Его возмущала всеобщая безалаберность и разгильдяйство. Он не желал мириться с упадком флота. Он потребовал немедленно представить ему подробные рапорты о состоянии всех флотов и крупнейших портов Империи.

Рапорты составлялись адмиралом Сенявиным, командиром Ревельского порта вице-адмиралом Спиридовым, командиром Санкт-Петербургского порта капитаном Иваном Пущиным, военным губернатором Кронштадта вице-адмиралом Фондезиным и контр-адмиралом де Траверсе. Их подал императору адмирал Чернышев, который с 1769 г. стоял во главе Адмиралтейств-коллегии и был заменен адмиралом Кушелевым. Кушелев, в прошлом сухопутный офицер, не имел никакой специальной морской подготовки. Не слишком удачный выбор[122]. Ознакомившись с рапортами, император повелел создать комиссию, в ее задачу входила регулярная инспекция складов и магазинов. Строгие меры быстро дали эффект: порядок в снабжении флота был восстановлен, а вновь провинившихся ждали суровые кары.

Павел I восстановил существовавшую при Петре должность обер-сарваера, т.е. генерального инспектора по строительству, возглавлявшего службу надзора. На эту должность был назначен вице-адмирал Александр Борисов.

Советник царя

В служебных записках, составленных Траверсе, ярко отразилось плачевное состояние дел на флоте. Траверсе докладывал императору, что “…в портовых и артиллерийских магазинах имеют место многочисленные злоупотребления. Хищениям подвергаются даже самые громоздкие материалы. Крадут якоря, канатные бухты, пушки. О мелких предметах и говорить не приходится. Средств борьбы с этим злом несколько. Самое верное — это сделать добросовестность делом чести и так противоборствовать интересам корысти, которые покамест здесь господствуют. Людям свойственно стремиться к славе и почестям. Надобно, чтобы виновные клеймились позором”.

Траверсе обращал внимание на то, что “использование негодных материалов, пеньки, смолы и пр. дурно сказывается на состоянии судов, тогда как иноземцы вывозят из России все самое лучшее. Все дело в комиссионных, которые получают лица, ответственные за снабжение флота; им выгодно повышать цены и снижать качество поставляемых материалов”.

Павел I был убежден в том, что России нужен сильный флот, и не жалел на него средств. Бюджет военно-морских сил, составлявший при Екатерине пять миллионов рублей, при нем вырос до пятнадцати миллионов. О своем флоте император заботился больше, чем о российских финансах, но ему все же пришлось в 1797 г. снизить расходы до шести миллионов семисот тысяч рублей.

Судя по выводу, сделанному из многочисленных служебных записок, Траверсе с оптимизмом относился к будущему российского флота.

“Мы располагаем флотом, который может достигнуть превосходного состояния, но он пока не вышел из детского возраста. Его развитие сдерживают недостатки управления, как общего, так и местного. Исправлению подлежат лишь отдельные недостатки, ибо основа, заложенная Петром I, крепка и надежна, ее следует сохранять. В русском флоте нет недостатка в умных и умелых моряках, в командирах и офицерах, исполненных талантов, проникнутых чувством чести и готовностью жертвовать собой во славу своей родины. Надо лишь собрать воедино их замыслы, тщательно их обдумать, усовершенствовать и дать им ход”[123].

Эти строки позволяют понять, почему десять лет спустя Траверсе встанет во главе русского флота. Стремление к реформированию флота соединяется в нем с верой в его силы, в его способность прославить Россию. Траверсе был настоящим моряком, готовым взять на свои плечи самую тяжкую ответственность, он ревностно принялся за царскую службу, он всем сердцем проникся поставленной перед ним по воле императора целью — вдохнуть новую жизнь в российский флот.

* * *

После маневров 1797 г. в российском флоте произошли существенные изменения. По приказу Павла I все линейные корабли были объединены в три дивизии, каждая из которых в свою очередь состояла из трех эскадр[124].

Император поставил задачу в три раза увеличить количество кораблей флота. Траверсе старался убедить Павла, что строить корабли можно только на хорошо оборудованных верфях, что создание сильного флота требует времени и денег. Значительная часть российских кораблей быстро обветшала именно потому, что строились они в спешке и из материалов сомнительного качества.

Первым делом нужно позаботиться о лесах. Екатерина щедро раздавала своим приближенным богатые имения, включавшие обширные лесные массивы. За этими лесами не было надлежащего ухода со стороны их небрежных владельцев. Только со времен Павла Адмиралтейств-коллегия берет на себя охрану лесов России, главного источника строительных материалов для верфей Империи.

Как писал Траверсе, “флот, удовлетворяя свои потребности, способствует сохранению лесных богатств нации”; он вспоминает о тех временах, когда в Брест прибывали суда, груженные стволами великолепных сосен с берегов Онежского озера, помнит, как за ними охотились англичане и голландцы. Он видит как наяву рошфорский мачтовый бассейн, где деревья выдерживались строго определенное время.

В бумагах, составленных Траверсе, содержится немало замечаний, которые должны были обратить на себя внимание царя.

“Искусство мореплавания — это целая энциклопедия, которая охватывает все науки и все ремесла. От командира порта требуются иные дарования, нежели от командира флота, и то же самое можно сказать о члене Коллегии или о служащем одного из департаментов. Один человек не может обладать всеми потребными знаниями, единый ансамбль складывается лишь из многих людей. И наконец, нужен тот, кто стоит во главе, кто способен судить обо всем и отбирать самое полезное и пригодное”[125].

Павел I, прислушиваясь к этим ясным и точным рекомендациям, составил себе полную картину тех изменений, которые нужно произвести на флоте, чтобы достигнуть уровня западных флотов. Он пригласил в Россию братьев Брюн, французов, корабельных строителей наивысшей квалификации, служивших в это время на турецком флоте. Жак Бальтазар Брюн де Сент-Катрин был назначен директором кораблестроения Санкт-Петербургского Адмиралтейства, а его брат, Франсуа Брюн де Сент-Ипполит — генеральным инспектором всех столичных верфей[126]. Они приехали в Россию в январе 1799 г. Павел I, подобно Петру Великому, широко привлекал иностранцев к строительству своих военно-морских сил.

* * *

Морской кадетский корпус был переведен в Кронштадт в 1771 г. из-за пожара, уничтожившего его помещения на Васильевском острове. Павел I, желая лично наблюдать за подготовкой будущих флотских офицеров, распорядился в 1797 г. вернуть корпус в Санкт-Петербург. Император уделял много внимания этому училищу и, чтобы поднять уровень обучения, выделил ему значительные дополнительные средства. Он часто беседовал с контр-адмиралом де Траверсе о годах его учения в гардемаринских школах Рошфора и Бреста, интересуясь всеми подробностями, касающимися программы и характера обучения (в России в то время использовался учебник прославленного французского математика Бузе). Император часто давал указания Логгину Голенищеву-Кутузову, который руководил Морским корпусом, и любил “озадачивать” его неожиданными посещениями. Среди кадетов Павел, следивший за их успехами и иногда лично присутствовавший на занятиях, пользовался большой популярностью. Привязанность императора к его морской школе была широко известна. Павел был уверен, что здесь создается будущее российского флота.

Вице-адмирал и комендант Роченсальма

30 сентября 1797 г. Жан Батист де Траверсе получил чин вице-адмирала и был назначен комендантом Роченсальма. Порт Котка — это военные, моряки и очень мало гражданских лиц, главным образом купцы. Траверсе отмечал особое положение этого порта.

“Мы находимся в непосредственной близости от шведской границы. Роченсалъм — это закрытая территория. Осуществляется строжайший надзор. Всякий, прибывающий сюда морским или сухопутным путем, должен предъявить разрешение, без которого нельзя ни войти в город, ни покинуть его. Подорожные выдаются лишь после тщательной проверки особым учреждением. Порт имеет все необходимое для содержания эскадры канонерских лодок. Здесь ремонтируют суда, но не строят их. Главная задача — наблюдение за морем”[127].

Прево де Люмьян добавляет к этому следующее: “В Роченсальме могут в полной безопасности быть поставленными на зимнюю стоянку все силы флотилии и при необходимости еще не менее сорока кораблей парусного флота вместе с их транспортами. Нет никаких причин опасаться того, что к нашим соседям присоединятся морские силы других государств, ввести их на рейд невозможно, а если это и произойдет, они окажутся там пленниками. Палисады не менее надежны, чем крепости; они поддерживают друг друга, некоторые из них соединены засеками. Незаметно в Роченсальм не проникнуть”.

Эти знаменитые “палисады” суть не что иное, как мощные и неприступные плавучие заграждения: пять бревен связываются вместе и на этот плот устанавливаются железные пики с остриями, устремленными в сторону моря. Между ними затапливаются огромные деревянные ящики — высотой от трех до четырех метров, — набитые тяжелыми камнями.

Редкими праздниками в суровых буднях Котки являлись поездки в Санкт-Петербург. Маркиз перебирался через залив, зимой — на санях, летом ~ на своей яхте “Торнео”. На Котке он с удовольствием посещал гостеприимный дом Люмьянов. Огюст вот уже десять лет как женат на дочери петербургского губернатора, подарившей ему двух детей — Ивана и Екатерину. По воскресеньям Траверсе обычно обедал в их уютном имении в заливе Виро-Виронляти. Там ему составляло компанию семейство Капеллис, так же, как и хозяева, родом из Прованса. С Ипполитом де Капеллис у Траверсе нашлись общие воспоминания о войне в Америке. Они вместе были у Уэссана и в эскадре Дэстена на Гренаде, они бороздили Карибское море с Керсеном, Лаперузом и Бонвалем. Капеллис вместе со своим братом Огюстом прибыл на эскадру графа де Барраса накануне Чесапикского сражения. С ним Траверсе может поговорить о своих кузенах дю Кен де Лонгбрен, об общих друзьях, о королевском флоте, о Мартинике… Ныне контр-адмирал де Капеллис служит на Балтийском флоте. Он капитан “Святого Николая”, летом 1798 г. Павел I послал его в Любек за Виктором де Тустеном, который хотел попасть на русскую службу, где уже находился его дядя граф де Виомесниль, в прошлом губернатор Мартиники, приглашенный Екатериной в Россию в 1796 г. и назначенный в Сибирский драгунский полк.

Все необходимые измерения и съемки подходов к Роченсальму, без которых нельзя построить надежной обороны, в то время не были еще сделаны. Рельеф дна в районе архипелага был, без сомнения, лучше известен шведам, чем русским. Всю эту огромную работу по проведению гидрографических съемок начал Траверсе летом 1797 г. Поскольку лето на этой широте короткое, съемки продолжались и в следующие годы.

В эти же годы Траверсе в ходе регулярных маневров испробовал тактику совместных действий канонерских лодок, гребных фрегатов и шебек.

Павел, довольный ревностным отношением Траверсе к службе, указом от 17 февраля 1797 г. наградил его орденом Анны первой степени[128]. Вместе с орденом Траверсе получил имение в пять тысяч восемьсот восемнадцать десятин (около 6356 га).

Земли, подаренные Траверсе, входили в состав государственных. Они располагались в Пензенской губернии, южнее Казани, в Краснослободском уезде, более чем в тысяче трехстах километрах от Санкт-Петербурга — примерно четыре недели езды. Это восточная граница известного своим плодородием Черноземья; часть земель покрыта лесами, находящимися в хорошем состоянии, часть используется для выращивания различных зерновых культур. Помещичьей усадьбы нет, но есть две деревни, Синдорово и Колопино. Итак, Траверсе стал владельцем земли, богатых рыбой рек, мельницы, домов и тысячи государственных крестьян.

В России “подушный” счет велся только для мужчин, так что число жителей этих деревень было, наверняка, больше — к нему добавлялись женщины. Траверсе распорядился провести точную перепись и выяснилось, что и мужское население на восемьсот душ превышало указанное в дарственной. Он доложил об этом царю, который пришел в восхищение: “Неужели мне наконец-то Бог послал честного подданного? Надо подарить ему еще крестьян”. И действительно, некоторое время спустя он подарил маркизу второе имение в Воронежской губернии.

Траверсе предложил своему преданному слуге, Пьеру Говену по прозвищу Гренадер, отправиться в пензенское имение управляющим. За время, проведенное в Роченсальме, Говен научился говорить по-русски. Он всегда был вместе со своим хозяином: сначала последовал за ним из замка Траверсе в Париж, затем в Швейцарию, в Финляндию и в Россию. Никто не знает его возраста, но в 1809 г. он говорил о тридцати годах, проведенных в услужении. Осенью 1799 г. верный Говен уехал в Пензу. С тяжестью на сердце он расставался с хозяином. В Синдорово он проведет долгие годы в нелегких трудах и заботах.

Обед у принца Конде

Зимой 1797 г. французская колония в Санкт-Петербурге пополнилась весьма важным лицом. Луи Жозеф принц де Конде, главнокомандующий армией эмигрантов, попросил Павла I предоставить убежище ему и его подчиненным: средств на содержание армии больше не оставалось. Император, не забывший великолепный прием, оказанный ему в Шантийи, пригласил его в самых любезных выражениях в Санкт-Петербург, обещая принять вместе с ним всех его офицеров, дворян и солдат.

Маркиз де Траверсе нанес визит принцу в Таврическом дворце, который ему предоставил царь сразу по приезде. Встреча вышла теплая: Конде и Траверсе было что вспомнить. Принц с любопытством расспрашивал маркиза о нравах и обычаях страны, в которую его занесла судьба. Не меньший интерес он проявлял к характеру и планам российского самодержца.

Парадоксальным образом Траверсе, входящий в “морской кружок”, с которым часто советуется царь, чувствует себя по отношению к Павлу I человеком более независимым, чем принц Конде. Принц, осыпанный благодеяниями императора, должен слушать его речи и каждое воскресенье гарцевать на пару с герцогом Ришелье на скучнейших гатчинских военных парадах.

Некоторое время спустя маркиз получил от принца приглашение на обед. Принц уже успел перебраться в дом Чернышевых, один из самых красивых в Петербурге, ему его также предоставил Павел. Вылезая из экипажа, Траверсе был немало удивлен, увидев над входом герб Конде и надпись: “Отель Конде”. На лестнице были выставлены знамена с гербами Франции и России, с вышитыми по углам лилиями. Это подарок царя его другу Конде: эти знамена предназначены для тех полков, которые придут в Россию весной, с установлением пути.

Как заметил Траверсе, “французов было на обеде так много, что, казалось, ты находишься не в Петербурге, а в Шантийи. Нас всех приятно поразила та щедрость и гостеприимство, с какими император принимал нашего принца”.

Такой же теплый прием Павел I оказал сыну принца Конде герцогу Энгиенскому и его девятнадцатилетнему племяннику герцогу Беррийскому, второму сыну графа д'Артуа, будущего короля Карла X, которого в свое время принимала императрица Екатерина II.

Граф Прованский, будущий Людовик XVIII, также нашел приют в России, но близких отношений с санкт-петербургским двором у него не установилось. Французы, желающие приветствовать своего принца, отправлялись в Курляндию, где он обретался в не слишком комфортабельном Митауском замке. Царь предоставил в распоряжение брата Людовика XVI эту несколько мрачную, хотя и эффектную резиденцию вместе с пенсионом в шестьсот тысяч ливров.

Через три месяца после своего приезда в Россию Конде присоединился к своим войскам, расквартированным в Подолии. Впоследствии он отправится в Италию, где под началом Суворова будет сражаться с армиями Моро и Макдональда.

Мальтийский крест в Роченсальме

По приказу генерала Бонапарта французская дивизия по пути в Египет овладела в июле 1798 г. Мальтой, одним из форпостов христианства, резиденцией ордена рыцарей св. Иоанна Иерусалимского. Рыцари ордена были превосходными моряками и располагали одним из лучших европейских галерных флотов. Они обороняли Запад от мусульман и боролись за освобождение рабов. Многих из них Екатерина II пригласила на службу в Россию.

Мальта, расположенная к югу от Сицилии, — важнейший стратегический пункт и поэтому была предметом притязаний Англии, Турции и России. Часть мальтийского флота после занятия острова была присоединена к французской эскадре, а два десятка мальтийских рыцарей решили сопровождать Бонапарта в его египетском походе[129]. Известие о том, что французская эскадра, стоявшая на якоре в Абукире, была уничтожена Нельсоном, потрясло всю Европу.

Остальные рыцари рассеялись по всему свету. Павел I пригласил их в Россию и решил восстановить здесь Мальтийский орден. Собравшись в Санкт-Петербурге, мальтийские рыцари объявили о низложении великого магистра Гомпеша, бежавшего от Бонапарта в Триест.

Великий магистр направил Павлу письмо, в котором заявил о том, что передает ему все свои полномочия. 18(29) ноября 1798 г. великим магистром был избран российский император. Он распорядился учредить в России великий приорат с византийским обрядом, аналогичный по своему статусу приорату русских греко-католиков.

Своим новым титулом Павел I воспользовался в первую очередь, чтобы предъявить права на Мальту. Но англичане, захватившие остров годом раньше, и не думали отдавать его России. Мальта вдруг выдвинулась в центр европейской политики, вокруг нее складывались и разрушались альянсы самых могущественных европейских государств.

Эти события не прошли без последствий и для российского флота. На какое-то время знамя Мальтийского ордена заменило Андреевский флаг и 1 января 1799 г. было развернуто на одном из бастионов Петербургского Адмиралтейства. В Роченсальме флаг с мальтийским крестом развевался на адмиралтействе и на флагмане эскадры канонерских лодок.

Мальтийский крест вошел в число российских морских знаков отличия.

Фан-Фан участвует в маневрах

Летом 1798 г. вице-адмирал де Траверсе с особой требовательностью проводил ежегодные маневры. Он добивался, чтобы все эволюции совершались в образцовом порядке. Политическая ситуация была такова, что в любой момент можно было ожидать открытия военных действий на Балтике. Он писал в своем журнале: “Стрельбы, проведенные девятью канонерскими лодками первой дивизии, дали отменно плохие результаты, В действиях экипажей нет должной слаженности”.

Траверсе несколько раз приказывал начинать все сначала. Жара стояла изнурительная, и по распоряжению Траверсе канонерки покрыли парусиной, чтобы хоть как-то облегчить работу экипажей.

У этого спектакля на море был один совсем юный зритель: Александр де Траверсе по прозвищу Фан-Фан, семи лет от роду. Он не мог оторвать глаз от этого грандиозного зрелища, сопровождаемого аккомпаниментом из пушечных выстрелов. Он быстро стал любимцем команды брига “Роченсальм”, а капитан фон Моллер взял его под свое покровительство.

Первого августа гребная эскадра встала на зимнюю стоянку, часть — на Котке, часть — в соседнем Фридрихсгаме (Хамина).

Красавица Луиза-Ульрика

Вице-адмирал нередко бывал в Фридрихсгаме, где находилась стоянка эскадры канонерских лодок. До него от Роченсальма всего пятнадцать километров. Этот город построен шведами, в плане имеет восьмиугольник, с ратушей в центре, он был укреплен Суворовым. Город окружен земляными бастионами по образцу, распространенному в Европе XVIII в. Именитый житель Фридрихсгама Карл Брюин основал в родном городе офицерский клуб. Сюда допускались и дамы, охотно проводившие вечера за картами. Зимой в клубе устраивались званые ужины, летом члены клуба отправлялись на пикники. Во время одного из этих празднеств маркиз встретил Луизу. Ей девятнадцать, маркизу сорок шесть. Луиза была хороша собой, умна и прекрасно образована. Она жадно слушала рассказы Жана Батиста о далеких и чудесных Антильских островах, о Франции, раздираемой революционными бурями. Ее родной язык немецкий, что было в обыкновении у знатных шведских семейств, живших в Финляндии, но она неплохо говорила и по-французски.

Луиза — младшая из шести детей Карла Брюина и Елизабет Фабрисиус. Господин Брюин — самое важное лицо в Фридрихсгаме. Он владел несколькими откупами, в частности винным, на Котке у него обширные торговые дела и несколько судов. Герб Брюинов указывал на эту семейную традицию: на нем был изображен золотой лев на голубом поле, держащий в лапе корабельный якорь.

Прекрасный дом Брюинов в Оравале стоял в центре могучего лесного массива, протянувшегося на добрых пятнадцать километров от Фридрихсгама до Котки. Это огромное имение было пожаловано семье Брюинов Екатериной II, они владеют им с 1780 г.

Именно здесь в Оравале, февральским вечером, после ужина в кругу семьи, на который Траверсе был приглашен, он попросил руки Луизы. Это второй брак маркиза и вновь по сердечной склонности. Семья Брюин — лютеране по вероисповеданию, шведы по крови, но добрые подданные российской короны — рада такому зятю: французу и католику, связавшему свою жизнь с Россией, герою славной Войны за независимость Америки, офицеру, которого высоко ценят русские цари и перед которым открывается блестящее будущее.

Испросив, как это полагалось, разрешения императора, Жан Батист де Траверсе 17 мая 1800 г. обвенчался с Луизой-Ульрикой Брюин в лютеранской церкви Фридрихсгама. Венчание совершил католический священник[130].

Союз с Блистательной Портой

Турция наравне с Россией была поражена известием о походе генерала Бонапарта в Египет, входивший в состав Османской империи. Гнев султана не поддавался описанию. Разгневан был и российский император. Это уж слишком! Ведь в прошлом году Бонапарт уже прибрал к рукам Венецию, ее корабли и ее верфи на Ионических островах. Мальта, Венеция, Египет — каждое новое сделанное французами завоевание толкает Россию в объятия турок. И они, действительно, заключают союз. Это случилось 3 января 1799 г. Мир между Россией и Турцией будет длиться восемь лет.

Их общей целью является противодействие восточным проектам Бонапарта, задумавшего завоевание Индии. Россия намерена воспрепятствовать всякому влиянию Франции на Турцию, а Турция не желает мириться с французским вторжением в Египет.

Впервые русские военные корабли вышли из Черного моря — это событие исторического значения. Русская эскадра адмирала Ушакова прибыла из Севастополя в Константинополь и соединилась здесь с турецкой эскадрой. Соединенный русско-турецкий флот прошел Дарданелльским проливом и направился к Ионическим островам. 1 марта русско-турецким силам сдался остров Корфу, а в дальнейшем они овладели всеми Ионическими островами. Удачный ход Павла I: Россия получила военно-морскую базу на Средиземном море.

Следуя полученным инструкциям, адмирал Ушаков объединил Ионические острова в республику под властью Оттоманской империи и под протекторатом России.

На Корфу был оставлен русский гарнизон генерала Анрепа и русско-турецкая эскадра под командованием капитана Сорокина.

Для Павла I 1800 год стал временем больших разочарований. Его все больше раздражала политика Георга III, который явно пренебрегал демонстрацией доброй воли со стороны России. Русские возвратили англичанам линейный корабль “Леандр”, потерянный ими у берегов Египта и захваченный эскадрой Ушакова у Корфу, и передали им два батавских корабля, взятых вице-адмиралом Макаровым в 1795 г. в сражении у острова Тексель у берегов Голландии. Наконец, когда в 1797 г. на многих кораблях британского флота произошли серьезные волнения, Павел по просьбе английского короля направил в Англию эскадру Макарова для подавления бунта.

Тем не менее никто в Европе не мог предвидеть той полной перемены политических курсов, которая готовилась в Санкт-Петербурге, Лондоне и Париже.

Детонатором взрыва послужило недовольство российского императора действиями англичан, игнорировавшими его притязания на Мальту — они желали сохранить этот остров за собой как военно-морскую базу (после потери в 1783 г. Минорки они были особенно в ней заинтересованы). Бонапарт, со своей стороны, рассматривал потерю Мальты как удар по его планам завоевания Индии. Тем самым на этом острове в центре Средиземноморья скрестились интересы нескольких могущественных государств.

Павел I прекрасно понимал, что прямая атака на Мальту может привести к конфликту с Турцией и она закроет для России проливы. Для России же нет ничего важнее, чем свободный проход через Дарданеллы — единственный путь для ее кораблей в Средиземное море. Санкт-Петербург, Лондон и Константинополь заключили союз, в основе которого положение об общих друзьях и общих неприятелях. И Павел запрещает адмиралу Ушакову какие-либо военные действия против острова.

В своем звании великого магистра Мальтийского ордена царь был особенно уязвлен нежеланием англичан передать под его власть остров сразу после капитуляции французского гарнизона. В полном согласии со своим характером он принял ответные меры. 5 июня последовало распоряжение графу Ростопчину, ведавшему Коллегией иностранных дел, озаботиться высылкой лорда Уитворта, британского посланника в Санкт-Петербурге, который незадолго до того имел неосторожность заявить, что его страна не претендует на овладение Мальтой. Раскаты этого первого громового удара докатились до Тюильри. Продолжение оказалось еще более серьезным: 27 августа Павел I призвал правительства Дании, Пруссии и Швеции объединиться в лиге нейтральных государств под именем Балтийской конфедерации[131]. Государства, заключившие эту конвенцию, обязывались не иметь никаких торговых сношений с англичанами. 7 ноября — очередная болезненная для англичан мера, арест английских судов, находящихся в российских портах. Объявлено, что арест будет снят только, когда Лондон выполнит договоренности, которые он нарушил, овладев Мальтой. Английские торговые суда зимуют в закованных льдами балтийских портах, а английские моряки — в заключении. Английской торговле нанесен тяжелый удар: перед Англией закрылись все порты Северной Европы.

Бонапарт доволен: трудно найти более благоприятный момент для заключения с Россией антибританской коалиции. Между правительствами первого консула и российского императора завязываются все более тесные дипломатические отношения под обеспокоенными взглядами всех кабинетов Европы.

Помимо прекращения торговых отношений с Англией Швеция и Дания взяли на себя обязательство закрыть пролив Зунд, морской коридор, разделяющий эти страны, и тем самым оборвать сообщение между Лондоном и Санкт-Петербургом. Павел I, опасаясь ответных действий со стороны британского флота, отгородился от него Швецией и Данией как своего рода балтийскими жандармами.

Английская угроза на Балтике

В сентябре 1800 г. Траверсе получил через контр-адмирала де Рибаса приказ подготовить и представить на рассмотрение императора подробный план обороны Финского залива: в Санкт-Петербурге не исключали возможность появления английского флота на Балтике еще до ледостава.

Балтийское море (1810—1822)

Траверсе немедленно принялся за работу и первым делом определил самые насущные нужды, о которых и сообщил императору через де Рибаса: особенное значение он придавал брандерам, указывая на их катастрофическую нехватку.

Экипажи пребывали в состоянии полной боевой готовности, пока воды залива не сковал лед — непреодолимая преграда для неприятельских кораблей.

Среди купцов лондонского Сити негодование росло день ото дня. Англия не собиралась безучастно смотреть на действия России. И если положение дел не изменится, к весне надо было ожидать на Балтике английский флот. Пока не открылась навигация, Павел требует от Траверсе крепить оборону. Он вновь возвращается к этому требованию в письме от 11 ноября:

“Надобно принять меры к тому, чтобы к весне накрепко обеспечить Роченсальм от английского нападения; к сему, господин маркиз, жду вашего мнения и плана, дабы заблаговременно все нужное приуготовить. С душевным к вам расположением Павел”.

Ответ Траверсе датирован 13 числом:

“Если экипажи эскадры, здесь находящейся, а также здешний гарнизон, укомплектовать полностью, то Роченсальм выдержит любое нападение. Кроме того, было бы желательно, хотя море уже сковано льдом, доставить сюда двенадцать или четырнадцать транспортных судов, которые можно было бы использовать в качестве брандеров. Будучи размещены в различных местах рейда, они преградят путь любому неприятельскому кораблю…”

Этой зимой вице-адмирал де Траверсе собирался ни на день не покидать Котку. Он лично наблюдал за всеми работами, следил за соблюдением дисциплины, требовал от подчиненных неукоснительной исполнительности. Особенное внимание он уделял выявлению английских разведчиков как из числа местных жителей, так и проникающих из Швеции. Обширные ледяные пространства, соединяющие зимой северные страны, делали такое проникновение весьма возможным. Суша и море на несколько месяцев сливались в бескрайнее белое поле.

Однако царь, проявлявший все большее беспокойство, вызвал в конце декабря Траверсе в Санкт-Петербург с отчетом. Маркиз, принятый Павлом в Аничковом дворце, доложил, что он ручается за оборону Финского залива, если все предложенные им меры будут приняты. Его сотня стоящих в Роченсальме канонерских лодок может, благодаря их мобильности, весьма эффективно действовать против любых тяжелых кораблей, для которых плавание в заливе с его бесчисленными мелями и банками сопряжено с величайшими опасностями. “Англичане, — уверял императора Траверсе, — не знакомы с навигацией в заливе, а мы позаботились о том, чтобы им не удалось нанять шведских лоцманов”.

Траверсе напомнил царю о неудаче Нельсона у Текселя: с англичанами на море можно драться, в чем сам маркиз убедился во время войн в Америке. Траверсе пытался успокоить встревоженного императора, и Павлу в данной ситуации лучшего советчика было не найти. В России не было моряка, который лучше, чем Траверсе, с его почти десятилетним опытом войны с англичанами, знал британский флот. Но сам маркиз не был спокоен: ему известны слабости обороны, и они таковы, что не могут быть исправлены за то время, которым он располагает.

17 января 1801 г. Павел, вновь начавший проявлять беспокойство, писал Траверсе:

“Дорогой господин маркиз, начинайте вооружать суда, как только позволит погода, с тем чтобы они были в полной готовности ко времени вскрытия залива и к появлению англичан. При их приближении будьте готовы отразить их атаку, но избегайте того, чтобы оказаться блокированными на рейде; позаботьтесь о потаенном выходе с него с тем, чтобы следить за их действиями против прибрежных районов и препятствовать их продвижению к Сустербеку, если они туда направятся. Вам будут приданы три батальона пехоты и три эскадрона кавалерии, вы будете действовать совместно с флотилией, которая сейчас поставлена на шпринг, а на левом крыле — с подвижной флотилией адмирала Грейга. Ваше правое крыло прикрывают казаки. Список того, что вам будет выделено дополнительно, высылается. Я надеюсь на ваш талант и исполнительность и уверяю вас в своем дружеском расположении”.

Трагедия в Михайловском замке

Несмотря на всю тревожность положения император держался в отношении Лондона прежней линии поведения. В начале 1801 г. он поменял резиденцию, обосновавшись в сырых палатах Михайловского замка, окруженного рвами и брустверами сурового архитектурного исполина, воздвигнутого на месте, где прежде стоял деревянный Летний дворец.

Это его последний дом, здесь в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. его настигла смерть. Заговорщики, которых возглавляли петербургский губернатор граф Пален, генерал Беннигсен и князь Платон Зубов, проникли в полночь в спальню императора и потребовали его отречения. Павел отказался, началась перебранка, гневные крики разорвали тишину уснувшего дворца и разъяренные заговорщики подняли руку на императора.

В своих покоях на первом этаже дворца не спал наследник. Он согласился на отстранение отца от власти, но на его убийство он согласия не давал. Он потрясен событиями этой ночи. Главный организатор заговора граф Пален говорил графу ле Ланжерону: “Великий князь Александр потребовал от меня торжественной клятвы, что жизни его отца ничто не будет угрожать; я ему такую клятву дал”. Новый государь отправит Палена в изгнание в его курляндские земли.

Убийство Павла спутало все планы Бонапарта; он обвинил в нем англичан и дал волю своему гневу в коммюнике, опубликованном в “Мониторе”: “Павел I скончался в ночь с 24-го на 25-е, английская эскадра прошла Зунд 31-го. История когда-нибудь расскажет нам о связи двух этих событии”.

Англия, действительно, решила действовать с позиции силы: ей жизненно необходимо вернуть флоту свободу плавания в северных морях и оградить интересы своей торговли. Британским военно-морским силам поставлена задача подавить сопротивление Копенгагена, Ревеля и Кронштадта.

В Санкт-Петербурге известие о смерти императора встретили с огромным облегчением. Природа богато одарила этого монарха, но отказала ему в уравновешенности, без которой невозможно править людьми.

В Котке маркиз де Траверсе после смерти Павла занес в свой дневник запись, подводящую итог реформам императора на флоте:

“Павел I учредил военную комиссию с тем, чтобы реформировать флот и дать ход всему, что на нем есть живого. От этого надобно было ожидать настоящих чудес, но если замысел был хорош, то исполнение — слишком поспешным. За несколько недель пытались построить то, на что потребны годы”[132].

Александр нашел верные слова для характеристики отцовского царствования: “Отец, взойдя на трон, желал переделать все. И в начале многое ему удавалось на диво, но достойного продолжения не было. Беспорядок, наступивший в делах, день ото дня лишь увеличивался”.

На флоте, для повышения мощи которого более всего важны последовательность и систематичность, такой стиль управления также не мог не сказаться.

Вне сомнения, вице-адмирал де Траверсе, немало сделавший для того, чтобы имя России стало известно в самых отдаленных частях света, особенно тревожился о судьбе тех серьезных научных разработок, которые велись при поддержке почившего монарха. Среди них гидрографическое описание Белого моря, начатое в 1797 г., издание в 1800 г. навигационных карт для плавания из Белого в Балтийское море, амбициозный проект создания всемирного морского атласа.

Александр I дает Траверсе чин адмирала

“Это сам Аполлон”, — воскликнул Наполеон, когда встретился с Александром I в 1807 г. в Тильзите.

Александр взошел на трон двадцати трех лет от роду. Он сильно отличался от отца как внешностью, так и нравом, разделяя с ним страсть к военным парадам. Он унаследовал от Павла некоторую неровность и неуравновешенность характера, у сына, однако, менее ярко выраженные. Александр был высокого роста, худощав, владел в высшей степени искусством нравиться людям. Его отличительным свойством была доброта. Его воцарение было встречено всеобщим энтузиазмом, что в значительной мере помогло ему преодолеть потрясение, испытанное от трагической смерти отца. Воспитанный в духе либеральных идей, он первым делом распорядился вернуть из Сибири ссыльных и открыть перед заключенными ворота Петропавловской крепости. Его заботят нужды народа. Российские подданные получили свободу передвижения. Александр замышляет глубокие реформы и берется за оздоровление финансов. Но будет ли он наравне с покойным царем радеть о флоте?

Сразу после своего восшествия на трон юный монарх произвел некоторые повышения по службе в армии и на флоте, отметив ими тех офицеров, к которым он питал особенное расположение.

14 марта маркиз де Траверсе получил чин адмирала и был пожалован титулом “ваше сиятельство” с правом передачи его по мужской и женской линии. По этому поводу сорокашестилетний адмирал обратился 19 марта к императору с благодарственным письмом:

“Ваше Императорское Величество Государь Императору

Милость, оказанная мне Вашим Императорским Величеством, делает этот день счастливейшим в моей жизни. Отныне я положу все силы на то, чтобы выказать себя достойным великой чести, коей меня удостоил мой государь. Осмелюсь сложить у Ваших ног свидетельства моей глубочайшей благодарности и вечной преданности”.

Нельсон на Балтике

Внутренняя политика при Александре претерпела значительные изменения, но внешняя поначалу осталась прежней. Новый монарх не отступил от линии поведения, взятой его отцом в отношении Лондона. К Англии он чувствовал своего рода личную антипатию. А англичане так надеялись, что Александр, придя к власти, поспешит расторгнуть союз “вооруженного нейтралитета”, основанный Павлом, и недоумевают, почему он, лишенный главы, не распался сам собой.

Бонапарт тем временем направил в Санкт-Петербург Дюрока с поздравлениями новому царю и с поручением всемерно укреплять царя в его верности политике Павла I и в желании придерживаться прежних обязательств.

В конце марта английская эскадра из пятнадцати линейных кораблей и десяти фрегатов под командованием адмирала Хайд-Паркера и вице-адмирала Нельсона, державших свой флаг на борту “Элефанта”, подошла к Копенгагену. Несмотря на наступление весны действия английской эскадры осложняли встречные ветры и жестокий холод.

Англичане опасались появления русской эскадры из Ревеля и ее возможного взаимодействия со шведской эскадрой. Они не решались идти Зундом, не выведя из игры Данию. Помимо береговых батарей, этот пролив был чрезвычайно опасен мелями, банками и подводными камнями. Английским линейным кораблям не помогли бы самые лучшие лоцманы.

Дании предъявили требование немедленно выйти из коалиции, но этот ультиматум адмирала Хайд-Паркера был отвергнут, что не оставило англичанам выбора: им нужно разбить коалицию, чтобы открыть для себя Балтику. Сражение было жестоким, англичане потеряли три корабля, но остались победителями. Дания попросила перемирия и согласилась выйти из коалиции. Адмирал Хайд-Паркер вернулся в Лондон, командование перешло к вице-адмиралу Нельсону и он направил британскую эскадру в Финский залив.

Известие о поражении Дании и ее выходе из лиги вооруженного нейтралитета было получено в России вместе с еще более тревожной новостью: Нельсон прошел Зундский пролив и приближается к Ревелю. Была объявлена общая тревога.

19 апреля адмирал де Траверсе доложил, что он готов выйти из Роченсальма со своей эскадрой — тридцатью четырьмя канонерскими лодками, двумя фрегатами и двумя плавучими батареями, — но этому препятствуют льды. Все необходимое для обороны крепости проделано. Шесть дней спустя Траверсе поднял свой флаг на яхте “Роченсальм”; вместе с ним — юный мичман по прозвищу Фан-Фан, ему десять лет.

Если Ревельская эскадра не остановит Нельсона, Траверсе собирается, маневрируя своими канонерками, сбивать англичан с курса и наводить их на мели.

Траверсе приказал убрать все обозначения фарватера: его фрегатам и канонеркам с их малой осадкой не так, как британским линкорам, страшны мели. Роченсальмская эскадра с ее безупречной выучкой может своими маневрами серьезно осложнить жизнь англичанам, но Нельсону уже удалось найти противодействие такой тактике у берегов Дании. Он опасный противник, успешная борьба с которым требует высшего флотоводческого искусства.

Александр всего сорок дней на троне и не хочет, чтобы начало его царствования омрачилось военным конфликтом. У него есть возможность продемонстрировать свое миролюбие. Он решил отвести Ревельскую эскадру в Кронштадт — в Ревеле Нельсона будут ждать только парламентеры. Путь на Санкт-Петербург тем самым будет свободен: это риск, но риск взвешенный, потому что у Нельсона нет другой цели, кроме как открыть для англичан торговые пути на Балтике.

Вице-адмирал Чичагов был послан в Ревель вести переговоры. Их встреча с Нельсоном произошла на “Святом Георгии”: английский командующий удивлен, обнаружив пустой порт и никаких признаков российского флота. Несколько дней спустя в Ревель прибыл лорд Сент-Элленс, чрезвычайный посланник Георга III. С мира на Балтике началось царствование Александра I.

В ноте, разосланной в июле всем иностранным послам, царь объявил, что возьмется за оружие лишь в случае нападения на Россию, чтобы защищать свой народ и чтобы противодействовать замыслам, угрожающим миру в Европе. В сентябре в Париже российский посланник граф Морков подписал тайное соглашение о присоединении России к Люневильскому миру[133]. В следующем году Франция и Англия подписали Амьенский мирный договор[134].

Коленкур, вестник амнистии

По рекомендации Талейрана первый консул направил весной 1801 г. в Санкт-Петербург полковника маркиза де Коленкура с посланием российскому императору. Его цель — завязать более тесные дипломатическое отношения с Россией. Перед отъездом Коленкур получил от Бонапарта указание всячески содействовать возвращению во Францию наиболее значительных лиц из числа эмигрантов. Этот аристократ на службе у новой власти обладал всеми необходимыми качествами, чтобы способствовать снятию напряженности в отношениях между Францией генерала Бонапарта и Россией Александра I. Высочайшей аудиенции он удостоился 19 ноября в семь часов вечера в Зимнем дворце.

Арман де Коленкур обещал французским аристократам, обосновавшимся в России, что, если они немедленно вернутся во Францию, то будут исключены из списка эмигрантов, т.е. амнистированы, и им возвратят имущество, конфискованное во время революции.

Бонапарт, перестраивая государственное управление, стремился привлечь обратно во Францию ее знать, рассеянную революцией по всей Европе. Кто-то из эмигрантов внял этим призывам и присягнул на верность республике. Другие отказывались, а герцог де Ришелье, к примеру, служивший в России при Екатерине и Павле, вернулся было на родину, но присягать новой власти не стал и отправился назад в Россию.

Маркиз де Траверсе, поступивший на российскую службу с согласия Людовика XVI, несмотря на тоску по родине, не поддался на уговоры Коленкура. 23 ноября 1801 г. он записал в своем дневнике:

“Уведомили меня с Петербурга что господин Коленкур приехал поздравить Его Величество Императора за коронацию… Конечно, мне не безразлично не быть в списке эмигрантов и опять получить мое имение во Франции, но мой первый предмет есть сохранить доверенность нашего Государя и показать что я твердо полагаю своим вечной слугою — Россия ныне мое отечество, она сохранила меня от нищеты. Я всегда должен быть благодарен и преданный к ней и трем Государям, от которых я столь много получал милостей. В России я получил фортуну, жену, милостей и честь, довольно чтобы быть навсегда в числе ей защитников и подданных”[135].

У маркиза де Траверсе было немало возможностей встретить французского дипломата: бывая в Санкт-Петербурге, маркиз неоднократно получал приглашения на официальные приемы в императорском дворце. С особенным удовольствием он откликался, когда позволяли дела, на приглашения очаровательной княгини Трубецкой. Котка — приятный городок, но развлечений там маловато, и Луиза с ее образованностью и умом не могла этого не чувствовать. В петербургском высшем свете ее приняли прекрасно.

Среди многочисленных собраний, на которых требовалось присутствие высших должностных лиц, обращает на себя внимание состоявшееся 5 января 1802 г. В церкви Аничкового дворца на божественной литургии и водоосвящении присутствовала вдовствующая императрица Мария Федоровна. За раздачей освященной воды наблюдал обершенк Загряжский. К целованию руки вдовствующей императрицы были допущены адмиралы Ушаков и Траверсе, князь Алексей Куракин, обер-гофмейстер Ланской, сенатор Рындин, генерал-лейтенанты Ланжерон и Эссен, граф Ливен, граф Седмирацкий, прокурор синода Хвостов.

Новое назначение

21 мая 1802 г. в Нарве Адмиралтейств-коллегия объявила о новых назначениях на флоте. По воле Его Императорского Величества императора Александра адмирал де Траверсе назначается командиром Черноморского флота вместо адмирала Фондезина, возведенного в ранг сенатора.

В должности коменданта Роченсальма и командира балтийской гребной эскадры Траверсе сменил адмирал Ушаков.

Роченсальм, рождение которого Траверсе успел увидеть, за десять лет превратился в один из важнейших портов южной Финляндии. Не без сожаления маркиз покидал “свою маленькую провинцию на море”. Но здесь теперь воцарился мир, а новое назначение открывало перед ним более широкое поле деятельности.

15 мая маркиз с женой, со всеми слугами и всем багажом погрузились на борт яхты “Роченсальм”, которая взяла курс на Санкт-Петербург. Две недели они провели у брата Луизы Антона Брюина, богатого негоцианта, жившего вместе с семьей в большом собственном доме на Фонтанке. На время отсутствия Траверсе Антон Брюин и его жена взяли на себя заботы о пасынках Луизы, которым предназначено пойти по стопам отца. Александр-старший по милости Екатерины уже мичман, Александр-младший готовится вступить в Морской корпус. Клер, которой исполнилось семнадцать, должна еще год провести в Смольном институте.

В последний день мая адмирал де Траверсе удостоился особой аудиенции у Александра I, на которой ему было даровано право обращаться к царю непосредственно, минуя морское министерство.

Оставив Санкт-Петербург, Траверсе отправились на южные границы Российской империи. Вместо Швеции их ждет на берегах Черного моря другой сосед — Турция.

Командир Черноморского флота.

1802-1807

Переезд в Новороссию

Началось долгое путешествие на юг. Сотни верст по плохим дорогам через бескрайние степи, пока перед Траверсе не открылись плодородные равнины Украины. Наконец осталась позади старая граница империи, остатки каменных укреплений на “украинской линии”, возведенной по приказу Петра Великого, чтобы предотвратить турецкие и татарские набеги на юге империи.

Новороссия, в которую входили Херсонская, Екатеринославская и Таврическая губернии, была завоевана при Екатерине II. В 1774 г. в борьбе с турками императрица “прорубила окно на Черное море”. Турецкий султан утратил контроль над Черным морем, подписав Кючук-Кайнарджийский мир, согласно которому Россия получала право свободного плавания на Черном море и многочисленные территории на юге. Время, когда турецкий флот безраздельно господствовал на Черном море, прошло безвозвратно.

В июле Траверсе добрались до Николаева — это речной порт, расположенный в тридцати верстах от моря, на месте слияния Южного Буга и Ингула. Основанный в 1789 г. князем Потемкиным, Николаев приобрел важное значение, когда сюда из Херсона было перемещено Черноморское адмиралтейство. Он был назван в честь святого-покровителя моряков. Именно в день св. Николая, 6 декабря 1788 г., была взята штурмом крепость Очаков. В память этой победы по повелению Екатерины II вновь заложенному городу было дано имя, почитаемое всеми моряками.

Для Луизы, привыкшей к бледному северному солнцу и финским туманам, все здесь внове. Ее мужу, напротив, приятно вновь встретить южные свет и тепло. Порт удален от моря и тем самым обезопасен от внезапного нападения, но небезопасны его окрестности: полупустынные степи кишат стаями волков.

Траверсе поселились в удобном и красивом доме из красного кирпича, прямо напротив адмиралтейства, делами которого до Жана Батиста де Траверсе управляли адмиралы Мордвинов и Фондезин. В ведении Николаевского адмиралтейства находилось все, имеющее отношение к Черному морю: флот и порты от Измаила до Тамани, а также порты Азовского моря.

Николаев, кроме того, являлся административным центром Херсонской губернии, и начиная с 1802 г., командир Черноморского флота выполнял также обязанности губернатора. Но Траверсе считал неудобным такой порядок и стал добиваться его изменения. После его обращения к императору губернская администрация была 20 марта 1805 г. переведена в Херсон и вошла в подчинение губернатору Новороссии.

Николаев, однако, находился вне его юрисдикции, военная и гражданская власть здесь осуществлялась командиром Черноморского флота. Изменение статуса города, достигнутое стараниями Траверсе, имело важные последствия для его будущего развития. Николаев стал настоящим военным портом, гражданские дела отошли на второй план. Этот момент можно считать его вторым рождением, под рачительным управлением адмирала де Траверсе город достиг настоящего расцвета.

Траверсе стремился сделать город единым организмом. Городское население представляло собой смесь различных наций и народностей, чьи нравы и обычаи не имели ничего общего. Поляки, греки, сербы, хорваты, болгары, молдаване жили бок о бок со все еще многочисленными южнобугскими татарами и с потомками коренных обитателей Новороссии. Все общины обладали самоуправлением.

Первый губернатор Николаева начал с того, что остановил расхищение окрестных земель. Он добился издания указа, позволившего ему отмежевывать в пользу города пустующие земли, чьи владельцы не исполняли условий, которыми было обставлено вступление в право собственности. Местное население, крайне недовольное этими номинальными хозяевами, горячо приветствовало действия губернатора, вырвавшего зло с корнем.

Добившись первых успехов, маркиз обратился к императору с просьбой о расширении городской территории. Когда Херсон получил статус города, ему было отведено сорок тысяч десятин земли, Николаев же не получил ни десятины — все земли вокруг него были признаны либо адмиралтейскими, либо казенными. Князь Потемкин не особенно заботился о правах основанного им города. О его будущем он не думал. Новый императорский указ исправил это положение.

Чтобы освободиться от административной зависимости от Херсона, маркиз де Траверсе способствовал формированию в Николаеве самостоятельных органов управления. Эффективная городская полиция была необходима, чтобы держать в рамках законности пестрое и постоянно растущее население; фискальные службы под непосредственным наблюдением губернатора навели порядок в городском бюджете.

Когда винные откупа были взяты в казну, маркиз исходатайствовал в 1808 г. пожалование Николаеву четырехлетней откупной суммы в размере 240 000 рублей, ежегодные проценты с которой равнялись 14 000 рублей. Эти средства пойдут на развитие города: на постройку казарм — чтобы освободить обывателей от постоя; на возведение дебаркадера (он приведет в восхищение французского путешественника, господина де Кастельно), на организацию школ, которые помогут сделать еще один шаг в культурной и социальной ассимиляции местного населения.

“В то же время этот просвещенный и любимый Государем деятель — несомненный авторитет в глазах каждого из жителей города, как частных лиц, так и начальствующих, постоянно словом и делом поднимал в обществе нравственные его силы, втягивал людей в заботу об общих интересах, вызывал чувство гражданственности и уважение к закону”[136].

Что из себя представлял Николаев в 1802 г.? Помимо адмиралтейства в нем было четыре общественных здания, около пятидесяти частных каменных домов, шесть сотен деревянных оштукатуренных домов и сотня хат. Торговую часть составляли тридцать хлебных складов и столько же винных погребов, несколько купеческих лавок. Нужды верующих обслуживали одна православная церковь, одна католическая и мечеть.

Город испытывал постоянный недостаток питьевой воды. Когда эта местность отошла России, множество колодцев было засыпано турками.

Севастополю — надежную оборону

Гребной флот, приписанный к Николаеву, состоял из восьмидесяти палубных канонерских лодок. Осматривая их в 1802 г., Траверсе нашел их в очень дурном состоянии. Инспекция порта также не добавила ему оптимизма. Стапели здесь недавней постройки, они возведены в 1799 г. и удачно расположены у судоходного устья Ингула, но работы в порту давно не велись и для возобновления их требуются значительные средства, а также пополнение запасов леса, пеньки и других материалов.

Доки для постройки и ремонта судов, склады и магазины надежно защищены укреплениями адмиралтейства и береговыми батареями. Траверсе присутствовал при рождении Котки, он приложил немало трудов для превращения ее в сильную морскую базу, теперь ему предстоит сделать подобную базу из Николаева, также основанного тринадцать лет назад.

В шестидесяти верстах к югу находится Херсон; этот большой порт, заложенный в 1778 г., является колыбелью Черноморского флота. Он стоит на правом берегу Днепра, севернее его устья, по Днепру сюда доставляется древесина из северных лесов. Это нелегкая операция: надо преодолеть девять порогов, от сплавщиков требуется большая ловкость. Сплав леса занимает несколько времен года, тем более что зимой из-за льдов он невозможен[137].

Главная верфь находилась в Херсоне. На превосходно налаженном канатном заводе делались снасти отменного качества. В городе, согласно сообщению французского негоцианта Антуана де Сен-Жозефа, насчитывалось двадцать пять тысяч жителей. Здесь имели резиденцию английский и австрийский консулы и французский комиссар. В городе располагался значительный сухопутный и морской гарнизон.

Но у этого порта есть большой недостаток: корабли могут подниматься по Днепру только порожняком, а вновь построенные корабли спускаются вниз по течению с помощью камелей[138].

С начала сентября Херсонский порт, как и вся северная акватория Черного моря, попадает в ледяной плен под совместным действием холодных вод Днепра и северных ветров. К тому же это место нездоровое: днепровские лиманы и заросшие камышом островки являются рассадниками малярии.

В Крыму к югу от татарского села Ахтиар находилась третья база Черноморского флота — Севастополь. Здесь сохранились многочисленные следы недавнего турецкого владычества. Порт и город, заложенные, когда Крым отошел России, располагались амфитеатром на холмах, окаймляющих гавань. Порт самим своим местоположением был предназначен стать одним из лучших в Европе. Он надежно защищен от северных и северо-восточных ветров, гавань достаточно глубока, чтобы принимать любые корабли, и дно ровное, без подводных камней и рифов. В 1799 г. здесь стояло пятнадцать военных кораблей. Но адмирал де Траверсе недоволен оборудованием порта и отсутствием верфей; здесь еще не был построен ни один корабль — значит, начинать надо с доков.

Черноморский флот состоял из Николаевской и Севастопольской эскадр. В 1802 г., однако, он недосчитывался шести линейных кораблей, семи фрегатов и трех авизо: еще в 1798 г. они ушли под командованием адмирала Ушакова в Константинополь, где соединились с турецкой эскадрой; оттуда объединенный русско-турецкий флот двинулся в Средиземное море на завоевание Ионических островов. Эта выделенная из Черноморского флота эскадра базировалась на острове Корфу[139].

Тем самым в распоряжении Траверсе находилось четыре (возможно, пять) линейных корабля, несколько фрегатов и корветов, около восьмидесяти канонерских лодок и другие мелкие суда — бриги и авизо.

Проведя инспекцию трех важнейших черноморских портов — Николаева, где находилась база гребной эскадры, Херсона с его верфями и Севастополя, где была главная стоянка военных кораблей, — адмирал де Траверсе приступил к подготовке проекта коренной реорганизации всего морского хозяйства. “Справедливо полагая, что готовы к отражению врага только Александровское, Константиновское и Николаевское укрепления, он в 1805 г. направляет в Петербург предложения о строительстве новых и реконструкции существующих батарей, в том числе трех на северном и двух на южном берегах рейда. Предлагаемые меры были столь необходимы, что адмирал приказал, не дожидаясь ответа из Петербурга, без промедления приступить к работам. Предстояло изменить направление действия выстрелов и увеличить количество орудий на укреплениях для более продолжительного обстрела прорывающихся в бухту кораблей противника; предусматривалось увеличить толщину брустверов и облицевать камнем внутренние крутости. Кроме того, усиливалась оборона горжевой части батарей, строились вспомогательные здания и ядрокалильные печи. В Петербурге военный министр одобрил действия командующего Черноморским флотом… и дал указания инспектору Инженерного департамента генерал-инженеру фон Сухтелену разработать проект приморской и сухопутной обороны Севастополя”[140].

Адмирал де Траверсе, готовя свои предложения, предпринял длительную поездку для осмотра черноморских берегов и портов[141]. Составленную по ее итогам записку он направил в Санкт-Петербургское Адмиралтейство. С этой записки началась его долгая корреспонденция с министром морских сил адмиралом Павлом Чичаговым[142].

Траверсе указал на основные нужды Черноморского флота и обратился с просьбой о выделении дополнительных средств из казны. Но здесь его поджидали серьезные трудности. Санкт-Петербург выделял Николаевскому адмиралтейству значительные суммы, однако Николаев был для них лишь перевалочным пунктом. В основном эти деньги шли на содержание русского гарнизона на Корфу.

Гарнизон на Корфу

Ионические острова, расположенные на юге Адриатики, уже три года как превратились в российскую военно-морскую базу в Средиземном море[143]. Ранее они принадлежали Венеции. Тысячелетней истории ее независимого существования был положен конец Кампоформийским трактатом, а владения Венеции отошли Австрии и Франции. Ионические острова недолго оставались в руках французов, в 1799 г. ими овладела эскадра адмирала Ушакова. Положение архипелага в самом сердце Средиземноморья сообщает ему важнейшее стратегическое значение. Россия, закрепившись на островах, получила контроль над всей Адриатикой и возможность сдерживать экспансионистские планы Наполеона. Но содержание здесь войск и флота обходилось дорого, и гарнизон на Корфу составлял постоянную головную боль Николаевского адмиралтейства.

Все время после своего приезда в Николаев в качестве командира Черноморского флота вплоть до Тильзитского мира 1807 г. адмирал де Траверсе был вынужден иметь дело с постоянными проблемами, касающимися содержания и снабжения сухопутного и морского гарнизонов на острове Корфу.

Николаевское адмиралтейство служило чем-то вроде почтовой станции при переправке средств, выделяемых для Корфу. Полномочный министр при вновь образованной Республике Ионических островов граф Мочениго (грек по национальности, но давно состоящий на русской службе) постоянно сетовал на недостаток денег и на трудности со снабжением. Он неоднократно обращался к Траверсе с просьбами о помощи.

Особенно часто в письмах Мочениго встречаются жалобы на финансовые сложности: “Да будет известно вашему высокопревосходительству, что отсутствие средств, выделенных по чрезвычайным статьям, ставит меня в крайне затруднительное положение. Я был вынужден направить заемные письма в Венецию с переводом на Константинополь, иначе в Венеции их у меня никто бы не принял…”

Траверсе пришлось обращаться к графу Андрею Италийскому, -российскому посланнику в Константинополе (он был направлен в Турцию в тот же год, что и Траверсе в Николаев), с просьбой о том, чтобы заемные письма были оплачены у константинопольских банкиров Хубша и Симони.

Положение порой становилось критическим. Мочениго, совершенно потеряв голову, извещал Траверсе, что выдал на адмиралтейство векселя достоинством в тридцать семь и сорок семь тысяч пиастров с трехнедельным сроком уплаты. И деньги надо было срочно где-то добывать. Помимо поисков денег на Траверсе свалились заботы о снабжении Корфу лесом, порохом, фитилями. Турки поставляли материалы с опозданием и в неполном объеме.

В 1804 г. было решено вдвое увеличить гарнизон на Корфу. Адмирал де Траверсе получил приказ переправить на остров более двух тысяч солдат (мушкетерский полк и казачий эскадрон вместе с лошадьми) и большое количество пушек и боеприпасов. Фрегаты, бриги и транспортные суда проходят в виду батарей турецких “замков”, охраняющих побережья Босфора и Дарданелл, и турки внимательно досматривают все суда несмотря на конвенцию, заключенную между Санкт-Петербургом и Константинополем. Впервые после Ушакова русские военные корабли идут проливами. В 1805 г. еще одна экспедиция: корабль “Святой Павел” взял на борт в Севастополе тысячу солдат и доставил их на Корфу, вновь не миновав турецкого досмотра. Соглашения двух держав о свободном плавании в проливах держатся буквально на волоске.

В составе Черноморского флота не было транспортов, Траверсе вынужден фрахтовать торговые суда, хозяева которых запрашивали непосильные суммы. Адмиралтейство было завалено неоплаченными счетами. Адмирал де Траверсе не раз обращался в Санкт-Петербург с просьбами выделить деньги. Наконец император отдал распоряжение министру финансов графу Васильеву перевести графу Мочениго значительную сумму через Николаевское адмиралтейство.

В 1806 г. Траверсе получил от князя Адама Чарторыского уведомление о перечислении денег по чрезвычайным статьям — ста двадцати пяти и ста семидесяти тысяч голландских дукатов[144], с рекомендацией соблюдать строжайшую секретность, переправляя их на Корфу, так как отношения с Блистательной Портой в последнее время серьезно осложнились. Князь Адам, обращаясь к Траверсе писал:

“Его Императорское Величество полагает, что надо снарядить военное судно, бриг или люгер, которое будет готово выйти в море, как только вами будут получены все деньги. Командование судном надобно поручить опытному и надежному офицеру, который в случае необходимости мог бы представить вымышленный предлог для своего плавания и не дать проникнуть до истины лицам, заинтересованным в ее открытии; это особенно важно при проходе Константинопольским проливом и Дарданеллами “.

Плавание должно было пройти без осложнений, но все предусмотреть невозможно. Деньги разделили на две партии и погрузили на бригантины “Феникс” и “Ясон”; на “Ясоне” во время плавания сломалась брам-стеньга и пришлось сделать остановку для ее починки. В конце концов обе бригантины благополучно достигли Корфу. В письме от последних чисел августа Мочениго осыпал Траверсе благодарностями. Ему наконец удалось избавиться от бесчисленных кредиторов.

Это всего лишь один из примеров, демонстрирующих, какие проблемы приходилось решать командиру Черноморского флота вместо того, чтобы поднимать николаевские верфи, на что тоже катастрофически не хватало средств.

Отряд Черноморского флота в Средиземном море под командованием капитана Сорокина был усилен тремя эскадрами из Кронштадта и Ревеля. В январе 1805 г. прибыла эскадра вице-адмирала Грейга — два линейных корабля и два фрегата. Через год — эскадра вице-адмирала Сенявина, состоявшая из пяти линейных кораблей, одного фрегата и двух бригов. В конце 1806 г. подошла третья эскадра — три линейных корабля, один фрегат, один корвет, один шлюп и один катер под командованием капитан-командора Игнатьева.

Во главе соединенных балтийских и черноморской эскадр был поставлен адмирал Сенявин; силы русского флота на Корфу состояли из шестнадцати линейных кораблей, двенадцати канонерских лодок, восьми фрегатов, семи корветов, семи бригов и около сорока малых судов общим вооружением две тысячи пушек. В Европе внимательно наблюдали за усилением русского флота и наращиванием сухопутных сил в Средиземном море. Гарнизон генерала Лас-си был усилен корпусом генерала Анрепа. Все это чрезвычайно тревожило Бонапарта. В малоизвестном декрете французского правительства от июня 1806 г. военно-морским силам вменяется в обязанность вступать в бой со всеми русскими кораблями и кораблями Республики Семи островов. Первый консул не желал мириться с русским присутствием в центре Средиземноморья. Корфу сделался “горячей точкой” европейской политики.

Проблем на Корфу меньше не становилось. К требованиям и просьбам Мочениго с 1805 г. прибавились претензии вице-адмирала Грейга, который требовал войскам провизию и флоту снаряжение. Траверсе с большим трудом удалось организовать доставку на Корфу большой партии солонины, приготовленной по рецепту, “секрет которого русские сообщили англичанам”. Грейг, извещая о получении продовольствия и конопляного масла для окраски судов, не находил слов для изъявления благодарности. Для нужд русских войск на Корфу в херсонских степях выращивались целые стада быков.

За своевременные и умелые действия по снабжению русского гарнизона и флота на Ионических островах командир Черноморского флота был награжден в 1804 г. орденом Александра Невского[145]. Эта высочайшая награда подчеркивала, какое большое значение Санкт-Петербург придавал русскому присутствию на Средиземном море.

Дюк де Ришелье в Одессе

Через девять месяцев после того, как маркиз де Траверсе перебрался в Николаев, другой француз, Арман Эмманюель дю Плесси герцог де Фронсак герцог де Ришелье был назначен военным и гражданским губернатором Одессы.

Между ними завязалась переписка, которая в течение шести лет шла почти без перерыва. Не раз признавался Ришелье, что не успев окончить одно письмо к Траверсе, он принимается за следующее. Первое его письмо Траверсе датировано 1 апреля 1803 г.

“Господин маркиз, позвольте мне в качестве соседа и соотечественника обратиться к вам с предложением дружбы в надежде возобновить это предложение при личной встрече. Я благодарю судьбу, которая привела нас друг к другу, и рассчитываю в ближайшее время с вами свидеться. Ваш шурин, господин Антон Брюин, с которым я имел удовольствие свести знакомство в Санкт-Петербурге, обещал мне рекомендательное письмо к вам. Но я от него так ничего и не получил, хотя он знал о моем предстоящем отъезде. Поэтому я испытываю некоторое беспокойство, обращаясь к вам без какой-либо рекомендации…”[146]

Это письмо доставил в Николаев французский путешественник, господин де Рейи, с которым герцог выехал из Санкт-Петербурга.

На берегу Черного моря Ришелье увидел крохотное поселение, где все надо было строить с самого начала.

“Мне поручено наблюдать за работами по строительству Одесского порта, но моя осведомленность в местных делах так мала, что любой совет такого человека, как вы, будет для меня драгоценен. Мне предложили план строительства, но прежде, чем что-нибудь решать, я хотел бы, чтобы вы все увидели собственными глазами: я был бы вам бесконечно обязан и, кроме того, это маленькое путешествие доставило бы нам удовольствие личного знакомства”.

Траверсе, серьезно заинтересованный в строительстве Одесского порта, не скупился на советы и пожелания. В чем причина обмеления гавани и как с этим явлением бороться? У адмирала была своя точка зрения: “Тут дело не в течениях, но в совместном влиянии сильных и частых ветров”. Действительно, в этой местности дуют сильные и непостоянные ветры: южный приносит жару, а северный и северо-восточный, не встречая препятствий в полупустынных степях — снег и холод.

Так началась подкрепленная взаимовыручкой дружба двух французов, которых судьба занесла на край света. Вернувшись из Одессы, Траверсе послал Ришелье шлюпку и четырех матросов, чтобы у нового одесского губернатора была возможность следить за работами в порту. К этому маркиз добавил личный подарок, двух собак, которому герцог, чувствовавший себя одиноким, был очень рад.

Разделенные всего сорока лье два уроженца Франции, не жалея своих знаний и талантов, трудились над созданием в Новороссии военных и торговых портов, которым было суждено славное будущее. Герцог Ришелье был назначен в марте 1805 г. новороссийским губернатором, но продолжал заниматься в основном Одессой, которую он за двенадцать лет превратил в цветущий город. Адмирал де Траверсе семь лет своей жизни отдал развитию Херсона, Николаева и Севастополя и продвижению России на восточное побережье Черного моря.

Александр I вручил судьбу Новороссии и черноморских портов в руки двух французов и не разочаровался в своем выборе. Он питал к ним полное доверие. У Траверсе и Ришелье было право прямого обращения к императору, без посредничества министров.

* * *

В Николаеве и Одессе не прекращались строительные работы, города росли и принимали все новых и новых жителей. Особенно много приезжих было в Одессе, первом западном городе на юге России. Они прибывали обычно морем и должны были дожидаться на доставивших их судах, пока подойдет их очередь в карантин: только пройдя его, они допускались в город[147]. Ришелье попросил у Траверсе разрешения предоставить для размещения приезжих казармы Овидиополя, где места могло хватить для сотни семейств.

Проблем в новых российских губерниях, в которые совсем недавно пришла европейская цивилизация, было множество, и если Ришелье мало затрагивали дела Николаевского адмиралтейства, то Траверсе постоянно приходилось входить в заботы, касающиеся строительства Одесского порта.

Герцог Ришелье вместе с командиром гарнизона, английским генералом Кобли, стремится превратить Одессу в крупнейший торговый порт на Черном море, порт, располагающий обширным рейдом, способным вместить до шести сотен судов. Турция с 1798 г. открыла черноморские проливы для английских, австрийских, датских, французских, прусских, шведских и русских торговых судов. В Одесском порту можно видеть флаги всех наций, сюда спешат купцы с северных морей, с берегов Средиземного моря, из Азовского моря.

Многие иностранные торговые суда плавают под русским или австрийским флагом. Через проливы каждый год проходили до восьмисот греческих судов под русским флагом. Турки таким положением дел крайне недовольны. С 1803 г. контроль над передвижением торговых судов переходит из Одессы в Николаев. Патенты на право прохода выдаются только в Николаевском адмиралтействе. Тем самым на адмирала де Траверсе обрушивается новая забота: надзор за всеми черноморскими коммерческими коммуникациями. В административном плане торговая деятельность Одессы зависит с этого момента от Николаева.

Россия вывозила через проливы пшеницу и рожь, канаты и парусину, пеньку и сало, кожу и икру. Из Одессы, Херсона и Таганрога они доставлялись в Марсель, Геную, Ливорно, Мессину, Анкону, Триест, Венецию. Ввозила она сельскохозяйственную продукцию и мануфактуру: вино, кофе, сукно.

Предоставление русского флага иностранным торговым судам каждый раз бывало сопряжено с решением ряда весьма деликатных проблем. Одесский губернатор неоднократно сопровождал ходатайства такого рода просьбой проявить “понимание”. Например в 1808 г. Ришелье просил Траверсе не только дать русский флаг французским негоциантам, не только приписать к их судну офицера и матросов русского флота, но и санкционировать мнимую продажу их судна, на что они вынуждены пойти ввиду сложившихся обстоятельств.

Важную заботу адмирала де Траверсе составляла борьба со шпионской деятельностью, которую особенно активно вели французы и англичане. В письме к русскому посланнику в Константинополе Андрею Италийскому он выражал обеспокоенность в связи с присутствием французского комиссара в Севастополе. Посланник был того же мнения.

По представлению Траверсе Севастополь в 1804 г. императорским указом был объявлен закрытым портом. Здесь разрешалась стоянка лишь кораблей русского Военно-Морского флота. Торговые суда могли заходить сюда только для срочного ремонта или спасаясь от непогоды.

Короткая передышка в череде войн подходила к концу. Граф Морков в донесениях, отправленных в Санкт-Петербург в 1803 г., все чаще приводил доказательства того, что Бонапарт готовится нарушить Амьенский мир.

Иностранные визитеры

Любой гость в этих отдаленных от центра России местах встречался с неподдельной радостью. О визитах извещают заранее, впечатлениями о них делятся в письмах. Часто посещал Николаев герцог Ришелье, каждый раз обращаясь с просьбой к Траверсе приготовить ему подставы. Неоднократно бывали здесь маркиз и маркиза д'Антишан, проживавшие близ Умани. Каждая встреча с ними — лишний повод вспомнить о Франции и о Рейнской армии Конде.

По пути в свои степные владения в Подолии заехал в Николаев принц Нассау-Зиген с двумя пасынками и зятем, маркизом д'Арагон[148]. Вместе с ними путешествовала, направляясь к мужу в его огромное имение в Пикове, соседствующее с имением принца, очаровательная графиня София Потоцкая. Она не расставалась с идеей построить в Крыму город и дать ему имя Софиополис[149]. План у нее уже был готов, она показывала его Траверсе и предлагала ему построить в новом городе дом, обещая, что в соседях у него будет весь высший свет империи. Нассау-Зиген с интересом осматривал Николаевский порт, в котором произошли значительные изменения к лучшему.

Два француза, господа де Кастельно и де Рейи, посетили эти еще малознакомые европейцам места с целью их описания; несколько дней они провели у Траверсе. В своем “Путешествии по Крыму” господин де Рейи оставил портрет маркиза:

“Черноморским флотом командует француз, маркиз де Траверсе, двадцать лет находящийся на русской службе. Это опытный и блестящий моряк. Он небольшого роста, говорит с живостью и логикой, обличающей в нем человека, у которого нет недостатка в мыслях и в умении привести их в порядок. У него манеры человека, принадлежащего к лучшему обществу, его любят и уважают все его подчиненные. Радушный прием, который он мне оказал, свидетельствует, что он не забыл своей родины”.

Рады навестить “дорогого маркиза” и Шпренгпортен с его “малюткой-женой”[150]. Он знаком с Траверсе и братьями Прево де Люмьян еще по Финляндии. Особенно приятны эти гости Луизе, которой они напоминают родные края.

Еще один гость — барон Антуан Антуан де Сент-Жозеф, провансалец с вечным румянцем на щеках. Он избороздил все Средиземное море от Марселя до Константинополя, бывал и у Ришелье в Одессе, и у Траверсе в Николаеве. Дела арматора и негоцианта часто приводили его в Россию. В Херсоне он создал крупный торговый дом. Удивительна судьба этого человека. В 1786 г. Людовик XVI даровал ему дворянство, брак с Анной-Розой Клари сделал его свойственником королей Неаполя, Швеции и Испании[151]. Он горячий сторонник Наполеона. С непроницаемым лицом и сильным провансальским акцентом он говорил Траверсе: “Мне покровительствует провидение”. В Николаеве у него дела: все торговые операции проходят через местное адмиралтейство.

С не меньшим удовольствием маркиз приветствовал гостя, прибывшего на этот раз с другого конца света. Смит — первый американец, предпринявший такое далекое путешествие. Траверсе и Смит часами беседовали об Америке и о месте, которое она сейчас занимает в мире. Любезный прием, оказанный в Николаеве американскому путешественнику, заставил его не слишком торопиться в родную Филадельфию.

А в семействе Траверсе тем временем совершилось прибавление: сын, нареченный Федором, родился в 1803 г., дочь, крещенная Марией, но прозываемая в семье Маринкой — в 1807 г.

Окончив Смольный институт, в Николаев приехала Клер. 9 февраля 1805 г., получив позволение императора и благословение отца, она обвенчалась в католической церкви св. Николая с контр-адмиралом Константином Леонтовичем. Этот офицер на высоком счету во флоте. 26 марта следующего года у нее родился сын Александр. Адмирал де Траверсе стал дедушкой, его внук тоже будет моряком.

В 1808 г. стало известно о смерти Клер дю Кен де Лонгбрен, в замужестве де Траверсе, скончавшейся в Сен-Жан д'Анжели. Больше двадцати лет прошло с тех пор, когда Жан Батист последний раз видел ту, что некогда баюкала его в тенистой сени плантации “Гран Серон”. В Николаеве порвалась последняя связь с Антильскими островами, Жан Батист с грустью вспоминал о Мартинике, которая вновь, после стольких войн попала в руки англичан[152]. Вспоминал свои детские годы, трех сестер, Клер, Анжелику и Полину, братьев, из которых в живых оставался только Огюст. Вслед за Казимиром и Севером ушли из жизни и Жюстен с Арманом. Для Жана Батиста это словно другой мир, не имеющий ничего общего с тем, в котором он живет сейчас. “Лишь со смертью моей матери, — писал он, — я впервые понял, какой долгий путь остался позади”.

На смену горю идет радость: весной 1808 г. из Санкт-Петербурга приехал старший сын адмирала, впервые увидевший своего пятилетнего брата Федора и годовалую Маринку. В нем не узнать прежнего Фан-Фана. Теперь это капитан 2-го ранга Александр Иванович Траверсе, получивший назначение в Николаевский порт[153].

Траверсе часто наезжали в Воронежскую губернию на севере Новороссии, где у них имелось обширное имение. Воронеж — колыбель русского флота. Петр Великий, решив, что Россия должна иметь свой морской флот, заложил в 1696 г. верфи на реке Воронеж, притоке Дона. Воронежское имение было пожаловано маркизу Павлом I одновременно с пензенским в 1797 г. Помимо прекрасной усадьбы и плодородных земель Траверсе владели здесь деревней Гвоздевка с тремя сотнями крестьян.

В Николаеве и Одессе оплакивают герцога Энгиенского

Весной 1804 г. Траверсе и Ришелье узнали о казни юного герцога Энгиенского. По приказу первого консула он был схвачен в Бадене, привезен в Париж и спустя сутки, в ночь на 21 марта расстрелян во рву Венсенского замка. Это убийство без суда и следствия потрясло Европу: все европейские дворы оделись в траур. Первым выступил с протестом русский император. Париж и Санкт-Петербург обменялись резкими нотами, которые стали еще одним шагом к назревающему разрыву. Бонапарт, защищаясь от обвинений Александра, в свою очередь ссылался на обстоятельства смерти Павла I, но донесения послов нарисовали перед ним картину всеобщего возмущения. Первый консул был всерьез обеспокоен таким поворотом в общественном мнении.

Вся Европа терялась в догадках. Зачем было казнить герцога, который не считался претендентом на трон? Быть может, Бонапарт, готовя собственную коронацию, хотел таким образом продемонстрировать верность заветам революции? Или, расправляясь с одним из Бурбонов, он надеялся укрепить свою власть на фундаменте всеобщего страха?

Бонапарт провозгласил себя императором Франции 21 декабря 1804 г., а через пять месяцев, 25 мая 1805 г. возложил на себя в Милане корону итальянского королевства. Известие о восстановлении монархии во Франции больше всего поразило Александра I, которого история аттестует как первого русского республиканца и человека, искренне заботившегося о мире и благосостоянии народа.

21 мая 1805 г. Ришелье писал из Одессы маркизу де Траверсе: “Итак Бонапарт — император, и во Франции новая династия. Нам лишь остается ждать, как Европа посмотрит на эту новую узурпацию”[154]. Ришелье навсегда останется врагом Наполеона и, когда французские войска вторгнутся в Россию, он обратится к царю с просьбой о вступлении в русскую армию.

Александр понимал, что новая война неизбежна. 23 сентября (5 октября по старому стилю)[155] 1804 г. он известил короля Пруссии о разрыве дипломатических отношений с Францией. Русский посол покинул Париж. На берегах Черного моря с напряженным вниманием будут следить за сражениями в Европе. Весть о поражении французского флота при Трафальгаре не могла не поразить адмирала де Траверсе. Аустерлиц, Иена, Эйлау, Фридланд — война все теснее приближается к России.

Из Санкт-Петербургского Адмиралтейства Траверсе было направлено послание, датированное 20 ноября 1805 г. — днем сражения при Аустерлице:

“Господин маркиз, с получением сего вам надлежит привести флот в полную боевую готовность. Мне хотелось бы также по-дружески осведомиться, готовы ли вы продолжать командовать Черноморским флотом в том случае, если Турция, подстрекаемая Францией, вступит с нами в войну, и вам, что не исключено, придется сражаться против французского флага. Жду ответа с ближайшей почтой.

Чичагов”[156].

Ответ Траверсе министру до нас не дошел, но его смысл не трудно себе представить.

Письмо Чичагова отражало обеспокоенность Санкт-Петербурга. Турция после поражения при Аустерлице явно склонялась в сторону Франции, хотя старалась сохранять видимость дружественных отношений с Россией. Адмирал де Траверсе приказал в срочном порядке приступить к вооружению канонерских лодок.

О военных приготовлениях на Черноморском флоте стало известно в Константинополе весной. Турция потребовала от русского посла объяснений. Приказ о приведении флота в боевую готовность был секретным, о нем не был извещен даже граф Италийский; он был вынужден обратиться с запросом в Николаев.

Бонапарт склоняет на свою сторону Селима III

Союз, заключенный Россией с Турцией при Павле I, был прочен лишь по видимости. На Османскую империю, раздираемую дворцовыми переворотами и гражданскими войнами, оказывали постоянное давление Франция и Англия. При том что “русский флаг казалось бы прочно утвердился на Черном море, в Санкт-Петербурге приходилось внимательно следить за переменчивым настроением хозяев проливов — ими умело и хитроумно дирижировали те европейские державы, которым было не по нраву развитие русской торговли, угрожавшее их интересам”, — так описывает эту неустойчивую ситуацию историк Поль Мишеф.

Тем не менее продолжалась дипломатическая деятельность. В апреле 1805 г. Россия заключила договор с Англией, согласно которому обе стороны гарантировали территориальную целостность Турции, а 28 сентября граф Италийский, русский посланник в Константинополе, подписал новое соглашение с Турцией, подтверждающее условия трактата 1799 г. В седьмой, секретной статье этого соглашения значилось, что “высокие договаривающиеся стороны, рассматривая Черное море как закрытое, обязуются не допускать появления в нем военных флагов и вооруженных кораблей любой иной страны и в случае такового будут препятствовать ему всеми имеющимися в их распоряжении силами и средствами”. Черное море тем самым закрывалось для всех иностранных военных кораблей.

Это новое сближение России и Турции вызвало у Наполеона настоящий приступ бешенства. Он срочно направил в Константинополь в качестве чрезвычайного посланника генерала Горацио Себастьяни, известного своими дипломатическими способностями, рассчитывая, что он надавит на Порту и убедит ее отказаться от союза с Россией. Генерал прибыл в Константинополь в мае 1806 г. Его целью было добиться от Турции, чтобы она закрыла проливы для русских кораблей, не пропускала греческие суда, идущие под русским флагом, и укрепила оборону проливов на случай возможной атаки русского флота. И главное — убедить султана Селима III порвать договор с Александром.

Нужен особый склад ума, чтобы уметь разговаривать с восточным государем. Тем более, что Селим не был склонен к разрыву с Россией, и все свои усилия Себастьяни растрачивал понапрасну.

С Наполеоном о мире в Европе приходится забыть, а на Россию у него особые виды. Политику французского императора нельзя понять, не учитывая его маниакальной идеи пройти по стопам Александра Македонского. Он и Павла пытался увлечь мечтой покорения Индии. Он всерьез намеревался восстановить Византийскую империю со столицей в Константинополе, он будет вынашивать планы коронации в Кремле. Тюильри для него — всего лишь первый шаг в грандиозном проекте создания всемирной империи.

Екатерина II также имела виды на византийский престол для своего второго внука, великого князя Константина — об этих планах напоминает его имя. Но у России, по крайней мере, были общие границы с Турцией.

Единственное, чего удалось добиться Бонапарту — и то в результате сложных дипломатических маневров, — это признания Портой его императорского титула.

Вся эта напряженная ситуация хорошо обрисована в письме, которое русский посланник в Турции направил Траверсе 28 июня 1806 г.:

“Мы переживаем момент весьма острого кризиса. Здесь в ближайшем времени ожидается посол Бонапарта; не приходится сомневаться, что он предпримет действия, способные поставить в затруднительное положение и турецкое правительство, и меня. Свое влияние, уже утвердившееся в большей части Европы, Бонапарт желает распространить и на Турцию, придав турецкой политике направление, противное как нашим, так и английским интересам. Императорский двор не может оставаться безразличным к этим действиям Франции и намерен им препятствовать.

Если Порта подтвердит свою верность политике союза с нами, Бонапарт вынужден будет прибегнуть к силе: при таком развитии событий Россия также не сможет остаться в стороне.

Более вероятен иной поворот дела: Порта, повинуясь страху или польстившись на обещания, пойдет на поводу у Франции — в таком случае, если тем временем не случится общее примирение, моя миссия будет закончена, а ваша вступит в силу. Последние события в Европе говорят о близости войны, которую не могут предотвратить никакие переговоры.

Декрет французского правительства предписывает рассматривать как неприятельские все русские суда и суда Республики Семи островов и разрешает производить конфискацию как самих судов, так и всего, что на них находится. Для этого будут использоваться все ресурсы венецианского Арсенала. Для кораблей, не располагающих достаточным вооружением, появление в Адриатике теперь чрезвычайно опасно.

Андрей Италинский”[157].

Адмирал де Траверсе получил от константинопольского посланника список военных кораблей, которыми располагала Порта[158]. Это примерно пятнадцать линейных кораблей, среди которых “Величие султана” (сто двадцать пушек), “Страж моря”, “Турухтан”, “Замок моря” (восемьдесят четыре пушки), с десяток пятидесятипушечных фрегатов, несколько бомбард с тридцатью двумя или тридцатью девятью пушками, восемнадцать корветов, а также бриги, канонерские лодки и шебеки. “Они хорошей постройки, снабжены медной обшивкой, но выучка офицеров и экипажей оставляет желать лучшего”.

Русско-турецкий союз, возобновленный в сентябре 1805 г., был разорван в 1806. Что было тому причиной?

Вторжение в дунайские княжества

Франция продолжала оказывать дипломатическое давление на Турцию, вынуждая ее к разрыву с Россией. От русского министра в Константинополе требовалось большое искусство, чтобы сохранить за Россией право свободного плавания через Босфор и Дарданеллы. Но положение оставалось крайне неустойчивым.

Причиной обострения отношений стали Валахия и Молдавия, дунайские княжества, находившиеся под протекторатом Турции. 24 августа 1806 г. султан Селим III, не поставив в известность русского императора, что он согласно договору был обязан сделать, распорядился сместить господарей Валахии и Молдавии, князей Ипсиланти и Мурузи. Валахские и молдавские бояре обратились за помощью к Александру I.

Россия давно имела виды на эти княжества. Царь воспользовался предлогом, предоставленным ему Портой, и обещал Молдавии и Валахии поддержку. В качестве “меры предосторожности” он приказал ввести в них войска, а маркиз де Траверсе получил встревоженное письмо от константинопольского посланника.

“Господин маркиз, эти резкие действия совершаются в то время, когда мне удалось добиться полного удовлетворения по всем спорным вопросам и я направил императору донесение о совершенном успехе переговоров. И в этот момент от драгомана я узнаю о передвижении наших войск!”[159]

Открытию военных действий в немалой степени способствовал барон фон Будберг, сменивший князя Чарторыского на посту министра иностранных дел. Такое решение было стратегической ошибкой. В тот момент, когда требовалось бросить все силы на борьбу с Наполеоном, они оказались рассредоточены на двух театрах военных действий — в Пруссии и на еще более обширном дунайском. Потом все равно придется перебрасывать войска с Дуная на Вислу.

Злополучному министру Италийскому было приказано покинуть Константинополь в течение трех дней. Английский посол сэр Чарльз Арбатнот пригласил его занять место на “Канопе”, отплывавшем на Мальту; на этом острове граф и нашел убежище.

С разделом Польши Россия получила контроль над верховьями Днестра и прямой выход в Молдавию, к берегам Прута и Дуная. Ей не составляло труда захватить и удерживать дунайские княжества.

В Париже российский поверенный в делах Пьер д'Убриль, еще один француз на русской дипломатической службе, внимательно наблюдал за всеми действиями турецкого посланника. Санкт-Петербург чрезвычайно обеспокоен экспансионистской политикой Наполеона. Австрия перестала играть значительную роль в европейских делах и предпочитает выжидать, стараясь понять, по выражению Поццо ди Борго[160], “откуда ветер дует”.

Война с Турцией

Указ от 16 июня 1806 г. объявлял о создании Дунайской армии, ее командующим был назначен генерал Михельсон. Она состояла из трех корпусов, которые возглавляли генералы Беннигсен и Мейендорф и генерал-лейтенант Ришелье. 28 октября Михельсон получил приказ занять дунайские княжества и почти сразу же часть его войск была переброшена на другой фронт: генерал Беннигсен отправился в Пруссию, куда вторглась наполеоновская армия.

Порту застала врасплох быстрота русских ответных действий. Молдавский и валашский господари, которых Россия собиралась защищать, вернулись на свои места, но это уже ничего не могло изменить. Турецкий султан искренне стремился не допускать конфликта с Россией, однако его флирт с Наполеоном зашел слишком далеко и пути назад уже не было.

30 декабря 1806 г. Селим III, уступая давлению Франции в лице ее посланника генерала Себастьяни, объявил России войну. В русских портах на Черном море, где со дня на день ждали турецкого десанта, началась настоящая паника.

В октябре 1806 г. адмирал де Траверсе получил распоряжение генерала фон Будберга заняться береговым укреплением на случай возможной турецкой атаки. Следовало построить телеграфы во всех основных пунктах обороны. Эскадра канонерских лодок была отправлена из Николаева в Крым, где полковник Пушкин срочно приводил в боевую готовность имеющиеся в его распоряжении силы и средства.

Несколько канонерских лодок выделены для обороны Одессы. Тем временем Ришелье получил назначение в Дунайскую армию; Николаевская флотилия обеспечивала для нее подвоз боеприпасов и войск и охраняла ее тылы. Ришелье просил Траверсе “запереть кораблями устье Дуная, чтобы не дать туркам возможности переправлять войска вверх по течению”[161]. Но Траверсе отказался производить эту операцию зимой: канонерские лодки могли оказаться в ледяном плену и, будучи отрезанными от базы, стать легкой добычей турок. Он не поддавался ни на какие уговоры: такая экспедиция в зимнее время возможна только после равноденствия; иначе канонерским лодкам не выстоять против сильных ветров с моря. Только в феврале канонерки смогли включиться в дело.

Театр военных действий между Россией и Турцией

Сорок четыре канонерские лодки вошли в феврале в устье Дуная. Они везли амуницию и три батальона пехоты: часть этих войск поступила в распоряжение генерала Ланжерона[162], который сменил Ришелье под предлогом “недомогания” последнего. Эскадра канонерок была усилена новыми судами, построенными по инициативе Траверсе на верфях Николаева — это акаты, и они во многих отношениях превосходят канонерки. Их преимущества имел возможность оценить граф Ланжерон: по его мнению, “канонерские лодки плохо подходят для действий в таких условиях; они слишком тяжелые, а их единственное орудие, фальконет, трудно наводить”.

Тем не менее свою генеральную квартиру Ланжерон разместил на самой большой из канонерских лодок, вооруженной одной пушкой и четырьмя фальконетами: здесь более здоровый воздух, чем на болотистых берегах Дуная, которые по ночам окутывают холодные малярийные туманы.

В армии ощущалась постоянная нехватка амуниции и боеприпасов; Ланжерон требовал у Траверсе пороха, пуль, картечи, картона для гильз. Его требования стали еще более настойчивыми после того, как турецкие канонерки атаковали 21 марта Николаевскую флотилию. “Все зависит от вас, — писал Ланжерон, — нам нужно во что бы то ни стало взять Измаил с его пятитысячным гарнизоном, а осадной артиллерии у нас нет”. Траверсе делал, что мог, снабжая Дунайскую армию всем необходимым.

В письме к Ланжерону Траверсе не скрывал своего критического отношения к ходу войны: “Момент для взятия Измаила был нами упущен. Надо было действовать также энергично, как под Хотином и Брюндой, и ни в коем случае не допускать в Измаил отряд такого деятельного генерала, как Пейливан. Он-то так запросто Измаил не отдаст”. Чтобы исправить положение дел, потребуется много времени и сил.

Константинополь не будет взят

Пока турецкая и русская армии противодействовали на огромном задунайском фронте, в Санкт-Петербурге вынашивали мысль атаковать противника на втором направлении — высадить десант непосредственно в Константинополе. Ответственность за выполнение этого фантастического по дерзости плана, известного под названием “миссия Босфор — Дарданеллы — Константинополь”, была возложена на Сенявина, Ришелье и Траверсе.

Первый удар был направлен из Средиземного моря: вице-адмирал Сенявин, командующий русским флотом на Средиземном море, в состав которого входили три пришедшие из Финского залива эскадры, получил в начале 1807 г. секретный приказ действовать против турок на море, атаковать их на островах и на берегу, вступать в бой с их кораблями.

8 апреля Санкт-Петербург дал новые инструкции. На этот раз речь шла о том, чтобы силами Черноморского флота атаковать Дарданеллы и захватить Константинополь. Адмирал де Траверсе получил от морского министра приказ, в котором на него вместе с герцогом Ришелье возлагалась ответственность за проведение этой операции, которая должна была покрыть бессмертной славой русский флот. Чичагов особенно настаивал на том, чтобы операция была подготовлена самым тщательным образом: вооружить флот, снабдить его брандерами, нанять транспортные суда для перевозки десанта в пятнадцать—двадцать тысяч солдат. Начать операцию следует, когда установится благоприятное направление ветров.

Операция готовилась с соблюдением всех мер секретности. Между Черноморским флотом и средиземноморской эскадрой Сенявина была установлена надежная и быстрая связь: греческие офицеры, посланные из Николаева и с Корфу, передвигаясь на каиках, которые турки принимали за свои, встречались на рейде Константинополя.

На кайке обычно находилось три гребца, греческий лоцман, служивший также и переводчиком, и двое русских, одетых в костюмы турецких матросов. Кайки использовали также для разведки и для дезинформации неприятеля. Русские старались отвлечь внимание турок от своих истинных планов и дать им понять, что основной удар готовится на Дунае или в Мингрелии.

Тем временем генерал Ришелье, следуя полученным им инструкциям, готовил семнадцатитысячный десантный корпус, в который входили пехотные, кавалерийские, инженерные и артиллерийские части: он должен был быть переброшен в Константинополь на судах, которые подтягивались в Севастополь по приказу Траверсе.

Назначенный командиром эскадры контр-адмирал Пустошкин ждал только приказа погрузить на корабли подготовленный Ришелье десант. Генералу Михельсону было дано распоряжение начать генеральное наступление, чтобы отвлечь турецкие войска на дунайский театр. Соотношение сил весьма неравное: против сорока тысяч русских солдат турки выставили двести двадцать тысяч. У них есть такой неиссякаемый источник резервов, как их азиатские провинции.

Генерал Ришелье был убежденным противником этого плана. Еще находясь в Дунайской армии, он писал Траверсе о плохой подготовке рекрутов, присылаемых из Одессы; теперь же он говорил об отсутствии у солдат оружия и о невозможности сосредоточить в Крыму пятитысячный отряд при той ужасающей смертности, которая установилась в армии. И он был в этом не одинок; полковник Пушкин также докладывал о том, что у него не хватит сил защитить Крым в случае турецкого нападения.

Ришелье опасался за успех операции, которую пришлось бы проводить войскам, состоящим наполовину из плохо обученных рекрутов. В своем донесении в Санкт-Петербург 12 февраля 1807 г. он указывал на “дурное состояние войск, в которых много солдат больных и негодных к делу, а командиры неспособны к проведению такой операции”.

Сославшись на “измучившую” его лихорадку, Ришелье покинул Дунайскую армию и вернулся в Одессу. Вместо него император назначил Траверсе главнокомандующим вооруженными силами на Кавказе и в Крыму. Когда Ришелье обратился с просьбой поставить подпись под его докладом с изложением реального положения дел, Траверсе согласился, но сам при этом не высказался ни за, ни против намечаемой операции. Он был по-прежнему готов в любой момент дать Пустошкину приказ на отплытие.

В Санкт-Петербурге рапорт Ришелье был принят к сведению и его доводы произвели впечатление на императора и министров.

Со своей стороны адмирал Сенявин докладывал Чичагову, что турки усилили оборону Константинополя. Он ссылался при этом на результаты прорыва через Дарданеллы, осуществленного английским адмиралом Дуквортом. 19 февраля английская эскадра была вынуждена повернуть обратно и, попав под перекрестный огонь, понесла большие потери в живой силе; многие корабли получили повреждения. Сенявин сообщал, что вице-адмирал Дукворт решительно отказался предпринять вторичную, совместно с русскими, попытку атаковать Константинополь.

Если бы Ришелье согласился идти на Константинополь, то эта операция в случае ее успеха могла бы перевернуть всю Европу, но в случае неудачи пошатнула бы Российскую империю.

Сенявин и Ришелье, однако, считали неблагоразумным предпринимать такие действия. А обвинялся в отмене операции командир Черноморского флота — очевидный пример исторической несправедливости. Именно действия адмирала Траверсе сорвали взятие Константинополя — к такому глубоко неверному мнению приходят некоторые историки, не склонные тщательно изучать документы и вникать в глубь событий.

1807-1809

Взятие Анапы

Феодосийский губернатор генерал Феншоу неоднократно сообщал в Николаевское адмиралтейство об участившихся набегах черкесов на юго-востоке Новороссии, в районе Кубани, по которой проходила граница России с Кавказом.

На правом берегу Кубани несли дозоры запорожские казаки, черкесы обитали в левобережье — Черкесия считалась независимой, но находилась под сильным турецким влиянием[163].

Черкесы отличались воинственностью: переправляясь через Кубань, они нападали на казаков, угоняли скот, захватывали женщин и детей, которых продавали в Кабарду.

Турция в свое время взяла на себя обязательство поддерживать порядок на кубанском левобережье и сурово преследовать тех, кто промышлял разбоем и захватом российских подданных. Тем самым она стремилась упрочить свое влияние в этой причерноморской области.

Штурм Анапы 29 апреля 1807 г.

Черноморский флот в преддверии рейда на Константинополь находился в состоянии полной боевой готовности, и адмирал де Траверсе вместе с герцогом Ришелье решил предпринять карательную экспедицию в закубанскую область, действуя и с моря и с суши. О своих планах адмирал доложил императору:

“Ваше Величество, я приказал откомандировать в распоряжение герцога Ришелье все казачьи полки, а также двенадцатый егерский полк и два батальона, расквартированных в Тамани. Я намерен дать примерный урок разбойникам. Общее командование буду осуществлять я”[164].

Герцог Ришелье был назначен командиром ударного корпуса и готовил операцию в Тамани, где находились два батальона пехоты и казачьи части — всего семь тысяч солдат и много артиллерии. В качестве адъютанта он взял с собой своего юного племянника графа де Рошешуар.

22 апреля эскадра, состоявшая из четырнадцати кораблей, вышла из Севастополя. В нее входили четыре линейных корабля: стопушечные “Ратный” и “Ягудиил”, “Исидор” с семьюдесятью четырьмя пушками и “Варахаил”, имевший шестьдесят шесть пушек. Их сопровождали четыре фрегата, один авизо и пять канонерских лодок. На кораблях находился десант. Командир эскадры контр-адмирал Пустошкин держал флаг на “Ратном”.

Адмирал де Траверсе дождался в Севастополе пока эскадра взяла курс на Анапу и на перекладных отправился в Феодосию, где стоял его бриг “Диана”. Ришелье с нетерпением ждал подкрепления, но эскадре преградила путь буря, продолжавшаяся пять дней. Когда волнение стихло, Траверсе подал Ришелье сигнал по телеграфной связи. Эскадра встала на якорь в восьми верстах к западу от Анапы, сам же он на “Диане” произвел осмотр укреплений, держась на дистанции пушечного выстрела. “На каменных стенах цитадели, нависших над берегом, собралось много людей; на бастионах были хорошо видны батареи; я насчитал около тридцати пушек. Ветер зюйд-зюйд-ост был довольно свеж, я вернулся к эскадре”.

Вечером по приказу Траверсе контр-адмирал послал в Анапу парламентеров, но они не были допущены в крепость. Анапа отвергла условия сдачи. Сигнал к открытию боевых действий был дан 29 апреля 1807 г., началась бомбардировка, красочно описанная Рошшуаром.

“По сигналу, данному с брига, что находился под парусами вне линии баталии [имеется в виду бриг адмирала де Траверсе], корабли осуществили прекраснейший маневр, который восхитил бы любого моряка. На всех парусах они подошли к крепости на половину дистанции пушечного выстрела и дали один за другим залп по укреплениям порта и по верхнему городу. После этого они взяли курс в открытое море, повернули на другой галс и, вернувшись на прежнюю дистанцию, дали залп из орудий другого борта. Эта жестокая и почти непрерывная канонада, эти пять или шесть сотен ядер, обрушившихся на крепость, разнесли в клочья батареи, укрепления, дома. Сразу в десяти местах вспыхнули пожары: как из-за взрывов пороха, так и благодаря зажигательным снарядам, выпущенным эскадрой. Ни из крепости, ни из нижних батарей не последовало никакого ответа. Адмирал видел в подзорную трубу, как жители в панике покидали город, стремясь укрыться в горах. Третьего залпа не понадобилось”[165].

Адмирал приказал эскадре высаживать десант, а войскам Ришелье — наступать на город. Он видел, как уже в три часа егеря и казаки, спустившись на рысях с холма, где они расположились по приказу герцога, вступали в город.

Прапорщик Неверовский водрузил над крепостью русский флаг. Траверсе записал: «Войска под командованием герцога Ришелье и генерала Гагеблова вошли в город, который горел со всех концов. Улицы были пусты, жители бежали. Наконец офицеры собрались у меня на “Диане” и мы проговорили до одиннадцати вечера».

* * *

Свидетель гибели Анапы, рассказывая о ней, не мог скрыть грусти:

“Сей город, принужденно оставленный теперь жителями и объятый пламенем, представляет печальное зрелище и возбуждает в сердце соболезнование. Высокие городские три мечети не избегли печальной участи. Возвышенная на них гордая Луна, почитаемая мусульманами, от светлого северного огня побледнела, поверглась долу и просила с покорностию себе помилования, — но уже поздно: ибо коварные обожатели ее, не склонясь на милостивые обещания нашего Начальника, который, следуя миролюбивым МОНАРХА своего намерениям, предлагал им многие выводы, предались Черкесам, всегдашним своим неприятелям”.

Адмирал де Траверсе отбыл в Феодосию, оставив в Анапе Пустошкина, которому надлежало измерить глубины на рейде, снять подробный план крепости и затем разрушить ее. Генерал Ришелье вернулся в Одессу: его миссию по усмирению черкесов продолжил генерал Гангеблов, располагавший значительными силами из гренадерских и казачьих частей. Оставил Ришелье и своего адъютанта Рошешуара.

Среди трофеев, о взятии которых Пустошкин докладывал Траверсе в донесении от 2 мая, имелось восемьдесят четыре медные пушки различных калибров, три чугунные пушки, шестьдесят три бочонка пороха, большое количество ядер и картечи. Много боеприпасов, однако, по словам взятых в плен, было сброшено в городские колодцы. Русским достались также два черкесских торговых судна в хорошем состоянии. В том же донесении Пустошкин сообщил о факте, показывающем, сколь тесными были связи Анапы с Турцией.

«При сем вам донести честь имею, что я, получив сведение верное о прибытии трехмачтового судна из Царьграда с казною на наем в Анапе черкесов и на жалование янычарам и Паши, равно и ремонт на крепость и чин для Паши, для чего послал фрегат “Воин” на первое число мая ночью, который сей час возвратился и донес мне командир оного капитан-лейтенант Подгаецкий, что то судно им было загнано на берег от Суджук-Кале к N в шести верстах и потом вскоре от бывших на оном судне людей предано огню».

Войска ушли из Анапы, полностью разрушив город и крепость. Эскадра вышла в море 6 мая и шесть дней спустя бросила якорь на севастопольском рейде. Казакам удалось вернуть угнанный скот, а взятые ими пленники — около сотни — будут обменены на русских, уведенных черкесами в недоступные горные селения.

Взятие Анапы имело большое политическое значение. Оно продемонстрировало возросшую мощь Черноморского флота и стремление России распространить свое влияние на левобережье Кубани. Рассказ о штурме и разрушении турецкой крепости появился в европейской печати вместе с планом бухты, крепости и схемой действий эскадры.

Траверсе был недоволен, что Пустошкин, описывая взятие Анапы своему зятю (этот рассказ был потом опубликован в “Мессажер де Люроп”), упомянул о его участии. В этом случае ярко проявилась свойственная Траверсе скромность.

“Мне весьма досадно, что о моем личном участии в походе эскадры стало известно; я не упоминал об этом в моих рапортах в министерство, ибо всемерно старался избежать какой-либо вокруг меня публичности”.

Морской министр адмирал Чичагов, получив рапорт контр-адмирала Пустошкина, написал Траверсе:

“Я полагаю, дорогой друг, что вы принимали участие в этой победе, и сообщил об этом императору. Я уверен, что не ошибаюсь: в любом случае вы руководили всей операцией и достойны именоваться победителем. Можно себе представить, что вы способны совершить, располагая пятнадцатью кораблями, если имея всего четыре, вы уже называли их флотом”[166].

Как показывает корреспонденция Чичагова и Траверсе, они были в превосходных отношениях и питали друг к другу чувство истинного уважения. Во всяком случае тон их писем, сохранившихся в Санкт-Петербургском Военно-Морском архиве, не имеет ничего общего с той враждебностью в отношении командира Черноморского флота, которой проникнуты апокрифические мемуары Чичагова, опубликованные в 1909 г. во Франции.

В честь взятия Анапы в Санкт-Петербурге отслужили торжественную литургию и отметили наградами особо отличившихся. Адмирал де Траверсе был, без сомнения, горд тем обстоятельством, что четыре его офицера получили орден св. Георгия четвертой степени[167]. Сам же адмирал, как один из главных организаторов победы, был удостоен креста св. Владимира.

* * *

После взятия Анапы командир Черноморского флота обратился к черкесам с прокламацией:

“Вас постигло суровое наказание за разбойничьи набеги на владения нашего государя, за поджоги мирных жилищ, за убийства и грабежи. Мы могли бы жить как добрые соседи. Если вы имеете к тому склонность, присылайте выборных людей, я же ручаюсь вам, что ваши просьбы не будут отвергнуты государем.

Любой разбойник, захваченный на нашем берегу Кубани, будет караться по российским законам.

Я овладел Анапой и Суджук-Кале. Всякий из вас, явившийся сюда с добром, встретит милостивый прием; в противном случае не ждите снисхождения. Выбор за вами”.

Прокламация была вывешена на пропахших пороховым дымом стенах Анапы, ее копию получил граф Румянцев, министр иностранных дел. Тон ее может показаться чрезмерно резким, но только такой язык был понятен этим еще не вышедшим из дикости народам.

Колонизация Кавказа

Планы колонизации Кавказа активно обсуждались в переписке между графом Кочубеем, министром внутренних дел, и маркизом де Траверсе.

“Господин генерал, необходимо обезопасить наши границы и вместе с тем нанести ощутимый удар Порте. Анапа, крепость сама по себе незначительная, но через нее турки осуществляли свое влияние на Кавказе; ее взятие наделало шуму в Константинополе и было с удовлетворением встречено в Санкт-Петербурге.

Кочубей.

В 1806 г. в посланиях Кочубею Траверсе излагал свой проект колонизации земель, расположенных южнее Кубани и севернее Грузии:

“Достаточно взглянуть на карту Кавказа, чтобы убедиться в том, что, не заняв Черкесии, мы никогда не будем спокойны за безопасность Грузии. Пока русским войскам постоянно приходится иметь дело с вылазками немирных горцев. Чтобы их прекратить, надо осуществить полное присоединение Грузии к России. Это дело не из легких”.

В своей записке Траверсе перечислял все трудности, с которыми приходится сталкиваться в этих краях, вспоминал о тридцатитысячном корпусе Суворова, направленном Екатериной II для умиротворения черкесов и кубанских татар и вынужденном отступить. Он указывал также на особенности кубанского пограничья, где одним казакам не под силу сдерживать противника.

“К этому надо прибавить камышовые заросли, которыми почти на всем протяжении реки покрыты ее берега: они чрезвычайно облегчают вылазки такого дерзкого и хитрого врага, как черкесы; они легко проникают повсюду и часто скрываются под водой, где способны оставаться очень долго, дыша с помощью тростинки.

Необходимо во что бы то ни стало обеспечить спокойствие на границе и покорить эти мятежные племена, от набегов которых страдает русское население, соседствующее с Черкесией.

Жить в мире с ними невозможно. Они убеждены, что разбой есть лучший способ для обеспечения своей независимости и для получения средств к существованию. Собственность не имеет никакого значения для этих людей, которые обитают в горах и не знакомы с идеей денег как платежного средства. Серебро они ценят, лишь когда оно идет на отделку оружия… К членам своего семейства они зачастую относятся как к тому, что может пойти на обмен, и отличаются величайшей коммерческой аморальностью.

Анапа — настоящий работорговческий рынок. Турки приезжают сюда в поисках кавказских красавиц, которых потом запирают в своих гаремах, и юношей, которых обращают в своих рабов; приобретают они их в обмен на соль, оружие и порох. Соль — необходимый продукт для жителей Кавказа; она требуется им и для собственного потребления и для их животных. [Уровень солености Черного моря очень низок]”.

И Траверсе делает следующее заключение:

“Желательно, чтобы два корвета постоянно крейсировали вдоль побережья Абхазии, обеспечивая его надежную блокаду и прерывая сообщения с турками”.

Записка Траверсе основывается на результатах расследования, которое было проведено по его приказу для выяснения, какой позиции придерживаются местные беи — как в прибрежных районах, так и в горных:

“Проживающие вдали от моря менее подвержены турецкому влиянию и более склонны к соглашению с Россией. Те же, кто располагают портами, всегда готовы переметнуться на другую сторону и весьма преданы туркам, от которых получают продовольствие и оружие”.

Ко всем местным правителям Траверсе обратился с обширным посланием, которое было дополнено “секретными инструкциями касательно торговли с Россией”.

Грузия — провинция, отрезанная от России

Высокие Кавказские горы делали затруднительным сообщение между Россией и Грузией, морем достичь ее было легче. Грузия не так давно вошла в состав России. Снабжение частей русской армии, расквартированной в Тифлисе, шло через Поти — порт в устье Фасиса. Затем грузы отправлялись волоком вверх по течению через всю Мингрелию.

Между Россией и Турцией продолжалась тайная борьба за влияние на две эти провинции, Мингрелию и Имеретию. Хотя официально они находились под протекторатом России, тем не менее для торговли с ними по-прежнему требовалось согласие Порты — еще один камень раздора в отношениях с Диваном.

В 1804 г. Траверсе распорядился отправить из Севастополя в Поти два корабля, “Михаил” и “Исидор”; они должны доставить в Грузию продовольствие и войска — тысячу восемьсот человек. Турция весьма неохотно и после множества проволочек дала разрешение на заход русских транспортов в порт, причем это разрешение было действительно только на один раз. Италийский серьезно опасался каких-либо значительных демаршей со стороны Порты: во всяком случае, в Константинополе специально собрался большой Диван, а в Мингрелию для наблюдения за положением дел был направлен высокопоставленный турецкий офицер Мубачир Эмир-Ага. Адмиралу Чичагову пришлось предпринять немало усилий, чтобы добиться этого разрешения.

Турки давно рассматривали Мингрелию и Имеретию как свои владения. Отсюда к ним в гаремы поступали самые красивые девушки, здесь они приобретали рабов для работы на полях, отдавая за них соль, железо и рыбу.

Генерал Цицианов, командующий русским корпусом в Грузии, запретил местному населению вести торговлю с Турцией и обратился с просьбой прислать соль из Крыма. Траверсе организовал ее доставку. В августе 1805 г. из Севастополя вновь ушли транспорты. Разгрузились они в имеретийском порту Редут-кале. Турки были в ярости. Когда Траверсе понадобилась медь на обшивку кораблей, он обратился к Цицианову и получил от него образцы превосходного качества.

Порту все больше раздражает русское присутствие в Грузии, и она готова поставить под сомнение права России на эту провинцию. С другой стороны, Мингрелия и Имеретия важны для России не только как перевалочные пункты на пути в Грузию, — они еще богаты и деревом, в котором так нуждаются русские черноморские верфи. Проблема их снабжения, постоянно занимающая мысли адмирала де Траверсе, была бы разрешена.

Доставка леса с севера занимает слишком много времени. Крымские леса вырублены татарами, лучшие деревья пошли на строительство их повозок, а затем были истреблены молодые деревья. Место лесов заняли заросли кустарников.

Прекрасные леса есть в Турции. Но рассчитывать на них, как следует из письма Италийского, не приходилось:

“Я согласен с Вашим Высокопревосходительством в том, как важно для нашего флота иметь возможность брать дерево из Турции, но переговоры на этот счет связаны с весьма большими, если вообще преодолимыми, трудностями. Порта весьма дорожит своими лесными запасами, и турецкое министерство, и без того озабоченное нашим усилением на Черном море, не станет, конечно, ему способствовать”.

Лес нужен и на Корфу: Траверсе приходится думать о снабжении своих черноморских верфей и русского корпуса на Адриатике.

Новые обстоятельства еще больше осложнили русско-турецкие отношения. К Порте за помощью обратились Бакинское и Талышское ханства, самые крупные на побережье Каспийского моря. Россия контролировала Каспий, русские корабли встречались здесь с турецкими и персидскими. По соглашению, заключенному прибрежными государствами, на Каспий не допускались крупнотоннажные суда. Ханы нарушили эти соглашения, построив три больших корабля; по приказу грузинского генерала Цицианова их сломали.

Этот приказ имел трагические последствия: блестящий офицер, верный слуга России, друг Траверсе, был заключен под стражу и казнен. Отношения с Грузией обострились. Юный граф Эрнест д'Омон, племянник герцога Ришелье, служивший в полку под командованием графа Октава де Кенсонна, погиб при штурме крепости, возглавляя штурмовую колонну[168]. Одесса и Николаев погрузились в траур.

На Трапезунд

В Санкт-Петербурге возник план военных действий на юге Черного моря с высадкой в Синопе или в Самсуне, где располагались крупные турецкие верфи. В апреле 1807 г. адмирал де Траверсе получил пакет из министерства внутренних дел.

“Господин маркиз, в дополнение к вашим действиям против Анапы, которые я всецело поддерживаю, не могли бы вы предпринять нечто подобное в Анатолии? Оборона в этих краях недостаточно надежная, не утихают смуты и недовольство: турок здесь легко можно было бы захватить врасплох.

Кочубей.

Как явствует из этого послания, Россия готова была нарушить мир с Турцией. Но адмирал де Траверсе считал, что место действия выбрано неудачно — слишком далеко и слишком рискованно. По его мнению, операция против Трапезунда была бы во всех отношениях удобнее: этот крупный турецкий порт расположен рядом с Грузией, а успех в этом районе упрочит влияние России на юго-востоке Черноморья.

Файар-Паша, после взятия Анапы в 1791 г. попавший в плен к русским и перешедший на их сторону, также утверждал, что жители Трапезунда примут русских с распростертыми объятиями. Бывший консул господин де Понтев был того же мнения.

Операцию готовили тщательно, командовать ею адмирал де Траверсе поручил контр-адмиралу Пустошкину. Эскадра состояла из тридцати трех судов, в том числе четырех транспортов для перевозки пехотных частей: двух с половиной тысяч солдат под командованием генерала Энгеля и трехсот тридцати спешенных казаков. Коней для них планировалось приобрести в Трапезунде. Вместе с эскадрой отправились также плотники, каретники, кузнецы, литейщики, не были забыты и материалы для строительства фортификаций. В экспедиции принимали участие также несколько чиновников: полковник Ангиели, которому заранее отдавался пост коменданта Трапезунда, бывший консул господин де Понтев — ему поручались дела по гражданской и дипломатической части, драгоман и другие.

Чтобы прокормить всех этих людей и животных, на суда погрузили огромное количество провизии и фуража: пшеницу, рожь, овес, ячмень и, разумеется, соль, самый важный товар. Для христиан-греков, проживающих в Трапезунде, везли оружие.

Траверсе вручил Пустошкину послание, написанное по-турецки и адресованное бею Трапезунда Шатиар-Оглы, где наряду с уверениями в дружбе, сообщалось о его назначении наместником Файар-Паши, который в это время находился в Санкт-Петербурге и получал там инструкции. Второе послание, по-гречески, предназначалось для местного архиепископа: ему обещали защиту и покровительство России, скорое освобождение всех греков от турецкого ярма и в качестве личного презента сан российского архиепископа[169]. Господин де Понтев для своего старого друга Шатиара также приготовил письмо, где говорилось, что “капитан-паша Траверсе” выступил в поход не для завоевания, а для обороны, и что жители Трапезунда (весьма важный пункт) получат право свободной торговли с Крымом.

* * *

Уже находясь в море, Пустошкин добавил к одобренному Траверсе посланию довольно далеко отклоняющееся от истины отступление о победах русских над Наполеоном.

Траверсе утвердил маршрут следования эскадры. В нем были учтены направления ветров и сделано все, чтобы не пробудить у турок ни малейшего подозрения. Идти надлежало вдоль северного побережья вплоть до Анапы и затем повернуть на юг. Маркиз вручил командиру эскадры план Трапезунда и памятные записки о Черном море и об Анатолии. Но Пустошкин сразу отклонился от намеченного курса и повел эскадру на юг, рискуя себя обнаружить, что и произошло. Эскадра встретилась с турецким сайком, но контр-адмирал не отдал приказа его преследовать. Переход, кроме того, удлинился за счет встречных ветров, которых удалось бы избежать, следуй эскадра намеченным ранее курсом. Пустошкин сделал все, чтобы провалить операцию.

Когда эскадра подошла к Трапезунду, на берег был отправлен офицер Файар-Паши с посланием для бея. Назад он не вернулся. Тогда для передачи послания Шатиар-Оглы и одновременно для разведки в порт направился бриг “Диана”, где находились сын де Понтева, хорошо знакомый со здешними местами, и юный брат графа де Рошшуар. Паша дал знать, что часть требований для него неприемлемы.

В этот момент стало окончательно ясно, что план, составленный Файар-Пашой и одобренный в Санкт-Петербурге, не имеет под собой никаких оснований. Эскадра начала готовиться к штурму, как и было предусмотрено на случай бесплодных переговоров с турками. У русских был значительный перевес в военной силе, и совершенно непонятно, что помешало Пустошкину его использовать. О неудавшемся штурме рассказывает один из офицеров эскадры:

«Если бы эскадра снялась с якоря в одиннадцать вечера, мы бы вошли на рейд еще до света и могли бы осуществить высадку под покровом ночи и до того, как поднимется волнение. Но этого сделано не было, и утром со “Старого сераля” ударили из трех пушек. “Ягудиил” и флагманский корабль открыли ответный огонь, целя в пушку, что находилась на старом минарете; часть стен обрушилась. Еще несколько залпов с кораблей эскадры, и на этом все закончилось. Эскадра была готова к бою, но в итоге ее шестьсот пушек спасовали перед пятью пушками неприятеля, которые к тому же больше не стреляли. Внезапно был отдан приказ сниматься с якоря и стало известно, что мы возвращаемся в Крым».

Узнав о возвращении эскадры в Севастополь, адмирал де Траверсе впал в ярость. Не было никаких причин для столь поспешного отступления Пустошкина. В Санкт-Петербурге, возлагавшем большие надежды на успех этой несложной и отлично подготовленной операции, также потребовали объяснений.

Ришелье, узнав о неудаче, писал Траверсе:

“Я скорблю вместе с вами. Вся вина ложится на тех, кто не следовал вашим инструкциям. Никакого снисхождения к офицеру, который, как мне известно, ссылается в свое оправдание на недостаток сил. Если бы вас не было в Анапе, то вышло бы то же самое, и Пустошкин и тогда бы нашел тысячу причин для неудачи. Я пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать вам мою верную и нерушимую дружбу”[170].

Была назначена комиссия по расследованию, опрошены многочисленные свидетели, и истина вышла наружу. Операция, превосходно подготовленная Траверсе, в случае успеха решительно изменила бы к лучшему для России ситуацию в Грузии и в приморских районах Кавказа.

Адмирал де Траверсе действовал строго в русле русской политики на юге. Екатерина, отбросив турок, прорубила окно на Черное море подобно тому, как Петр Великий, преодолев сопротивление шведов, открыл окно на Балтику. Павел получил титул грузинского царя, а при Александре задача состояла в том, чтобы упрочить позиции России на Кавказе и ослабить влияние Османской империи. Перемирие, заключенное между Россией и Турцией в Слободзее 24 августа 1807 г. на время приостановило продвижение России на Кавказ.

Тильзитский мир

Несмотря на поражение, которое русские потерпели под Фридландом 14 июня 1807 г., они способны продолжать войну. Им удалось отвести войска за Неман и перегруппировать их. Но Александр ответил согласием на предложение начать мирные переговоры. Встречи императоров состоялись 25 июня и 7 июля.

Целью Наполеона было принудить Англию к миру через посредство России. Он надеялся обрести в русском царе надежного союзника, на которого можно будет опереться в борьбе с англичанами. Чтобы привлечь Александра на свою сторону, Наполеон пустил в ход искусство непревзойденного шармера.

Наполеон любил театральные эффекты. Принимая князя Лобанова, он указал на карту Европы со словами: “Вот где должна проходить граница наших империй: по ту сторону Вислы царство вашего императора, по эту сторону — мое”. Свидание императоров обставлено с особой тщательностью. “Наполеон обаятелен во всем, что он делает”[171]. Посреди Немана, на плоту, составленном из соединенных лодок, выстроили павильон с очаровательно меблированной гостиной[172]. Стены были декорированы гирляндами и живыми цветами, на крыше возвышались два флюгера, один в виде российского орла, другой — французского.

В этой изысканной обстановке Наполеон пускает в ход все свои таланты, чтобы пленить русского царя; Александр тоже умеет быть обаятельным и тоже не забывает об этом своем умении. О политике Наполеон также не забывает, ему удается достичь согласия царя по нескольким важнейшим пунктам, которые будут фигурировать в договоре, подписанном в Тильзите.

Траверсе и Ришелье вскоре узнали о соглашениях между Россией и Францией. Из письма французского посланника в Константинополе генерала Себастиани им становится известно, что Россия уступает Ионические острова Франции[173]. Тильзитский трактат состоял из двадцати девяти статей. Согласно статьи второй, Республика Семи островов переходила под власть Его Величества императора Франции. Согласно другой статьи, Россия присоединялась к континентальной блокаде против Англии и Турции. Свои подписи под трактатом поставили Талейран, Куракин, Лобанов-Ростовский, контрассигнировал его Будберг, русский министр иностранных дел.

От киевского генерал-губернатора Кутузова Траверсе получил письмо с известиями о положении дел на европейских фронтах и изложением статей Тильзитского трактата. Траверсе был потрясен: бывшие враги стали союзниками.

Первого июля Кутузов сообщил Траверсе о заключении перемирия, а еще через восемь дней прислал ему письмо:

“Дорогой адмирал, мы отпраздновали заключение мира благодарственной службой и салютом. Границы проведены по Наревке и Нареву до впадения в Буг. Поговаривают, что Бонапарт желает разделить наши земли на отдельные герцогства, но пока это только слухи… Обнимаю вас от всего сердца.

Кутузов”[174].

Подпись маршала твердая и уверенная, как будто прочерченная острием сабли.

Россия потеряла свои базы в Средиземном море, которые приобрела в царствование Павла и сохраняла, не жалея сил и средств. Но зато она добавила к своим владениям Бессарабию, отторгнутую у Османской империи, и герцогство Финляндское, отобранное у Швеции. Для Александра это могло служить неплохим утешением.

Ланжерон разделял недовольство Траверсе Тильзитскими соглашениями. 16 мая 1807 г. с борта канонерки “Четь”, стоявшей на Дунае, он послал ему “секретное” письмо, в котором шла речь о разделе дунайских провинций:

“Нам придется оставить Валахию или Бессарабию. Злосчастная Валахия будет брошена на произвол судьбы, а Бессарабия подчинена Одессе, иначе она достанется Турции. Молдавию мы не отдадим”.

Кутузов в это время писал Траверсе:

“Благодарю вас, дорогой адмирал, за письмо от 18-го сего месяца. По известиям, полученным из Санкт-Петербурга, мы оставили Молдавию и Валахию. Говорят, что уже дано распоряжение на сей предмет. Говорят также, что умер генерал Михельсон; вам об этом должно быть ведомо больше моего. Я о его смерти слышал уже полсотни раз и надеюсь, что и теперь вранье.

Говорят также, что государь отправился инспектировать войска. Больше никаких новостей нет и, наверное, не будет, поскольку войне конец. На дружбу нашу, надеюсь, это не повлияет.

Мне мнится, что я знаком с вами целую вечность; привязан я к вам искренно.

Кутузов”[175].

Наполеон создает “коалиционный флот”, англичане захватывают Балтийский флот

Тильзитский мир Россия оплатила потерей своих средиземноморских баз. Вице-адмирал Сенявин отказался салютовать французскому флагу, водруженному на цитадели Корфу.

В Афонском сражении, развернувшемся 19 и 20 июня, Сенявин нанес тяжелое поражение турецкому флоту, выманив его из проливов. Потери турок составили три линейных корабля и четыре фрегата. Но общая ситуация изменилась и о планах атаковать Константинополь с суши и моря пришлось забыть. 24 июня Сенявин получил приказ оставить Корфу и вести корабли своей эскадры в порты приписки на Черном и Балтийском морях.

К соглашениям, подписанным в Тильзите 7 июля князем Лобановым-Ростовским и маршалом Бертье, Наполеон лично добавил новый пункт:

“Согласно воле императора Александра русская эскадра должна идти в Кадис, где французский адмирал снабдит ее всем необходимым и не будет задерживать более, чем на три дня. Далее она проследует в Копенгаген; если же по пути случится нечто непредвиденное или она в чем-то будет испытывать нужду, она может зайти в Рошфор или Брест: морской министр Франции получил указание снабдить русскую эскадру, если она зайдет в один из этих портов, всем, что ей потребуется, и не задерживать более, чем два или три дня.

Русские корабли, которые не смогут идти вместе с эскадрой, останутся в Кадисе или проследуют в Тулон, где им будет дан ремонт; распоряжения на этот счет отданы.

Корабли Черноморского флота остаются в Корфу, либо, если таково будет желание командира эскадры, могут отправиться в Венецию или Неаполь. Там им надлежит ожидать известий от французского посланника в Константинополе, который даст знать, возможен ли для них проход в Черное море”.

Совершенно очевидно, что Наполеон задумал создать мощную военно-морскую группировку в Дании, которая была связана с Францией союзническими отношениями.

Следуя этим соглашениям, Александр повелел Сенявину выполнять все распоряжения Наполеона. Россия присоединилась к континентальной блокаде, а российский император заверил французского, что ненавидит англичан так же, как он, и будет поддерживать все его действия против Англии. Если его подлинные слова и не стали известны англичанам, то последствия Тильзитского договора они недооценивать не могли, тем более что на их глазах Наполеон вновь стал хозяином всей Адриатики.

Вице-адмирал Сенявин, вынужденный подчиниться, послал Александру прошение об отставке. Это не первый раз, когда он вступал в конфликт с императором, открыто называя его указы противоречащими государственным интересам. Учитывая стратегическую важность Каттарской области, он с помощью местного населения ее занял и отказался очистить, хотя по Пресбургскому договору она должна была отойти Франции. Сенявин справедливо полагал, что Наполеон, овладев крепостями Рагуза и Каттаро, легко сможет принудить Порту разорвать союз с Россией и обратиться против нее. Свою стратегию Сенявин строил, не считаясь с полученными им инструкциями, и в полном противоречии с видами правительства. Вице-адмирал действовал на свой страх и риск, твердо решив не подчиняться распоряжениям правительства, которые считал идущими в разрез с интересами России. Опираясь на поддержку черногорцев, он не без успеха противостоял французским генералам Лористону, Марсо и Молитору. Сенявин даже дерзнул вернуть царю его рескрипт, сопроводив его рапортом, в котором излагал свой взгляд на политическую и стратегическую ситуацию на Адриатике.

Трудно поверить, что это обращение к самодержцу всея Руси, императору и верховному главнокомандующему.

Вице-адмирал, среди прочего, упорно отказывался салютовать французскому флагу, на что жаловался новый губернатор Каттарской области Сезар Бертье. То, как в дальнейшем Александр обойдется с Сенявиным, в значительной мере объясняется воспоминаниями о его строптивости.

19 августа министр Чичагов потребовал от вице-адмирала следовать всем указаниям правительства.

* * *

Русские эскадры оказались в августе 1807 г. в нелегком положении. В Средиземном море господствовал английский флот. Хотя официально мало что изменилось, поскольку Тильзитский трактат был опубликован только в ноябре, но после июньского сражения с турками возвращение Черноморской эскадры в Севастополь стало маловероятным. Неужели адмиралу де Траверсе не суждено больше увидеть корабли, ушедшие с Ушаковым еще в 1799 г.[176]

Сенявину приказано немедленно уйти из Средиземного моря. Но события приняли неожиданный оборот. Англичане подошли к Копенгагену и после трехдневной бомбардировки (2—5 сентября) захватили датский флот, а именно: восемнадцать линейных кораблей, пятнадцать фрегатов, шесть бригов и двадцать четыре канонерские лодки — все суда были отведены в Портсмут.

Сенявин не использовал для выполнения приказа тот период, когда секретные статьи Тильзитского договора еще не были известны англичанам. А с того момента, когда союзнические отношения с ними были официально прекращены, для русской эскадры плавание в Атлантике могло обернуться большими неприятностями. Английская эскадра из четырнадцати линейных кораблей, стоявшая в Плимуте, имела задачу перехватить Балтийскую эскадру в Ламанше.

В связи с изменением обстановки Траверсе послал из Николаева приказ Сенявину оставаться в Средиземном море, в адриатических портах, и ждать развития событий. Океан стал теперь гигантской ловушкой. Все же осенью 1807 г. Сенявин прошел Гибралтарский пролив с эскадрой из лучших кораблей Балтийского флота (десять линейных кораблей и два фрегата)[177].

Корабли, оставшиеся в Средиземном море и поступившие в распоряжение Наполеона, распределились между портами Триеста, Венеции, Тулона и Феррайо[178].

Сильный шторм вынудил Сенявина спуститься в Лиссабон. Господин Мюр, начальник канцелярии французского консульства, в записке от 15 ноября 1807 г. привел список кораблей русской эскадры, пришедшей в португальский порт[179]. Эти сведения подтверждаются рапортом господина де Маженди, в котором сообщается о состоянии судов на 5 февраля 1808 г.: «Двум семидесятичетырехпушечным кораблям требуется незначительный ремонт; корпус “Рафаила” должен быть заново проконопачен. На “Святой Елене” нужна починка бушприта, руля и на полуюте; “Твердый”, “Мощный”, “Скорый” и фрегат “Кильдуин” в хорошем состоянии». Судя по донесениям из Лиссабона, эскадра Сенявина не очень пострадала от шторма.

1 марта 1808 г. Александр отдает новый приказ Сенявину, подтверждающий предыдущий:

“Признавая полезным для благоуспешности общего дела и для нанесения вящего вреда неприятелю предоставить находящиеся вне России морские силы Наши распоряжению Его Величества Императора Французов, Я повелеваю Вам согласно сему учреждать все действия и движения вверенной начальству Вашему эскадры, чиня неукоснительно точнейшие исполнения по всем предписаниям, какие от Его Величества Императора Наполеона посылаемы Вам будут”.

В свою очередь Наполеон 10 мая тоже приказывает Сенявину из Байонны:

«Теперь является необходимость в том, чтобы вы поставили себя в возможность выйти во всякое время в море и чтобы вы укомплектовались матросами. Корабль “Святой Рафаил”, кажется мне, имеет много недостатка в своем экипаже. В Лиссабоне должны находиться матросы шведские, гамбургские и других северных портов. Вы можете согласиться с генералом Жюно, чтобы набрать этих матросов и употребить на эскадру…»

8 октября 1807 г. Жюно форсировал Бидассоа и после фантастического двухмесячного кавалерийского марша достиг Лиссабона. Чуть раньше в Лиссабонский порт вошла русская эскадра. Сенявин не стал вмешиваться, как его ни просил Жюно, и позволил португальскому флоту выйти в море, увозя королевское семейство. Браганса нашли убежище в Бразилии. Наполеон пришел в ярость, узнав, что португальский флот, который он рассчитывал присоединить к своим военно-морским силам, выскользнул у него из рук, и Жюно пришлось пережить несколько неприятных минут.

1 августа 1808 г. мощная британская эскадра под командованием адмирала Коттона появилась у устья Мондегу и высадила десятитысячный десант во главе с Артуром Уэлсли, будущим герцогом Веллингтоном. Он разбил Жюно у Вимейру, вынудив его оставить Лиссабон.

Перед лицом превосходящих сил противника, блокировавших устье Тахо, Сенявин вступил в переговоры, которые закончились подписанием Лиссабонской конвенции, в соответствии с ней русские военные корабли передавались на сохранение Англии и должны были быть возвращены через шесть месяцев после окончания военных действий в исправном состоянии.

Наполеон тем самым потерял и русскую эскадру, которая присоединилась к датским кораблям, плененным год назад. История, которой суждено повториться 3 июля 1940 г. в Мерс-эль-Кебире, когда англичане подвергли бомбардировке французский флот, отказавшийся сражаться вместе с ними против немцев.

* * *

Эти события не оставили равнодушным Траверсе и его корреспондентов. Князь Прозоровский, заменивший недавно умершего генерала Михельсона на посту командующего Дунайской армией, адресовал Траверсе “секретное” послание:

“Господин маркиз, вот и еще одна всесветная глупость. Сенявин должен пройти Английским проливом! Да видел ли там кто морскую карту? Останься он на Адриатике, все могло бы еще обернуться в нашу пользу. Он мог бы занять Триест и Венецию, мог бы укрыться в Тулоне (пока французы наши союзники). Непростительная оплошность!”[180]

Осуждал действия Сенявина и Чичагов, человек широких взглядов, но служака до мозга костей. В письме к Траверсе он прибегал к самым нелицеприятным выражениям.

Сенявин, покрыв себя славой Тенедоса и Афона (и так и не получив за эти сражения св. Георгия), теперь возвращался в Кронштадт без кораблей, оставленных в Портсмуте, на английских транспортах. Царь отказал Сенявину в аудиенции. Маркиз де Траверсе, лучше любого другого знавший, чего стоило удержать Ионические острова за Россией, понимал и разделял чувства, владевшие Сенявиным.

* * *

Вследствие Лиссабонской конвенции Наполеон лишился русского Балтийского флота в тот самый момент, когда Россия и Англия стали врагами.

Лишь остатки русского флота, собравшиеся в Триесте, были переданы Наполеону; он обещал выплатить России компенсацию, но так ничего и не заплатил. Севастопольская и Николаевская эскадры навсегда лишились большей части своих кораблей[181].

Таким образом окончательно провалился вынашиваемый Наполеоном план: создать по аналогии с Великой армией “коалиционный флот”, который объединил бы военно-морские силы Франции, Дании, Португалии и России в противоборстве с британским королевским флотом. Но император не оставил надежды изгнать англичан из Средиземного моря; русским там тоже не оставалось места. Средиземное море должно быть французским!

Встреча в Эрфурте

В Санкт-Петербурге и на всем русском флоте известия о русско-французском союзе и о потере Корфу и Каттарской области, русских форпостов в Адриатике, возбудило всеобщее неудовольствие. Летом 1807 г. двор в Павловске во главе с вдовствующей императрицей стал своего рода центром скрытой оппозиции политике Александра, что до глубины души огорчало молодую императрицу Елизавету Алексеевну.

Наполеон был уверен в неподдельности антибританских настроений царя и его окружения; он считал создание оси Париж — Санкт-Петербург своим несомненным успехом, но так ли она была прочна, как ему казалось по возвращении в Париж из Тильзита?

Царь вскоре стал сожалеть о слишком тесном сближении с Наполеоном: внешне ничего не изменилось, он демонстрировал верность тильзитским договоренностям, но активных действий не предпринимал. С лондонским кабинетом велись переговоры, что было предусмотрено соглашениями с Наполеоном, но они намеренно затягивались, как затягивалось участие в континентальной блокаде.

Взаимные отношения сторон лишь частично прояснились четырнадцать месяцев спустя, когда в Тюрингии, в Эрфурте, состоялось второе свидание императоров (27 сентября — 14 октября 1808 г.). Царь подтвердил свою верность дружбе с Францией, но, как выразился тогда Талейран, “у него был вид человека, которого ничего не стоит провести, и одновременно — который никогда не останется в дураках”. Шармер исчез, царь был любезен, но холоден.

Наверняка Александр не раз с ужасом смотрел на карту Европы, где не осталось места для Бурбонов, Гогенцоллернов и Габсбургов, где все принадлежит семейству Наполеона — от Данцига до Байонны, от Серверы до Каттаро и где Британия задыхается в тисках континентальной блокады.

“Вы сами продиктуете условия вашего возвращения”

После встречи императоров в Тильзите Наполеон стал искать способ обратиться к Траверсе с предложением вернуться во Францию и занять высокий пост во французских военно-морских силах.

Имя командира Черноморского флота давно сделалось известным в Тюильри: Коленкур, Себастиани, французский консул в Одессе Мюр д'Азюр не раз упоминали его в самых лестных выражениях перед императором Франции. С тех пор, как 21 октября 1805 г. французский флот под командованием адмирала Вильнева был уничтожен эскадрой Нельсона, Наполеон искал человека, который мог бы отомстить англичанам за это сокрушительное поражение. Он обратился к Декре: “Помогите мне получить этого Траверсе, который у русских командует на Черном море; это человек, который сможет отомстить за меня англичанам на море”.

Туш-Тревиль умер в Тулоне незадолго до Трафальгарского сражения, Декре выступил против назначения Мартена и в итоге место Вильнева занял Розили, которому прочили пост командующего объединенным франко-испанским флотом в Кадисе. Наполеон в это время располагал лишь тридцатью кораблями: никогда за всю свою историю французский флот не был так жалок. Перед лицом ста сорока боевых кораблей, которые могли выставить англичане, Наполеон был вынужден отказаться от идеи высадки в Британии и бросить колонии на произвол судьбы.

Поручение вступить в переговоры с Траверсе было возложено на французского посла в России маркиза де Коленкура. Консул Франции в Одессе передал Траверсе предложение Наполеона:

“Господин маркиз, вам нужно лишь продиктовать условия вашего возвращения, император Наполеон готов облечь вас самыми высокими полномочиями”.

Траверсе не колебался ни минуты. Он считает себя состоящим на службе в русском императорском флоте, и предложение Наполеона отклонил в тех же словах, в которых отвечал в 1801 г. Коленкуру: “Россия ныне мое отечество, она помогла мне в тяжелое время, я навсегда сохраню ей благодарность”.

* * *

7 апреля 1808 г. по приказу Наполеона был арестован папа Пий VII и захвачена Папская область. Для Траверсе, как и для всех католиков, это настоящий удар. Разве мыслимо говорить о “Тибре с главным городом Рим, как мы говорим о Варе с главным городом Тулон, или о Шарент-Маритим с главным городом Ла-Рошель, или о Вьенне с главным городом Пуатье?” — повторяли друг за другом тысячи французов. Действительно, Тибр стал сорок четвертым департаментом вне территории Франции. Маркиз делился своей тревогой с антильским кузеном:

“Наполеон наложил руку на испанских Бурбонов и это пророчит нам жестокие схватки. Тучи, идущие с запада, разразятся грозой на востоке”.

Невеселыми были разговоры, которые вели Траверсе и Ришелье в Гурзуфе, неподалеку от Симферополя, в юго-восточном Крыму, где в принадлежащем ему небольшом имении проводил лето измученный “своими лихорадками” герцог и куда он пригласил после взятия Анапы маркиза с женой.

Жили здесь в подавляющем большинстве магометане, еще не забывшие о временах турецкого владычества. Дома они приобретали вскладчину, лишь бы не допустить сюда христиан. Губернатору Одессы пришлось пустить в ход все свои связи, чтобы купить здесь жилье.

Имение, некогда принадлежавшее князю Потемкину, помимо дома включало несколько десятин земли. “В море, расстилавшееся до горизонта, вдавалась скала с расположенным на ней татарским селением по имени Гурзуф”. Ришелье, привлеченный красотой местоположения и целебностью здешнего воздуха, поручил архитектору-итальянцу перестроить дом, сделав его более удобным для жилья.

Траверсе воспользовался этим коротким досугом, чтобы посетить расположенные поблизости от Севастополя развалины древнего Херсонеса. Луиза была в восторге от немых свидетельств древности. Здесь недавно начались раскопки, которые вел Келер, императорский библиотекарь. Траверсе помог ему в организации работ, приказав, в частности, Пустошкину выделить для них матросов. Добираться до этих мест было нелегко, но вознаграждением служила их живописность.

Турецкая угроза

Россия, примкнув к континентальной блокаде, ждала ответа от Англии, которая могла, во-первых, направить эскадру в Финский залив и, во-вторых, убедить турок атаковать русские порты на Черном море.

2 декабря 1807 г. Александр повелел Чичагову усилить оборону побережий Балтийского, Белого и Черного морей. Чичагов немедленно довел императорский рескрипт до сведения адмирала Траверсе, затребовав, кроме того, подробный отчет о состоянии берегов и границ, артиллерии, фортификаций и т.п. Командир Черноморского флота отослал в Санкт-Петербург свой первый рапорт в январе 1808 г.[182], но инспекционную поездку отложил, так как море у берегов было покрыто льдом. Зима в этом году выдалась на редкость суровая. В декабре граф Ланжерон писал, что в Бессарабии стоят жестокие морозы, двадцать градусов ниже нуля.

Только в апреле 1808 г. северное побережье Черного моря освободилось ото льдов, что позволило адмиралу, которого сопровождал его сын Александр, выйти в море на своей яхте “Твердая”. Началась долгая инспекция берегов и укреплений на Дунае и фортов в Крыму — Балаклавы, Керчи, Кафы. По Азовскому морю, опасному своими ветрами и мелями, яхту вели присланные губернатором Фаншоу лоцманы. Пройдя Таманским заливом, яхта направилась в Таганрог, порт на севере Азовского моря. В Таганроге состоялась встреча с Жаком де Мезоном, французским эмигрантом, в прошлом королевским мушкетером и председателем контрольной палаты. Он обосновался в Ногайской, где пользовался большим почетом у местных жителей, татар и ногайцев, и пытался обучить этих прирожденных кочевников сельскому хозяйству.

“Весьма любопытная личность, — рассказывает Александр Иванович Траверсе, — и держит себя с большим достоинством. Он пригласил нас в село, которое называл Месниль-Мезон, по своему родовому имени. По его словам, он попросил у государя, пожелавшего его наградить, разрешения дать свое имя этому поселению. Ногайцев он считал своей семьей и хотел быть похороненным на их земле”.

Закончил Траверсе свою инспекционную поездку смотром гарнизона под командованием контр-адмирала Трескина.

Великий визирь пребывает в сомнениях

Начались мирные переговоры с турками, их вел князь Прозоровский. Но с самого начала со стороны турок последовало заявление, что непременным условием заключения мира является уход России из двух дунайских княжеств. Для России это неприемлемо: дипломатия уперлась в тупик. К тому же туркам стали известны секретные статьи Тильзитского трактата, по которым Франция соглашалась, чтобы к России отошли Молдавия и Валахия. Не оставалось сомнений, что Франция ведет в отношении Турции двойную игру.

Последний раз удалось генералу Себастиани использовать доверительные отношения, которые установились у него с султаном. Генерал не переставал убеждать турок, что Наполеон не допустит посягательств на их территориальную целостность, но политика Франции сводила на нет все его дипломатические усилия. В начале 1808 г. он возвратился во Францию, но до этого успел договориться об обмене турецких военнопленных на русских; Траверсе выделил для перевоза турок в Константинополь авизо. Это последнее, что Себастиани сделал в турецкой столице. А последнее его письмо Траверсе датируется 1 февраля 1808 г. В нем он сообщал о завершении переговоров по этому делу, которые проходили трудно, поскольку Порта была крайне недовольна нежеланием России уходить из Молдавии, и завершились благополучно лишь благодаря его заслугам. Новым послом Франции в Константинополе был назначен господин де Латур-Мобур.

Какие цели преследовал Наполеон явствует из статьи первой проекта договора, составленного Талейраном:

“Договаривающиеся стороны соглашаются с присоединением к Российской Империи румынских провинций [принадлежащих Турции] и Финляндии, а с другой стороны, признают Жозефа Бонапарта королем Испании и обеих Индий”.

* * *

На Черном море продолжалось тревожное ожидание. Князь Прозоровский сообщил 1 сентября маркизу Траверсе, что ему требуется помощь флота для взятия Варны, порта в Болгарии. В то же время от Латур-Мобура Траверсе узнал, что перемирие продлено и что в Париже для переговоров собираются полномочные министры Турции и России. Но турки взяли паузу. Они по-прежнему отказываются отдавать румынские княжества, но и войну продолжать не хотят. Наконец великий визирь Мустафа-паша изъявил желание подписать мир, но без всяких посредников с третьей стороны. Договорились собрать мирный конгресс в Яссах в декабре 1808 г., но он закончился безрезультатно. В течение первых месяцев 1809 г. никакой ясности не возникло.

Траверсе продолжал получать сообщения от Прозоровского. Это настоящая летопись драматических событий, происходивших в Турции и Сербии. К командиру Черноморского флота, как к человеку превосходно информированному, постоянно обращались за советом.

Несколько месяцев прошли в томительном ожидании, и, наконец, Порта объявила России войну. В июле, когда отгремели пушки под Ваграмом, Прозоровский решил форсировать Дунай; война будет продолжаться еще три года.

Хотя Траверсе не принимал непосредственного участия в военных действиях, он не забывал о войне ни на минуту, заботясь о безопасности российских берегов и снабжая русскую армию на Дунае.

Но главной его заботой оставалось восточное Причерноморье. В Новороссии неспокойно, казаки отвечают карательными акциями на вылазки черкесов. Луи де Рошешуар[183] защитил правый берег Кубани двумя десятками крепостей, но это ничего не изменило. Адмирал де Траверсе готовил к весне 1809 г. новый рейд на Анапу, которая восстала из пепла и, как прежде, служила опорной базой для сеятелей беспорядков. Операцией командовали генерал Рудзевич и капитан Перхуров, которые блистательно ее завершили.

Черноморский флот в 1809 году

Несмотря на то что военные действия продолжались, адмирал Траверсе не жалел сил на строительство флота. Бюджет, которым он располагал для постройки и ремонта кораблей, портовых работ, возведения укреплений, равнялся семи миллионам серебряных рублей. В 1805 г. Санкт-Петербургское Адмиралтейство по просьбе Траверсе увеличило годовой бюджет флота на два миллиона, из которых половина пошла на нужды Черноморского флота. Но и этих сумм не хватало. Финансовое положение было далеко от благополучного, дефицит оставался высоким. В 1807 г. пришлось пойти на эмиссию бумажных денег.

Но строительство кораблей шло своим чередом. С 1806 по 1808 г. шесть линейных кораблей, из которых два стодесятипушечных, строились на херсонской верфи и два мощных фрегата были спущены на воду. В 1809 г. на верфях в Николаеве были заложены два линейных корабля, “Александр” и “Елизавета”, и один фрегат, а корвет “Або” спущен в Буг. Строились и транспорты, нужда в которых была особенно велика: надо было обслуживать коммуникации с Грузией и Ионическими островами. Привели в порядок флотилию канонерских лодок. В Севастополе заканчивалось строительство арсенала, первым судном, поставленным здесь на стапели, стал корвет “Крым”.

Лес с севера поступал слишком медленно, Траверсе пытался наладить поставки корабельной древесины из Мингрелии. Чичагов писал ему: “Добыча леса в этих проклятых местах мне кажется безнадежным предприятием; туда надо посылать войска”.

Нововведением для Черноморского флота стала практика обшивки судов медью, которую также надо было где-то добывать, потому как надеяться только на поставки из Грузии не приходилось. Траверсе ввел этот метод защиты корабельных корпусов, поскольку воды Черного моря заражены червем-древоточцем. Черноморские черви достигают огромных размеров; особенно страдает от этого бедствия побережье Крыма, где расположен Севастополь. “Здесь их столько, — писал Траверсе, — что за два года они полностью истачивают обшивные доски. Длиной они в четыре или пять пядей, со стреловидной головкой. Раньше их уничтожали так: заводили судно в небольшую бухту, клали на борт и протравливали весь корпус кипящей смолой и окуривали дымом можжевельника — очень опасная для судна операция”.

На херсонской верфи впервые был обшит медью семидесятичетырехпушечный корабль “Правый”[184]. Во время своего путешествия по Крыму в 1807 г. господин де Рейи видел уже три корабля с медной обшивкой.

Историки утверждают, что впервые стали обшивать корабли медью англичане[185]. Это не так. На самом деле эта технология появилась при Петре Великом, и он не заимствовал ее ни у англичан, ни у голландцев, у которых учился кораблестроению[186]. Из документа, сохранившегося в архивах русского Военно-Морского флота, следует, что в 1723 г. ботик, обнаруженный Петром в 1688 г. в Измайлово и окрещенный им “дедушкой” русского флота, был для лучшей сохранности обшит медью в ижорских мастерских.

Когда Траверсе приехал в Россию, все суда Балтийского флота были обшиты медью. Шведы, как ни странно, свои корабли не обшивали, на что русские всякий раз досадовали, взяв в плен шведский корабль.

* * *

Во всех трех главных черноморских портах кипела работа и их облик сильно изменился. Николаев под руководством Траверсе стал крупнейшим арсеналом Черного моря. Знаменитая реляция господина де Кастельно позволяет нам совершить прогулку по порту и познакомиться со всем, что здесь появилось нового:

“Господин адмирал построил два больших пирса, тот, что со стороны Николаева, длиной более пятисот футов, ночью он освещается и хорошо вымощен (прогулка по нему — одно из лучших удовольствий); ширина реки в этом месте по меньшей мере две версты. Николаев — приятный город, очень чистый. Господин маркиз де Траверсе что ни день украшает его чем-нибудь новым. Он основал музей, где все науки и искусства представлены предметами, к ним относящимися: здесь есть модели строящихся кораблей, коллекция экспонатов из естественной истории, медали, картины, библиотека, пока еще небольшая, собрание морских карт, что весьма важно и чем до сих пор пренебрегали. Эта последняя коллекция собирается для учащихся навигаторской школы”.

Траверсе особенно был озабочен составлением карт черноморского побережья. От посла Италийского он узнал, что некоторые съемки проводил французский инженер Лафит с помощью французского же офицера, состоявшего на турецкой службе. Императору Павлу карты этих съемок доставил адмирал Кушелев, они хранились в Санкт-Петербурге. Траверсе затребовал их, когда приехал в Николаев.

В картографических работах активное участие принимал Луи де Рошшуар: с помощью инженера он составлял карты и планы укреплений на Кубани. Траверсе также распорядился провести съемку побережья от Кубани до Трапезунда.

К тому, что перечислено в реляции господина де Кастельно, нужно добавить кадетский корпус, а также отлично устроенную лечебницу неподалеку от Николаева. Граф Кочубей, посетив эти учреждения, послал о них восторженный отчет императору, который благодарил адмирала за усердие в весьма лестных выражениях.

* * *

С началом в 1806 г. русско-турецкой войны адмирал де Траверсе счел необходимым ускорить создание мощной обороны главной военно-морской базы. “В 1806 г. он направляет в Санкт-Петербург предложение построить дополнительно к 8 существующим и строящимся еще 17 приморских батарей, а для защиты города и порта с сухого пути возвести 2 больших укрепления и 4 редута, при них построить казармы для войск, пороховые погреба и цейхгаузы для различных припасов, необходимых на случай осады неприятеля. Для выполнения этого плана главный командир Черноморского флота просил ассигновать 929 283 рубля — с такой точностью за короткое время были подсчитаны предстоящие затраты. На предложения адмирала де Траверсе генерал-инженер фон Сухтелен представил свое заключение… По мнению Сухтелена, следовало иметь не 25, а всего 9 укреплений. Для завершения их строительства вместе с казармами и прочими строениями требовалось отпустить из казны 389 045 рублей в течение двух лет… Не ожидая окончательного решения министерства, адмирал де Траверсе приказал заложить по составленному им плану батареи в Казачьей, Камышовой и Стрелецкой бухтах. В 1807 г. батареи были построены и вооружены… В остальном главный командир Черноморского флота придерживался принятого в 1806 г. в Санкт-Петербурге плана, который соответствовал позиции фон Сухтелена”[187].

8 1809 г. Чичагов писал Траверсе: “Мне доставило чрезвычайное удовольствие известие о том, что Севастополь в со стоянии обороняться. Это впервые”.

Раздумья о том, как обеспечить безопасность Крыма, не покидают Траверсе и после укрепления военно-морской базы:

“В Крыму не должно быть помещиков. На побережьях нужно селить бывших солдат и, во всяком случае, людей, к туркам не расположенных. Во внутренних областях — болгар и молдаван, которые по натуре своей спокойны и трудолюбивы. Только тогда Крым будет защищен, земли его будут обработаны и населены христианами, а Порта навсегда откажется от мысли его захватить. Если нам удастся овладеть Анатолией, то надобно будет переселить в Крым как можно больше из проживающих там греков”.

По этому вопросу мнения Траверсе и Ришелье решительно разошлись. Ришелье считал, что следует колонизировать татар, прежних хозяев Крыма, Траверсе же опасался, что в случае турецкой интервенции татары немедленно встанут на сторону Порты.

Флот — это большая семья

Командный состав Черноморского флота формировался в значительной части из иностранцев. На флоте так повелось со времен Петра Великого. Немало было русских, которые смотрели на засилье иностранцев неодобрительно, но, как правило, те несли службу безупречно. Россия умела привлечь выходцев из Европы. Флот и армия — это две большие семьи.

9 января 1806 г. император писал Чичагову:

“Если бы я не прибегал к содействию известных иностранцев, дарования которых испытаны, число способных людей, и без того малое, еще уменьшилось бы значительно. Что сделал бы Петр I, если бы не пользовался службою иностранцев? Чувствую, что в то же время в этом есть зло, но это зло меньшее из двух, ибо можем ли мы отсрочивать события до тех времен, в которые наши земляки будут находиться на высоте всех тех должностей, которые они должны занимать? Все это я сказал вам для того, что в данную минуту нельзя взять за правило не употреблять на службу иностранцев”[188].

На посту командира черноморской эскадры контр-адмирала Пустошкина сменил контр-адмирал Трескин, превосходный моряк. Севастопольским портом командовал вице-адмирал Николай Языков, давний сослуживец Траверсе по Николаевскому адмиралтейству; его заместителем был грек, капитан Бардаки. Англичанин, контр-адмирал Призман, исполнял должность начальника Николаевского порта. Пустошкин, Бардаки и Призман были ближайшими помощниками Траверсе в деле подъема Черноморского флота.

Начальником Херсонского порта был немец, вице-адмирал фон Моллер. Два его младших брата также служили на флоте. Голландец, генерал Хартинг, возглавлял инженерные войска на Черном море и на Кавказе. Еще один немец, генерал Мейден, командовал портовой артиллерией. Наконец, шотландец, генерал Феншоу, был губернатором Кафы.

В сухопутных войсках служило много французов, среди которых граф де Ланжерон, герцог Ришелье и трое его племянников, братья Леон и Луи де Рошешуар, граф Эрнест д'Омон. Наконец, граф Октав де Кенсонна командовал полком в Грузии.

Франция на всем протяжении своей истории более активно, чем какая-либо другая из европейских стран, привлекала в свою армию иностранцев, и они сделали немало для славы ее оружия. Можно вспомнить шотландских гвардейцев Людовика XI, швейцарцев Франциска I, позже беттенские и дизбахские полки, венгерских пандуров и гусар, ирландцев Диллона, Лалли, Рута и Клера, которые сильно потрепали англичан при Фонтенуа. На королевском флоте всегда служило немало шведов. Нельзя не упомянуть пруссака барона де Кальба — сподвижника Лафайета, маршала Франции итальянца Пьетро Строцци, немца Армана фон Шомберга, Мориса Саксонского — победителя при Фонтенуа, герцога Бервикского, и наконец, баварца Николаса фон Люкнера.

Траверсе прощается с Николаевом

Рескрипт, по которому Траверсе был вызван в столицу, был подписан Александром в Петергофе 21 июля 1809 г. и контрассигнирован министром морских сил Чичаговым:

“Господину Адмиралу Маркизу де Траверсе. С получением сего поспешите прибытием вашим в Санкт-Петербург; начальство поручите над сухопутными войсками генерал-лейтенанту Дюку де Ришелье, а над Черноморским департаментом вице-адмиралу Языкову, который может иметь пребывание в Севастополе или Николаеве”[189].

Адмиралу Траверсе был предложен пост морского министра: прежний министр Чичагов взял отпуск по болезни. За семь лет совместной службы министра и командира Черноморского флота связали чувства взаимной симпатии и уважения. В июне 1807 г. Чичагов писал Траверсе:

“Признаюсь вам, дорогой друг, что мне неизъяснимо приятно иметь с вами дело: удовольствие для меня и сообщать вам мои мысли и узнавать ваши мнения относительно того, что я делаю или затеял делать”[190].

Маркиз, которого ждала в Санкт-Петербурге высокая и еще более ответственная должность, двинулся в путь вместе с семейством в первых числах августа.

Утром первого августа 1809 г. маркиз прощался с морем. Оно было неспокойно, впрочем, волнение здесь не редкость, как не редкость резкая смена погоды. Бывалый моряк, он изучил все капризы Черного моря. Он любил по нему плавать, увлекаемый желанием повидать новые места или попросту побыть одному, он уходил далеко в море на маленьком судне, не обращая внимания на переменчивый ветер и заставляя тревожиться близких, которые не могут понять, зачем адмиралу нужно вновь и вновь бросать вызов этим коварным водам.

Александр, старший сын, остался в Новороссии. Он стал своим в семье вице-адмирала Николая Языкова, нового командира Черноморского флота, и вскоре возьмет в жены его дочь, очаровательную Наталью Николаевну. Он будет адъютантом контр-адмирала фон Моллера и капитаном канонерской лодки номер семьдесят пять, приписанной к Херсону.

Во главе министерства

Передача дел

Господину Адмиралу Маркизу де Траверсе.

По увольнении в отпуск Министра Морских Военных сил Адмирала Чичагова, возложив на вас на время его отсутствия управление Министерством Морских сил, поручаю попечению вашему оборону берегов и границ наших, касающихся морям: Балтийскому, Белому и Черному с их заливами, во всем на том основании, как сообразно в повелении моем, оному Министру во 2-й день Декабря 1807-го года данном.

С тем вместе должны состоять под главным начальством вашим все сухопутные войска, которые для изъясненной обороны назначены и в ведение помянутого Министерства поручены были.

В Санкт-Петербурге Августа 18 дня 1809-го года.

Александр”[191].

Адмирал Иван Иванович Траверсе (так стал именоваться Жан Батист де Траверсе, приняв российское подданство) возглавил Морское министерство в сентябре 1809 г. в качестве управляющего. Встреча с Чичаговым, состоявшаяся незадолго до его отъезда в Англию, была тепла и сердечна. Они долго беседовали о положении на флоте и о неотложных мерах по защите российских берегов.

Князь Александр Борисович Куракин вручил Чичагову паспорт для него, его жены и трех его малолетних дочерей. Жена Чичагова — англичанка по национальности, ее отец служил в английском королевском флоте.

Человек энергичный и дельный, Чичагов умело управлял министерством с 1804 г.: три с половиной года в качестве управляющего, затем полтора года в качестве министра. С императором, однако, у него возникли разногласия. Он считал, что государь не уделяет достаточного внимания флоту и не поддерживает его усилий по подъему военно-морского могущества России. Он изложил Траверсе план необходимых, по его мнению, реформ и особенно сетовал на недостаток средств.

В Петербурге Траверсе с семейством разместился в доме, недавно купленном Адмиралтейством специально для министра морских сил. В письме Чичагова от 23 августа сообщается: “Государь Император высочайше повелел купить в казну в Адмиралтейское ведомство каменный дом действительного камергера князя Голицына”[192]. Он находился в четвертом квартале Адмиралтейской части. Окна выходили на Английскую набережную.

Победы на море начинаются с топора дровосека

Адмирал де Траверсе уже четырнадцать лет служит России. Семь лет прошло на Финском заливе, еще семь — на Черном море. Беседы с Чичаговым, длившиеся целую неделю, позволили ему составить полную картину положения дел на императорском флоте. Изучив записку, представленнную новым морским интендантом, генерал-майором Пущиным, Траверсе попросил увеличить средства, отпускаемые на флот: без них не поднять Балтийскую и Черноморскую эскадры, лишившиеся многих кораблей, которые достались либо англичанам, либо Наполеону.

Радостной была встреча с соотечественниками, морскими инженерами братьями Брюн. Вместе с ними Траверсе отправился инспектировать санкт-петербургские верфи: старые адмиралтейские, откуда уже сто лет сходят на воду корабли, и новые, построенные в 1806 г. на Охте. На них кипит бурная деятельность, а с 1811 г., уже при Траверсе, к фрегатам и канонеркам прибавляются линейные корабли. Траверсе затребовал подробный рапорт о состоянии дел на архангельской верфи, в старейшем порту Московской Руси, стоящем на Белом море, куда через несколько месяцев сам поехал с инспекцией, а также в Охотске, что на Тихом океане, куда так трудно доставлять строительные материалы, людей и провизию.

Как северные, так и южные российские верфи сталкивались с одной и той же проблемой — транспортировкой леса. На нехватку хорошей древесины сетовали в своей записке братья Брюн:

“Мы испытываем большую нехватку дубового дерева, несмотря на множество дубовых лесов в различных частях Империи: разведаны они плохо и используются дурно. Деревья из казенных лесов, расположенных в правобережье Волги и у Казани, доставляются в Санкт-Петербург в течение двух лет после порубки, но без них обойтись нельзя, ибо они дают кривую древесину, необходимую для придания фрегатам и корветам наилучшей формы. Смоленские и новгородские леса расположены ближе к нашим арсеналам, но дерево оттуда не подходит из-за своей пористости. Ливонские же и эстляндские леса сведены варварскими вырубками”.

Брюн де Сент-Катрин указывал также на недостаточную квалификацию мастеровых — простых лесорубов, знакомых лишь с употреблением топора. “От топора дровосека до побед на море лежит долгий путь; требуется время и неустанная работа, чтобы его пройти” — таков вывод Траверсе. Вспоминал ли он при этом о деятельности французских министров Шуазеля и Сартина, которые за двадцать лет сделали французский флот сильнейшим в мире, отобрав у Англии первенство на морях?

Траверсе распорядился, чтобы представители адмиралтейства присутствовали при рубке леса. Этот важнейший этап работ должен проходить под непосредственным наблюдением корабельных мастеров. В своей инструкции он указывал:

“Древесину надлежит доставлять не полностью обработанной, в кругляшах, не обдирая луба, ибо сия подкорка надежно защищает дерево от преждевременного высыхания и от глубоких трещин, с которых начинается разрушение; дерево, очищенное от луба, трескается и гнется, меняя даже свою форму. Доставленная на место древесина не должна тут же идти в работу; ее нужно выдерживать не менее года”.

К величайшему своему изумлению Траверсе узнал от Брюна де Сент-Катрин, что в начале 1808 г. Наполеон собирался заказывать в России семидесятичетырехпушечные корабли. В связи с этим проектом Брюн лично составлял записку для маркиза де Коленкура. Соглашением, подписанным в Париже 5 февраля (24 января по русскому стилю) русским послом графом Толстым и французским морским министром Денисом Декре, устанавливалось, что в России будут строиться для французского флота линейные корабли и другие военные суда. Брюн успел получить из Парижа чертежи инженера Сане, но от проекта, к большому разочарованию Коленкура, который был его инициатором, пришлось отказаться из-за нехватки дубовой древесины.

Осенью 1809 г. по распоряжению Траверсе начались работы по модернизации петербургской и архангельской верфей с тем, чтобы сделать их пригодными для строительства линейных кораблей.

Головнин в Японии

С первых своих шагов на министерском посту Траверсе оказался близко связан с судьбой замечательного человека и моряка, которому в будущем было суждено сыграть ключевую роль в организации русских морских экспедиций.

Лейтенант Василий Михайлович Головнин отправился в кругосветное плавание на шлюпе “Диана” в 1807 г. — в это время Траверсе еще служил в Новороссии. Экспедиция Головнина была предпринята на средства частной Российско-американской компании, чьи фактории располагались на Алеутских островах и на побережье русской Америки. В задачу Головнина входило исследование северных районов Тихого океана, где предполагалось наличие еще не обнаруженных островов. Он имел в своем распоряжении меркаторскую карту Тихого океана от Сандвичевых островов до Берингова пролива.

Осенью 1809 г. Головнин прибыл в Петропавловск на Камчатке и оттуда взял курс на Ново-Архангельск, где должен был исполнить коммерческую часть своей миссии. Из этого поселения, основанного русскими в 1799 г. на острове Ситха у берегов Аляски, он отправил донесение в Санкт-Петербург. По получении его министр де Траверсе дал Головнину новые инструкции:

“Отношение ваше от 24 декабря 1809 года на имя Министра Военных Морских Сил надписанное с приложением другого я получил. Предпринятое вами на шлюпе “Диана” в Ситку плавание я одобряю. Причины, к тому вас побудившие, весьма основательны, они доказывают особенное попечение ваше об общей пользе. Вместе с сим я нужным считаю уведомить вас, что Его Императорскому Величеству угодно, чтобы сделано было точнейшее описание Южных Курильских и лежащих напротив Удинского порта Шантарских, а равно и берегов Татарии, и чтобы описание сие поручить произвести вам на шлюпе “Диане”. Сие возлагаемое на вас поручение описано подробно в посланных к вам ныне же бумагах от Адмиралтейств-Коллегий и Адмиралтейского департамента… Я со своей стороны считаю нужным присовокупить токмо, что по случаю продолжающегося разрыва с Англией необходимо нужно вам, не обеспечиваясь, что будете находиться в столь отдаленном краю, иметь во время вашего плавания бдительнейшую осторожность в отношении английских судов, дабы добычею их не сделаться”[193].

Эти инструкции, полученные Головниным 13 марта 1811 г., не отменяли коммерческих заданий, которые он выполнял для Российско-американской компании.

При описании Южных Курильских островов, обширной островной гряды, замыкающей Охотское море, Головнин был взят в плен японцами. Близ Кунашира шлюпка с “Дианы”, на которой находился Головнин, неожиданно села на мель. Как он сам пишет, “с 25 апреля 1811 г. по воле Государя Императора описывал Южные Курильские острова Рашуа, Ушисир, Кетой, Симусир, Тчирпой, Уруп, Итуруп, Чикотан и Кунашир и на сем последнем 11 июля взят обманом японцами в плен”.

На помощь Российско-американской компании рассчитывать не приходилось, все надежды моряков были связаны с правительством, тем более что исполнение правительственных инструкций считалось более важным заданием экспедиции, чем ее торговая миссия. К тому же, экипаж “Дианы” состоял из военных моряков.

Лейтенант Рикорд, избежавший плена (он находился на “Диане”, когда Головнина захватили японцы), решил ехать в Петербург и просить помощи у государя. Хотя значительных сил из-за сложного международного положения на Камчатку отправить не представлялось возможным, Рикорд был все же назначен начальником экспедиции по освобождению Головнина. Траверсе уделял всей этой истории особое внимание.

Поначалу японцы держали пленников в бамбуковой клетке, затем условия заключения стали более мягкими. Головнин сумел завоевать симпатию и уважение японцев, давал им уроки астрономии, помог составить пособие по русской грамматике.

3 октября 1813 г. после двух лет и трех месяцев, проведенных в плену, Головнин, наконец, обрел свободу. Он вернулся в Петербург 22 июля 1814 г. после семилетнего отсутствия — к сожалению не на “Диане”, которая полностью пришла в негодность. Ему был присвоен чин капитана 2-го ранга. Члены его экипажа вернулись позже, им было выплачено их содержание.

Записки Головнина о его путешествии и плене были опубликованы в 1816 г., в 1818 г. вышли в Париже в переводе на французский и были встречены с большим интересом.

Российско-американская компания была основана Григорием Шелиховым и Иваном Голиковым 17 августа 1781 г., еще в царствование Екатерины. При своем возникновении она носила имя Северо-западной компании. Екатерина, однако, отказалась предоставить компании монополию на торговлю пушниной. Только в 1797 г. император Павел даровал компании монополию, а двумя годами позже она стала называться Российско-американской. Она действовала под покровительством государя, привилегии ей были даны сроком на двадцать лет, богатства ее росли и росло влияние России на Американском континенте от Аляски до Калифорнии.

Завоевание Финляндии

После Тильзита отношения России и Швеции претерпели крутую перемену. Александр согласился в 1807 г. отдать Ионические острова, русскую базу в Средиземноморье, но взамен вытребовал себе Финляндию. Зимой 1808—1809 гг. генерал Буксгевден вторгся в Швецию, проведя свою кавалерию по скованному льдами Ботническому заливу. Король Карл XIII был вынужден уступить России Финляндию вместе с близлежащими островами. Аландский архипелаг — пять тысяч островов, расположенных к юго-западу от Финляндии, — стал передовой базой России в Балтийском море.

Александр тем самым завершил начатое Петром Великим завоевание северных территорий. В сентябре 1809 г. во Фридрихе -гаме между Россией и Швецией был заключен мирный трактат, по которому герцогство Финляндское вошло в состав Российской империи.

Тем не менее вскоре Швеция сделалась союзницей России. В Шведском королевстве произошла смена династии. 20 августа 1810 г. французский генерал Жан Батист Бернадот, князь Понте-Корво, был Генеральными штатами избран наследником Карла XIII. Наполеон надеялся, что он вступит с Россией в войну тем более, что большинство шведов не могло примириться с потерей Финляндии, завоеванной некогда св. Эриком.

Но Бернадот вовсе не намеревался начинать свое царствование войной с Россией. Его привлекала Норвегия, отобрав которую у Дании, он рассчитывал подчинить себе весь Скандинавский полуостров.

Паралич морской торговли

У России и Швеции мир. У Франции и Англии продолжается война, и она дает о себе знать всем северным европейским странам. В 1806 г. Англия объявила блокаду всех портов от Бреста до Гамбурга; Наполеон ответил континентальной блокадой, рассчитывая полностью задушить английскую торговлю: с этого времени торговые и любые иные связи с Англией запрещены. Но вести эту экономическую войну без поддержки со стороны России и Швеции невозможно.

Александр формально присоединился к континентальной блокаде в 1807 г., но на деле Россия стала ее придерживаться только в конце 1809 г.; Швеция же согласилась на свое участие в континентальной блокаде в январе 1810 г., порвав свои прежние договоренности с Англией.

Теперь России надо было ждать ответных действий со стороны Англии, для которой паралич внешней торговли обернулся серьезным внутренним кризисом. Именно в это время маркиз де Траверсе был переведен в Санкт-Петербург.

“Запереть Балтийское море”

Вступив в должность министра, адмирал де Траверсе вынужден вновь заниматься защитой Финского залива, чтобы не допустить английские корабли к Санкт-Петербургу. Он принял участие в совещании, где военный министр граф Барклай де Толли, командующий войсками в Финляндии генерал Штейнгель и генералы Милорадович и Витгенштейн обсуждали координацию сухопутных и морских сил. На всем протяжении морской границы от Кронштадта до Улеаборга и по берегам Финского и Ботнического заливов предстояли невиданные по объему работы. Надо было ставить мощные береговые батареи, загораживать фарватеры, особенно вблизи Котки, где начальником Роченсальмского порта служил контр-адмирал Смирнов, защищать проливы у Аландских островов и Ханко, укреплять оборонительные сооружения в Свеаборге, где был комендантом вице-адмирал Саблин и где зимовала большая флотилия под командованием графа Гейдена.

Льды, покрывшие залив в конце осени, служили надежной защитой Санкт-Петербургу до весны 1810 г. Как только море стало освобождаться ото льдов, Траверсе приказал непрерывно крейсировать у входа в залив. Вице-адмирал Спиридов, командир Ревельского порта, должен был выделить корабли для наблюдения за англичанами, которые пытались разместить свои базы в самом сердце Балтики, на островах Готланд и Борнхольм.

Все эти предосторожности были отнюдь не лишними. Уже в апреле русские посланники в Копенгагене и Стокгольме сообщили морскому министру, что английская эскадра из двадцати линейных кораблей и значительного числа фрегатов прошла Зундом. В Балтийском море англичане были в конце мая и в июле направились к Ревелю. Командовал эскадрой вице-адмирал Сомарес, который держал флаг на знаменитой трехдечной “Виктории”.

Санкт-Петербург находился под надежной защитой ста семидесяти кронштадтских батарей, которыми командовал вице-адмирал фон Моллер. Тем не менее, Траверсе, принимая во внимание протяженность оборонительной линии (Финский залив имеет четыреста пятьдесят километров в длину и сто двадцать в ширину), решил внести изменения в систему обороны. В марте 1810 г. он писал Барклаю де Толли:

“Два месяца назад я представил графу Аракчееву следующий проект: ввиду отдаленности побережий, отданных под охрану флота, в целях согласования операций, производимых сухопутными силами, и в связи с невозможностью действовать в тех местах на море я полагаю полезным передать их оборону, а также оборону Архангельска Вашему Высокопревосходительству.

За флотом останется оборона Кронштадта и Ораниенбаума, которым принадлежит ключевая роль в обеспечении коммуникаций и сигнализации. В схожих обстоятельствах на Черном море, в мою бытность там командиром, в моем распоряжении были и все сухопутные силы и я мог ими располагать в зависимости от местных условий и обстоятельств. Я отдаю свое предложение на рассмотрение Вашего Высокопревосходительства”.

Мощная оборона, выстроенная Россией, вынудила английскую эскадру уйти из залива. 10 октября Траверсе получил донесение о том, что Сомарес ведет свои корабли в Англию. Лишь отряд вице-адмирала Диксона был оставлен на зимовку в проливе Каттегата.

После ухода английской эскадры в Лондон направился специальный посланник. Ему было поручено уверить английское правительство в неизменном расположении российского императора, которое он некоторое время вынужден скрывать под маской враждебности. Александр постепенно менял свою политику в отношении Наполеона, так что теперь скорее можно было ждать появления французской эскадры в северных морях.

В декабре 1810 г. в Стокгольм поехал граф Чернышев. На аудиенции у шведского короля он объявил о готовности России крепить континентальную блокаду, а принца-регента неофициально осведомил о том, что Россия не будет против, если Швеция возобновит торговые отношения с Англией. Обеим странам не нужна эта разрушительная для их экономики блокада, и Бернадот готов следовать за Александром, если тот обратится против Наполеона.

Англичане также, что естественно, не оттолкнули протянутую Александром руку, и лондонские переговоры вступили на конкретную почву. Англии нужна селитра, России — свинец и пушечный порох. Швеция может предложить железо, смолу и древесину в обмен на колониальные товары. Все эти торговые обмены совершались под покровом непроницаемой тайны. Наступило время массовой государственной контрабанды. Соблюдая приличия, русская и шведская эскадры с наступлением весны крейсируют в Балтийском море. Впечатляющий масштаб оборонительных приготовлений, проведенных на обоих заливах адмиралом Траверсе, вводит Наполеона на некоторое время в заблуждение.

Летом 1810 г. Россия получила возможность доказать свою “верность” союзническим обязательствам. В письме Коленкура Траверсе от 15/27 августа говорится:

“Господин маркиз, имея честь ответить на ваше послание от 11/23 настоящего месяца, я благодарю вас за своевременное извещение об увольнении от службы господина Спиридова…”[194]

Вице-адмирал Спиридов стал своеобразным козлом отпущения в этой двойной игре: он был уволен за нарушение континентальной блокады. Траверсе воспользовался этим случаем, чтобы назначить пребывавшего в немилости адмирала Сенявина командиром Ревельского порта.

В конце концов Наполеону стало известно о возобновлении торговли между Англией, Швецией и Россией. В шифрованном донесении от 19 вантоза VI года французский консул в Стокгольме господин Делиль сообщал, что английские транспорты прибыли в Архангельск, где грузятся корабельными припасами, и что с той же целью сюда идут голландцы — консулу попали в руки таможенные списки, с которых он сумел сделать копию. Оказалось также, что английские товары попадают в Россию на судах с американским флагом и таким же образом русские товары путешествуют в Англию. Поскольку в Кронштадте вот уже несколько лет американские флаги встречаются чаще других, трудно определить, под каким из них доставлена контрабанда. Попав в Россию, английские товары расстекаются затем в Пруссию и Австрию. Наполеон, обнаружив, что его провели как мальчишку, испытал приступ своей знаменитой ярости.

Алькье, французский посол в Стокгольме, в июле 1811 г. в весьма сухой ноте шведскому министру иностранных дел барону Энгестрему дал понять, что недопустимо сохранять дружественные отношения одновременно с Францией и Англией и безнаказанно нарушать договоренности с Наполеоном. Последовал разрыв дипломатических отношений: в ноябре барон Алькье покинул Стокгольм и обосновался в Копенгагене.

Россия повысила на пятьдесят процентов пошлины на ввозимые товары, чем нанесла серьезный удар по интересам французской торговли. В качестве ответной меры Наполеон отказал банкиру Лафиту в гарантиях на российский заем.

В феврале 1811 г. Наполеон писал Александру:

“Все это наводит на мысль о полной смене политики. Вашему Величеству, без сомнения, ясно, что отказ от союза и разрыв с Тилъзитом означают войну…”

Наполеон по-прежнему горит желанием покончить с Англией, но теперь у него появилась помеха в лице России. Его знаменитая фраза “путь в Англию лежит через Россию” утратила смысл. Наполеон начал приготовления к войне, Россия также не теряла времени.

Коленкур и Лористон

Весной 1811 г. Наполеон отозвал своего посла из Санкт-Петербурга. По мнению императора, Коленкур слишком прижился в России, сделался другом Александра и пошел против интересов Франции в том, что касается польского вопроса. 27 апреля его сменил генерал Лористон.

4 мая в Зимний дворец к столу государя, который прощался с отбывающим во Францию Коленкуром, были приглашены четверо французов. Это новый посол граф де Лористон, прежний посол маркиз де Коленкур герцог Виченский, губернатор Новороссии герцог де Ришелье и управляющий морским министерством маркиз де Траверсе. Все они будущие министры. Траверсе вскоре по указу государя будет назначен морским министром, а трое остальных станут министрами Людовика XVIII. Коленкур получит портфель министра иностранных дел в 1814 г., Ришелье в 1815 г. возглавит кабинет министров, а Лористон в 1820 г. станет министром двора.

Новый французский посол неоднократно принимал участие в военных действиях; с Россией судьба сводила его дважды. В 1806 г. в качестве губернатора Рагузы он во главе трехтысячного корпуса, защищая крепость Старая Рагуза, без особого успеха противостоял на побережье Далмации объединенным сухопутным и морским силам генерала Вяземского и адмирала Сенявина. В 1808 г. он состоял в свите Наполеона на Эрфуртской встрече императоров. Позже он командовал артиллерией Великой армии в битве при Ваграме. Дипломатические миссии и поля сражений в его жизни несколько раз сменяли друг друга.

Перед ним и перед его коллегой, русским послом в Париже князем Куракиным, стоит трудная, почти невыполнимая задача, — сохранить дружественные отношения двух императоров, при том что мир между Францией и Россией висит на волоске. Сказались разногласия по восточному вопросу, по разделу Польши и, самое главное, континентальная блокада.

Родословные книги

В середине ноября 1811 г. маркиз де Траверсе получил извещение о том, что его имя внесено в родословную книгу Воронежской губернии, где у него было имение Гвоздевка, подаренное Павлом:

“Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь. Воронежское губернское правление получило по герольдии указ Правительствующего Сената от 9 октября, чтобы здешнее дворянское депутатское собрание род вашего Высокопревосходительства и детей ваших внесло в родословную книгу в число древних российских дворянских родов, причем приложены копии с рисунка герба и документов. Во исполнение которого о точном оного исполнении с приложением документов и герба сообщено от оного правления здешнему дворянскому собранию”[195].

Герб Траверсе

Чтобы добиться включения в родословную книгу, маркизу де Траверсе надлежало представить документы, удостоверяющие древность его рода. Им были предъявлены письма герольдмейстера Шерена, герцога де Пантьевр, принца де Ламбеска, виконта де Ларошфуко. В предваряющем послании указывается, что “для получения чести ездить в карете короля французского и быть на охоте вместе с Его Величеством надобно было доказать подлинными документами четырехсотлетнее дворянство и что начало сего дворянства потерялось в глубокой древности. Сие в рассуждении фамилии адмирала Прево де Сансак маркиза де Траверсе доказывается следующими документами, коих оригиналы находятся у Его Императорского Величества…”[196]

В 1817 г. имя маркиза де Траверсе будет занесено в родословную книгу Санкт-Петербургской губернии.

Морской министр

Министерства возникли в России недавно, в ходе реформ, предпринятых императором Александром после его восшествия на трон. Манифестом от 8 сентября 1802 г. были упразднены коллегии, созданные еще Петром Великим. Девять коллегий были заменены министерствами Военно-Морских сил, иностранных дел, внутренних дел, финансов, юстиции, народного просвещения и военным. Организация власти в России претерпела серьезные изменения.

В Министерство Военно-Морских сил вошла старая Адмиралтейств-коллегия, которая отвечала за финансы, за строительство и содержание портов и корабельного состава; ее возглавлял известный ученый Гаврила Андреевич Сарычев. В ведение Адмиралтейского департамента, начальником которого был Петр Кондратьевич Карцев, входило общее управление флотом.

Первый морской министр, адмирал Мордвинов, выдающийся флотский офицер, имел склонность к политической экономии, которой по преимуществу и занимался не без ущерба для собственно флота. Он был уволен через три месяца после вступления в должность.

Его сменил адмирал Павел Чичагов; четыре года он возглавлял министерство в качестве управляющего, министром он был назначен в ноябре 1807 г., а осенью 1809 г. сдал дела Траверсе и, формально сохранив звание министра, отправился к семье своей жены в Англию.

Указом Его Императорского Величества от 22 ноября 1811 г. его высокопревосходительство адмирал маркиз де Траверсе был назначен морским министром.

Еще раньше, в январе 1810 г. маркиз вошел в число тридцати пяти членов Государственного Совета — это сравнительно новая институция, созданная по инициативе графа Сперанского[197]. Члены Совета назначались императорским указом, Совет обладал правом совещательного голоса как в области законодательства, так и по всем тем вопросам, по которым государю угодно узнать его мнение.

Через восемнадцать месяцев после назначения в министерство, а именно 22 мая 1811 г., в награду за успешное и ревностное исполнение своих обязанностей маркиз де Траверсе был удостоен ордена Александра Невского с бриллиантовыми украшениями.

Кабинет морского министра

Маркиз де Траверсе первым из морских министров России перенес свой кабинет в здание Адмиралтейства, значительно перестроенное в 1806 г. под руководством архитектора А.Д. Захарова. От его первоначального облика мало что осталось: рвы были осушены и весь ансамбль приобрел тот величественный и суровый вид, который характерен для русского классицизма той эпохи.

Рядом с главным зданием появились два новых флигеля и колоннада. Кабинет министра располагался в правом флигеле, из окон открывался вид на левое крыло Зимнего дворца, на площадь Главного штаба и на Неву[198]. Траверсе обычно работал в маленькой комнате, предпочитая ее находившемуся рядом роскошному залу, где проводились совещания. Зал отделан под мрамор, колонны в коринфском стиле, потолок в форме купола. Рядом с этим огромным помещением был личный кабинет государя. Он нередко работал здесь со своим министром. Тут же библиотека, которую Траверсе значительно пополнил книгами по истории флота, тактике и кораблестроению.

В левом флигеле находилось Училище корабельной архитектуры, учрежденное императором Павлом.

В центре ансамбля вздымается к небу красивая квадратная башня в тридцать три сажени (семьдесят метров) высотой. Монументальная арка главного входа украшена статуями Ахиллеса, Аякса, Пирра и Александра Македонского, поддерживающими небесную сферу. Над ней проходит галерея из двадцати восьми колонн, на которую выходили музыканты, дувшие в трубы. На адмиралтейском шпиле воздвигнут золоченый корабль, он кажется плывущим по облакам, как по волнам.

На месте рвов разбили сад, но Адмиралтейство по-прежнему выполняло функцию огромного арсенала, где строятся корпуса кораблей, от семидесяти- до стадесятипушечных. В нескольких десятках метров от царского дворца в мастерских и магазинах изготовляется и хранится все, что нужно для флота. Верфи тянутся от здания Адмиралтейства до берега Невы — набережной здесь в то время не было.

Именно в этом здании новый министр ревностно принялся за порученное ему дело. Ближайших помощников у него двое: управляющий его кабинетом полковник Панков и Харитоневский, секретарь. Маркиз уже в полном объеме овладел русским языком; по-русски он отдает распоряжения и приказы, которые Панков записывает и доводит до сведения адресатов.

Харитоневский ведет всю многочисленную корреспонденцию министра. Пока Траверсе пребывал в этой должности, в делах морского министерства царил образцовый порядок.

Корвет “Шагин-Гирей”

В конце весны 1811 г. маркиз получил один за другим два письма из Николаева, от капитана Стулле и от своего старшего сына — с докладом о столкновении с турками.

Небольшая эскадра под командованием капитана 1-го ранга Быченского захватила у Пендераклии турецкие фрегат и корвет.

Успех операции был обеспечен умелыми действиями экипажа семидесятичетырехпушечного линейного корабля “Анапа” под командованием капитана 2-го ранга Стулле и, в особенности, — смелостью и искусством Александра Ивановича Траверсе, командира канонерской лодки № 75. Ему сдался турецкий корвет “Шагин-Гирей”, над ним подняли Андреевский флаг.

В рапорте Стулле говорилось, что Александр-старший Траверсе был послан “на корвет для поднятия российского флага на вооруженном катере”, что он “показал свою расторопность и присутствие духа, поднял флаг и, отобравши все оружие, привез ко мне на корабль турецкого капитана с офицерами, с 92 человеками команды и одного гауша-адъютанта, посланного от капитан-паши с депешами”[199].

Стулле особенно выделял выдающуюся роль молодого Траверсе в этой операции.

Имя корвета менять не стали: это имя крымского хана, после отречения которого от власти в 1783 г. Крым отошел России. Александр Иванович был назначен капитаном “Шагин-Тирея” и командовал им до 1814 г. Стать капитаном в двадцать лет — большая честь для молодого офицера. В доме на Английской набережной радостно отпраздновали это событие.

Газеты во всех подробностях описывали победу русских кораблей на Черном море.

Верфи не должны простаивать

В архивах Военно-Морского флота сохранились сведения о состоянии Балтийского флота к началу войны 1812 г.[200]

Из сорока одного линейного корабля, состоявшего в штате, к обороне залива были пригодны только девять; еще восемь строились и четыре использовались в качестве понтонов. В Архангельске в исправности находились одиннадцать кораблей и четыре служили понтонами. Десять кораблей по-прежнему находились в Портсмуте в плену у англичан, а корабли, оставшиеся в Средиземном море, были переданы Франции, которая так и не выплатила обещанной компенсации.

Оборона Санкт-Петербурга зависит от состояния сил на Балтике. Заняв пост министра, Траверсе немедленно приступил к активизации работ на верфях. Уже в 1811 г. заканчивалась постройка четырех семидесятичетырехпушечных линейных кораблей. В мае в новом Адмиралтействе сошли со стапелей “Чесма”, “Мироносец”, “Норд-Адлер” и “Принц Густав”, в июле в Кронштадте закончилась оснастка фрегата “Феникс” и шхуны “Стрела”. Но этого мало, и на верфях закладываются еще три семидесятичетырехпушечных корабля, “Юпитер”, “Три Святителя” и “Нептун”, а также два сорокачетырехпушечных фрегата, “Архипелаг” и “Ав-троил”, которые будут спущены на воду семь с половиной месяцев спустя. На Охте строится тридцатидвухпушечный фрегат “Поллуке” и несколько малых судов, удобных для плавания по заливу. С началом войны эти работы замедлились. Многие суда, заложенные на санкт-петербургской и архангельской верфях, будут достроены лишь через три или четыре года. Так, работы на семидесятичетырехпушечном “Петре”, начавшиеся в декабре 1811 г., закончились только в августе 1814 г.

Маневры и еще раз маневры

Возглавив морское министерство, Траверсе помимо улучшения материальной части флота деятельно занялся вопросами обучения офицерского состава и реорганизацией всего офицерского корпуса.

Государь одобрил создание специального комитета под председательством Траверсе, в который вошли адмирал Макаров, вице-адмирал Карцев, генерал-интендант Геринг, генерал Пущин, генерал-майор Чирков и интендант Папков.

Комитет предложил разделить личный состав флота, а также служащих обеих коллегий Адмиралтейства на экипажи, бригады, батальоны и роты; это предложение было утверждено государем. Такая реорганизация личного состава, вошедшая в силу в 1810 г., связана с климатическими условиями России. Корабли вынуждены зимовать в портах, где они разоружаются и с них снимается большая часть такелажа — дважды в год, весной и осенью, приходится заниматься этой трудоемкой работой. Экипажи кораблей на время зимовки помещаются в казармы, численность “экипажа” как структурного подразделения от тысячи до полутора тысяч человек.

По новой системе Балтийский флот имел пятьдесят два корабельных экипажа и восемь гребных, Черноморский флот — соответственно тридцать один и четыре, Каспийская флотилия — три. В морской артиллерии было шесть бригад: четыре на Балтике и две на Черном море, в каждой бригаде по пять рот. На Каспии — одна рота.

Экипажи Балтийского флота размещались в Кронштадте, Фридрихсгаме, Роченсальме, Свеаборге и Ревеле, Черноморского—в Николаеве и Севастополе.

Формируя учебные эскадры или эскадры для походов в Средиземное море или Тихий океан, на суда назначали моряков из различных экипажей[201].

Когда Траверсе начал управлять министерством, на флоте служили всего двадцать восемь тысяч человек, включая офицеров, унтер-офицеров и матросов. На службе в морской артиллерии состояли четыре тысячи человек.

* * *

При Траверсе возродился гвардейский экипаж, существовавший при Петре I и ликвидированный после его смерти. В него вошли команды императорских яхт. Численность этого экипажа, образованного 16 февраля 1810 г., — четыреста человек, разделенных на четыре роты. Базировался он в Санкт-Петербурге.

Нововведения появились и в морской форме. Цвет мундиров остался прежним — зеленым, но были введены эполеты с бахромой, которые поначалу носили на одном плече, а с 1811 г., т.е. уже при Траверсе, — на двух. У адмиралов чины обозначались черными орлами. Шпага сохранялась только для парадного мундира, в повседневном обмундировании ее заменил кортик.

Желая поставить на более высокий уровень подготовку экипажей, Траверсе особенно подчеркивал роль маневров:

“Практика необходима моряку, без практики и учения никому не стать ни славным адмиралом, ни добрым капитаном. Слава и величие английского флота проистекают не иначе, как из его постоянных упражнений. Французский флот, за исключением отдельных гениев (которые, впрочем, также обязаны своими успехами частому участию в деле), выказал себя во всем блеске лишь с той поры, как стал постоянно производить на море эволюции целыми эскадрами. Развив до наивысшей ступени искусство маневра, французы смогли не только противостоять непобедимым дотоле британским морякам, но и превзошли их.

Надобно как можно лучше использовать краткое время, отпущенное на летние кампании — с конца мая по начало августа. Эскадрам, выходящим в море, следует производить совместные эволюции и учебные бои. Все моряки должны пройти через испытания маневрами. Они должны уметь быстро отдавать паруса, брать их на гитовы, крепить к реям, ставить стеньги — одним словом, оказывать себя во всех экзерцициях, имеющих касательство к маневрам и к бомбардировке.

По возвращении из кампании на рейде надлежит совершать упражнения с якорем и со сменой позиции в предвидении различных случаев обороны и нападения на неприятеля”.

За всеми этими весьма вескими соображениями чувствуется многолетний опыт испытанного моряка, твердо решившего поставить на иной уровень весь российский флот.

Из рассказа декабриста М.А. Бестужева ясно следует, какое большое значение морской министр придавал подготовке кадров для флота:

“На главном экзамене, где мы почти двое с князем А. Шаховским отвечали на высшие вопросы… мы так понравились маркизу де Траверсе, впервые бывшему на экзамене, что князя Шаховского, меня и Лермонтова он назначил для отправления в Париж в политехническую школу”[202].

Новая угроза заливу

Конец 1811 г. прошел, казалось бы, под знаком перемен к лучшему. В Париже на официальном приеме 25 декабря посол Куракин провозглашает тост за нерушимую дружбу императоров Франции и России. В Санкт-Петербурге Лористон уверяет царя в мирных намерениях Наполеона, который тем временем формирует свою Великую армию. К французским полкам добавляются части из Саксонии, Баварии, Вестфалии, Голландии, Польши, Хорватии, Швейцарии, Неаполя, Испании, а также вспомогательные войска из Пруссии и Австрии, некогда верных союзников России. Батальоны прибывают со всей Европы, от участия в Великой армии уклонились только Швеция и Турция. Бернадот заключил союз с Россией, а новый турецкий султан Махмуд, затаив против Франции смертельную обиду, согласился с условиями Бухарестского мира, предложенными Кутузовым — несмотря на все усилия французского поверенного в делах, господина де Ла Тур-Мобура. В игре, разыгрываемой Наполеоном, двумя пешками стало меньше.

Зимой 1811—1812 гг. происходит поспешная мобилизация войск. Необычно рано, уже в феврале состоялся выпуск курсантов Морского корпуса — по приказу Траверсе они были сразу распределены по кораблям.

У маркиза все больше оснований для тревоги; сведения, которые он получает из Лондона и Парижа, противоречат друг другу. “Таймс” утверждает, что Наполеон решил овладеть всем южным балтийским побережьем вплоть до Данцига, Кенигсберга и Мемеля. Французские газеты дают решительное опровержение: Франция стремится не к аннексии, а лишь к тому, чтобы окончательно парализовать английскую торговлю.

План Наполеона состоит в том, чтобы обеспечить поддержку с моря левому крылу своей наступающей на Россию армии. На смену английской угрозе Балтике явилась французская. Располагая весьма внушительной флотилией в две тысячи легких судов, в том числе двумя сотнями канонерских лодок, Наполеон может, не ослабляя оборону берегов, послать мощную эскадру в Балтийское море. России приходится серьезно опасаться появления у своих берегов этой “Булонской флотилии”, которая была создана для так и не состоявшейся высадки в Англии.

Бернадот, новый союзник Александра, твердо и решительно противодействовал воинственным планам Наполеона, о которых он был хорошо осведомлен, благодаря многочисленным агентам в Париже и прекрасно налаженной службе связи. О всех новостях он немедленно осведомлял русское правительство через своего министра иностранных дел графа Энгестрем и полномочного представителя Швеции в Санкт-Петербурге графа Карла Акселя Левенхельма. Полученные от них сведения подтверждались донесениями русского посла в Стокгольме графа Николаи.

Граф Энгестрем 3 марта 1812 г. сообщал в Россию о готовящемся во Франции прорыве в Балтийское море:

“Французский император намерен направить в Балтийское море Шлезвигским каналом сильную эскадру канонерских лодок. Она должна прикрывать левый фланг французской армии, наступающей на Россию. Для России важно не выпустить эту эскадру из пролива. Весьма желательно, чтобы наши страны действовали для достижения этой цели совместно… Пусть Россия направит в пролив свои военные корабли, бриги и канонерские лодки: у французов, если они встретят у входа в пролив русские и шведские флаги, это отобьет охоту прорываться в Балтийское море. Мы всегда готовы действовать с Россией рука об руку. Нельзя терять времени…”

Весной 1812 г. Румянцев и Левенхельм скрепили своими подписями русско-шведское соглашение, за которым последовало соглашение с Англией. Путь в Балтийское море для Наполеона оказался перекрыт.

В Санкт-Петербурге приняли решение увеличить гребную эскадру. На флот впервые были отпущены значительные суммы. Однако граф Гурьев, министр финансов, не торопился их выделять. Траверсе писал ему 28 марта:

“Имея в виду назначенную для здешнего флота кампанию, я почел необходимым довести о сем… и его Императорское Величество сию мысль мою утвердить соизволил, предоставив мне отнестись о том к Вашему Превосходительству. И я, исполняя сию Высочайшую волю, присоединяю вместе повторение покорнейшей моей просьбы о снабжении Морского департамента денежною суммою для важных и отлагательства времени не терпящих расходов”[203].

На верфи нового Адмиралтейства и на охтенской были заложены шестьдесят новых канонерских лодок. У них мелкая осадка и они даже при полной нагрузке могут свободно ходить по мелководью, в том числе по рекам, они имеют две мачты с латинским вооружением и три пушки, две на носу и одну на корме. Они были построены по планам инженера Брюна де Сент-Катрин и под руководством Исакова и Разумова в небывало короткие сроки, между мартом и маем 1812 г.

Закладная доска брига “Феникс”

По распоряжению Траверсе в киль каждой канонерки были встроены латунные “закладные доски”. На лицевой стороне доски, хранящейся в Военно-Морском музее Санкт-Петербурга, выгравировано: “3: пушечн: Кононир: Лодокъ 30 заложены 1812 года съ 20 Марта по 21 Апреля”. По периметру: “въ С.П.Б. въ Нов: Адмирт км Исаковым”. На оборотной стороне: “въ Присутствии Г. Министра Адмирала и Ковалер Маркиза де Траверсе”[204].

Подобные доски закладывали в новые суда еще со времен Петра Великого, но раньше на них изображался царский портрет. Только при Траверсе возникло обыкновение давать на них опознавательные характеристики судна.

Вместе со вновь построенными лодками численность Балтийской гребной эскадры возросла до трехсот девяти единиц.

С санкции государя Траверсе распорядился вооружить новые канонерки пушками, снятыми с кораблей в Санкт-Петербурге, о чем поставил в известность Барклая де Толли.

Оборона залива оставалась главной заботой Траверсе. 22 и 23 февраля министр распорядился, чтобы все канонерские лодки были готовы выйти в море, как только оно очистится ото льдов. Генерал-лейтенант Пущин должен подготовить сорок канонерок, стоящих на якоре в Санкт-Петербурге. На другом конце Финского залива вице-адмирал Саблин готовит восемьдесят канонерок, зимующих в Або, а в Ревеле вице-адмирал Сенявин вооружает небольшую эскадру.

В июне последовали приказы, касающиеся обороны Санкт-Петербурга. Несколько кораблей были высланы для крейсирования в районе Кронштадта. В приказе от 21 июня главному командиру Кронштадтского порта вице-адмиралу фон Моллеру министр пишет:

“По случаю начатых с Францией неприятельских действий Государь Император Высочайше повелеть мне соизволил принять все меры осторожности в рассуждении Кронштадта, дабы содержать его как со стороны моря, так и состоящих при оном укреплений в совершенной готовности военному времени соответственной… А на следующий день добавляет, что военные суда, назначенные в крейсерство, должны иметь плавание к западу до Красной горки и Долгого Носа, а на случай плавания каких-либо французских судов брать оные, поражать и истреблять…”[205]

Английские офицеры, отстраненные от службы в русской армии после Тильзита, вернулись к прежним обязанностям. 14 марта Траверсе дал соответствующее распоряжение Адмиралтейств-коллегий. Тем самым Тет, Кроун и Грейг, которые провели четыре года в Москве, Белли — в Саратове, Браун и Эллиот — на самых дальних границах империи, получили прежние посты, а некоторые были повышены в должности. Семилетний Иван Браун был принят в Морской корпус.

14 марта морской министр объявил о новых назначениях. Парусную эскадру Балтийского флота возглавил адмирал Тет, его заместителем стал контр-адмирал Грейг; гребную эскадру — вице-адмирал фон Моллер, парусную эскадру, приписанную к Архангельску — вице-адмирал Кроун с заместителем в лице контр-адмирала Клокачева.

Нельзя не отметить, что назначение на высокие посты англичан вызвало недовольство среди офицерского корпуса и многие недоумевали, почему оказались обойдены такие прославленные флотоводцы, как Ушаков и Сенявин. В Главном штабе эти распоряжения встретили глухой ропот.

* * *

6 апреля 1812 г. Россия официально заявила о своем выходе из континентальной блокады. Траверсе отдал распоряжение начальникам портов не препятствовать заходу в них судов под английским флагом. В записке, адресованной Сенявину, он уточнял, что английские суда должны пользоваться теми же правами, что и суда других стран. В письме, направленном в Архангельск, адмирал Спиридов извещался о том, что с Лондоном восстановлены дружеские отношения.

Кампания в этом году открылась поздно, только 4 мая. Небольшая эскадра в составе корвета, шлюпа и брига отправилась крейсировать в Балтийское море. Капитан Тулубьев на фрегате “Амфитрита” в сопровождении брига “Меркурий” вышел в море для преследования французских и датских корсаров, получив приказ очистить от них Балтику от Ревеля до Свеаборга и захваченных корсаров отводить в Ригу или в любой близлежащий порт.

Разрыв между Парижем и Санкт-Петербургом

С началом 1812 г. во французской общине в Санкт-Петербурге нарастало чувство тревоги. Граф Лористон все реже приглашался ко двору. Тем не менее в феврале в Москве только и говорили о скором представлении корнелевского “Цинны” французской труппой, где роль Эмилии должна была исполнять знаменитая мадемуазель Жорж.

В конце марта государь в последний раз дал аудиенцию графу Лористону.

Императорские войска выступили из Санкт-Петербурга. Государь прибыл в апреле в Вильно в расположение главной квартиры, чтобы находиться поблизости от места главных событий. 12 (24) июня Великая армия форсировала Неман.

Сообщения о начале войны с Россией появились во французских газетах 26 июня (8 июля). В номере 190 “Монитора” бюллетень о Великой армии предварялся коротким извещением: “Князь Куракин затребовал свои паспорта, что означает разрыв дипломатических отношений. С этого времени Франция находится в состоянии войны с Россией”.

Министр иностранных дел граф Салтыков обратился к Траверсе с просьбой подготовить для отъезжающих дипломатов военный корабль:

“Милостивый Государь Маркиз Иван Иванович! Честь имею сообщить Вашему Высокопревосходительству, что бывшие при высочайшем дворе Французский посол Граф Лористон, Чрезвычайные посланники и полномочные министры Баварский Кавалер де Бре, Вестфальский Барон Буш де Гюнефелъд, Виртембергский Граф Фроберг и Неаполитанский поверенный в делах Кавалер де Бранчиа с находящимися при них чиновниками и прислугою, возвращающиеся ныне по случаю начавшейся войны восвояси, по высочайшему повелению должны отправиться из России морем и именно из Ораниенбаума. Вследствие сего Его Императорскому Величеству угодно, чтобы для отъезда оных особ и для доставления их в тот порт за границею, в который они переехать пожелают, было приготовлено военное судно”[206].

Секретарь французского посольства господин де Сен-Жене представил в Адмиралтейство список отъезжающих из России, в нем пять сотрудников посольства и десять слуг графа Лористона. Среди французов, покидавших Россию, был и господин де Лессепс, в прошлом консул Франции в Кронштадте, с женой и пятью детьми.

11 июля ночью фрегат “Кастор” и корвет “Мельпомена” в сопровождении двух грузовых судов, под белыми флагами, вышли в море из Ораниенбаума (порт к западу от Санкт-Петербурга, напротив Кронштадта) и взяли курс на Пиллау в восточной Пруссии. Перед тем, как сойти на берег, граф Лористон вручил командиру “Кастора” капитану Нестерову письмо для маркиза де Траверсе, в котором выражалась благодарность за заботы, проявленные министром при эвакуации посольства, и за благожелательность и корректность судовых экипажей. Затем Лористон отправился в действующую армию.

Через несколько дней был эвакуирован персонал французских консульств, действовавших в нестоличных городах.

Канонерские лодки открывают кампанию

В планы Наполеона входил захват Риги, расположенной в глубине огромного залива, что сообщало ей важное стратегическое значение. Вице-адмирал Шешуков ожидал подкрепления в количестве ста канонерских лодок, необходимых для обороны Риги, а также Виндавы и Либавы, последних русских портов перед границей с Пруссией.

Траверсе распорядился уже в мае направить туда две эскадры канонерок под командованием капитанов Казанцова и Сульменева. Их экипажи были специально обучены, их можно было использовать и как пехотные войска. В приложении к ответу на запрос военного министра Барклая де Толли из Вильно морской министр 22 мая писал:

“Отправлено: 10 мая из Кронштадта фрегат Амфитрида и бриг Меркурий под командой флота капитана Тулубmева и к ним присоединится из Свеаборга корвет Помона… 16 и 18 мая из С. Петербурга первый отряд из 40 больших канонирских лодок, состоящий в Ригу под командою флота капитана Казанцова”[207].

В операциях по укреплению обороны Финского залива оказалось одно слабое звено. По достигнутой между Санкт-Петербургом и Стокгольмом договоренности русские, шведские и финские войска должны были сосредоточиться на Аландских островах: оттуда их надо было перебросить на южный берег залива, куда шел из Петербурга генерал Витгенштейн. Но генерал Штейнгель напрасно ждал в Свеаборге шведских частей. В июле он сообщал Траверсе:

“Французами неприятельские действия начаты, и чтобы исполнить повеление Наследного Принца Швеции [Бернадота] в рассуждении амбаркируемого корпуса, я тотчас сообщил генералу Сухтелену; но к крайнему моему удивлению, возвратившийся от него курьер не привез мне никакого ответа относительно каких-либо распоряжений насчет войска, что, как мне казалось, непременно бы быть должно. Я слышал стороною, что в Швеции народ не намерен давать войска и деньги на заграничные предприятия… Оставление меня без ответа генералом Сухтеленом в самом нужном случае поколебали мое мнение и я решился довести обстоятельства сии до сведения Вашего Высокопревосходительства тем более, что войска у Гельсингфорса собранные не малых требуют издержек”[208].

В Швеции большинство населения было против совместной русско-шведской операции. Конвенция, заключенная в марте предыдущего года, окончательно закрепила Финляндию за Россией. С потерей Финляндии Швеция примирилась весьма неохотно и не испытывала желания сражаться бок о бок с русскими за своими границами.

Планы пришлось срочно менять: неиспользованные в общей со Швецией операции части теперь направлялись в Ригу, где должны были пополнить корпус генерал-лейтенанта Эссена, доведя его численность до восемнадцати тысяч солдат. Восемь тысяч солдат, в том числе расквартированные в Або и на Аландах, погрузились в Свеаборге на корабли эскадры адмирала Тета, но мелководье не позволило провести выгрузку с больших кораблей в Риге, и они проследовали в Ревель. Уже через три дня после того, как генерал Штейнгель на “Храбром” вышел из Свеаборга, а именно 27 августа он уже вступил в бой. Французский штаб докладывал:

“2 сентября, прибыв под Ревель, финский отряд под командованием графа Штейнгеля смелым маневром рассеял резервы, и Макдональд был вынужден отправить подкрепления Граверту в Дунабург, что не позволило ему обойти Витгенштейна с фланга”.

Дело в том, что Макдональд, двигаясь из долины Немана, выделил дивизию прусского генерала Граверта для действий против Риги. Столкнувшись с двойной линией обороны, Граверт ограничился захватом порта и крепости Дюнамунде на левом берегу Двины. С этого важного стратегического пункта французы могли угрожать непосредственно Санкт-Петербургу и осложнять коммуникации между Россией и Англией.

Решающую роль сыграла быстрота действий Тета. Части из Финляндии появились как нельзя вовремя и позволили Витгенштейну удержать линию обороны против франко-прусских войск, которые рвались к Риге, чтобы оттуда двинуться на Санкт-Петербург. Но они не смогли сломить сопротивление финской кавалерии, поддержанной драгунами и казачьими частями Лощилина.

В какой-то момент французская угроза столице все же казалась вполне реальной. Швейцарский лейтенант Гаспар Шумахер[209], служивший в штурмовой колонне, двигавшейся на Санкт-Петербург, оставил воспоминание об этой кампании:

“7 августа мы вошли в соприкосновение с русской армией генерала Витгенштейна и нанесли ей чувствительные потери. До Санкт-Петербурга оставалось сто двадцать лье, и мы стремились как можно быстрее достичь этой императорской резиденции. Но, к сожалению, мы встретились с весьма серьезными препятствиями. Все наши припасы были захвачены казаками. Наша армия слабела в то время, как русская усиливалась. Командующий был вынужден отменить наступление на Санкт-Петербург и отвести армию в Полоцк, город, расположенный на Двине, большой судоходной реке, связанной навигацией с Ригой”.

Флотилия русских канонерок, войдя в Двину, вынудила армейский корпус, в котором служил Шумахер, двинуться к Вильно.

Русская эскадра, соединившись с английской эскадрой контр-адмирала Мартена, доставила в Ригу провиант и боеприпасы, тогда как казаки отбили у французов конвой с продовольствием.

Канонерские лодки, устраивая засады у островов или излучин, сильно досаждали противнику. При этом они не ограничивались оборонительными действиями. Капитан 1-го ранга Егор Развозов во главе эскадры из восемнадцати канонерских лодок, поддержанный доблестными капитанами-командорами Иваном Биршетом и Владимиром Рентелем, в результате четырех успешных операций против пруссаков на реке Аа вблизи Митавы, нанес им тяжелые потери, захватил батареи и в конце концов заставил сдаться целый прусский отряд. Моряки не щадили жизни, не позволяя пруссакам возводить батареи, под прикрытием которых они могли бы спокойно передвигаться по рекам. Капитаны Рикорд и Рентель вели с противником отчаянные бои в первых числах июля: паруса их судов были буквально изрешечены ядрами и пулями.

Генерал-адъютант Паулуччи направляя в 1813 г. морскому министру список офицеров, заслуживающих быть отмеченными, возвращался к событиям прошлого года:

“В прошлом лете по приближении неприятельских войск к городу Риге и Динаминдской крепости на расставленных по реке Двине и вверх по оной до порогов, а от Динаминдской крепости по реке Аа и Митаве до Воронова круга военных судах и канонерских лодках отрядные и дивизионные командиры неутомимым их старанием и деятельным исполнением распоряжений Главного командира Ригского порта Вице-Адмирала Шешукова, пресекали неприятелю все способы к переправе на другую сторону Двины к Риге и Динаминдской крепости, и некоторые из них отличились храбростию в сражениях”[210].

Три дня под Полоцком шло ожесточенное сражение, с обеих сторон было много убитых и раненых. В записках Шумахера читаем:

“Нам пришлось оставить русским множество наших раненых и больных. Они, однако, в отличие от испанцев обращались с ними гуманно. К чести русских, они не отличаются свойственной варварам мстительностью, хотя многие из населяющих Россию народов, например казаки и башкиры, склонны к грабежам. Русский солдат, особенно в последнее время, строго соблюдает дисциплину”.

В связи с этим свидетельством швейцарского офицера надо отметить, что Траверсе настоятельно требовал, чтобы с ранеными и пленными французами обращение было мягким. Регулярные войска требования, как правило, выполняли, несмотря на всю ожесточенность этой небывало кровопролитной войны.

Иван Иванович Траверсе постоянно оказывал помощь попавшим в плен французам, в том числе и деньгами. В письме к брату Огюсту он просил его обратиться к аббату Николю[211], бывшему проездом в Париже и имевшему при себе долговую расписку на три тысячи рублей, которые были одолжены Мельхиору де Ла Тур д'Овернь, когда он пребывал в плену в России, на неотложные нужды и на возвращение на родину. Траверсе, конечно, знал, что многие его родственники находятся в рядах наполеоновской армии. Из письма, которое Франсуа Эннекен де Френель послал своей жене из Смоленска 11 октября, явствует, что по крайней мере один из кузенов русского морского министра служил в Великой армии: “Я не смог передать письмо Деплас Эмару Прево Сансаку де Тушенбер. Никто не знает, что с ним; он был ранен 1-го, отправлен в тыл, куда, не знаю; награжден крестом”[212].

Санкт-Петербург переживал тревожные дни. Государь прогневался на вдовствующую императрицу, которая собиралась, взяв с собой сыновей, покинуть столицу. Никаких разговоров об отъезде царствующей фамилии быть не должно — это вызовет панику и не только в городе, но и во всей России. Но страх перед возможным наступлением французов на Санкт-Петербург не исчезнет, пока Наполеон будет находиться в России.

Действия моряков на суше во время Отечественной войны 1812 года

Отечественная война — именно так русские называют войну, которую они вели с Наполеоном в 1812 г.

Военно-Морские силы активно участвовали в защите Родины. Если Балтийский флот в основном занимался обороной Финского залива и блокадой неприятельских портов, то экипаж Черноморского флота и Гвардейский экипаж несли понтонную службу и подчас сражались бок о бок с пехотинцами.

Черноморский флотский экипаж получил в июле 1812 г. приказ министра Траверсе присоединиться к Дунайской армии. Четыреста лучших моряков под командованием капитана 2-го ранга Додта погрузились в Севастополе на фрегат “Айлея” и транспорт “Лиман”; не заходя в Одессу, где свирепствовала чума, суда направились к Аккерману в устье Днестра — здесь экипаж вошел в состав армии адмирала Чичагова. Некоторые отряды моряков присоединились к армии Барклая де Толли и к корпусам генералов Тучкова, Бахметьева и Винценгероде. В дальнейшем они проделают все зарубежные кампании и войдут вместе с царем в Париж. Главной их задачей было строительство мостов и переправ на реках и их последующее уничтожение, чтобы ими не воспользовался неприятель. Работа важная, но тяжелая, неблагодарная и незаметная.

Гвардейский экипаж под командованием капитана 2-го ранга Карцова и юных капитан-лейтенантов — Римского-Корсакова, Козакова, Ушакова, Дубровина, Титова, Хмелева — впервые принял участие в боевых действиях в сражении под Красным близ Смоленска в августе 1812 г. Как и у моряков-черноморцев, основной их задачей было наведение переправ и их последующее уничтожение. Их героическая работа спасла жизни многих солдат.

После взятия Смоленска французская армия двинулась на Москву. Неподалеку от старой российской столицы у речки Колоча 26 августа (7 сентября) произошло кровопролитное Бородинское сражение[213]. Отряд матросов под командованием мичмана Лермонтова, действуя в качестве инженерного подразделения в составе егерского полка, доблестно оборонял от войск Евгения Богарне мост через Колочу. Одиннадцать матросов нашли здесь смерть.

Моряки Гвардейского экипажа отличились также в битвах под Лютцином и Бауценом и особенно в битве при Кульме в августе 1813 г., когда в составе корпуса Остермана-Толстого, поддержанного фон Ноллендорфом, они отразили наступление генерала Ван-дама и дали возможность оправиться деморализованной основной группе войск. Как и моряки-черноморцы, гвардейцы закончили свой поход в Париже.

Морские полки также принимали участие в Отечественной войне. 9 февраля 1811 г. Траверсе издал приказ о включении трех полков морских пехотинцев в 25 дивизию и четырех полков — в 28-ю. 16 марта 1813 г. к сухопутной армии были присоединены батальон Каспийской флотилии и рота Охотской.

Русский флот за время Отечественной войны вписал одну из самых блестящих страниц в свою историю.

* * *

Наполеон также включил в состав Великой армии роту морских гвардейцев из двухсот человек и батальон Булонской флотилии численностью в тысячу человек, к которым присоединилась тысяча французских и голландских моряков из флотилии вице-адмирала Ван Хела. Они обеспечивали переправы французской армии через большие реки — Дунай, Днепр, Березину и своевременное снабжение войск, далеко оторвавшихся от своих баз.

Справившись с кремлевским пожаром, Наполеон вооружил две флотские роты полевой артиллерией, обнаруженной в московском арсенале — двенадцатью пушками и четырьмя гаубицами.

В “Мемориале Святой Елены” Наполеон раскрывает планы, которые он связывал с элитным корпусом, сформированным из морских гвардейцев:

“У русских флот является частью армии, что дает неоценимую возможность использовать его для двух целей. Я задумал сделать нечто подобное, но сколько же мне встретилось препятствий, сколько предрассудков пришлось рассеивать, сколько упорства проявить, чтобы завербовать этих бедных матросов, одеть их в форму, обучить!

Я все испортил, твердили мне. А однако сколько же от них было пользы! Что за счастливая мысль получить двойную службу за одно и то же жалование. Как матросы они не стали хуже, а солдатами оказались превосходными. По мере надобности они бывали матросами, солдатами, артиллеристами, понтоньерами, кем угодно.

Если бы на флоте вместо бесконечных возражений я нашел кого-нибудь, кто усвоил бы мою мысль и развил ее, чего бы только мы не смогли достичь; но за все время моего царствования на флоте не оказалось ни одного человека, который бы смог преодолеть путы рутины и стал бы творцом. Я так и не встретил никого, кто бы растолковал морякам мою мысль и призвал их к действию…”

В 1829 г., читая в своей Романщине наполеоновский “Мемориал”, Траверсе будет надолго задумываться над этими строками.

Санкт-Петербург готовится к эвакуации

После того как 2 сентября Наполеон вступил в Москву, Траверсе, исполняя волю государя, занялся непосредственной подготовкой к эвакуации ценностей из Санкт-Петербурга.

План эвакуации разрабатывался еще в июле, сразу после начала войны. Были составлены списки подлежащих вывозу ценностей, куда вошла собственность монастырей и церквей, тринадцать тысяч пятьсот шестьдесят томов из библиотеки Военно-Морского флота, коллекция медалей и монет, собрание макетов кораблей, принадлежащие Адмиралтейству и пр.

Приказом по министерству Траверсе распорядился упаковать в отдельный мешок все секретные документы, имеющие государственное значение, чтобы их можно было в случае необходимости срочно вывезти. Были подготовлены к отправке также архивы более чем столетней давности, многие из которых имели отношение к деятельности отца русского флота — Петра Великого.

Для транспортировки должно было хватить пятидесяти восьми возов. Суда тоже были наготове. В распоряжении Траверсе имелось сорок различных транспортных судов грузоподъемностью от четырех до пяти тысяч пудов, способных пройти Невой, Ладожским озером и Свирью и следовать Мариинским каналом до Волги. Командиром этой флотилии был назначен капитан 1-го ранга Орловский.

Напряжение возросло после оставления Смоленска и превратилось в настоящую панику, когда распространилось известие о пожаре Москвы. Все мучались одним вопросом: “По чьей вине отдана Москва и погибли ее бесценные сокровища?” Надо было спасать, по крайней мере, сокровища Петербурга.

Началась эвакуация, документы и ценности грузили на суда. Туманным утром в обстановке величайшей секретности, чтобы не возбуждать народных волнений, флотилия, которую провожал лично генерал-губернатор Санкт-Петербурга Вязмитинов, снялась с якоря и двинулась вверх по Неве. Наступление зимы не позволило ей пройти Ладожское озеро: она встала на зимнюю стоянку в Новой Ладоге. Некоторое время спустя дополнительная партия государственных документов была вывезена морем и затем перегружена на повозки в Карелии.

Тревожная ситуация сохранялась. Как поступит Наполеон? Двинется ли он на Петербург после оказавшегося бессмысленным взятия старой столицы? Сколько сотен лье было пройдено, чтобы овладеть пепелищем!

Всю Европу поразило известие о том, что Александр отказался вступить в переговоры с Наполеоном. Он приказал Кутузову[214], разбившему после Бородина лагерь в Тарутино (на юго-западе от Москвы), поддерживать контакты с Наполеоном, чтобы удержать его на месте и дать возможность подойти тридцатитысячной армии адмирала Чичагова, освободившейся после заключения мира с Турцией. Армии Чичагова, Витгенштейна и Кутузова соединились, отрезав французам пути отступления. Поставлена задача захватить Наполеона. Генерал Ланжерон, состоявший в армии Чичагова, рассказывает, что адмирал подробно расспрашивал его о внешности императора — надо еще узнать корсиканца.

По словам одного из офицеров Великой армии, “Наполеон в его сером рединготе и знаменитой треуголке был вне опасности, его охранял мощный армейский корпус, в состав которого помимо французов входили доблестные поляки и голландцы. Армия Чичагова, насчитывавшая двадцать пять тысяч солдат, не решилась нас атаковать. Во всяком случае, 27-го нас никто не потревожил”.

Адмирал Чичагов очень надеялся “поймать корсиканца”, но тот все же ускользнул у Студенки, где моряки спасли императора, наведя за несколько часов переправу через Березину. Узнав, что трон под ним зашатался, Наполеон оставил Великую армию на Мюрата и, захватив с собой лишь Коленкура, одного польского офицера и одного мамлюка, уехал в Париж. Через несколько дней он был уже в Тюильри.

29 января 1813 г. Комитет министров решил вернуть в столицу вывезенные из нее документы и ценности. Траверсе распорядился выполнить это решение, как только реки очистятся ото льда.

Русские не только сохранили свои важнейшие архивы, но и пополнили их ценным трофеем. 6 декабря господин Рувье, арматор, хорошо знакомый Траверсе по Николаеву, отправил послание министру:

“Господин маркиз,

Благодаря победам, одержанным Россией, в распоряжении правительства оказалось большое число документов, примечательных как в политическом смысле, так и в качестве исторических свидетельств. Многие из них, могущие на первый взгляд показаться бесполезными, представят значительный интерес, оказавшись в руках человека, который тщательно их отберет и рассортирует.

В связи с этим я имею честь представить на Ваш суд проект, который позволит воздвигнуть к вящему прославлению Его Императорского Величества один из величайших трофеев на обломках неприятельского могущества. Надо создать архив, куда поступят все документы, взятые у французской армии; оригиналы будут там тщательно сохраняться, а копии можно будет выдавать по просьбам и на нужды различных учреждений, как то: планы и чертежи укреплений, гаваней, портов, военные карты и прочее в том же роде. Чтобы не было задержек, возможно отвести для этой цели один из залов прекрасного здания Адмиралтейства, что расположено напротив императорского дворца.

Можно также предоставить отдельное помещение для документов, потребных для написания правдивой истории настоящей войны; подкрепленная свидетельствами, отобранными у неприятеля, она воспрепятствует иноземным историкам искажать достопамятные события”.

В одном из номеров “Монитора” за 1891 г. появилась статья Филиппа Проста, озаглавленная “Крепости Империи”, где сообщалось, что во время отступления из России фургон картографической комиссии вместе с ее председателем генералом Сансоном попал в руки русских; среди прочего пропала большая карта Германии, известная под названием “императорской”.

Александр Траверсе в Англии

Адмирал Тет получил новое задание. На его имя 28 сентября 1812 г. последовал именной указ:

“На основании восстановленного между Россией и Англией доброго согласия и союза тесной дружбы, признано за нужное в настоящих обстоятельствах, чтобы морские силы обеих Держав совместно действовали для общего взаимного их блага и пользы союзников наших… Повелеваю к исполнению вашему… состоящие при Кронштадте десять кораблей с пристойным числом фрегатов и других судов, составляя особую Эскадру, начальству вашему порученную, имеют быть по назначению Министра морских сил разделены на два отряда, из коих с первым немедленно отправиться вам в Гетеборг, а второй вскорости за вами должен следовать туда же с контр-адмиралом Коробкою”[215].

В Англию должны отправиться две эскадры: эскадра адмирала Тета, разделенная на два отряда[216], и эскадра, базирующаяся в Архангельске, под командованием вице-адмирала Кроуна. По прибытии все корабли должны поступить под командование адмирала Тета.

Адмирал Траверсе отдал соответствующие распоряжения Тету и фон Моллеру, коменданту Кронштадтского порта, имея в виду ускорить отплытие первого отряда.

Вице-адмирал Кроун еще в июле получил приказ министра отбыть из Архангельска с эскадрой из восьми линейных кораблей, построенных на верфях Белого моря[217].

“…Вверенная Вам Эскадра коль скоро во всем готова будет, должна немедленно отправиться к Балтике… По прибытии Вашем к Гетеборгу, ни мало не теряя времени, отправиться оттуда в Свеаборг, имея в виду, что южные берега Балтики до Риги, будучи заняты неприятелем или союзниками его, не могут быть ни в каком месте для Вас пристанищем, и притом ни в какие иностранные порты не заходить, кроме шведских, и то в случае крайней необходимости и на самое короткое время, дабы поспешить прибытием Вашим в назначенный Свеаборгский порт”[218].

* * *

Во время континентальной блокады недавно построенные корабли находились на стоянке в Архангельске, чтобы не дать англичанам возможности их захватить. Начальник порта адмирал Спиридов торопился с последними приготовлениями к выходу эскадры в море. Лето в этих широтах короткое, а кораблям нужно подняться до семьдесят второй параллели, чтобы перейти из Белого моря в Северное; оттуда они спустятся в Балтийское море и обогнут Скандинавский полуостров с севера, дважды по пути пересекая полярный круг.

В судовых журналах сохранились волнующие подробности этого трудного перехода. Корабли выдержали жестокий четырехдневный шторм, теряли друг друга, находили, вновь теряли. На “Трех Иерархах” были потеряны все мачты, “Норд-Адлер” потерял грот- и фок-мачту и шел с большим деферентом. Наконец эскадра прибыла в Гетеборг и встала на ремонт в шведских доках.

По соглашению, подписанному русским и английским послами и ратифицированному Александром, российская эскадра участвовала в совместных действиях с британским флотом по блокаде портов, а Англия брала на себя все расходы по ее содержанию, включая жалованье членам экипажей. Кроме того, Англия обязалась поставлять России оружие, пока сохранялась угроза тульским оружейным заводам. В Кронштадт были доставлены пятьдесят тысяч английских ружей. Доставившие их транспорты ушли в Портсмут с грузом пеньки и другого сырья.

Морской министр дал адмиралу Тету обширные и подробные инструкции:

“По настоящему позднему времени должно расположить плавание со всевозможною поспешностию и безопасностью, и для сего приказать командирам, дабы в продолжении оного ни одно судно не отлучалось от Эскадры… Употреблять возможное попечение о сохранении здоровья людей как содержанием чистоты в кораблях и прочих судах, так и употреблением всех способов… какие по совету медицинских чинов признаны будут полезными… Иметь твердое наблюдение о неослабном сохранении воинского порядка… В особенности же обратить внимание, дабы команды наши и во время пребывания в Англии содержаны были в примерном устройстве и благочинии… Поелику сверх разных снабдений, на Эскадре отправляемых, доставлены оные будут и на особых транспортах с тем предметом, чтобы корабли наши и для кампании будущего года имели свои припасы нужные к исправлению своему и укомплектованию и сколь возможно будет не заимствовать бы оных в Иностранных портах, для облегчения хозяйственного в том расчета определены по Высочайшей воле на Эскадру чиновники по части хозяйственной Советник Лихарев и по Контрольной Советник Флейшер… Также при втором отряде отправлено будет пеньки 15 тысяч пудов… Также и меди с тем предметом, что пеньку можно в Англии заменить такелажем нужным для наших судов, а в замене меди обшить медною обшивкой новые фрегаты ‘Автроил’ и ‘Архипелаг’ и восемь Архангельских кораблей”[219].

Кадет Александр Иванович Траверсе (младший Александр) вместе с группой своих сверстников участвовал в походе эскадры адмирала Тета. Ему исполнилось шестнадцать лет и 25 сентября ему был присвоен чин мичмана.

Адмирал Траверсе провожал “Северную Звезду” и “Борей” из Кронштадта. Его сын был включен в экипаж “Борея”, которым командовал капитан Ратманов и на котором контр-адмирал Коробка держал флаг. Однако эскадра Коробки задержалась в Кронштадте, и когда “Северная Звезда” и “Борей” прибыли в Свеаборг, они встретили здесь корабли контр-адмирала Кроуна, которого в Архангельске не успел застать приказ министра задержаться в Гетеборге. Кроуну уготована специальная миссия, которую нужно исполнить до ледостава.

Поверенный в делах Франции в Стокгольме сообщал Наполеону в донесении от 19 вантоза VI года Республики (октябрь 1812), что русский император обещал Англии выделить восемнадцать кораблей с военными припасами, частью из Кронштадта, частью из Архангельска. Наполеон был весьма обеспокоен этой коалицией русского и английского флотов.

В Свеаборге в составе отрядов произошли изменения: повреждения, полученные “Принцем Густавом”, оказались так серьезны, что ему потребовался большой ремонт; в Архангельскую эскадру вошли “Северная Звезда” и “Борей” — Александр Траверсе перешел тем самым под начало контр-адмирала Кроуна.

Начиная с 12 октября, эскадры одна за другой выходили из Свеаборга. Цель похода была известна только адмиралу Тету. Он вручил командирам всех кораблей запечатанные пакеты с приказом министра — вскрыть их можно было только на первой стоянке, в Гетеборге. Только там, когда Ратманов распечатает пакет, Александр Иванович узнает, что эскадра идет в Англию. Эскадры двигались Балтийским морем к югу в направлении острова Рюген и соединились 12 ноября у входа в Бельт. Здесь их поджидал английский контр-адмирал Моррис во главе небольшой эскадры из четырех кораблей, чтобы провести русские корабли в Гетеборг проливами Большого и Малого Бельта. Там находилась на стоянке английская эскадра под командованием адмирала Сомареса (флаг на “Виктории”) и располагался штаб по координации действий на море, имевший связи с Санкт-Петербургом, Лондоном и Стокгольмом.

Русские адмиралы явились приветствовать Сомареса на “Викторию”. Их сопровождали несколько младших офицеров, в том числе мичман Александр Траверсе, который с особым чувством поднимался на борт этого корабля. На нем погиб прославленный Нельсон, но главное, юный мичман бережно хранит в памяти рассказ отца о сражении у Уэссана. Адмирал Тет вручил английскому адмиралу послание своего министра:

“Обстоятельства, соединившие ныне флот Его Императорского Величества и Британский Королевский флот, предоставляют мне приятную и давно желанную возможность обратиться к вам лично. Мне известно о вашем успешном сотрудничестве с контр-адмиралом Кроуном; благорасположенность лорда Кетерта [британского посланника в Санкт-Петербурге] дает мне основания надеяться на продолжение совместных действий и на вашу помощь в изыскании удобного прохода для нашей Балтийской эскадры через Бельт”.

Сомарес предоставил шведских лоцманов, считая их более надежными, чем датские, для провода русских кораблей через пролив Каттегата, опасный в это время года своими частыми штормами.

Пройдя Северным морем, эскадры встали на якорь в устье притока Темзы Медуэя в ожидании дальнейших приказаний.

Больше четырех лет прошло с тех пор, как англичане интернировали корабли эскадры Сенявина, застигнутые ими на рейде Лиссабона. Согласно конвенции, заключенной в сентябре 1808 г. Сенявиным и английским адмиралом Коттоном, корабли должны быть возвращены России через пять лет. Срок истекал летом 1813 г.

Траверсе дал на этот счет точные инструкции:

“Те из Российских судов, которые остаются в Англии, из Эскадры, бывшей под командою вице-адмирала Сенявина, и могут еще быть годными к службе (каковых считается четыре), должны быть в течение зимы совершенно починены и приведены в состояние служить весною… В сем деле надлежит соображаться с статьями Конвенции, заключенной между вице-адмиралом Сенявиным и адмиралом Коттоном в Лиссабоне, и сии новые распоряжения должны быть учинены нашим Послом”[220].

Ливен, подробно обсудив с морским министром порядок действий, отбыл из Санкт-Петербурга в Англию на борту “Кастора”, увозя с собой дополнительные инструкции Траверсе.

“Что принадлежит до прочих судов, остающихся в Англии, коих не можно будет починками привести в состояние служить на море… воля Его Императорского Величества есть, чтобы самая строгая экономия соблюдаема была во всех частях и отношениях… Пушки с упомянутых старых и неспособных судов должны быть разделены и привезены в Россию на прочих судах нашего флота; другие же материалы вообще должны служить и употребиться для снабжения прочих наших кораблей и для избежания через то лишних издержек”

Русский посол в Лондоне 30 декабря 1812 г. обратился к милорду Каслри с письмом:

“Нижеподписавшийся чрезвычайный и полномочный министр Его Императорского Величества государя всея Руси считает своей обязанностью представить на рассмотрение Его Высокопревосходительства милорда Каслри, королевского министра иностранных дел, то обстоятельство, что поскольку срок, к которому согласно Лиссабонской конвенции от 3 сентября 1808 г. России должна быть возвращена ее эскадра, уже близок, было бы желательно, чтобы лорды Адмиралтейства, получив подобающие распоряжения, снеслись бы напрямую с адмиралом Тетом, командиром флота Его Императорского Величества. Нижеподписавшийся имеет честь одновременно с этим уведомить милорда Каслри, что для осмотра и приемки русской эскадры в Портсмуте создана комиссия из офицеров флота”.

В ответном послании говорилось, что лорды Адмиралтейства уполномочили контр-адмирала Херивода[221] и комиссара Грея совместно с привлеченными по их выбору офицерами флота Его Величества соотноситься с комиссией по приему русской эскадры согласно конвенции, заключенной в Лиссабоне в сентябре месяце 1808 г.

Из кораблей эскадры Сенявина только два оказались в состоянии вернуться в Кронштадт.

* * *

В 1813 г. Наполеон мог противопоставить на море объединенным англо-русским силам тридцать три корабля, из которых пять находились в Бресте, два в Шербуре, девятнадцать в Анвере и семь в Текселе. Английские и русские корабли блокировали побережье Голландии (в июле 1810 г. Голландия была аннексирована Францией). Для Александра Ивановича несколько месяцев прошло в патрулировании берега Зеландии на высоте фортов Тексель и Флессинг[222] — здесь он принял участие в сражении. Затем его корабль “Три Иерарха” крейсировал вдоль французского побережья и в составе эскадры блокировал остров Ба, расположенный напротив Бретани. До земли предков было рукой подать, но суждено ли ему когда-нибудь на нее вступить?

Кооперация русского и английского флотов преследовала двойную цель — контролировать действия французов в Северном море и лишить Наполеона надежды наложить руки на русские корабли.

Англичане опасались, что Наполеон, даже потеряв опору на португальский, датский и русский флот, еще не отказался от плана высадки в Англии или Ирландии.

Когда Великая армия пересекла Неман, русские стали серьезно беспокоиться за судьбу Балтийского флота. Архангельская эскадра также могла быть заперта в Белом море. Лондон воспользовался этим беспокойством России и сделал все, чтобы убедить ее перевести свои эскадры в Британию.

Морской министр правильно оценил ситуацию: это явствует из той поспешности, с какой были отправлены в плавание не полностью готовые к нему эскадры, и из данной им рекомендации — выходить в море только общей с англичанами эскадрой. Русские эскадры останутся в Англии вплоть до ссылки Наполеона на Эльбу.

Лавры Империи сгорают в европейском пожаре

Пока русские и английские эскадры стерегли северные моря, в Саксонии развернулась “битва народов”. Россия вновь обрела своих прежних союзников. Русский царь, короли Пруссии, Австрии и Саксонии во главе своих войск, к которым присоединились шведы, встретились под стенами Лейпцига, чтобы покончить с возрожденной Великой армией, вновь угрожающей Европе.

На берегу Балтийского моря, на севере Пруссии с начала лета 1813 г. подвергается осаде Данциг, находящийся в руках французов. С суши его штурмуют части казачьего генерала Платова, а с моря бомбардируют корабли смешанной англо-русской эскадры во главе с контр-адмиралом Мартеном (флаг на “Абукире”). Все русские корабли, в том числе “Амфитрита” с капитаном Тулубьевым, несли шведские флаги. 20 августа (1 сентября) восемьдесят канонерских лодок выстроились в линию сражения у устья Вислы, а с трех бомбардирских кораблей был открыт плотный огонь, который велся несколько дней подряд из четырех мортир и четырех десятков пушек и гаубиц. Англичане выпустили более тысячи зажигательных ракет системы Конгрива[223] в то время, как русские вели яростную стрельбу с двадцать седьмой батареи. Но генерал Рапп держался стойко. Мартен и Тулубьев получили приказ уничтожить арсеналы и магазины, где хранились огромные запасы военного снаряжения. Бомбардировка с суши и моря продолжалась двенадцать часов без перерыва. С приходом вечера темноты не наступило, хищные птицы, встревоженные ярким светом, покинули свои гнезда и парили над городом, объятым пламенем. Жители Данцига вне себя от страха принимали их за ядра, которые дождем сыпались на их город, превращая его в руины.

Генерал Рапп больше не в состоянии продолжать свою героическую оборону и согласился на капитуляцию. Море покрыто парусами неприятельских судов, которые наблюдают за “Веселым дядюшкой” капитана Дюмонтье, отплывшим из порта с печальной для императора вестью о сдаче города. За время осады несколько канонерских лодок огнем французских батарей было взорвано и повреждено. Тысяча триста девяносто пять русских моряков и пехотинцев за проявленный героизм были награждены орденами и медалями.

В то время как в Данциге бушевали пожары, Наполеон отходил к Рейну, преследуемый союзными армиями. Военные действия были перенесены на территорию Франции. Александр, намереваясь довести войну до победного конца, открыл кампанию 1814 г. уже в январе. Она продолжалась три месяца: Наполеон одержал за это время еще четыре победы, но не смог помешать союзникам войти в Париж. 6 апреля он отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу. До новой резиденции низвергнутого императора сопровождал адъютант Александра генерал Шувалов.

Известие о въезде в Париж русского императора и короля Пруссии было встречено с восторгом русской эскадрой, по-прежнему крейсировавшей в водах Голландии.

Траверсе приказал адмиралу Тету отослать часть кораблей в Финский залив, передав командование остальной частью эскадры контр-адмиралу Кроуну. Александр Траверсе был переведен с “Борея” на Три “Иерарха”.

В Париже Сенат утвердил низложение Наполеона и передачу власти графу Прованскому. Можно себе представить, какое впечатление на Александра Траверсе произвело известие о реставрации Бурбонов.

19 апреля будущий Людовик XVIII оставил свою резиденцию в Хартвеле близ Лондона, предоставленную ему английским двором, и направился в столицу. Он был принят регентом Великобритании и сопровождаемый им поднялся на борт королевской яхты. Эскадра контр-адмирала Кроуна прибыла в Лондон.

На лондонском рейде юный маркиз Александр де Траверсе засвидетельствовал свое почтение будущему французскому королю[224], у которого встреча с этим молодым офицером не могла не пробудить воспоминаний о Кобленце и о прежнем французском флоте. Граф Прованский передал через него свои наилучшие пожелания адмиралу Траверсе.

Брат Людовика XVI пересек Ламанш на “Ясоне”, флагманском корабле главы британского Адмиралтейства герцога Кларенса; его сопровождали восемь английских линейных кораблей и эскадра Кроуна.

Будущего короля приветствовала в Кале ликующая толпа, местный муниципалитет дал ему торжественный прием. 29 апреля состоялась его встреча с русским царем в Компьене.

Евгения Траверсе на приеме у царя

Невестка адмирала де Траверсе, будучи в гостях в Париже у своей кузины маркизы дю Кен де Лонгбрен, удостоилась аудиенции у Его Императорского Величества Александра I.

Графиня де Траверсе, урожденная Евгения Хорна де ла Калле, “прекрасная креолка”, получила приглашение в дом Шарля Мориса Талейрана-Перигора, что на углу улиц Риволи и Сен-Флорентен: здесь, прежде чем перебраться в Елисейский дворец, на несколько дней остановился Александр. Великолепным весенним днем фиакр графини, проехав бульваром Сен-Жермен и площадью Согласия, где прекрасная креолка не без удивления созерцала казаков, расположившихся бивуаком на Елисейских полях, высадил ее чуть ранее четырех часов пополудни перед фасадом красивого здания, построенного по проекту архитектора Шалгрена.

Маркиза дю Кен де Лонгбрен — высокая женщина с горделивой повадкой, в ее улыбке сосредоточилось все очарование Антил. Она знала себе цену и ее не пугала встреча с самым могущественным государем Европы. Но все же сердце у нее билось чуть чаще обычного, когда она поднималась по ступеням парадной лестницы. Миновав знаменитые антресоли, где часто решались судьбы Франции и всей Европы, она взошла на второй этаж. Здесь расположен Большой кабинет или Салон с орлами. Окна его открывались на сад Тюильри. Представлял графиню государю граф Толстой. Александр, когда графиня склонилась перед ним в реверансе, сопровождаемый его младшим братом великим князем Константином, вел беседу с князем Волконским и графом Орловым.

Александр был обаятельным собеседником и считался одним из самых блестящих кавалеров своего времени; графиню пленил присущий ему шарм, ей польстила та любезность, с которой он выразил удовольствие от знакомства с невесткой своего морского министра, одного из тех людей, на которых он возложил управление Империей на время своего отсутствия.

На следующий день графиня поторопилась описать мужу, застигнутому недугом в замке его сестры, графини Клер де Сериньи, свои впечатления от этой незабываемой встречи.

«Мой дорогой Огюст…

Его Величество император Александр был необычайно любезен. Он долго со мной беседовал и выразил свои сожаления о том, что не смог познакомиться с вами. О вашем же брате он сказал так: “Господин маркиз де Траверсе исполнен разнообразных талантов, я стараюсь при каждом удобном случае воздать ему должное, но все, что бы я о нем ни говорил, оказывается лишь бледной тенью его истинных достоинств. Я считаю его своим хорошим другом.” Какой лестный отзыв из уст великодушного государя! Он прибавил также, что будет рекомендовать вас королю Людовику XVIII. В императоре я встретила человека, поражающего добротой и любезностью, какое счастье, что мне довелось его увидеть…

Я просила Его Величество передать вашему брату наши наилучшие пожелания»[225].

* * *

Через неделю Евгению ожидал приятный сюрприз: знакомство с ее племянником Александром. Он появился в Париже, сопровождая вице-адмирала Кроуна, которому по завершению блокады Текселя дано задание доставить в Кронштадт на кораблях своей эскадры часть русских войск. Встреча была мимолетной, но Евгении сразу полюбился ее юный родственник, так авантажно выглядевший в зеленом мундире.

Евгения вручила племяннику письмо для своей невестки Луизы-Ульрики — она поддерживала с ней оживленную переписку. Это была слабая нить, связывающая семью, которую разбросало по разным концам Европы.

Награды для моряков

Александр Иванович Траверсе в числе других офицеров Балтийского флота, Черноморского и Гвардейского экипажей был награжден серебряной медалью за взятие Парижа. Медаль была учреждена 30 августа 1814 г. На одной стороне ее помещен портрет императора, а на другой надпись — “За взятие Парижа 19 марта 1814”. Эту медаль носили на соединенной андреевской и георгиевской ленте.

Моряки Балтийского флота были также награждены медалями за участие в кампании 1812 г. Князь Горчаков, директор Военного министерства, высылая медали, писал Траверсе 4 ноября 1812 года:

Брейд-вымпел Гвардейского экипажа

Письмо Александра I министру де Траверсе

“В следствие отношения ко мне Вашего Высокопревосходительства № 557 с изображением Высочайшего повеления, о наградах бывших в кампании 1812 года на гребной флотилии и других судах в действиях против неприятеля при Риге, Митаве, по рекам Двине, Болдере, Аа и при блокаде Данцига морских чиновников и служителей медалями Высочайше установленными за подвиги 1812 года, имею честь препроводить требуемое Вами число пять тысяч восемьсот семьдесят три медали, с следующими к ним лентами на каждую по четверти аршина”[226].

Гвардейский экипаж за проявленное в боях мужество получил в 1819 г. Георгиевское знамя; его знаки изображались на флагах и вымпелах кораблей, на которых члены экипажа несли службу. Все они были также награждены Железным прусским крестом за участие в Кульмском сражении. В связи с награждением знаменем Александр I писал Траверсе:

“Господину морскому министру.

В память сражения при Кульме в прошлую с французами войну пожаловав за отличие Гвардейскому экипажу Георгиевское Знамя, повелеваю сей знак отличия по прилагаемым рисункам поместить во флаге, брейд-вымпеле и вымпеле и употреблять оные на брам-стеньгах по чинам вместо обыкновенных на кораблях и прочих судах, также и на шлюпках, которые будут укомплектованы из сего экипажа”.

Дом на Английской набережной

Александр Траверсе вернулся в Россию со вторым отрядом Балтийского флота в конце лета 1814 г.; по случаю его приезда в доме на Английской набережной собрались многочисленные родственники и друзья из числа живших в Санкт-Петербурге французов. Они жадно слушали рассказы юного мичмана, которому довелось увидеть Людовика XVIII, побывать в Париже и Лондоне, взойти на палубу “Виктории”. Особенно благодарный слушатель — его двенадцатилетний брат Федор, мечтающий, подобно отцу и брату, бороздить морские просторы. Но увы, здоровье не позволит ему стать моряком. Пока же он учится в Ревеле и живет зимой у баронессы Мейендорф.

Из дома Траверсе, стоящего на берегу Невы, можно было наблюдать любопытные картины. На ледяном паркете устраивались гонки на санях. В ноябре в Финляндию отправлялись санные поезда: именно этим средством сообщения пользуется Луиза, когда решает навестить в Фридрихсгаме своих родных. С началом ледостава мосты снимались и единственной переправой на долгие месяцы становились ледяные дороги. Это так необычно — ехать на санях между кораблями, вмерзшими в лед и образующими на Неве улицы самого фантастического облика.

На другом берегу, напротив, возвышается красивый меньшиковский дворец. Справа — сады, примыкающие к Адмиралтейству. По левую руку, на месте, где прежде находились верфи Новой Голландии, — пакгаузы.

Дом превосходно меблирован. Маркиза — гостеприимная хозяйка, по приемным дням у нее бывает высшее петербургское общество. В ее письмах в числе посетителей часто упоминается княгиня Трубецкая. Принимают гостей в большой гостиной; здесь стоят восемь кресел и четыре стула, обитые нежно-голубым шелком, что сообщает всей комнате приятный колорит. На маленьком столике — семейные портреты, память о людях, живших и умерших далеко от этих берегов. Родители Жана Батиста и Луизы, братья и сестры, более далекие родственники: хрупкая Полина де Несмон в ореоле роскошных черных волос и белокурая Анжелика де ла Возель улыбаются рядом с сестрами Брюин, ясноглазыми Амалией, Каролиной и Кристиной. Поясной портрет красавицы Сюзанны Гитон, жены капитана Жакоба Дюкена, в платье из красного сатина; ее загадочный взгляд сумела передать кисть Миньяра. Совсем по-другому выглядит креольская улыбка “двоюродной племянницы” Розы де Ла Пажри — императрицы Жозефины, недавно скончавшейся в Мальмезоне[227].

Портрет первой жены маркиза, Мари-Мадлен де Риуфф, висит в рабочем кабинете министра, большой комнате с восемью креслами, обитыми зеленой камкой. Его окна выходят на набережную. Рядом второй кабинет, еще более просторный и более строго обставленный: длинный овальной формы стол и восемнадцать стульев с черной кожаной обивкой, по стенам карты Меркатора и шкафы с книгами на французском, английском, русском и немецком (родном для маркизы) языках. Это кабинеты настоящего арматора: макеты кораблей, навигационные приборы. “Весь этот хлам… напоминает мне об океане”, — заметил однажды сам адмирал. На горке выставлены “закладные доски” всех кораблей, которые были при нем построены, — доски из Херсона, Николаева, Санкт-Петербурга. С года его назначения министром их становится много больше.

Маркиз де Траверсе не был по характеру своему придворным. Он был служакой. И в кабинете своем он принимал не праздных посетителей, а таких же, как он, людей дела и службы. Часто бывали министры, например граф Аракчеев, человек крутой, с тяжелым характером, но его высоко ценил государь, и у маркиза с ним сложились недурные отношения. Граф Румянцев вел здесь с маркизом долгие беседы, в том числе и о будущей экспедиции в Тихий океан. На тот же сюжет маркиз не раз толковал с графом Гурьевым, человеком, у которого в руках ключи от сундуков Российской империи. К обеду не редко приглашался видный член Академии наук (а также член Адмиралтейского и Лесного департаментов) вице-адмирал Александр Семенович Шишков, автор Морского трехъязычного словаря[228]. Когда Шишков вернулся в Санкт-Петербург вместе с государем, которого он сопровождал в его восемнадцатимесячном зарубежном походе, он отпраздновал вместе с Траверсе свое шестидесятилетие.

Оригинального и увлекательного собеседника Траверсе нашел в адмирале Мордвинове. Бывший и действующий министры говорили не о флоте, а о тех перспективах, которые открывают перед человечеством наука и развитие экономики. Человек прогрессивных взглядов, Мордвинов, к примеру, пытался внедрить вакцинацию татар в своем обширном крымском имении. Когда Траверсе служил на Черном море, Мордвинов настоятельно рекомендовал ему развивать вакцинацию в Николаеве. Он посылал ему также образцы риса, доставленного из Китая с величайшими предосторожностями (так как его вывоз карался смертной казнью), и надеялся, что под наблюдением выдающегося натуралиста господина Палла новая культура приживется в России. Мордвинов был убежден, что выращивать этот сорт риса можно на неорошаемых землях.

Захаживал к маркизу и Ксавье де Местр. Луиза была без ума от его “Путешествия вокруг моей комнаты”. Он был первым директором музея Адмиралтейства, где к собранию моделей кораблей, существовавшему с 1709 г., присоединил кабинет редкостей и коллекцию навигационных, физических и астрономических приборов. Иногда он являлся вместе с братом Жозефом, сардинским посланником, заканчивавшим в это время свой труд “О папе”.

Любезнейший граф Толстой, русский посланник во Франции, доставлял Траверсе письма от брата Огюста, от Клер и Оноре де Сериньи, от Огюстена дю Кена и от других родственников. “Драгоценные весточки из Франции” связывали маркиза с его прошлым. Вместе с письмами часто присылались портреты: они затем выставлялись на столик в санкт-петербургской гостиной, или на мраморный комод в Пуатье, или в замке Люрет.

Один из ближайших друзей маркиза, начальник адмиралтейских верфей, Бальтазар Брюн де Сент-Катрин, вместе со своей женой Каролиной, дружившей с Луизой, захаживал по-соседски провести вечер в доме на Английской набережной. Дома Траверсе и Брюна находились рядом. Дом Брюнов стоял на Галерной, и Траверсе часто ходил по ней в порт.

Но самые дорогие гости — это, без сомнения, навигаторы, просоленые всеми океанскими ветрами. Иногда они останавливаются у маркиза на несколько дней.

Адмирал Траверсе питал истинную страсть к морским путешествиям. А Россия в это время располагала исключительными людьми, смелыми путешественниками и искусными мореходами. Именно они составят славу России и царствования Александра I.

Дом на Английской набережной посещали Иван фон Крузенштерн, Отто фон Коцебу, Литке, братья Лазаревы и тот из этой плеяды, кто достиг международной славы, — Фаддей фон Беллинсгаузен. Особенно близкие отношения возникли у маркиза с Василием Головниным, человеком широкой образованности. В его обществе Траверсе проводил долгие вечера за составлением планов дальних походов и плаваний под широтами, которые ему никогда не суждено было увидеть.

Когда выдаются погожие дни, маркиз не приказывает запрягать. Он отправляется в Адмиралтейство пешком по набережной. Таким же образом он навещает друзей, поражая своей простотой и неприхотливостью прохожих.

Нельзя ли получить чертежи ваших кораблей?

Появление русского флота в Англии произвело большое впечатление, и реакция британского Адмиралтейства оказалась весьма лестной для России.

Маркизу де Траверсе доставили письмо от российского посланника в Лондоне графа Ливена.

“Английские моряки весьма высокого мнения о наших вновь прибывших кораблях, особенно о “Храбром”. Адмирал герцог Кларенс обратился ко мне с просьбой предоставить ему чертежи этого корабля, с тем чтобы построить подобный для британского флота.

С такой же просьбой англичане обратились и по поводу пятидесятипушечного фрегата “Венус”, превосходившего величиной английские фрегаты. Они намеревались построить такой же для военных действий в Америке. Герцог Кларенс желал получить и его чертежи.

Находя такое предложение лестным для Вашего Высокопревосходительства как для главы Военно-Морских сил, коим желает подражать лучший в Европе флот, я не преминул испросить вашего любезного согласия на просьбу герцога Кларенса”[229].

“Храбрый” — лучший корабль в составе русского флота. Он был построен на верфях Адмиралтейства по планам инженеров Брюна де Сент-Катрин и Курепанова. “Венус” — двухпалубный фрегат (162 фута в длину, 42 в поперечнике), прошедший в 1810 г. тимберовку в Санкт-Петербурге. По его образцу были построены несколько английских фрегатов, так что его чертежи, по всей видимости, были переданы английской стороне.

Маркиз де Траверсе отказывается от княжеского титула

После взятия Парижа и восстановления во Франции монархии император Александр вернулся в Санкт-Петербург. Он отсутствовал почти два года. Те, кто ведал делами Империи в это время, достойны, по его мнению, наград. Салтыков, председатель Государственного совета, удостоен титула князя, многие возведены в графское достоинство. Траверсе также предложен княжеский титул.

Траверсе, однако, отказался, объяснив свой отказ тем, что титул маркиза, в России редкий, дает более надежную возможность передать его наследникам память об их французском происхождении. Он, конечно, не стал признаваться, что лучшие годы его жизни как моряка прошли во Франции и что он не может вытравить из своей памяти образ невинно пострадавшего монарха, которому он обязан своим титулом. Государь был тронут этим благородным отказом и вручил Траверсе в качестве награды бриллиантовый перстень со своим портретом и пятьдесят тысяч рублей на благоустройство имения, которое маркиз недавно приобрел в Лужском уезде, в ста двадцати верстах к югу от Санкт-Петербурга.

Орден Меча

Тем временем маркиза де Траверсе ожидала еще одна высокая награда.

В ознаменование удачного взаимодействия русского флота и шведской Северной армии под командованием избранного наследника Карла Юхана принца Понте-Корво, надежно обезопасившего Балтику от возможных морских атак Наполеона, Стокгольм решил выразить свою признательность министру Военно-Морских сил Его Императорского Величества. Указом от 8 октября 1816 г. Карл XIII возвел Ивана Ивановича Траверсе в ранг командора своего ордена Меча. Это самый высокий ранг в ордене, учрежденном Густавом III, прадедом Карла XIII.

16 октября при стечении всего цвета петербургского общества Карл-Аксель Ловехильм, полномочный министр Швеции в России, вручил от имени своего государя знак Большого креста ордена Меча королевства Швеции и Норвегии[230] русскому военно-морскому министру. Александр прислал свои поздравления министру и разрешил ему носить орден Меча наравне с русскими орденами и орденом св. Людовика. 14 ноября 1816 г. Траверсе продиктовал своему секретарю по-французски благодарственное письмо Его Королевскому Высочеству Карлу Юхану, избранному наследнику королевства Норвегии.

“Нимало не заблуждаясь в том, что именно Вашему Королевскому Высочеству я обязан получением столь лестного знака благосклонности, я осмеливаюсь выразить Вам свою нижайшую признательность…”

Знак командора ордена Меча большого креста представлял собой драгоценное украшение, сделанное придворным шведским ювелиром по заказу Бернадота[231].

“Маркизова лужа”

Война опустошила казну, и скудость бюджета не позволяла министерству планировать после ее окончания большие маневры. Тем не менее адмирал Траверсе считал, что флот не может совсем обходиться без учений. Как бы ни обстояло дело, флот должен сохранять свою роль стража Финского залива и щита Санкт-Петербурга, — повторял он. Маневры надо проводить, пусть даже на малом пространстве, чтобы ограничить расходы. Проведение в жизнь этой установки и породило Маркизову лужу, как ее до сих пор не без иронии называют жители Санкт-Петербурга.

Памятником этой деятельности маркиза де Траверсе служит восточная часть Финского залива — именно здесь маневрировал российский флот в годы бытности Траверсе министром. Маркизова лужа — это своеобразный символ той постоянной борьбы, которую Траверсе вел все время своего министерства за сохранение боеспособности флота. В 1812 г. он попросил двадцать два миллиона рублей, а получил семнадцать с примечанием, что этой суммы должно быть совершенно достаточно. Но и она сократилась до пятнадцати в 1815 г. К тому же инфляция сказалась на стоимости строительных материалов. Например, пуд дубовой древесины, стоивший сорок две копейки в начале века, стал стоить вдвое дороже к 1812 г., притом что бюджет министерства нисколько не увеличился.

Всем на флоте приходилось затягивать пояса. Распоряжением от 4 апреля 1812 г., к которому министр отнесся крайне неодобрительно, офицерам флота вменялось в обязанность на собственные средства приобретать навигационные инструменты, как то: секстанты, октаны и подзорные трубы. Если таковые им выдавались, то их стоимость вычиталась из жалованья.

23 июля того же года министр получил царский указ, согласно которому останавливалось все корабельное строительство, по какому бы ведомству оно ни проводилось, а также строительство гражданских объектов, если оно велось военными ведомствами. С тяжелым чувством Траверсе должен был проводить в жизнь эти решения, продиктованные теми непосильными расходами, которые несла Россия в долгие годы войны.

А что делать с кораблями, требующими срочного ремонта? Некоторые были обречены сгнить на причале. Любой серьезный историк, приняв во внимание весь комплекс сложившихся обстоятельств, не может не оценить трудность ситуации, в которой оказался морской министр.

Тем не менее, начиная с осени 1816 г., жизнь постепенно стала возвращаться на верфи. В 1817 г. сошли на воду семь новых фрегатов и два корабля. Траверсе не оставил мысли о возрождении русского флота.

Спуск на воду “Твердого”

Рассказ о спуске на воду мощного трехпалубного стодесятипушечного корабля является лучшей иллюстрацией деятельности флота в это время[232]. Это событие стало настоящим праздником, собравшим на берегах Невы множество зрителей.

Утром 4 сентября 1819 г. на специально выстроенном помосте собрались высшие чины империи и дипломатический корпус. В 10 часов прибыл император и члены императорской фамилии. Среди присутствующих — министр де Траверсе и директор адмиралтейских верфей Брюн де Сент-Катрин. Корабли, стоявшие на Неве, приветствовали императорский штандарт пушечным салютом и подняли все флаги расцвечения. Устье Невы с его песчаными отмелями “Твердый” преодолевает на огромной камели. Когда нос корабля на половину погружается в воду, раздается семикратное “ура”. Спуск корабля сопровождается пушечными выстрелами. С последним выстрелом корабль закачался на волнах.

На закладной доске, вделанной в киль “Твердого”, — дата его спуска на воду и имя морского министра.

Наступил момент вручения наград. Александр, взяв подарок из рук генерал-казначея Голенищева-Кутузова, вручил его главному строителю “Твердого” Курепанову. Толпа встретила восторженными криками сообщение о награждении создателя этого великолепного корабля орденом Анны второй степени.

В половине двенадцатого разводится Исакиевский мост и корабль медленно спускается по Неве. Он оставался на реке еще несколько дней и лишь 7 сентября был приведен в Кронштадт, где на него поставили рангоут, такелаж и медную обшивку.

Заходящее солнце бросало последние лучи на эту морскую феерию, которой было ознаменовано вступление нового корабля в большую семью русского флота.

Дымы на Финском заливе

Адмирал Траверсе видел на Финском заливе галеры, подобные тем, что плавали еще при Петре Великом. В июле 1814 г. он увидел дым, поднимающийся из труб “Елизаветы”, первого деревянного судна с паровой машиной мощностью в шестнадцать лошадиных сил. Оно ходило между Санкт-Петербургом и Кронштадтом.

2 ноября 1812 г. Траверсе подписал приказ, разрешающий использовать в качестве пассажирских и транспортных суда, построенные на основе изобретения Роберта Фултона. Россия вступила в эпоху паровых двигателей.

* * *

Американец Берд первым оценил практическое значение парохода Фултона, который в свою очередь использовал изобретение маркиза де Жоффруа, еще в 1783 г. пустившего по Сене лодку с паровым двигателем. В вошедшем в историю обращении Фултона к Наполеону речь шла лишь о “водной повозке, приводимой в движении огнем”, что не представляло большого интереса.

В феврале 1816 г. Траверсе приказал приступить к постройке “Скорого”, первой канонерки, которая предназначалась для военных целей и имела судовой двигатель, сделанный по образцу фултоновского. Его механические части были изготовлены на Ижорском заводе. Канонерка сошла со стапелей в октябре 1818 г. и прослужила до 1839 г. Мощность ее двигателя равнялась 30 лошадиным силам, длина судна была 28 м 80 см, ширина — 6 м 56 см.

Первый черноморский пароход “Везувий” был спущен на воду 24 мая 1820 г. в присутствии государя императора, совершавшего свою первую поездку по портам Новороссии.

Использование пара позволило существенно улучшить состояние портов Финского залива и затем черноморских. С помощью паровых механических землечерпалок стало возможным углублять русла рек, занесенные песком и илом, и тем самым не прибегать к весьма дорогостоящей операции — проводке судов от дока к морю на камелях.

Впервые усовершенствованной землечерпалкой был снабжен Кронштадтский порт. Из Николаева такую же настойчиво просил вице-адмирал Грейг. 12 июля 1818 г. он писал Траверсе (письмо написано рукой Грейга по-французски):

«Фрегат “Филон” прошел ингульские мели с помощью всего только четырех плоскодонных судов. Все считали это делом невозможным и советовали ждать камелей, которые были заняты в Херсоне; это задержало бы вывод фрегата до осени или даже до зимы, но нам все удалось. Однако я не сомневаюсь, что если бы у нас была машина для чистки дна, подобная той, что есть в Кронштадте, можно было бы свободно и без всяких камелей спускать по реке даже линейные корабли».

Русский помещик

Любовь с первого взгляда

Еще в те времена, когда Траверсе служил на Финском заливе, он свел знакомство с адмиралом Макаровым, владельцем прелестного поместья в ста пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга. Побывав в Романщине по приглашению адмирала, Траверсе был буквально очарован этими местами, которые напомнили ему пейзажи далекого Пуату.

После смерти Макарова, случившейся в 1813 г., Траверсе решил приобрести его имение: четырнадцать тысяч десятин, т.е. пятнадцать тысяч гектаров, из которых десять тысяч гектаров превосходных лесов, что по оценке его управляющего многократно повышает их стоимость. Чтобы совершить эту покупку, Траверсе продал свое воронежское имение, расположенное в четырехстах километрах к югу от Москвы.

Длинное письмо, написанное маркизом 16 ноября 1813 г. романщинскому старосте Петру Панкратьеву, содержит подробные сведения об особенностях имения и о его хозяйстве. Кроме того, оно проливает свет на отношения владельца и крестьян.

“Первым моим приказом извещен ты, что я усадьбу Романщину с деревнями и принадлежащими к ним землями и всякими угодьями, равно как господским домом, скотом всяким и хлебом снятым и в земле посеянным купил… вследствие чего предписываю:

1. Собрать тебе всех крестьян и дворовых людей в первый воскресный день и объявить им, что я ваш господин, а потом отслушать божественную литургию и отслужить молебен Спасителю нашему Господу Иисусу Христу, дабы он излил свою святую милость на всех нас быть здоровым и отправлять всякому свое дело пристойным образом со всяким тщанием и трудолюбием. Отцам священникам Семену и Ивану свидетельствую мой поклон и как добрый христианин прошу их, чтобы нас включили в свою молитву, и уверен, что все вы подобно мне имеете к ним должное почтение,

2. Из донесения твоего от 11 числа сего месяца усматриваю, что ты овес почти уже весь перемолотил, которого намолочено 146 четвертей вообще; соображая же с первым твоим донесением к Матвею Михайловичу Муравьеву, полагаю, что умолот должен быть гораздо более, а потому нужно тебе осмотреться, не ошибся ли ты в донесении своем ко мне, что и нужно исправить и при первом случае донести мне.

3. Из того же твоего донесения нахожу, что скотский двор середина оного не покрыта, то с получением сего, немедля ничего, приступить тебе к сему исправлению, тем более, что и доски у тебя есть для сего, как ты и сам пишешь.

4. Без особливого моего приказания ничего не продавать, хотя ты и пишешь, что масла коровья 11 пуд 30 фунтов запродал; но поелику задатку еще не взял, то масло сие никому не отдавать… Матвей Михайлович не приказал и баранов продавать и колоть, а ты поспешил вопреки того приказа; впредь должен ты быть осторожнее.

5. Из доставленной мне Матвеем Михайловичем ведомости, что теперь находится в господском моем доме, усматриваю разность во многом, а потому и имеешь подробно о сем донести мне и объяснить, от чего та разность происходит.

6. Для необходимо нужных исправлений дома и различных служб повелеваю тебе в течение зимы вырубить и вывезти в Романщину восемь сот бревен, из них триста дерев четырехсаженных толщиною в семь вершков, а остальные пятьсот дерев трехсаженных толщиною в шесть вершков; и для сего собрать весь мир и предложить, чтобы между собою распределились по мнению и решению стариков, дабы сие необходимо нужное пособие было исполнено в точности, за что и с моей стороны не оставлю наградить, полагая заплатить по 25 копеек за каждое бревно по поставке всего количества, хотя, впрочем, долг крестьян и есть выполнить безденежно сие мое приказание…

9. Посоленую баранину хранить в таком месте, чтобы оная не испортилась к употреблению в пищу…

11. Как скоро сделаются морозы и пруды покроются льдом, тогда ежедневно наблюдать, чтобы имеющаяся в оных рыба не могла задушиться, то делать прорубы. Наистрожайше притом предписывается, чтобы никто не осмелился ловить карасей и другой рыбы, там пущенной…

26. Имеющуюся у тебя шерсть овечью, сколько оной найдется, свесить и отдать шерстобоям выбить хорошенько, дабы была мягка и удобно прясть; сколько же оной ныне есть, мне донести…

33. В твоих донесениях не усматриваю никакого отчета в поступивших к тебе деньгах; а потому прислать такой отчет и деньги хранить до приезда его превосходительства Матвея Михайловича в Романщину для окончательного расчета…”

Это лишь отрывок из длинного письма, включающего тридцать три пункта. Из него явствует, что маркиз обладал недюжинной хозяйственной сметкой. Маркиза де Траверсе также проявила себя умелой хозяйкой — строгой, взыскательной и бережливой, но, подобно мужу, она была справедлива и не мелочна. Девяносто крестьян их имения неизменно получали плату за их труд, и это в то время, когда крестьяне, как правило, работали на своих помещиков без всякого вознаграждения.

В распоряжениях, которые каждую неделю получал Петр Панкратьев, часто встречаются слова “честность” и “усердие”. Это качества, которые маркиз особенно ценит в своих подчиненных.

Пензенское имение

В делах, связанных с имением под Пензой, маркиз проявлял ту же твердость и рачительность, что явствует из его более чем пятнадцатилетней переписки с управляющим Пьером Говеном — это почти пятьсот листов.

Крестьяне платили оброк дважды в год, в апреле и в октябре. Общая сумма доходила до одиннадцати тысяч рублей. Такой вид подати был преобладающим в четырех из семи черноземных губерний — Воронежской, Пензенской, Орловской и Тамбовской. Во Франции ему соответствовала арендная плата (“фермаж”).

При Петре Великом старый обычай обложения по “очагам” был заменен на подушный, причем считались лишь лица мужского пола. Крестьянами могли владеть только представители благородных сословий; купцы и мещане, как бы они ни были богаты, такого права не имели. Маркиз де Траверсе, представив свои дворянские свидетельства и позаботившись о том, чтобы его имя было включено в родословную книгу (в 1798 г., а затем в 1811 г. в Воронежской губернии), лишь следовал законному порядку.

Крепостные Синдорово и Колопино свободно распоряжались своим временем и своими землями. Среди них были ленивые и работящие и, соответственно, бедные и зажиточные. По словам Го-вена, “достаточные крестьяне недовольны тем, что им приходится платить оброк за бедняков; они говорят, что поступать таким манером значит еще больше плодить нищих: платя за весь мир — говорят они, — мы в два года все придем в разорение, ведь земли у нас поровну и сеем мы хлеба не больше других”.

Среди крепостных есть не только русские, значительную их часть составляет мордва[233], — народность, вовсе не склонная к земледелию. Говен их побаивался и много раз жаловался на их дикость и нежелание работать. Их можно заставить обрабатывать землю только под палкой.

Крепостные у других помещиков той же губернии три дня в неделю отрабатывают на барщине, и Пьер Говен не перестает убеждать маркиза в преимуществах такой формы ведения хозяйства.

Всего в пензенском имении две тысячи девятьсот девять десятин обрабатываемых земель. В 1797 г. в деревнях Синдорово и Колопино проживало шестьсот душ крестьян, и на каждого приходилось больше пяти гектаров земли. К 1813 г. число душ выросло до тысячи ста и соответственно вдвое уменьшились обрабатываемые площади. Выходом могло стать сведение лесов, но трудность в том, что большая их часть не разграничена с казенными, и пока это разграничение не проведено, увеличить посевные площади и тем самым облегчить положение крестьян невозможно.

Значительный доход приносили три мельницы (соответственно с двумя, тремя и четырьмя жерновами), причем мололи на них не только собственное зерно, но и собранное с соседних казенных земель. Некоторая часть продукции поступала на казенный водочный завод. Крестьяне, наделенные коммерческой жилкой, торговали зерном и наживали немалые деньги. Колопинские Борис и Петр даже ссужали деньги жителям уездного города.

Здешние земли давали богатый урожай ржи, овса, пшеницы, гречихи; выращивался здесь и лен, и умелые ткачихи имели неплохой доход. Многие промышляли извозом — тоже довольно доходное занятие.

Имелись у крестьян пасеки, дававшие превосходный белый мед. Пчелы брали взятки в июле, в пору цветения лип. Порода овец улучшилась с помощью испанских производителей: их маркиз присылал из Одессы, в окрестностях которой один немец, Мюллер, завел (подобно крымской приятельнице маркиза мадам де Вассаль) образцовое хозяйство, где разводил вывезенных из Испании мериносов. Комментарии Говена по этому поводу не лишены интереса: “Шерсть у них мягкая, как хлопок; хотелось бы иметь таких овец побольше, но посмотреть на них приходит столько народу, что я боюсь, как бы не было сглазу…”

Счета содержались Говеном в безукоризненном порядке: он отдавал их переписывать писцу и прилагал к отчету, который отсылался маркизу вместе с оброком каждое полугодие. “Вчера мы считали оброк вместе с почтмейстером, — писал управляющий, — а затем он занес итог в почтовую книгу”. Оброк выплачивался не серебром, а ассигнациями, но ни в коем случае не в банкнотах по пятьдесят и сто рублей: после войны с Наполеоном в обращении оказалось множество фальшивых билетов такого достоинства.

Большим событием для Синдорово и Колопино каждый раз являлся рекрутский набор. В 1812 г. надо было представить сорок четыре рекрута, т.е. одного человека на каждые двадцать пять душ. К этому добавлялись еще три лошади со сбруей, три ремонтные и две тысячи двести рублей на довольствие господ офицеров. Было немало дезертиров: не меньше тридцати человек прятались по лесам, не желая идти на войну. Маркиз снизил сумму оброка, поскольку уменьшилось число рабочих рук, но беглецов приказал разыскать. Война продолжалась, и продолжались рекрутские наборы. В 1813 г. забрили двадцать два человека, т.е. двух на каждую сотню душ и т.д. Бедняга-управляющий совсем потерял голову: “Крестьяне увечат себе ноги или руки, чтобы не попасть в число рекрутов, и это не только у нас, но и по всей губернии”.

Жаловаться можно было предводителю дворянства или губернатору, князю Голицину. Они либо сами разбирали жалобы, либо переправляли их в Санкт-Петербург. Положение крепостных крестьян определено российскими законоуложениями, за преступления их судит губернский суд. Со времени своего восшествия на трон Александр думал об освобождении крестьян, даже начал его осуществлять в Прибалтике, но должен был отступить перед лицом многочисленных экономических и социальных осложнений, связанных с такой радикальной реформой.

Письма Пьера Говена представляют собой нечто вроде дневника, в котором запечатлелась повседневная жизнь русской деревни. Почти каждую неделю маркизу доставлялись в Санкт-Петербург отчеты о больших и маленьких происшествиях, случившихся в его имении. Каждое письмо — это три или четыре страницы, испещренные убористым почерком.

Здесь рассказывается обо всем: о краже лошадей; о денежной сумке, которую почтмейстер выронил на переправе, и о том, как потом пришлось сушить бумажные деньги; о проливных дождях, из-за которых остановились мельницы; о страшной августовской засухе 1817 г., когда жара сожгла все посевы и даже не дала расцвесть липам; о пожарах, особенно страшных из-за сильных ветров, и о сгоревшем до тла Краснолобске — “настоящее светопреставление, но лес, слава Богу, не пострадал”.

Когда в конце 1815 г. составлялась очередная ревизская сказка, Говен сообщил, что регистрации подлежат лица не только мужского, но и женского пола — это чуть ли не впервые.

В своей декларации о доходах маркиз Иван Иванович де Траверсе объявил доход в пятнадцать тысяч рублей, из которых тысяча двести приходилась на его имения Гвоздевка в Воронежской губернии (сто тридцать две души) и Синдорово и Колопино в Пензенской (тысяча сто душ).

Эта декларация, датированная 11 февраля 1812 г., предназначалась для воронежского дворянского собрания. В то время маркиз еще не владел Романщиной. Уплатой налогов занимался Пьер Го-вен, ему часто приходилось успокаивать хозяина: “все подати уплачены, долга перед казной не осталось”.

* * *

Декабрьским вечером 1815 г. у подъезда дома на Английской набережной остановились четверо саней. Они привезли из Синдорово восьмерых молодых крестьян, “ладных и пригодных ко всякому делу”: их выбрал Говен по требованию маркиза для переселения в Романщину, где не хватает рабочих рук.

Поездка, которая откладывалась до того, как не установится санный путь, продолжалась две недели и прошла без приключений. Из пензенского имения доставили липовый мед для маркизы и семьдесят куньих шкурок на шубу маркизу.

Пензенские крестьяне увидели столицу впервые. Санкт-Петербург готовится к торжествам по случаю бракосочетания в царской фамилии: великая княгиня Екатерина, вдова принца Ольденбургского, выходит замуж за принца Вюртембергского. Брак был заключен 24 января. Крестьяне гордились высоким положением своего барина: “он в течение двух дней был гостем на государевом празднике, а на третий устроил у себя обед, на который съехалось множество генералов”.

Затем переселенцев отправили в Лугу, к интенданту Меркулову. Они будут заниматься в Романщине рубкой леса, полевыми, садовыми и столярными работами.

Четверо возчиков, вернувшись в Синдорово, поделились своими впечатлениями с Пьером Говеном, который в свою очередь не замедлил написать об этом маркизу: “они обошли весь дом и только и говорят, что о мебели и зеркалах”. Их поразил огромный город и роскошные дворцы на Неве.

Дача в Островно

Вскоре после своего назначения на министерский пост Траверсе получил от государя в подарок дачу в восьмидесяти верстах от Санкт-Петербурга.

Это прелестное место зовется Островно. Дача расположена на опушке бескрайнего березового леса, между излучинами Луги и Рыбинки. Для выходца с запада в этих пейзажах, озаренных бледным северным солнцем, есть нечто ирреальное.

Сохранился рисунок, сделанный рукой Александра Траверсе-старшего, надпись в углу уточняет, что это дар государя. Александр привез этот рисунок во Францию и подарил своему дяде Огюсту (в то время мэру Пуатье), когда ему понадобилось повидать рошфорского нотариуса после смерти отца.

Так французские Траверсе познакомились с этой “дачей среди вод”: дом стоял на острове, а на четырех окружающих его маленьких островах находились беседка, обелиск и два домика в форме пагод. К сожалению, от всех этих строений ничего не сохранилось. На поросшем лесом холмике остались развалины большой часовни, погребенные под кленовыми листьями — единственное свидетельство минувшего.

Дачу со всех сторон окружали леса. Сейчас невозможно определить ее размеры, но вряд ли она была меньше пяти тысяч десятин. Романщина неподалеку: в карете езды было часа два.

Морские экспедиции

В начале XIX в. на карте мира еще оставались белые пятна; особенно много их было у полюсов. Уже в 1811 г. адмирал Траверсе начал разрабатывать проекты двух смелых морских экспедиций — в Арктику и в Антарктику.

В поисках Северо-западного морского пути

Открытие морского пути через Северный Ледовитый океан имело для России важнейшее стратегическое значение.

Чтобы из Кронштадта добраться до Камчатки, иначе говоря — из Балтийского моря в Тихий океан, русским приходилось чуть ли не дважды огибать земной шар. Они должны были плыть либо вокруг Африки, либо вокруг Южной Америки. Никаких морских путей в полярных широтах, сокращавших это путешествие вдвое, известно не было.

Уже более ста лет русские фактории существуют на азиатском и американском берегу Тихого океана и на связывающем оба континента ожерелье Алеутских островов. Особенное развитие они получили благодаря частным инициативам в царствование Екатерины II. Основанная в 1785 г. Российско-американская компания успешно занималась торговлей мехами: норкой, бобром, лисицей. Северная часть Тихого океана превратилась в это время в нечто вроде “русского озера”. Но англичане, французы и американцы не хотели мириться с гегемонией русских в этом регионе.

Поскольку выход из Черного моря был закрыт, приходилось, как во времена Петра Великого, все нужное для охотских верфей везти, преодолевая тысячи препятствий, через всю Сибирь. Канаты доставлялись в Охотск разрезанными на куски, якоря — разобранными на части; их надо было соединять заново, что сильно удорожало конечный продукт. Не могли быть дешевыми и меха, которые через пять тысяч подстав везли с Камчатки в Санкт-Петербург. Только северный морской путь мог покончить с этим бесконечным сибирским трактом или с плаванием через несколько океанов.

Единого мнения относительно возможности такого пути в ту эпоху не было, поскольку не было известно, есть ли проход между вечными льдами. Кроме того, мнения колебались и в отношении прохода между Америкой и Азией. Английские мореплаватели, среди них Джеймс Берни и Джеймс Кук, считали, что между континентами имеется перешеек. Русские мореходы склонялись к тому, что там должен быть пролив. И, наконец, не было уверенности, лежат ли в океане севернее Сибири какие-нибудь земли.

Чтобы проникнуть в тайны, окутывающие северный край земли, Траверсе изучал материалы различных экспедиций, например англичан Ричарда Ченслера и Стефана Барроу, которые в 1553—1556 гг. искали путь в Индию, или голландца Баренца, или таких русских мореплавателей, как Дежнев, Чириков, братья Лаптевы.

Служивший в России датчанин Витус Беринг достиг в 1741 г. 67° с.ш.; английский капитан Джеймс Кук был в 1775 г. остановлен льдами между 70-й и 71-й параллелью, а еще раньше, в 1765 г. Василий Чичагов, отец предшественника Траверсе в министерском кресле, два раза пытался пробиться Северным океаном до Камчатки и достиг 80°19' с.ш.

Что скрывается за меридианами, дальше которых трем этим путешественникам не удалось пройти? Чем объясняются неудачи этих храбрецов, которые на протяжении двух с половиной веков искали среди ледяных исполинов путь, который позволил бы по Северному Ледовитому океану достигать Северного Китая и Индии?

Траверсе поручил Крузенштерну досконально изучить материалы экспедиции Чичагова и сравнить его “Северную кампанию” с записками и отчетами других путешественников по Северу. Министр заботился о том, чтобы дела Чичагова не были покрыты забвением. Он познакомил государя с записками Чичагова и часто беседовал с ним о своих проектах морских экспедиций.

Изучив все доступные материалы, донесения и записки русских, английских и французских путешественников, Траверсе писал в 1818 г.:

“Никому еще не удавалось подняться выше 80°19’ с.ш.; все предпринятые до сих пор попытки показывают, что задача достижения полюса чрезвычайно трудна, если не прямо невозможна… Никому пока не покорился проход от Архангельска до Лены; из русских судов, каждый год отправляющихся из Архангельска на Новую Землю добывать сивучей, нерпу и белых медведей, ни одно не смогло обогнуть северо-восточную оконечность этого острова, который простирается до 75° с.ш. Столь же недоступен и Таймыр, окруженный огромными ледяными торосами. А еще дальше к востоку, как кажется, лежат сплошные льды”.

И Траверсе пришел к выводу, что исследование областей, лежащих между Северным Ледовитым и Тихим океанами, нужно вести на нескольких направлениях. “Берега Сибири надо разведывать и с моря и с суши, двигаясь с запада на восток и с востока на запад”.

Исследование Антарктики

Имелся и второй проект — исследование противоположной части земного шара. Траверсе задумал научную экспедицию к высоким широтам Южного полушария. После экспедиции Кука, со времени которой прошло уже сорок лет, никто больше не решался проникнуть в Антарктиду.

С 1810 г. Траверсе изучал путешествия Кука и всех тех, кто плавал в южных широтах в поисках гипотетической “Терра Аустралис Инкогнита”. Более того, он послал в Англию офицеров русского флота, чтобы они нашли и расспросили спутников Кука по его путешествиям в Берингово море и в антарктические моря.

Плавание “Рюрика” и “Камчатки”

Воплощая в жизнь эти проекты, Траверсе мог опереться на целую плеяду выдвинувшихся в эти годы замечательных моряков, за плечами которых уже были успешные кругосветные плавания.

Иван Федорович Крузенштерн проделал в 1803—1806 гг. на шлюпе “Надежда”, которому сопутствовал шлюп “Нева” под командованием Лисянского[234], первую русскую кругосветную экспедицию; в ней участвовали молодой Беллинсгаузен и совсем юный Коцебу — им было соответственно двадцать четыре и пятнадцать лет. И это плавание, и плавание Михаила Лазарева на “Суворове” (1813—1816 гг.) совершались под патронажем Российско-американской компании и при помощи графа Николая Румянцева, затратившего немало средств на поиски новых земель, которые он хотел видеть присоединенными к России. В 1814 г. Румянцев, задумав новое путешествие для поисков Северо-западного прохода, обратился к правительству и морскому министру с просьбой выделить на нее средства.

Государь в это время принимал участие в Венском конгрессе, где решался вопрос о послевоенном устройстве Европы. В его отсутствие Траверсе решил поддержать проект и 25 января 1815 г. подписал распоряжение «Об отпуске вещей для экспедиции Коцебу на “Рюрике”». Правительство брало на себя часть расходов. С разрешения государя морской министр позволил “Рюрику” идти под военным флагом, что давало много преимуществ по сравнению с плаванием под флагом купеческим.

Приготовления к экспедиции проходили на фоне всеобщего волнения, вызванного известиями о бегстве Наполеона с Эльбы, высадке его во Франции и вступлении в Париж. Против Франции спешно формировалась седьмая европейская коалиция. Но Траверсе и Румянцев продолжали работать над подготовкой экспедиции.

Пока “Рюрик” вооружали в Кронштадте, Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо, отрекся от престола, на “Беллерофонте” был доставлен в Рошфор и затем на “Нортумберленде” отправлен сначала в Плимут, а затем на остров Святой Елены.

18 июля 1815 г. началось кругосветное плавание “Рюрика”. Своим старшим помощником Коцебу назначил совсем еще юного лейтенанта Глеба Шишмарева. В экспедиции принимал участие превосходный художник Логгин Андреевич Хорис[235]. В Копенгагене “Рюрик” взял двух натуралистов, Адельберта фон Шамиссо и Вормскиольда. Следующая стоянка — в Плимуте.

Коцебу пересек Атлантический океан, обогнул мыс Горн и в апреле 1816 г. достиг островов, расположенных между экватором и тропиком Рака. Он открыл и описал многочисленные острова в цепи Радак или архипелаге Восходящего Солнца, к западу от которых находится цепь Ралик или архипелаг Заходящего Солнца. За время своей экспедиции Коцебу трижды посещал этот район с его тридцатью двумя архипелагами[236].

Коцебу писал 11 февраля 1817 г.:

“Из-за крепкого ветра мы зарифили марсели. По полуденному наблюдению мы нашли широту 8°35'40” с. Долгота по хронометрам 170°56'20” в. В это время с салинга увидели на SO большой остров, именуемый дикарями Пиген, образующий NW оконечность группы Аур. В 2 часа этот остров лежал к О от нас; мы находились под ветром в спокойной воде и шли вдоль рифа на небольшом расстоянии, чтобы открыть какой-либо проход. Пройдя одну милю, мы нашли один, шириной около 50 саженей, но с такими излучинами, что было трудно пройти им; тем не менее желание исследовать его превозмогло всякое опасение: ветер несколько поутих, погода была благоприятная, мы поставили все паруса и пробрались счастливо”[237].

Русские исследовали обитаемые острова, принадлежащие к цепи Радак, брали глубины и измеряли температуру воды.

Карта открытий, сделанных Коцебу в Микронезии

14 февраля Коцебу записал в журнале:

“Группа Аур простирается от NW к SO на 13 миль; ширина 6 миль; во всей группе насчитали мы 32 острова, Я назвал ее в честь нашего морского министра Траверсе…”[238]

Коцебу дал другим открытым им атоллам имена Аракчеева, Чичагова, Румянцева, Крузенштерна, Суворова, Гейдена[239].

Хорис делал рисунки островов, их флоры и фауны, нарисовал портрет молодого туземца по имени Каду: татуировка на его теле показывает, что он принадлежал к местной знати. Траверсе смог тем самым заочно познакомиться с жителем острова, названного его именем.

Коцебу удалось пройти Беринговым проливом, но он не поднялся выше 67°30’ с.ш. Зато на своем легком судне он исследовал северо-восточные границы Азии, берега Чукотки и северо-западный берег Аляски, где открыл огромный залив, названный его именем.

На обратном пути в Кейптауне Коцебу встретил капитана Луи де Фрейсине, совершавшего на фрегате “Урания” научную экспедицию для изучения земного магнетизма и других явлений, интересных для физики и астрономии. В связи с этой экспедицией император Александр подписал 30 января 1817 г. особый указ, а морской министр во исполнение его издал следующее распоряжение:

“Пребывающий при Санкт-Петербургском дворе Посол Его Величества Короля Французского известил Нотою, что Правительство Французское приняло намерение отправить около света корвет “Уранию”, под начальство капитана Фрейсинета для астрономических и физических наблюдений. По сему поводу во исполнение последовавшей от Его Императорского Величества Высочайшей воли все начальники российских портов и военных судов, до которых только может случиться означенному корвету какая-либо нужда или дело, имеют не только не чинить в плавании ни малейшего препятствия, но оказывать сверх того всякое возможное пособие, дружбу и благоприятство”.

Подпись под этим открытым листом такая: “Адмирал, Член Государственного Совета, Сенатор, Морской Министр и Орденов Российских: Св. Александра Невского, Св. Владимира и Св. Анны первых степеней; Иностранных: Шведского меча большого Креста Командор и Французского Св. Людовика Кавалер М.И.Т” (маркиз Иван де Траверсе).

До Коцебу, конечно, не мог дойти этот открытый лист, но и без того он рад видеть на своем корабле французских моряков. О визите французского мореплавателя в судовом журнале “Рюрика” была сделана запись. Коцебу с особенным удовольствием приветствовал одну из первых женщин, совершающих кругосветное плавание. Розе де Фрейсине двадцать шесть лет, характер у нее решительный; чтобы не расставаться с супругом, она остригла волосы, оделась в мужской костюм и стала пассажиром “Урании”[240].

Кроме капитана де Фрейсине “Рюрик” посетили физик и астроном Франсуа Араго и гидрограф Луи Дюпере. Французские офицеры с удовольствием слушали похвалы, расточаемые Коцебу по адресу русского морского министра: они были горды за соотечественника, достигшего в России таких высоких степеней.

Продолжая свой путь через Атлантику, Коцебу попытался навестить Святую Елену — место заключения Наполеона, но ему это не удалось. Хотя все формальности, затребованные английскими властями, были выполнены, русский корабль был встречен пушечными выстрелами[241].

Летом 1818 г. “Рюрик” вернулся в Петербург. В рапорте, адресованном морскому министру, Коцебу особо подчеркнул насущную важность для России овладеть землями, находящимися севернее Берингова пролива.

“Мне кажется, что не должно русским упускать время занятием сего места; английская Гудзонская компания, которая весьма далеко к западу внутрь Америки от сих заселений распространяет торговлю, уже имеет в весьма недалеком расстоянии фактории и, конечно, вскоре привлечет сих диких и будет господствовать в Беринговом проливе”.

Коцебу не удалось достичь той цели, которую адмирал де Траверсе ставил перед его экспедицией — отыскать Северо-западный проход, проход между двумя океанами. Но из наблюдений над течениями Коцебу сделал вывод, что океаны должны между собой сообщаться. А тем временем за попытками русских ревниво наблюдали англичане. Посол России граф Ливен писал 30 декабря 1817 г. министру иностранных дел Нессельроде:

«Смелая попытка лейтенанта Коцебу, командира русского судна “Рюрик”, проникнуть через Берингов пролив в северные моря, которые еще не удалось успешно изучить ни одному мореплавателю, попытка, которую, видимо, делают возможной нынешние обстоятельства, возбуждает рвение и самолюбие английского правительства».

Пока Коцебу и Шишмарев обследовали берега русской Америки, с параллельной миссией — изучить восточное побережье Тихого океана — вышел в море капитан Головнин на шлюпе “Камчатка”. Это вторая экспедиция Головнина, но впервые она осуществляется полностью на средства правительства, которые Траверсе сумел изыскать специально для этой цели. Предыдущая экспедиция Головнина оплачивалась Российско-американской компанией. В инструкции, полученной Головниным, говорилось:

“Проходя Восточным океаном, курсы ваши располагать по тем местам, где никакие мореплаватели еще не проходили, или касаться тех мест, где прежние мореплаватели приметили признаки земли, с тем что может быть случай доставит вам счастие открыть новые земли”.

Капитан Василий Головнин был не только моряк, но и настоящий ученый: с обследованных им земель он вывез интереснейшие этнографические материалы — шестьдесят четыре предмета согласно “росписи редкостям, собранным для Его Высокопревосходительства Господина Морского Министра флота капитаном Головниным”. Редкости эти были помещены в музей при Адмиралтействе.

Он привез также туземца с Маршалловых островов, который прожил год в Санкт-Петербурге, привлекая к себе всеобщее внимание, и немало способствовал росту популярности дальних морских экспедиций.

“Камчатка” была учебным судном, на котором практиковались молодые офицеры — Врангель, Литке, Матюшкин. Всем им суждено блестящее будущее, и все они, как и их капитан, не мыслили своей жизни без плаваний по далеким морям в поисках неизведанных земель. Траверсе высоко ценил организаторский талант Головнина и взял его к себе на службу в качестве личного советника.

Две великие полярные экспедиции

В феврале 1819 г. Траверсе представил царю два проекта полярных экспедиций, составленных по его указанию капитаном Крузенштерном и вице-адмиралом Сарычевым, директором гидрографической службы Адмиралтейства. Государь согласился их утвердить, прислушавшись к убеждениям Траверсе: такого рода экспедиции не только поднимут престиж России в мире, но и существенно расширят ее дипломатические и торговые отношения со многими странами. На эти проекты отпущено полтора миллиона рублей — сумма, если учесть поставленные цели, сравнительно скромная. Отплытие назначено на следующее лето.

Первую экспедицию или “первую дивизию” должны возглавить капитан 2-го ранга Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен и лейтенант Михаил Петрович Лазарев. Их задачей являлось “исследовать те части Антарктического моря, где еще не бывали мореплаватели, изыскивать в уже обследованных районах неизвестные острова, обнаруживать удобные места для стоянок и ремонта судов. Следуя избранному меридиану, приблизиться, сколь возможно, к полюсу”. Перед “второй дивизией” под командованием капитана Васильева и лейтенанта Шишмарева ставилась задача “обследовать берега и море к северу от Берингова пролива в целях обнаружения неизвестных земель”.

Траверсе настаивал на том, чтобы в новых экспедициях был учтен опыт плавания на “Рюрике”:

“Глубины у берегов здесь небольшие, так что суда с глубокой осадкой использовать нельзя; капитаны Кук и Кларк именно поэтому не смогли подойти к берегу. Весьма удобны были бы для этих целей байдары. Зимовку устраивать, пройдя Берингов пролив. Если капитан Васильев сочтет зимовку в тех местах невозможной, ему надлежит обследовать американский берег, спускаясь к югу”[242].

Подготовка к плаванию

Подготовка началась с выбора судов. Для первой дивизии выбор Траверсе пал на шлюп “Восток”, построенный на охтенской верфи, вооруженный и обшитый медью в Кронштадте, и на шлюп “Мирный”. Для постройки обоих судов использовалось отборное еловое дерево из северных лесов: Траверсе считал, что только такие суда выдержат океанские штормы. Вторую дивизию составили небольшой корвет “Открытие” и транспорт “Благонамеренный”.

Пока продолжалась подготовка судов, Траверсе поручил Крузенштерну составить планы экспедиций. Крузенштерн — не только опытный моряк, но и превосходный картограф. Он был нездоров и поручение министра выполнял в своем имении в Эстляндии, откуда писал Траверсе: “Господин маркиз, проект увлекает меня чрезвычайно; если бы я так не страдал глазами, то просил бы Его Императорское Величество поручить мне возглавить эту экспедицию”. Проект антарктической экспедиции не мог оставить равнодушным ни одного моряка.

Из нескольких составленных по указанию Траверсе планов он в конце концов остановился на том, что подготовили Коцебу и Сарычев.

Крузенштерн советовал министру “приобрести карты в Копенгагене, обратившись к управляющему гидрографической службой адмиралу Левенерну; английские карты северных проходов не отличаются точностью”.

Датские картографы считались лучшими в мире, и Траверсе распорядился приобрести датские карты, когда корабли зайдут в Копенгаген. Они должны дополнить английские карты. Карта Антарктики была составлена еще Куком, но почти целиком состояла из белых пятен. А на его карте северного побережья Америки значился только мыс Ледяной, открытый им у устья Макензи.

Траверсе обратился к князю Голицину с просьбой привлечь Академию наук к составлению плана исследований. Речь шла о “разнообразных физических, астрономических и географических наблюдениях, которые было бы желательно произвести в ходе этих кампаний. Мореплавателям надлежит отмечать самые высокие широты как на юге, так и на севере, которые им удастся достичь, двигаясь через различные меридианы”.

Беллинсгаузен занес в свой журнал все полученные от Траверсе инструкции. Их оригинал, написанный по-французски рукой Траверсе, хранится в Военно-Морском архиве в Санкт-Петербурге и носит название “Инструкции касательно научной организации полярных экспедиций”[243].

“Опыты с маятником с периодом колебания в одну секунду на различных широтах — опыты, совершаемые на одинаковых приборах одинаковыми лицами для достижения чистоты результатов — наблюдения за затмениями согласно эфемеридам, наблюдения за приливами и отливами, изучение метеоритных потоков, арктических и антарктических зорь, смерчей, льдов, рефракции света.

Члены экспедиций должны подмечать все, касающееся искусства химии, например: какие краски используют различные народности для окрашивания тканей, из каких веществ они их добывают и способы их применения.

В области анатомии подлежит изучению все, что относится до изменений в человеческом роде — цвет кожи, рост, сложение тела. Имеют значение также сведения о долготе жизни и о времени возмужалости обоих полов”.

Не забыл Траверсе упомянуть и об исследованиях в области зоологии, ботаники и минералогии. Впечатляющая программа — к сожалению, натуралистов для ее выполнения найти не удалось. Необходимо, по мнению министра, также расспрашивать туземцев о том, какой национальности были посещавшие их ранее путешественники, чем они с ними торговали, какие подарки от них получали. Он не оставлял на волю случая ничего, что касалось подбора экипажей, качества провианта и медикаментов, и принимал личное участие во всех этих приготовлениях, без которых было невозможно отправляться в столь опасное и далекое плавание. Он позаботился даже о том, чтобы на каждого матроса приходилось восемнадцать рубах, восемь пар портянок, четыре пары обуви, четыре одеяла и т.п.

День отплытия приближался.

Утром 24 июня государь на яхте министра под названием “Торнео” (название самого северного порта в русской Финляндии, на границе со Швецией) отправился на смотр экипажей кораблей. Экипаж “Востока” состоял из ста семнадцати человек, экипаж “Мирного” — из семидесяти двух.

Вечером на ужин в Петергофский дворец были приглашены Траверсе и капитаны Беллинсгаузен и Васильев. Они получили от государя такое напутствие: чтобы “во время пребывания у просвещенных, равно и у диких народов, снискивали любовь и уважение; сколь можно дружелюбнее обходились с дикими народами и без самой крайности не употребляли огнестрельного оружия”. Утром в Кронштадт на своей личной яхте прибыл князь Лобанов-Ростовский, вручивший Беллинсгаузену экземпляр “Путешествий” Чарлза Бодена вместе с составленным им атласом. Они сослужат ему хорошую службу во время плавания вблизи Австралии.

Путешественников снабдили серебряными и бронзовыми медалями на серебряных цепочках с портретом императора на лицевой стороне и с надписями на обратной — “Шлюпы Восток и Мирный 1819 года” и “Открытие и Благонамеренный 1819 года”. Они предназначены для туземных царей и вождей на вновь открытых землях. Сто таких монет было отчеканено на Монетном дворе Санкт-Петербурга. Для обмена предназначались также гусарские куртки образца 1812 г. и, кроме того, триста гребней, пять тысяч иголок, тысяча зеркал, двадцать четыре калейдоскопа и многое другое.

Все готово к отплытию, но к большому разочарованию Траверсе большинство назначенных в экспедицию ученых не явились на корабли. Лишь на “Востоке” вышли в море астроном Иван Симонов из Казанского университета и член Академии художеств Павел Михайлов.

Шлюпы выходят в море

Утром 4 июля в Кронштадте наблюдалось большое оживление. На набережной собрались министр Траверсе, командир Кронштадтского порта вице-адмирал фон Моллер и флотский начальник контр-адмирал Коробка в окружении целой толпы провожатых. Своих родных и друзей обнимали перед долгой разлукой Иван Завадовский и Николай Обернибесов, старшие помощники командиров “Востока” и “Мирного”, лейтенанты Иван Игнатьев, Константин Торсон, Аркадий Лесков, Михаил Анненков, Павел Новосильский. Лица молодых офицеров сияли гордостью и счастьем: они понимали, какая важная и ответственная миссия им поручена.

«Мы видели изъявления всеобщего нам желания счастливого плавания, зрители махали шляпами и кричали “ура!” Мы отвечали, прокричав пять раз “ура!” С сердечным чувством благодарности и, отсалютовав крепости, прибавили парусов», — писал Беллинсгаузен[244]. Когда показалась Красная Горка, маркиз приказал положить “Торнео” в дрейф и с нескрываемым волнением следил, как исчезают за горизонтом Андреевские флаги, которые русские моряки понесли к двум полюсам земли. Они увозят с собой последний наказ министра.

“В салютах кораблей и крепостей тех держав, с которыми трактатов не заключено, поступать по силе морского устава государя императора Петра Великого, салютуя всегда в таком расстоянии, чтобы пальба могла быть видима и слышима”[245].

Первая остановка в Копенгагене — здесь управляющий королевским архивом морских карт контр-адмирал Левенерн снабдил экспедиции картами. 15 июля офицеры побывали на приеме у русского посла барона Николаи. Следующая стоянка состоялась уже в Портсмуте, где были приобретены десять хронометров, несколько часов с секундной стрелкой, три секстанта, два искусственных горизонта, пассажный и окружной инструмент и несколько ахроматических телескопов. С портсмутских набережных англичане разглядывали в подзорные трубы русские корабли, вознамерившиеся отобрать у них славу покорителей океанов. В статье, опубликованной в “Квотерли Ревью” в октябре 1817 г., Джон Барроу, секретарь британского Адмиралтейства, писал:

“Идея свободного плавания вокруг Америки уже давно занимает русское Адмиралтейство. Было бы весьма прискорбно, если бы столь недавно утвердившаяся на морях держава отобрала у англичан открытие, к которому они шли с XVI в.”

В Портсмуте произошла неожиданная встреча с экспедицией Головнина, который на шлюпе “Камчатка” возвращался из своего второго кругосветного плавания. Он частично обследовал и северную часть Тихого океана, т.е. те районы, куда направлялись Васильев и Шишмарев, и поделился с ними своими наблюдениями.

Следуя наставлениям Траверсе, Беллинсгаузен просил русского посла в Англии, графа Ливена, раздобыть для экспедиции знающего натуралиста, но никого найти не удалось.

Из Портсмута корабли взяли курс на Бразилию с заходом на Канарские острова за провизией и водой. “Открытие” и “Благонамеренный” отплыли из Англии через два дня после “Востока” и “Мирного”, но прибыли в Рио-де-Жанейро днем раньше. 22 ноября суда снова вышли в море, но с этого момента их пути разошлись.

Русские держат путь к Антарктиде

Беллинсгаузен и Лазарев взяли курс на юг, желая как можно быстрее достичь высоких широт. 14 декабря показалась Южная Георгия, лежащая на 54° ю.ш. Шел снег, дул порывистый ветер. Обогнув остров и сделав съемку его южного берега (Беллинсгаузен дал некоторым мысам и островкам имена своих офицеров: мыс Парядина, мыс Демидова, остров Анненкова и др.), путешественники продолжили плавание на юг.

22 декабря “в 11 часов, когда несколько прояснилось, открылся к северу в тринадцати милях неизвестный остров; мы к оному поворотили, прибавя парусов, старались держаться ближе, сколько ветр позволял; желали определить положение острова, мрачность сему препятствовала. В начале первого часа пополудни солнце из-за облаков на короткое время проглянуло, и астроному Симонову удалось взять оного высоту, посредством которой определили широту места нашего в полдень 56°43' южную, долгота была 28°7' западная”[246].

Это Сандвичевы острова, которые были обнаружены Куком еще в 1775 г.; Кук не исключал, что они являются продолжением континента. Русские установили, что это целая система островов: три северных острова образуют архипелаг. Путешественники сошли на берег и обследовали два из них. Беллинсгаузен писал в своем журнале: “Сии обретенные мною, в совокупности лежащие три острова, назвал я островами маркиза де Траверсе, бывшего тогда министра, который при отправлении шлюпов доказал свое доброжелательное к нам расположение”.

Каждый из островов также получил имя. Остров Завадовского был назван в честь старшего помощника “Востока”, который обследовал его вместе с астрономом Симоновым и лейтенантом Демидовым. Это остров вулканического происхождения с дымящимся кратером и скалистыми берегами, десяти миль в окружности, самая высокая точка — 1200 футов над уровнем моря. Лазарев также направил на этот остров шлюпку. Несколько моряков совершили восхождение на вершину вулкана, причем лейтенант Новосильский с “Мирного” чуть было не свалился в его жерло. Завадовский доставил на “Восток” несколько видов птиц и пингвинов, которых моряки прозвали “мандаринами”, а также обгорелые камни, собранные на вулкане.

Два других острова также были названы именами офицеров “Востока”. Остров Торсона имеет действующий вулкан высотой более 900 метров с пологим спуском к морю, а остров Лескова, самый маленький, полностью покрыт льдом — высадиться на него не удалось.

Карта Южных Сандвичевых островов из атласа Ф.Ф. Беллинсгаузена

Открытия Южных Сандвичевых островов. Курсивом обозначены острова, открытые Д. Куком, полужирным — Ф.Ф. Беллинсгаузеном и М.П. Лазаревым

Острова Лескова, Торсона и Завадовского (рисунки участника экспедиции художника П. Михайлова)

Михайлов сделал наброски архипелага Траверсе: они вместе с другими его рисунками были опубликованы в “Атласе”, сопровождавшем первое издание путевых записок Беллинсгаузена.

25 декабря в полночь Беллинсгаузен занес в судовой журнал: «Чрез телеграф я требовал, чтобы с шлюпа “Мирного” прибыл священник для совершения молебствия по случаю воспоминания — избавления России от нашествия галлов и с ними двадесяти язык… Для сего дня приготовили любимое кушанье русских, щи с кислою капустою и свежею свининой, пироги с сорочинским пшеном и нарубленным мясом. После обеда роздано каждому по полкружке пива, а в 4 часа по стакану пунша с ромом, лимоном и сахаром»[247].

Русские видят шестой континент

“Восток” и “Мирный” продолжили спускаться к югу. Они пересекли полярный круг и 16 января 1820 г. (28 по григорианскому календарю) на 69°21’ ю.ш. и 2°14' з.д. вплотную приблизились к южному континенту.

Беллинсгаузен наносит на карту “материк льда, коего края отломаны перпендикулярно” — это первая карта антарктического побережья. Он, следуя за Ломоносовым, предлагает свою классификацию полярных льдов, разделяя их на “океанские” и “матерые”. Несмотря на тяжелейшие условия плавания он предпринимает все новые и новые “покушения” пробиться к югу и 21 января вторично вплотную подходит к континенту на широте 69°24'. Третье “покушение” следует 4 февраля, но ледяной барьер останавливает шлюпы на широте 69° 06'.

Первая карта побережья Антарктиды, сделанная Ф.Ф. Беллинсгаузеном (берег Принцессы Марты)

Короткое полярное лето подходит к концу: исследования приходится свертывать. Русские возвращаются в Тихий океан и берут курс к Новой Голландии (Австралии), 29 марта они бросают якорь в порту Сиднея. Здесь Беллинсгаузен узнал, что экспедиция Васильева и Шишмарева три недели назад отбыла на Камчатку.

В Санкт-Петербургском Адмиралтействе получено датированное 5(17) ноября сообщение из Лондона от графа Ливена: “Господин маркиз, в британском Адмиралтействе меня уведомили, что по сведениям, поступившим 22 апреля 1820 г. из Новой Голландии, туда прибыли четыре русских судна, назначенных для открытий”[248].

Траверсе с большим удовлетворением узнал из донесения Беллинсгаузена, отправленного из австралийского Порт-Джексона, что в командах, благодаря превосходному снаряжению, никто не заболел и что многие члены экипажей отличились и заслуживают поощрения. Письмо сопровождалось картами Южных Сандвичевых островов, островов Уоллиса и Южной Георгии, а также описанием их южных, не исследованных Куком, берегов.

Поль-Эмиль Виктор, разбирая в своей “Планете Антарктида” это донесение Беллинсгаузена, отметил, что “русский путешественник называет материком не совсем то, что мы так называем”. И все же можно утверждать, что “в первых числах февраля 1820 г. русские мореплаватели подошли к неизвестному континенту достаточно близко, чтобы различить ледяные скаты, бухты и отколовшиеся от плато айсберги… сейчас этот берег известен под именем земли Принцессы Астрид”[249].

Через Траверсе сведения о первых успехах полярной экспедиции стали известны прессе.

Покинув по окончании короткого лета высокие широты, шлюпы побывали в Новой Зеландии, на Таити и на Фиджи. На острове Вити-Леву туземцам подарили серебряные и бронзовые медали с портретом царя. Шесть лет спустя Дюмон Дюрвиль, совершая экспедицию в поисках Лаперуза, обнаружит здесь одну такую медаль.

В ноябре, чтобы воспользоваться новым полярным летом, шлюпы вновь направились к Антарктиде. 10 января 1821 г. в судовом журнале появилась запись: “…В три часа пополудни со шканцев увидели к ONO в мрачности чернеющееся пятно”. Это была земля. Приблизиться к ней не удалось из-за окружающего ее сплошного льда и крутых, обрывистых берегов. “Я назвал сей остров высоким именем виновника существования в Российской империи военного флота — остров Петра I, — закончил Беллинсгаузен.

Карта побережья Антарктиды

Острова Маквария, Петра I, берег Александра I (из альбома рисунков художника П. Михайлова)

17 января на 68°29'02” ю.ш. и 75°40'21' з.д. русские вновь увидели сушу. День был ясный, видимость отличная, до берега оставалось около сорока миль, но сплошной плавающий лед не позволил к нему приблизиться. По перемене цвета на поверхности моря Беллинсгаузен пришел к заключению, что вновь открытая земля обширна и простирается за пределы видимости. Он назвал ее берегом Александра I, “яко виновника сего обретения”.

Траверсе мог быть доволен результатами экспедиции: русские проникли так далеко на юг, как никто до них. Они первыми достигли широты 69°21’ и первыми увидели шестой континент. “Продвижение Беллинсгаузена на юг остановила только ледяная стена, он проплыл там, где до него не появлялся ни один мореплаватель”, — писали Поль-Эмиль и Жан-Кристоф Виктор[250].

Доктор Роберт Милл, один из самых авторитетных историков изучения Антарктики, заявил в своем “Наступлении на Южный полюс”, что экспедиция капитана Беллинсгаузена по своим результатам сравнима с экспедициями капитана Кука. Англичане всегда чрезвычайно ревниво относились к российским успехам в мореплавании, так что такое утверждение многого стоит.

Плавание Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева вокруг Антарктиды

Исследования, сделанные в ходе экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, сыграли важную роль в развитии полярной географии. Беллинсгаузен вошел в историю как один из самых замечательных исследователей Антарктиды, доказав, в частности, что Южные Сандвичевы острова не относятся к южному континенту. Во время экспедиции было сделано большое количество гидрометеорологических и геофизических наблюдений — в этом отношении с ней не может сравняться ни одна антарктическая экспедиция, проведенная в XIX в. Карты, составленные во время экспедиции, отличались большой точностью в определении географических координат.

Когда “Восток” и “Мирный” возвратились в Кронштадт — это произошло 24 июля 1821 г., — Беллинсгаузен имел право заявить, что в ходе экспедиции, продолжавшейся семьсот пятьдесят один день, было открыто двадцать девять островов, из которых три в Антарктике, восемь в южном умеренном поясе и девятнадцать в тропиках. Участники экспедиции заслужили те высокие награды, представление к которым направил государю министр де Траверсе 28 июля 1821 г. из Романщины:

“Вашему Императорскому Величеству угодно было потребовать мнения моего насчет назначения наград — всеподданнейше доношу, что полагал бы Беллинсгаузену дать чин капитан-командора и орден св. Владимира 2-й степени. Капитан-лейтенанта Завадовского и лейтенанта Лазарева, командира “Мирного”, наградить согласно ходатайству Беллинсгаузена чинами капитана 2-го ранга — Лазарев будет произведен через чин, но он теперь старший лейтенант и офицер, достойный иметь самые важные поручения. О прочих будет особое представление”[251].

“Открытие” и “Благонамеренный” штурмуют Арктику

В ноябре 1819 г. вторая дивизия, покинув Рио-де-Жанейро, достигла мыса Доброй Надежды, где пополнила запасы продовольствия. Этой экспедиции Траверсе также дал инструкцию: “…коль скоро наступит благоприятное время года, отправиться к югу для достижения до самой отдаленной широты полуденного полюса, до коей только может проникнуть, обозревая земли, которые могут существовать по близости оного…” (Рукой Александра инструкция утверждена: “Быть по сему”. Мая 22 дня 1819 года в Царском Селе).

Исследование южных морей в дополнение к исследованиям Беллинсгаузена и Лазарева являлось первой частью задания, полученного этой экспедицией. Но “Открытие” и “Благонамеренный” не долго задержались в южных полярных широтах: первая часть задания была выполнена Васильевым и Шишмаревым не вполне удовлетворительно. От графа Ливена Траверсе узнал, что корабли пришли в Порт-Джексон почти одновременно с кораблями первой дивизии. Затем они двинулись на север, достигли Камчатки и бросили якорь в Петропавловске, где получили новые инструкции от министра.

Экспедиции М.Н. Васильева и Г.С. Шишмарева, П.Ф. Анжу и Ф.П. Врангеля (выделены темным впервые нанесенные на карту берега)

Еще перед выходом кораблей из Кронштадта Траверсе попросил графа Ливена разыскать ему в Лондоне карты и реляции двух английских путешественников, капитана Уильяма Парри и капитана Джона Росса, которые занимались в море Баффина поисками Северо-западного прохода. Эти документы увидели свет только в 1820 г., но послу удалось добыть экземпляр еще до публикации. Немедленно по получении Траверсе велел сделать копию и отправил ее в Петропавловск, чтобы Васильев и Шишмарев могли воспользоваться наблюдениями Парри и Росса во время своего плавания в арктических морях. Новые карты дополнили сделанную Коцебу в 1817 г. с обозначением Берингова пролива и залива, расположенного севернее залива Коцебу. Из Петропавловска экспедиция вышла в конце апреля и взяла курс на Берингов пролив. К юго-востоку от пролива Васильев обнаружил остров, которому дал имя своего корабля — Открытие (остров Нунивак).

Обогнув мыс Румянцева и пройдя Беринговым проливом, “Открытие” и “Благонамеренный” вышли в Чукотское море. Пройдя под берегом Аляски, Шишмарев описал его рельеф до мыса Лисберна, уничтожая многочисленные белые пятна, оставленные Куком, затем продолжил движение на север.

Наступил июнь, полярное лето, самое благоприятное время для плавания в этих широтах. Васильеву и Шишмареву удалось достичь 71°06' с.ш., что на сорок пять километров севернее точки, которой сорока годами раньше достиг Кук, остановившийся на 70°41’. Но дальше их не пустили льды.

Экспедиция, совершенная второй дивизией, подтвердила выводы Коцебу, который, наблюдая северо-восточные течения в Беринговом проливе, пришел к заключению о существовании прохода между двумя океанами — если не для кораблей, то, по крайней мере, для воды. Васильев и Шишмарев опровергли мнение английских путешественников о том, что на севере Ледовитый океан ограничен некоей мифической землей. Они обнаружили, что море у Ледяного мыса не сковано неподвижным льдом, что там имеется течение к востоку и что при наличии юго-западного ветра можно пройти вдоль земли Баффина в Атлантический океан.

Но за Ледяным мысом на широте 71°6' исследователей остановили “сплошные льды”. Для их парусных судов ледяной барьер непреодолим. От местных жителей, чукчей, они слышали, что на веслах за девять дней можно достичь большой воды. Может быть, чукчам это удавалось в какое-то особенно теплое лето? Есть ли вообще морской проход из Тихого океана в Северный? Киты его находят: в Тихом океане вылавливали китов с застрявшими в них гарпунами, которые используются только на Шпицбергене.

Отступив перед ледяной стеной, Васильев и Шишмарев двинулись в обратный путь. Вновь пройдя Беринговым проливом, они спустились к югу вдоль берега русской Америки и бросили якорь в Ситке (Ново-Архангельске). Затем направились в Форт-Росс, первую русскую базу в Калифорнии (вторая находилась на Фаральонских островах в бухте Румянцева) — сотни миль отделяли русские колонии на Аляске от калифорнийских баз. Здесь они оставались несколько недель, и Васильев с Рыдалевым потратили их на обследование Сан-Францисского залива.

Англичане в те же годы готовились к попытке отыскать Северо-западный проход, двигаясь с другой стороны земного шара. Крузенштерн дал знать об этом Траверсе, в свою очередь получив сведения от Барроу, секретаря британского Адмиралтейства.

“Недавно мною получено,,, прямо от секретаря английского Адмиралтейства г, Баррова, который сообщает мне все, что делается по сему предмету в Англии, что англичане вознамериваются предпринять.., сухопутную экспедицию от устья реки Маккензи к востоку до пределов Баффинова залива... Попытки англичан пройти из Атлантического океана в Северный, двигаясь с востока на запад, позволят, возможно, в соединении с русскими экспедициями, двигающимися в противоположном направлении, разрешить географическую задачу огромной важности. Если проход, на существование которого указывают многочисленные признаки, все же не будет обнаружен или окажется несудоходным, усилия все равно не будут потрачены понапрасну и сполна окупятся доказательством отсутствия такового прохода. При всей досадности подобного исхода дела, для науки оно будет не менее важно, чем доказательство существования прохода'.

Парри вышел из Портсмута во главе новой экспедиции в то же время, когда Васильев и Шишмарев отплыли из Кронштадта. Пройдя проливом Ланкастер, он приблизился к острову Мелвилл и достиг 110° з.д., заслужив премию, учрежденную британским парламентом. Но “Открытие” и “Благонамеренный” не встретились с “Геклой” и “Грайпером” в Северном океане. Англичанам, как и русским, не удалось прорваться через ледяной барьер.

Сибирские экспедиции

Тем временем Траверсе был занят подготовкой двух новых экспедиций. Их целью было достичь северных берегов Сибири и обследовать прибрежные районы Северного Ледовитого океана. Уже в конце 1818 г. Сарычев подал на рассмотрение министра проект экспедиции в малоисследованные области Сибири, лежащие между устьями Яны и Колымы.

В подготовке экспедиций принимали активное участие член Адмиралтейств-коллегий капитан Головнин, вице-адмирал Сарычев, возглавлявший гидрографическое управление Адмиралтейства, и бывший министр, ныне сибирский губернатор граф Сперанский, с которым Траверсе поддерживал по этому поводу частую переписку. Были изучены материалы предыдущих экспедиций и с особенным вниманием — сообщения геодезиста Леонтьева, который в 1767 г. исследовал земли, лежащие к северу от Колымы. 26 февраля 1820 г. министр представил проект на рассмотрение государя.

Кандидатуры Фердинанда Петровича Врангеля и Петра Федоровича Анжу предложил министру Головнин.

Врангелю всего двадцать два года, но у него за плечами уже кругосветное плавание с Головниным на “Камчатке”. Чтобы научиться пользоваться приборами, закупленными в Англии, он отправился на несколько недель в Дерптский университет к профессорам Струве и Парроту. Его задача, как говорится в полученной им инструкции, состоит в “описи берегов от устья реки Колымы к востоку до Шелагского мыса” и в “открытии обитаемой земли, находящейся, по сказанию чукчей, в недальнем расстоянии”.

Анжу двадцать три года, он из семьи французских протестантов, перебравшихся в Россию уже три поколения назад[252]. Ему поручено произвести опись “как берегов Ледовитого моря, так и островов, лежащих к северу от устья реки Яны, как то: Ляховские, Котельный, Фадеевский, Новую Сибирь и земли, виденные Санниковым и Белковым к NW от Котельного и к NO от Фадеевского”.

В письме к Сперанскому Траверсе напоминает, что “многие опыты — в том числе плавание по Ледовитому морю капитана Биллингса и других — свидетельствуют, что покушения на судах не могут быть успешны, и потому поиски земель в том краю должны производиться по льду на собаках”.

Адмиралтейств-коллегия 2 ноября 1820 г. утвердила проект экспедиций и выделила на них тридцать тысяч рублей. Анжу и Врангелю были присвоены звания лейтенантов и поручено набрать для экспедиций людей. Они вместе отправились в Иркутск, где их дороги разошлись.

Анжу двинулся к верховьям Лены во главе целого каравана — двенадцати саней и ста пятидесяти шести собак. Стоял такой мороз, что собак приходилось укутывать в шкуры и на лапы им надевать валенки. Кормили их вялеными оленьими языками и вяленой селедкой. Для съемки берегов лодками из-за сильных и порывистых ветров пользоваться было нельзя — приходится делать это с суши. Обследовав дельту Лены с ее десятью рукавами на площади в девяносто итальянских миль, Анжу вышел в море.

Врангель, спускаясь по Колыме, обнаружил 2 марта удивительный природный феномен и описал его:

“Вечером мы наблюдали прекраснейшее северное сияние. Небо было чисто и безоблачно; звезды блистали ярким арктическим светом. При легком NO ветре поднялся от NNO огромный светящийся столб, и лучи его, подобно широким пламенным полосам, разливались на небе по направлению ветра, беспрестанно переменяясь и, казалось, приближаясь к нам”[253].

4 марта он добавил описание еще одного удивительного явления:

“С вершины льдины (в пять сажен высоты), подле которой разбили мы палатку, показалось нам вдали открытое море, отражавшее в прозрачной воде черные скалы и утесы берега, принимаемого нами за Шелагский мыс. Через несколько минут открытое море переменилось в гладкую ледяную равнину. С такой же быстротой покрылась она множеством неровностей и возвышений, а потом на всем пространстве появились большие плавающие льдины самых разнообразных видов. При несколько изменившемся положении солнца они в свою очередь исчезли, и мы ясно увидели необозримую, до краев горизонта простиравшуюся стену огромнейших торосов. По причине сильного преломления лучей на Ледовитом море подобные оптические обманы и превращения весьма обыкновенны, и, вероятно, не раз подавали они путешественникам повод к ложным заключениям о существовании островов, берегов и мысов”[254].

По пути к Медвежьим островам путешественникам не раз приходилось прорубать себе кирками дорогу во льдах, не раз они рисковали сорваться в полыньи. Далее пути не было.

В кабинете Траверсе расстелена на столе большая карта. Министр каждую неделю переставляет на ней флажки, отмечая передвижения “Востока” с “Мирным” и “Открытия” с “Благонамеренным”. Но когда он бросает взгляд на Сибирь, то не знает, где здесь ставить отметки. Где сейчас находятся Анжу и Врангель — идут по реке, обследуют берега, вышли в море? Когда ему наконец удастся провести на карте линию от Архангельска до Ново-Архангельска?[255]

Погруженный в глубокое раздумье, адмирал чертит линию, потом ее стирает, чертит и стирает снова. Чья рука нанесет на карту маршрут, который не придется стирать? Почти весь 1820-й и начало 1821-го года проходят в Адмиралтействе в тревожном ожидании известий о судьбе молодых путешественников, которые исследуют один из самых негостеприимных районов земного шара.

Привилегии Российско-американской компании

Для акционеров Российско-американской компании открытие Северо-восточного прохода имело особое значение, они благодарны морскому министру за усилия, которые он предпринимал в этом направлении, за организацию полярных экспедиций. Они очень надеялись, что экспедиция Врангеля—Анжу увенчается успехом: это чрезвычайно важно для развития торговых связей с русскими поселениями на Тихом океане — связей, которые все больше раздражают другие европейские государства, имеющие виды на Америку. В 1819 г. истек двадцатилетний срок привилегий, предоставленных Компании императором Павлом. Надо было готовить новое соглашение, учитывающее интересы России на Тихом океане. Оно тоже заключалось на двадцать лет. Особое значение имели вторая и семидесятая статьи. Согласно статье второй Компания получала право “пользоваться на принадлежащих из давних времен России берегах северо-западной Америки, начиная от северного мыса острова Ванкувера под 51° сил. до Берингова пролива и далее, также на всех островах, как принадлежащих к сему берегу, так и на прочих, находящихся между сим и восточным берегом Сибири, а равно и на тех из Курильских, где Компания имела промыслы до южного мыса острова Урупа под 45°50', всеми промыслами звериными и рыболовными, исключительно от всех прочих российских и иностранных подданных”. По семидесятой статье “командирам военных судов предписать будет арестовать все иностранные суда, попадающиеся им в границах, России принадлежащих; так же существующее уже в флоте строгое запрещение о какой-либо торговле подтвердить им”. Траверсе составил записку, в которой изложил свою точку зрения на этот предмет.

“Постановление сие, от лица Государя долженствующее последовать, заключает в себе величайшую важность и по предмету своему требует величайшей осмотрительности при составлении оного; мнение сие основывается на следующих причинах, во-первых: подвергнув, так сказать, запретительной системе плавания такое большое пространство вод или лучше сказать океана, какое ограничено первым параграфом, Россия тем самым признает право и других государств сделать подобное же запрещение; второе: хотя Россия по праву открытия и первоначального занятия и может требовать во владение северо-западный берег Америки до означенной в проекте именного указа широты, но Соединенные Штаты Северной Американской Республики, имея во владении восточный берег сей страны и далеко внутри земли, могут простирать требования свои на западный матерой берег и на все проливы, к оному принадлежащие, ибо в проливах русских заселений никогда не было, а проливы сии и составляют всю важность в отношении к бобровым промыслам, ибо без них один открытый берег ничего не стоит. Третье: граждане Северо-Американской Республики так давно занимаются торговлею на северо-западном берегу Америки и столь великие получают от сей торговли выгоды, что они легко не расстанутся с оными… и, вероятно, составят компании, вооружат сильно свои суда и будут плавать там, может быть, под чужими флагами; в таком случае и нам надобно будет употребить там для поддержания своих прав соразмерные силы… Правительство, конечно, взвесит все сии обстоятельства и поступит, как выгоды государства будут требовать”[256].

Траверсе дал исчерпывающей анализ тех последствий, к каким может привести попытка России утвердиться на территориях, на которые имеют виды другие государства, и призывал к взвешенным и осторожным решениям, учитывающим всю сложность обстановки.

Англичане не без тревоги наблюдают за успехами русских исследовательских экспедиций — за “Камчаткой”, за “Востоком” и “Открытием”. Их раздражает и все возрастающая активность судов Российско-американской компании: “Кутузова”, “Бородино”, “Суворова”, к которым вот-вот должны прибавиться недавно зафрахтованные четыре шлюпа и несколько бригов. Все это убеждает их в том, что Россия намерена прочно утвердиться на севере Тихого океана.

Связи России с ее американскими колониями, административным центром которых с 1808 г. являлся Ново-Архангельск, развивались год от года. Русская Америка — это Аляска и узкая береговая полоса, простирающаяся до 54° с.ш. В 1818 г. англичане и американцы заключили договор о совместном использовании территории Нового Альбиона между 54° и 42°, не проведя никаких переговоров с Россией, хотя эта территория непосредственно примыкала к границам ее колоний.

С другой стороны, Испания устами своего посла в Санкт-Петербурге Сеа Бермудеса выразила протест против расширения русского влияния в Калифорнии. Мексика тоже недовольна. Русские базы в Калифорнии, Форт-Росс и форт на Фаральоне были заложены Кусковым в 1812 г. Помимо обеспечения российских коммерческих интересов они немаловажны и в стратегическом отношении: русские корабли имеют возможность заходить в них на стоянку, как это мы видели на примере экспедиции Васильева и Шишмарева.

И все же позиции России здесь не очень сильны: на пятьсот русских подданных приходится, по английским данным, не менее двадцати тысяч туземцев — алеутов, тлинкитов, эскимосов.

Торговые отношения с этими далекими землями — дело выгодное, и число акционеров Компании растет. Среди них — император Александр и его мать императрица Мария Федоровна, граф Гурьев, адмирал Мордвинов, вице-адмирал Сарычев. Возглавлял Компанию в эти годы М.М. Булдаков, зять ее основателя Г. Шелихова.

Маркиз де Траверсе неизменно отказывался войти в число акционеров. Он полагал, что участие в прибылях частной компании может поставить под сомнение его объективность в тех случаях, когда приходится принимать решения, касающиеся ее деятельности. Свое мнение он никому не навязывал, не желая оказывать влияния на новых акционеров.

В конце 1819 г. Компания перешла в ведение министерства финансов. Министр финансов граф Гурьев писал Траверсе 9 апреля 1820 г.:

“Усмотрел я из разных донесений Главного правления, а равно и из замечаний командиров судов, в тех местах бывших, что иностранцы, особливо же граждане Северо-Американских Штатов, приезжают в наши колонии на судах своих и производя явно и скрытно торги с природными жителями, делают подрыв и вред селениям нашим внушениями своими, а еще более снабжением островитян разным оружием. Недавнее учреждение колоний, а более недостаток усилий, потребных к отвращению неудобств сих, по малому числу русских людей на пространстве почти 4 тысячи верст, не позволяют еще Компании объехать все места в таком виде, чтобы иностранцы не могли иметь непозволительных своих сношений и влияний между американцами и островитянами. В сем случае, взяв во внимание, что выгоды Компании, устроение и цель ее неразделимы с выгодами правительства, почти необходимым кажется, для охранения владений наших в северо-западной части Америки и островах на океане лежащих, содержать там беспрерывно два судна императорского флота”[257].

Траверсе согласился оказать колониям помощь, к тому же половину расходов брала на себя Компания. Но он высказался решительно против участия военных кораблей и их экипажей в торговых операциях.

Подготовка экспедиций также перешла в ведение министерства финансов, одного из главных акционеров Компании; здесь никто, однако, не представлял, с чем придется иметь дело. Траверсе таким положением дел был весьма недоволен.

Идя навстречу пожеланиям Гурьева, он распорядился изыскать средства для посылки кораблей наблюдения в Тихий океан. Послать решили шлюп и бриг, названные соответственно “Аполлоном” и “Аяксом”. Названия указывали на роль, которая им предназначалась: Аполлон помогал троянцам в их борьбе с коварными ахейцами. Интересы Российско-американской компании, действительно, нуждались в защите. Все чаще иностранные суда показывались у берегов русской Америки, все чаще, если верить Гурьеву, дерзкие иноземцы вступают в недозволенные отношения с обитателями как американских колоний, так и восточной Сибири.

“Аполлон” и “Аякс” вышли в море 28 сентября 1821 г.; “Аполлоном” командовал капитан Тулубьев, “Аяксом” — лейтенант Филатов, получивший это назначение благодаря рекомендации Головнина, который знал его по своей второй экспедиции. Снаряжению судов было уделено повышенное внимание с учетом уроков камчатской экспедиции Головнина. Траверсе бережно хранил все его донесения. Из своей Романщины министр пристально следил за подготовкой судов к отплытию, в очередной раз доверив непосредственный контроль Головнину, на исполнительность и порядочность которого он спокойно мог положиться. Головнин — превосходный посредник и не редко проявлял настоящий дипломатический талант, распутывая деликатные противоречия между морским министерством и министерством финансов. Гурьев не всегда понимал специфику флота.

Восемью днями раньше в море вышли два торговых судна Компании — “Рюрик” и “Елизавета”. “Аполлон” и “Аякс” следовали тем же курсом и могли в случае необходимости оказать им помощь.

Траверсе в своей инструкции Тулубьеву и Филатову, проект которой был подготовлен Головниным, указывал, что “на пути вашем, конечно, случится проходить вам многие такие места, где новейшие мореплаватели видели разные признаки земли. Таковым признакам прилагается таблица для употребления вашего и не с тем, чтобы, проходя сии места, вы употребили время около оных для поиска тех земель, но дабы, будучи поблизости их, вы увеличивали меру осторожностей, чтобы ночью не подвергнуться опасности, а днем не проплыть бы мимо неизвестных мест, не усмотрев оных”[258]. К инструкции министра была приложена таблица, в которой Головнин отметил со свойственной ему точностью семьдесят пять точек, в которых мореплаватели когда-либо видели землю.

Но “Аякс” и “Аполлон” не долго шли вместе. 12 октября из Англии Тулубьев в рапорте, доставленном министру в Романщину, просил разрешения идти дальше независимо от “Аякса” ввиду его тихоходности. Траверсе ответил отказом, однако Тулубьев, не дожидаясь ответа министра, принял решение отделиться от “Аякса”. Примерно через месяц оставленный бриг попал в жестокий шторм и потерпел крушение на входе в Зидерзее. Ему удалось все же вернуться в Санкт-Петербург в весьма плачевном состоянии, не выполнив своей миссии.

“Аполлон” свою выполнил. Вернулся он в Россию в 1824 г. уже под командованием лейтенанта Хрущева. Тулубьев умер, когда его шлюп находился у мыса Доброй Надежды.

Министерские заботы

Тайны мадридского двора

Договор о продаже Испании русской эскадры из пяти семидесятичетырехпушечных линейных кораблей и шести сорокапушечных фрегатов был подписан в Мадриде 11 августа 1818 г. Договор подписали испанский военный министр дон Франсиско де Эгийя и русский посол в Испании Татищев.

Проданная эскадра вышла из Кронштадта под командованием контр-адмирала фон Моллера и прибыла в Кадис 4 сентября. На борту “Дрездена” с посланием русского императора испанскому королю прибыл в Испанию лейтенант Александр Иванович Траверсе-младший.

Через сорок лет после восстания английских колоний в Северной Америке восстали испанские колонии в Южной. Во главе восстания — Боливар[259]. Понятно, что Испании нужны эти корабли, чтобы отправить в свои охваченные восстанием американские колонии экспедиционный корпус. Но зачем нужна эта продажа России, лишающейся одиннадцати кораблей, морской министр понять не может и весьма гневается.

Фердинанд VII и его кабинет приняли решение о покупке русской эскадры, не поставив об этом в известность морского министра, дона Васкеса де Фигероа. Прибытие эскадры в Кадис министр воспринял как личное оскорбление и приказал коменданту порта, дону Франсиско Идальго де Сизнерос, подвергнуть русские корабли тщательной проверке. Сизнерос, явно идя навстречу своему начальнику, в своем заключении отметил неудовлетворительное состояние кораблей, которые, по его мнению, все нуждались в ремонте. Кроме того, за исключением двух кораблей, переименованных испанцами в “Алехандро” (бывший “Дрезден”) и “Мария-Изабель”, они вообще не были мореходными.

Александр Траверсе, ознакомившись с этим заключением, был возмущен до глубины души; все корабли были недавней постройки, а три самых старых только что отремонтированы.

Эта сделка, которую провернул лично Фердинанд VII и его излюбленные советники Эгийя и Угарте, дала толчок к правительственному кризису, направляемому оппозицией.

Эскадра была продана за тринадцать миллионов шестьсот тысяч рублей. Часть этой суммы в размере четырехсот тысяч фунтов стерлингов предполагалось оплатить переводом на Россию английского долга Испании. Удивительным образом все экземпляры этого немаловажного соглашения исчезли из государственных архивов, его текст известен только из публикации в “Морнинг Кроникл”.

Что касается остальной части платежа, а именно пяти миллионов трехсот тысяч рублей, то на эту сумму было выдано долговое обязательство, скрепленное 27 сентября 1819 г. подписями Татищева и Антонио де Угарте-и-Ларсабад. Согласно его третьей статьи Испания соглашалась выплатить России два миллиона шестьсот пять тысяч франков, которые Испании должно правительство Франции.

Александр Траверсе вернулся в Кронштадт на борту английского транспорта “Фейриленд”, которым командовал капитан-лейтенант Богданов; для экипажей проданной эскадры были выделены испанские транспорты. У Ютландии они потерпели крушение, много матросов погибло[260].

В 1818 г. Алексадр Траверсе был вновь послан в Мадрид с царскими депешами; он ехал сухопутным путем и прибыл к месту назначения 20 октября. Оттуда он уехал в Париж, 2 января 1819 г. вернулся в Мадрид и вновь уехал в Париж. 20 октября Его Католическое Величество отметил служебное рвение русского офицера, наградив его орденом Карла III.[261] Не приходится сомневаться, что сыну русского морского министра было поручено следить за исполнением этой сложной межгосударственной сделки.

Была ли связь между продажей Испании русской эскадры и закреплением России на американском континенте? Какие у России были права на те земли в Калифорнии, которые использовались ею для ведения выгодных торговых операций и для строительства важных морских баз?

В 1811 г. русские в обмен на три одеяла, два топора, три мотыги и несколько стеклянных шариков приобрели у индейского вождя участок земли в восемнадцати милях к северу от залива Бодега, неподалеку от Иерба Буена (так в то время назывался Сан-Франциско).

Мадрид устами Сеа Бермудеса, своего посла в Санкт-Петербурге, неоднократно заявлял протесты по поводу расположения главных калифорнийских баз Российско-американской компании: это Форт-Росс к северу от Иерба Буэна и Фаральонские острова у выхода из обширного залива.

Царь, хотя и являлся акционером Компании, предоставлял ей возможность действовать в Калифорнии в качестве частного предприятия. Такая позиция позволяла ему в зависимости от развития событий либо отмежевываться от территориальных приобретений Компании, либо их санкционировать.

Беспокойство испанцев тем временем нарастало, и, наконец, в ноте от 15 мая 1817 г. Бермудес потребовал от России ликвидации ее фортов в Калифорнии. Санкт-Петербург ответил в расплывчатых выражениях; вместе с тем, чтобы подвести под свои права юридическую базу, русские пригласили в Форт-Росс индейских вождей, подписали с ними соглашение и даже вручили им серебряные медали с надписью “союзные России”.

Однако права собственности, полученные по соглашению с индейцами, не имели значения в глазах цивилизованных наций, тогда как права Испании на Калифорнию были подкреплены всей системой международных договоров.

Калифорния — настоящее золотое дно. Значительный доход приносила добыча пушнины: каждый год от полутора до двух тысяч шкурок морской выдры доставлялось в Ново-Архангельск. Так, может быть, именно для того, чтобы удержать за собой калифорнийские территории, русские и пошли на соглашение о продаже кораблей? Может, это своеобразное отступное, которое пришлось дать Испании?

И кроме того, помощь, оказанная Фердинанду VII в его борьбе против восставших колоний, вполне укладывалась в ту политическую стратегию России, которая была закреплена в Священном союзе.

Именно к этому времени относится известное высказывание графа Ламбера: “Россия в силу своего географического положения не нуждается в значительных военно-морских силах и не способна владеть колониями в Америке”. Поразительно, как решился заявить такое высокопоставленный чиновник, к тому же близко соприкасавшийся по службе с графом Гурьевым, имевшим в американских колониях непосредственную заинтересованность.

Первую часть этого высказывания многие историки, не слишком заботясь о правдоподобии, считают своего рода исповеданием веры русского морского министра[262].

Нехватка денег

Летом 1820 г. с позволения великого князя Николая, курировавшего порты и всю береговую оборону Империи, маркиз совершил инспекционную поездку по северному и южному побережью Финского залива. Он побывал также в Архангельске, где посетил старейшие в России верфи, и пришел к выводу, что оборонительные сооружения из дерева необходимо менять на каменные. Вернувшись в Санкт-Петербург, он неоднократно поднимал вопрос об увеличении средств, выделяемых на оборону морских границ.

В записке, представленной кабинету министров осенью 1820 г., Траверсе совершенно определенно указал на критическое положение флота.

“За девять лет, что я несу ответственность за морское министерство, не было года, чтобы бюджет отвечал его действительным нуждам. В связи с особыми обстоятельствами Балтийский флот лишился одиннадцати кораблей, проданных Испании: причины, повлекшие это решение, и вред, нанесенный флоту, поистине несоизмеримы! Из-за недостатка средств деревянные укрепления в Кронштадте пришли в негодность: починки, предпринимаемые ежегодно, не могут уже спасти их от неминуемого разрушения, если не будут взяты более решительные меры. Гражданские строения во всех портах обретаются в столь же плачевном состоянии.

Я должен отметить то обстоятельство, что за семь лет число линейных кораблей на Балтике увеличилось с восьми до двадцати семи. Число работающих также увеличилось и была произведена перепись всех, взятых на работу, из чего следует, что экономия не останавливала дело.

В последние годы министерства адмирала Чичагова бюджет флота был значительно больше, если взять во внимание изменение обменного курса и тройной, если не четверной, рост цен на съестные припасы и строительные материалы. В нынешнее время потребность министерства в средствах значительно превышает те, что ему выделяются.

Я считаю своим священным долгом заявить, что эта продолжающаяся из года в год экономия есть плод ошибочного расчета, могущего повлечь за собой тяжкие последствия. Имея честь представить настоящий доклад Комитету министров, я прошу уделить ему особое внимание ввиду двойной цели, мной преследуемой: исполнить волю Его Императорского Величества, желающего, чтобы его флот ни в чем не испытывал недостатка, а также отвести от меня обвинения в том, что сейчас там происходит и что объясняется недостатком средств.

России нужен флот, чтобы флаг ее уважали, чтобы вести морскую торговлю, чтобы держать в узде своих неприятелей. Этого не будет, если флот не снабжать и не содержать в лучшем виде”[263].

Министерство финансов неуклонно урезало сметы, представляемые морским министерством. В 1813 г. вместо запрошенных двадцати двух миллионов было дано всего семнадцать. В 1815 г. сумма, отпущенная на флот, упала до пятнадцати миллионов, и граф Гурьев заявил, что превышать ее недопустимо. На морские экспедиции также выделялись очень небольшие деньги. Скудость средств особенно сказывалась на строительстве и вооружении кораблей[264].

Тем не менее, сравнение с уровнем 1791 г. по числу кораблей Балтийского и Черноморского флота указывает на весьма активную кораблестроительную деятельность в период, когда Траверсе возглавлял Морское министерство, и это несмотря на потерю эскадры Сенявина, конфискованной англичанами, на передачу Франции судов, базировавшихся в Средиземном море, на частичную остановку верфей во время войны 1812 г., на продажу Испании одиннадцати кораблей и, наконец, на недостаточность средств.

В декабре 1820 г. адмирал Траверсе составил новую записку о состоянии оборонительных сооружений в Финском заливе. Особенное беспокойство у него вызывал Кронштадт.

“Надлежит произвести фортификационные работы на северном берегу канала перед цитаделью и двумя выдвинутыми вперед батареями.

Фундамент для насыпи под батарею надобно рыть до глубины в 14 футов. Это дело посильное. Насыпь можно сложить из камней, которые в изобилии находятся в самом Кронштадте; их только нужно доставить до места. Времени и забот это потребует, но у нас есть на это вся зима.

Выстроенную Петром Великим систему обороны Санкт-Петербурга с помощью выдвинутых в море баз необходимо развивать и совершенствовать.

Я предлагаю разместить эту батарею на двух сторонах, так чтобы она могла поражать все морские силы, которые осмелятся приблизиться к Кронштадту, а под другим углом — те, что преодолеют этот огневой заслон. Батареи Рисбанка (великолепное оборонительное сооружение времен Павла) обеспечат перекрестный огонь, что полностью закроет этот проход для неприятеля. Но даже преодолев его, он попадет под соединенный огонь первой из вышеозначенных батарей, Рисбанка и Кронштадтской цитадели.

Инженерам надлежит позаботиться об обеспечении безопасности тех участков, которые не выходят на фарватер.

С северной стороны Кронштадта необходимо соорудить насыпь, которая либо полностью закроет проход, либо его уменьшит. В граните для этих надобностей нет недостатка по берегам Финляндии.

Все это, однако, неосуществимо без потребного бюджета”[265].

В остальной части записки министр подробно разбирает состояние оборонительных сооружений Кронштадта.

Николаев — “мое второе дитя”

После отъезда из Николаева Траверсе не оставлял своим попечением Черноморский флот — свое “второе дитя”. Дитя подросло благодаря работе верфей, налаженной еще в то время, когда Траверсе командовал Черноморским флотом. Новые корабли сходили со стапелей регулярно. В мае 1816 г. вице-адмирал Грейг, сменивший вице-адмирала Языкова на посту командира, докладывал министру о спуске на воду семидесятичетырехпушечного корабля “Норд Адлер” и двух двадцатипушечных бригов, “Ганимеда” и “Меркурия”, того самого “Меркурия”, который в 1829 г. покроет себя славой в войне с турками.

Но отсутствие средств вынуждало Траверсе раз за разом отклонять просьбы Грейга, который настаивал на постройке ангаров для поставки кораблей на зимнюю стоянку, указывал на плохую подготовку моряков и на невозможность ее должным образом организовать. Александр Траверсе-старший, служивший в Херсоне до 1823 г., тоже писал отцу о нехватке хороших матросов и о том, что они, тем не менее, постоянно жалуются на дурное обращение с ними офицеров.

Севастополь, как и Николаев, составлял предмет постоянных забот министра. “Место для двух доков подготовлено, чертежи сделаны, камень можно раздобыть неподалеку, на Буге или на Днепре, есть место для третьего дока”, — Грейг умолял Траверсе дать приказ о начале работ, а Траверсе изо всех сил пытался раздобыть деньги.

Никак не удавалось обзавестись землечерпалкой подобной той, что действовала в Кронштадте: углубив Днепр, можно было бы спускать построенные фрегаты из Николаева прямо к морю, не прибегая к помощи камелей, которые обходились очень дорого.

Но казна была пуста. Денег постоянно не хватало, при этом верфи продолжали работать[266]. Траверсе убедил императора разрешить постройку в Николаеве обсерватории, а вице-адмиралу Грейгу выхлопотал в награду за его неуемную энергию орден Александра Невского с бриллиантовыми украшениями.

* * *

В 1820 г. начались волнения на Балканах. В ответ на репрессии со стороны турок греки подняли восстание против османского гнета. Царь осудил это движение как революционное и отказался оказать помощь восставшим. Тем не менее, весной 1821 г. он предложил союзникам предпринять совместные действия против Порты.

Траверсе приказал Грейгу привести флот в состояние боевой готовности, так как отношения с Турцией резко ухудшились. Порта стала препятствовать свободному проходу русских торговых судов через проливы. Барон Строганов, русский посол в Константинополе, сообщил 12 мая 1821 г. графу де Ланжерону, военному губернатору Одессы, что турки отказали в проходе двум русским судам с грузом пшеницы и овса. 2 июня 1821 г. Грейг писал Траверсе: “Турки явно ведут дело к разрыву. Мы располагаем всем необходимым, чтобы вооружить флот, но я предвижу большие трудности в части снабжения продовольствием. Наша казна пуста…”

Разрыв действительно состоялся. Барон Строганов покинул Константинополь в июле 1821 г., дипломатические отношения с Турцией были прерваны. Но до военных действий дело не дошло.

В 1822 г. состоялся Веронский конгресс, на котором Россия, Австрия, Пруссия и Англия обсуждали греческий вопрос и вырабатывали линию поведения относительно восстаний в Южной Америке и в Испании.

Траур на верфях Санкт-Петербурга

Мартовским утром 1821 г. маркиз де Траверсе проводил на Смоленском кладбище в последний путь своего друга Франсуа Брюна де Сент-Ипполита, скончавшегося 18 марта вдали от своего родного Прованса, вдали от Тулона, где он обучился искусству морского инженера и который покинул двадцать лет назад. Министр лишился в его лице незаменимого помощника. Брюн много сделал для успешной работы санкт-петербургских верфей, в частности, внес большой вклад в успех двух полярных экспедиций, лично наблюдая за ремонтом шлюпов, готовившихся к походу в Арктику и Антарктику.

Его вдова, Виктуар Поль, вела свой род по прямой линии от Шевалье Поля, одного из самых замечательных офицеров флота Людовика XIV, чье имя наводило ужас на берберийских пиратов. Вместе с ним боролись с морским разбоем на Средиземном море Жакоб Дюкен и его сын Абраам, предки Жана Батиста. Брюн и Траверсе нередко вспоминали о своих предках, чьими подвигами отмечены почти два столетия истории флота. В апреле по представлению Траверсе вдове генерал-майора Брюна была назначена пенсия, о чем он известил министра финансов графа Гурьева.

“Его Императорское Величество всемилостивейше пожаловать изволил вдове Советника Главной контрольной экспедиции Генерал-Майора Брюна С.-Иполит единовременно пять тысяч рублей и в пенсион по четыре тысячи рублей в год”[267].

Смерть Луизы-Ульрики

Луиза-Ульрика Брюин маркиза де Траверсе скончалась 29 марта 1821 г. в шесть тридцать утра в своем доме на Английской набережной. Маркиз перевез ее тело в Романщину с тем, чтобы исполнить ее последнюю волю и чтобы “ее прах покоился в одной могиле с моим”, как записал он в своем дневнике 1 апреля.

Маркиза была похоронена на православном кладбище рядом с маленькой церковью; здесь же хоронили жителей окрестных деревень. Из двух ее детей только Маринка, которой исполнилось уже четырнадцать лет, провожала ее в последний путь. Федор приехать не смог. Он служит в счетной экспедиции Николаевского адмиралтейства, неподалеку в Херсоне уже десять лет служит его единокровный брат, Александр-старший. На похороны съехались многочисленные родственники Луизы-Ульрики из Фридрихсгама и Гельсингфорса — братья Карл, Питер и Антон вместе с малолетними дочерьми.

Отныне каждый вечер маркиз вместе с Маринкой будет навещать могилу супруги и молиться за нее в церкви Богоматери[268]. Это церковь XVII в., квадратная в плане, на колокольне и куполе — железные позолоченные четырехконечные кресты. Увидев ее впервые, маркиза была поражена царившей в ней разрухой и решила привести ее в порядок. На разбитый каменный пол настелили новый деревянный, восстановили в первоначальном виде трехъярусный иконостас, где по углам имелись лики четырех евангелистов, в центре — распятие с изображением Тайной Вечери. На алтарь маркиза пожертвовала богато вышитый покров.

Особенно часто маркиз молился перед двумя иконами, принесенными в дар его женой, — иконой Спаса в серебряной двенадцатифунтовой ризе и иконой Тихвинской Божьей матери в серебряном окладе с драгоценными камнями. Маркиз также принес в дар церкви сосуды из позолоченного серебра.

Рядом с домом священника маркиза велела выстроить еще один — для диакона. Продолжая оставаться лютеранкой, она присутствовала по воскресеньям на божественной литургии вместе с мужем-католиком и детьми — никто из них не отделял себя от православного населения Романщины. Дети маркиза сохранили религию отца, за исключением Александра-старшего, который перешел в православие, чтобы ничто не разделяло его с женой, Натальей Николаевной Языковой.

Министерство переезжает в Романщину

Вторично овдовев, маркиз де Траверсе подал государю прошение об отставке. Он удручен смертью жены и, кроме того, уже некоторое время чувствует, что силы его убывают. Об отставке он думал уже в конце 1820 г.

В декабре он писал с нескрываемой горечью своему брату Огюсту, узнав об убийстве дофина: “Трагическая смерть этого принца, которого так высоко ценили во всей Европе, есть следствие тех волнений, которые ныне происходят по всему миру и столь беспокоят нашего государя. Герцог де Берри, побывав в России вместе со своим кузеном герцогом Энгиенским, оставил по себе наилучшие воспоминания”.

Но Александр не принял отставку министра: он должен остаться на своем посту, это его долг по отношению к государю и Империи. Но желая облегчить положение маркиза, Александр повелел перевести министерство и его канцелярию в имение Траверсе. Для связи с Санкт-Петербургом были отряжены курьеры, ежедневно возившие почту. Маркиз был благодарен своему государю: он не разлучился с могилой любимой жены, а деревенский покой благоприятно сказывался на его здоровье. Тем более, он не утратил интереса к работе: что ни день он получал справки и доклады, тщательно их изучал, ставил на них свои резолюции. По его состоянию тела и души о лучших условиях не приходилось и мечтать.

Женитьба Александра-младшего

На смену горю приходила и радость. В июле состоялось бракосочетание второго сына маркиза, двадцатипятилетнего Александра.

Будучи откомандирован в 1819 г. в Ревель по устройству здешнего порта, он познакомился с Александриной Леонтьевной Спафарьевой.

Это дочь генерал-майора Леонтия Васильевича Спафарьева, выходца из старинного греческого рода, давно обосновавшегося в России, и баронессы Анны фон Розенберг из прибалтийской лютеранской семьи.

“Александра Леонтьевна была в полном смысле слова красавица, с сердцем и душою, вполне соответствовавшими счастливой наружности”. Она очень любила мужа, который “был видный и красивый мужчина, очень добрый и веселый”[269].

Спафарьев относится к числу заметных деятелей русского флота. Талантливый инженер, он усовершенствовал систему сигнализации в Финском заливе, тем самым способствовав улучшению условий навигации на важном торговом маршруте Выборг — Або. Траверсе на посту министра всегда проявлял заботу об этой стороне деятельности береговых служб.

Беллинсгаузен отмечал в своем судовом журнале: “Я должен сказать, что исправность нынешних маяков в Финском заливе и бдительное наблюдение за освещением оных старанием директора маяков генерал-майора Спафаръева столько облегчает плавание по Финскому заливу, что в ясную погоду нет нужды заботиться о точном счислении пути корабля”[270].

В 1821 г. Спафарьев отвечал за работу всех маяков на Финском заливе. Он оставил несколько ценных трудов по проблемам навигации.

По словам его дочери Александры, “маяки были его детищем. Он с любовью занимался этим делом. Разных маячных моделей из пробкового дерева, рефлекторов, у него было видимо-невидимо, и много он потратил на них денег”[271].

Александр привез свою жену в Романщину, чтобы познакомить с отцом. Александра даже помогала свекру в работе, например писала под его диктовку резюме представленного Беллинсгаузеном рапорта об его экспедиции в Антарктику и Тихий океан. Этот документ предназначался для императора и был ему вручен во время его визита в Романщину 24 сентября 1821 г.

Визит государя

К 1821 г. границы российских владений на Тихом океане и в Америке не были закреплены никаким официальным документом. Особенной деликатности и точных топографических сведений требовала демаркация границ между Россией и Японией. Этим занимался товарищ министра финансов граф Ламбер. Сам министр, граф Гурьев, хотя и располагал значительным пакетом акций Российско-американской компании, не был сторонником расширения ее территориальных владений. Проект был направлен для ознакомления Траверсе, который вызвал в Романщину для консультаций капитана Головнина. Исправленный в Романщине проект был возвращен графу Гурьеву, который, учтя замечания морского министра, вновь отправил его Траверсе на подпись.

Российская Империя в царствование Александра I

С 1821 по 1825 г. государь неоднократно бывал в имении у Траверсе. Он останавливался в Романщине, отправляясь на маневры или возвращаясь с европейских конгрессов. Здесь он, как правило, проводит ночь и обсуждает со своим министром различные государственные дела, в том числе касающиеся русских колоний в Америке. Например, он заезжал в Романщину 12 сентября 1821 г. по дороге в Белоруссию, где должен был состояться смотр войск, и также на обратном пути, 24—25 сентября. Именно в этот приезд государь поставил свою подпись рядом с подписью Траверсе под указом о разделе Курильских островов, согласно которому два южных острова отходили Японии, а два северных — России.

По представлению Траверсе Александр присвоил Головнину чин капитан-командора.

Император обсуждал с Траверсе демаркацию границ в русской Америке.

* * *

Россия впервые официально обозначила свои претензии на территории в Тихом океане, заявив о своем суверенитете над Алеутскими и Командорскими островами.

Траверсе, представив императору отчет о путешествии Беллинсгаузена и Лазарева, лично им отредактированный и переписанный с помощью невестки, обратился к государю с просьбой дать аудиенцию двум этим мореплавателям, которые два месяца назад вернулись из антарктической экспедиции, в ходе которой открыли множество неизвестных земель и высоко подняли престиж России как морской державы.

В царствование Александра I Российская империя стала самым обширным государством мира. Она простиралась от прусских границ до Аляски, включая огромные пространства северо-восточной Европы и северной Азии. Александр I воистину был царем “всея Руси”.

Орден святого Андрея Первозванного

В Романщине государь вручил своему верному слуге, маркизу де Траверсе, орден св. Андрея Первозванного (указ подписан 30 августа 1821 г., в день св. Александра). Это самый почетный и самый старый русский орден — он был учрежден еще Петром Великим в 1698 г. в честь апостола Андрея, первого проповедника христианства на Руси.

На ордене был изображен св. Андрей, распятый на синем косом кресте; крест был положен на двуглавого орла, увенчанного тремя коронами. Орденский знак носился на цепи из орденских крестов или императорских шифров. Кавалерами ордена могли стать члены императорской фамилии, высшие государственные деятели, а также знатные лица княжеского или графского звания, как русские, так и иностранцы, отметившие свою службу России особенными заслугами.

3 августа 1822 г. Александр выехал в Западную Европу. Проведя в Романщине ночь с 4 на 5 августа, он проследовал в Верону через Варшаву и Вену. Царь очень изменился; все обратили внимание, что в Вероне он проводил большую часть времени в полнейшем одиночестве. Из Венеции 4 декабря он выехал обратно в Санкт-Петербург.

Зима в этом году выдалась морозная, температура опускалась ниже двадцати шести градусов. Александр ехал по покрытым снегом польским равнинам в открытых санях. 19 января он прибыл в Романщину. Царь и министр засиделись до поздней ночи в кабинете отведенных императору покоев первого этажа за беседой о последних европейских событиях, в особенности о греческом восстании. Царь считал, что к нему причастны “тайные общества” и что необходимо принять решительные меры против этого пожара, который охватил весь юг Европы и грозит перекинуться в другие страны.

На следующий день Александр вернулся в Царское Село.

Траверсе видел, что с царем происходит что-то неладное. Своими наблюдениями он делился с Маринкой: как тяжко видеть государя грустным, рассеянным, погруженным в скорбные мысли. На настроение Александра влияли и изменения европейской политической ситуации. После двухлетней давности конгресса в Троппау рассеялись надежды на сохранение мира в Европе. Волнения в Испании, Италии и на Балканах предвещали наступление эпохи новых войн, против которых Священный союз был бессилен[272].

Либеральные планы царя и гуманные мечты его юности не выдержали испытания действительностью. Революции в Европе, восстание Семеновского полка в Санкт-Петербурге, польский вопрос, донесения о возникновении в России тайных обществ — все это мучило Александра.

* * *

Маркиз де Траверсе внимательно следил по ежедневно ему доставлявшимся газетам за всем, происходящим в России и Европе. Он вел обширную переписку[273], получал доклады и справки из Адмиралтейства, известия об экспедициях и — особенно для него дорогие и слишком редкие — письма из Франции.

Огорчали его письма от соотечественника, графа де Ланжерона, который был смещен с поста новороссийского губернатора и уступил его графу Воронцову.

Летом 1823 г. Александр принял важное решение. После окончания маневров в Царском Селе он побывал в имении графа Аракчеева, затем 10 июля приехал к Траверсе, откуда вернулся в Царское. 16 августа он уехал в Москву, увозя с собой манифест, подписанный утром этого дня великим князем Константином. Этот манифест об отречении от престола в пользу Николая, будет оставлен на хранение в Успенском соборе Кремля. О нем знали немногие: императрица, граф Аракчеев и несколько ближайших советников.

Рапорты и визиты путешественников

В октябре 1821 г. маркиз получил от Анжу первый доклад. Некоторым разочарованием для министра стало то, что экспедиции не удалось обнаружить новых земель за берегами Сибири. Зато Анжу достиг острова Новая Сибирь в Новосибирском архипелаге и смог продвинуться до 76° 15' с.ш.

“В июне я предпринял несколько попыток проникнуть на север, сначала на санях, а потом пешим ходом, но тонкий лед, покрытый влажными соляными пятнами, ломался под ногами. На горизонте все время была ясность и можно со всей уверенностью утверждать: севернее 76° 15' земель нет”[274].

Особенно Траверсе был доволен произведенными Анжу съемками, которые позволили внести многочисленные исправления в карты обследованных им районов. Наблюдая за морскими течениями и приливами, Анжу на основании полученных им данных пришел к выводу, что море у берегов Сибири не заперто большим участком суши.

В следующем году вернулись из своего кругосветного плавания Васильев и Шишмарев. Для личного доклада министру они прибыли в Романщину. Их визит состоялся 28 августа 1822 г.

“Мы побывали в неприступном ледяном аду. Если проход между Россией и Америкой и существует, ледяной барьер нельзя ни обогнуть, ни пересечь; дальше той широты, которой мы достигли в ходе трехлетних кампаний, пути нет”[275].

Рассказ о путешествии на край света затянулся на всю ночь. “Ничего не изменилось, — не без грусти констатировал Траверсе. — По-прежнему, чтобы попасть из России в Америку, нужно объехать вокруг света”.

Крузенштерн из своего эстляндского имения поддерживал постоянную переписку с Траверсе. Он просил у Адмиралтейства денег на публикацию географических атласов, а Адмиралтейство ждало публикации, чтобы деньги выделить. Эта нелепая ситуация надолго задержала выход в свет замечательного исследования Крузенштерна о южных морях.

Прислал отчет и Врангель, вернувшийся из своего путешествия по Сибири только в 1823 г. Результаты впечатляющие. Впервые составлена достоверная карта северо-востока России, включающая очертания берегов и близлежащие острова. Для ее создания использовалось сто пятнадцать астрономических пунктов.

Траверсе, ознакомившись с итогами экспедиции, укрепился в убеждении, что между двумя континентами есть морской проход. Врангель также понимал, что обнаружил решительные доказательства существования пролива, но значительно скромнее, чем министр, оценивал свою роль.

На карте полярных областей России, постоянно лежащей на его рабочем столе, Траверсе особенно пристально изучает северное побережье Сибири за мысом Шелагский, точное местоположение которого определил Врангель. Можно ли теперь уверенно утверждать, что за Беринговым проливом нет никакой земли, кроме островов, и что только льды преграждают путь к Тихому океану?

Траверсе заносит в свой журнал в качестве последнего вывода следующие слова: “Пока на земном шаре не произойдут какие-нибудь изменения, не остается надежды найти Северо-восточный проход и доступ к полюсу”. Только теплое течение может пробить мореходам путь среди вечных льдов.

Мог ли Траверсе предполагать, что именно пар, которым приводятся в действие двигатели на “Скором” и “Везувии”, позволит через полвека решить эту задачу?

Англичане продолжали ревниво следить за организованными по инициативе Траверсе русскими полярными экспедициями. Барроу, Берни, Кокерс ловили все сведения о них, поступающие из России. Огромное впечатление на англичан произвело путешествие Беллинсгаузена. Они признавали что русский мореход превзошел самого Кука.

Вновь, как и во времена Войны за независимость, Траверсе оказался с Англией по разную сторону баррикад, но теперешнее мирное состязание обходилось без пушечных выстрелов. Англичанам очень не хотелось, чтобы первенство в открытии Северного пути в Тихий океан отобрала у них Россия, лишь недавно вошедшая в число морских держав.

В одном из номеров “Курьера Глазго” за 1824 г. была помещена статья, где говорилось, что русские способны продвинуться до реки Маккензи. Это издание получали в Романщине. С чувством законной гордости Траверсе прочел в английской газете:

“Славу географических открытий оспаривают друг у друга искуснейшие мореплаватели двух самых мощных морских держав Европы. Они не щадят усилий для того, чтобы разрешить самую запутанную географическую головоломку нашего времени. Открытие Северного морского прохода между Атлантическим и Тихим океанами имеет для России огромное значение. В этом случае русские получают возможность беспрепятственно снабжать из Архангельска северо-восточную Сибирь и русскую Америку: на этот путь уйдет меньше времени, чем требуется англичанам, чтобы достичь Ямайки. Ничто тогда не может помешать России овладеть Японией и другими тихоокеанскими островами”.

Исследование Новой Земли

На своей карте северных морей Траверсе отмечал также продвижение брига “Новая Земля”, на котором Литке отправился исследовать Новую Землю — самый большой остров в Северном Ледовитом океане. Он вышел в море в начале июля 1821 г., чтобы воспользоваться сезоном, когда море в наибольшей степени очищается ото льдов и туманов становится меньше. Траверсе поручил Литке определить точные координаты острова и обследовать пролив Маточкин Шар, который прорезает Новую Землю с запада на восток.

Предыдущая попытка была предпринята в 1819—1820 гг. Лазаревым, и Траверсе внимательно изучал причины его неудачи. Бриг Литке готовили к плаванию по методу англичанина Сеппингса: подводную часть корпуса укрепили медной обшивкой, обшивной пояс сделали особенно прочным. Министр не скупился на инструкции:

“Цель поручения, вам делаемого, не есть подробное описание Новой Земли, но единственно обозрение на первый раз берегов оной и познание величины сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, Маточкиным Шаром именуемого… Судя по состоянию судна и здоровью экипажа, можете пробыть у Новой Земли, пока время позволит, а потом возвратиться в Архангельск. Впрочем, не отнимается у вас воля в сем отношении поступать по собственному вашему усмотрению, но ни в коем, однако, случае не должно вам оставаться там на зимовку. Если же, паче чаяния, необходимость к тому принудит вас, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтобы на следующее лето возвратиться. На таковой случай предоставлено от меня главному командиру Архангельского порта отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич, или же верх с двумя каминами и двумя чугунными печками”[276].

Очень важно было не допустить, чтобы экипаж пал жертвой цинги, как в 1820 г. Поэтому особенное внимание было уделено провизии: не забыли даже о лимонном соке и сбитне — это считалось надежным средством от болезней.

Часть Новой Земли была в свое время обследована, но составленные полвека назад карты противоречат друг другу; Литке, однако, взял их с собой, потому что больше ему не на что опереться. Одной из его задач является установление истинной широты острова.

Адмирал Траверсе с нетерпением ждал известий о ходе этой экспедиции.

Между 1821 и 1824 г. Литке трижды штурмовал Новую Землю, все на том же бриге, который хорошо показал себя в этом ужасном климате с частыми бурями, встречными ветрами, густыми туманами и снежными зарядами, которые возможны уже в середине августа. Потом Литке вспоминал:

”Нас окружали со всех сторон мелькавшие сквозь мрак, подобно призракам, ледяные исполины. Мертвая тишина прерываема была только плеском волн о льды, отдаленным грохотом разрушавшихся льдин и изредка глухим воем моржей. Все вместе составляло нечто унылое и ужасное”[277].

Только в августе 1822 г. экипаж смог высадиться на остров для обследования Маточкина Шара. Карты оказались никуда не годными. Литке исследовал обе части острова, пролив между ними и близлежащие острова. Он достиг 76° 3/4' с.ш.

Экспедиция вернулась в Архангельск в последний день августа 1824 г. Теперь ясно, что Новая Земля — это не огромная масса льда, там есть сланцевые горы, глинистые почвы, своя флора и фауна. Литке доставил в Архангельск многочисленные описания тундры и местного животного мира.

Но главным итогом экспедиции явилось создание первой достоверной карты острова, на которой отныне появилось имя великого гидрографа Сарычева вместе с именами Головнина и Крузенштерна.

Часть южного берега Новой Земли получила имя организатора экспедиции — Земля Траверсе.

Это уже третий географический пункт, названный в честь Ивана Ивановича Траверсе: после архипелага близ Антарктиды и острова в центре Тихого океана — земля в Северном Ледовитом океане.

Когда император бывал в Романщине, он вместе со своим министром склонялся над картами и с чувством гордости изучал морские пути, проложенные русскими путешественниками. Их героическим трудом Россия внесла вклад первостепенной важности в исследование земного шара, а империя Александра распространилась на заполярные области северного и южного полушария.

Третье поколение семейства Траверсе

Весной 1822 г. в семье маркиза произошло радостное событие. Жена его старшего сына после трех дочерей родила мальчика (у них уже был сын, но он умер в младенчестве). Как и его покойный брат, он получил имя Иван или Жан — так в роду Траверсе было принято называть старших сыновей. Адмирал уже видел в мечтах своего внука в кадетской форме[278].

Иван родился в Херсоне, здесь его отец вот уже десять лет служил в адмиралтействе. Но вырос он в Казани, куда его отца, капитана 2-го ранга, перевели на должность начальника кораблестроительного департамента[279].

Иван вскоре осиротел: его мать умерла в Казани в родах, дав жизнь девочке, которую окрестили Любовью. Его десятилетняя сестра Софья два года провела в Романщине при деде и тете Маринке.

Маркиз часто прогуливался с внучкой по своему любимому Островно.

В свой дневник он заносит все сколько-нибудь примечательные события повседневной жизни и, не изменяя давней привычке, каждое утро отмечает температуру воздуха, силу и направление ветра.

“Вторник 19-го, ясно, ветер свежий зюйд-ост-ост. С дамами и моей малюткой Софи мы были в лесу… Лес в лунах заходящего солнца был отменно красив со своими багряными листьями и серебристыми стволами берез”.

Чудесная картина, в которой есть что-то нереальное: буколика, где природа купается в свете, прозрачности и покое. У Траверсе гостят Голицыны. Вместе они совершают прогулки на лодке по озерам этого естественного парка, населенного множеством водоплавающих птиц — дети любят бегать по островкам, играть в прятки в березовых рощицах, срывать кувшинки. Однако письма маркиза брату Огюсту проникнуты меланхолией:

“Мой дорогой друг, я уже две недели в Островно и наслаждаюсь лесным и озерным воздухом. Но зимняя стужа скоро вернется…

Житейское коловращение разбросало нас по свету, многие уже в могиле. Дюкены и Тушенберы — под палящим солнцем юга, их кузен — у самого полюса. Счастливы те, кто в этом мире, исполненном печалей, достигают спасительной гавани…”

Балтийский флот под ударом стихии

В ноябре 1824 г. Романщину навестил Жюль, старший сын брата Огюста де Траверсе. Маркиз был рад повидать племянника, рад, что тот продолжил семейную традицию службы на флоте.

Жюль, офицер королевских военно-морских сил, недавно вернулся из плавания в Южную Америку и на Антилы: он прошел проливом Дрейка, побывал в Вальпараисо, находился в бухте Рио-де-Жанейро в октябре 1822 г., когда Бразилия провозгласила свою независимость. Неделю он провел на плантации “Ривьер Лезар” Хорна де ла Калле на Мартинике, улаживая дела по наследству покойной матери. Маркиз с интересом слушал его рассказы. “Когда я слушал твоего сына, мне казалось, что я вижу какой-то чудесный сон”, — писал он Огюсту. Но и Жюль с увлечением слушал рассказы дяди о полярных экспедициях русских моряков. Жюль писал отцу:

“Я приехал в Романщину 16 ноября, со мной был мой кузен Теодор. Нас ждали с нетерпением и приготовили самую теплую встречу. У меня не хватает слов, чтобы описать то волнение, которое испытал я и которое испытывали ваш почтенный брат и милейшая тетушка… Дядя не мог сдержать слез… Я собираюсь задержаться на месяц в Санкт-Петербурге, но с надеждой на развлечения приходится распрощаться. Ужасная катастрофа погрузила столицу в траур. В ночь на 7-е Петербург едва не погрузился в морскую пучину. Чудовищное наводнение сносило целые дома, все первые этажи зданий были затоплены. Два селения исчезли с лица земли. Из писем, которые получает дядя, ясно, что бедствие так или иначе коснулось всех. Вода не спадала в течение целого дня. Наводнение было вызвано сильнейшим ветром (вест-зюйд-вест), уровень воды на пять футов превысил уровень наводнения 1777 г., о котором до сих пор вспоминают с ужасом. Продлись оно чуть дольше, от Петербурга, стоящего на сваях, возможно, вообще бы ничего не осталось…”

Во время этого наводнения были затоплены все находящиеся в низинах части города, триста двадцать четыре дома разрушены, более пятисот человек погибли.

В траур погрузился и флот. В трех кронштадских доках, где были поставлены на зиму корабли, вода поднялась больше, чем на одиннадцать футов (больше, чем на четыре метра). Волны перехлеснули через крепостные стены, заливали бастионы, срывали ворота, разворачивали днища доков.

Из сорока шести судов, поставленных на зимнюю стоянку, лишь три корабля, три фрегата и один гемам не были сдвинуты с места — остальные плясали на разбушевавшихся волнах и бились друг о друга. “Святослав” и “Не тронь меня” нанесли “Востоку” и “Благонамеренному” больше повреждений, чем полярные льды.

Только через три дня, когда вода спала, можно было оценить размеры катастрофы. Большинство судов надо было ставить на ремонт, некоторые пришлось вообще разбирать — эта судьба постигла прекрасный фрегат “Феникс”, первый корабль, вышедший с петербургской верфи при Траверсе. Обломки судов находили в окрестностях в течение еще пяти лет.

Тем не менее пребывание Жюля в Санкт-Петербурге оказалось весьма приятным. Его ввел в столичное общество французский посол граф де Ла Фероне, который старался всячески угодить племяннику морского министра. Жюль познакомился со своей кузиной, Клер, и был очарован ее живостью и непосредственностью. Клер Розанова была одной из самых блестящих дам петербургского света. Жюль писал отцу: “На чаепитиях и приемах, куда меня водит Клер, я встретил столько князей и княгинь, сколько нельзя увидеть ни в одной европейской столице”.

Клер к тому времени дважды овдовела. После кончины ее первого мужа, контр-адмирала Леонтовича, она вышла замуж за графа фон Тизенгаузена из Прибалтики, но он также вскоре скончался — это случилось в 1815 г. на кавказских водах. Ее третьим мужем стал канцлер Розанов, чрезвычайно высоко ценимый при дворе. Он был частым гостем в Романщине.

Лейтенант Александр Траверсе-младший поторопился приехать из Ревеля, чтобы расспросить двоюродного брата о том, как поживает его отец, у которого Александр побывал в прошлом году. Племянник Жюля, лейтенант Александр Леонтович, адъютант адмирала фон Моллера, приехал из Кронштадта. Нет только Александра-старшего, который теперь возглавляет Казанское адмиралтейство и не смог отлучиться — занят сплавом корабельного леса в Астрахань. Но он порадовал отца известием о награждении орденом Анны второй степени.

В письме своему отцу Жюль набросал любопытный психологический портрет дядюшки:

«Ваш брат не богат, его прямой и благородный нрав не позволил ему использовать все выгоды занимаемого им положения. Именно его непритязательностью можно объяснить нерушимое согласие, которое царит между ним и русскими. У него нет завистников. Он пользуется всеобщим уважением, имя его окружено почетом. Дети его жалуются на его скромность. Он никогда ничего не просил у государя.

Император Александр бывает у него запросто и не жалеет для него наград и отличий. У дяди как у одного из высших сановников Империи имеется голубая лента (орден св. Андрея). Благодаря ему меня ждал любезный прием у всех, к кому я обращался, чтобы получить подорожную: мне она нужна, поскольку я делю свое время между Санкт-Петербургом и Романщиной.

Сами судите, до каких границ простирается деликатность дядюшки. Когда император путешествует, он обычно останавливается на ночь в Романщине. Однажды он пил здесь чай, который ему подавала Маринка. Встав из-за стола, государь достал прекрасный бриллиантовый фермуар и подарил его моей маленькой кузине. Дядюшка был очень этим недоволен и дал почувствовать свое недовольство барону Дибичу, который всегда сопровождает императора в поездках, сказав ему: “Посещения Его Величества для меня высокая честь и мне неприятно, что государь считает нужным оплачивать мое гостеприимство”. Императору об этом доложили и с тех пор он перестал делать подарки, бывая в Романщине».

Это письмо указывает на одно из отличительных свойств маркиза, наряду с его организаторским талантом и превосходными навыками моряка — на его “прямой и благородный нрав”. Именно за него его высоко ценили монархи, которым он служил.

Покидая Романщину, лейтенант 1-го ранга Жюль де Траверсе увозил с собой рекомендательное письмо от маркиза графу де Шабролю, французскому морскому министру.

Последнее посещение государем Романщины

Траверсе известили, что государь намерен заехать к нему 1 сентября 1825 г.

В четыре часа утра Александр выехал из Каменноостровского дворца и направился в Александре-Невскую лавру, где долго молился и подошел под благословение митрополита Серафима. Посетив инока Алексея, он покинул столицу и через Царское Село направился в Романщину, куда прибыл в пять часов пополудни. Погода стояла прекрасная.

Косые лучи солнца освещали дубовую аллею, по которой двигались экипажи царского поезда. Государя как всегда сопровождали начальник Главного штаба барон Дибич, личный врач Вилье, хирург Тарасов и еще два десятка лиц. Цель поездки — Таганрог, где находилась больная императрица: она наотрез отказалась покинуть Россию даже ради целебного воздуха Италии. В Санкт-Петербурге ей худо, а южный климат действовал на нее благотворно. Таганрог расположен в глубине залива на Азовском море и надежно защищен от ветров последними отрогами Кавказа.

Немного передохнув, государь предложил Траверсе совершить прогулку: они долго прогуливались вдоль прудов, в которых отражалось заходящее солнце. Мысли государя, казалось, витали где-то далеко.

Отобедав, государь пожелал остаться один в маленькой церкви Тихвинской Божьей матери, где молился до самой ночи. Поклонившись животворящему Кресту и одеяниям Богоматери, он попросил благословения у священника.

Маркиз ожидал его около дома. И вот на тропинке, ведущей к церкви, показался высокий силуэт императора. Но сегодня плечи государя словно сгибались под какой-то тяжестью. Ночь была звездная, но для него все окутывал непроглядный мрак.

Наутро государь как всегда тепло распрощался с маркизом, его дочерью и внучкой, и они долго смотрели, как последний экипаж поезда исчезает в глубине дубовой аллеи. Сердце маркиза вдруг сжало какое-то тяжкое предчувствие. 8 декабря маркиз записал в свой журнал: “Ужасная весть — государь скончался в Таганроге”.

Александр I умер сорока восьми лет — по официальному сообщению от прилива крови к головному мозгу. Он сильно простудился во время верховой прогулки под холодным ветром.

Среди бумаг маркиза, хранящихся в Военно-Морском архиве, имеется листок с различимыми до сих пор следами слез.

«Сколько счастливых мгновений воскресают в моих воспоминаниях! 2 сентября 1825 г., девять часов утра, государь садится в карету. Обняв меня и Марию, он ласково сказал нам: “Прощайте, через четыре месяца нас ждет радостная встреча”. Увы, я видел его в последний раз. Эти слова моего государя и благодетеля навсегда запечатлены в моей памяти»[280].

* * *

Адмирал Иван Иванович Траверсе никогда не забывал заносить в свой журнал сведения о погоде и направлении ветра, не забыл и в первые дни сентября 1825 г.:

“Сентябрь, первого дня.

Ясно, ветер норд-ост, свежий.

В пять часов пополудни прибыл государь.

Сентябрь, второго дня.

Ветер норд-ост-ост, холодный, ясно.

Государь уехал в восемь тридцать утра”[281].

В Петербургской губернии последними, с кем попрощался, отбывая на юг, император, были жители Романщины. Он любил здесь бывать, и здесь о нем хранили благодарную память.

В маленькой церкви, где он часто молился, по нему каждый день служат заупокойные службы.

Траверсе на службе у шестого монарха

У Александра было две дочери, рано умершие. По закону о престолонаследии, принятом при Павле в 1797 г., ему должен наследовать его брат, великий князь Константин. Почти никто не знал, что покойный государь назначил своим наследником младшего — Николая.

Восстание декабристов

Восшествие на престол двадцатидевятилетнего Николая I ознаменовано восстанием группы заговорщиков, вошедших в историю под именем “декабристы” — по времени, когда восстание произошло.

* * *

О том, что в столице неспокойно, Николай узнал 12 декабря. Тайные общества возникли в России после наполеоновских кампаний и, начиная с 1817 г., составляли предмет серьезной озабоченности Александра. Самыми крупными революционными организациями были Северное общество во главе с князем Трубецким, Никитой Муравьевым, князем Оболенским, поэтом Рылеевым и Южное общество, которое возглавляли Петр Пестель, князь Волконский, Михаил Бестужев-Рюмин. Целью было свержение самодержавия и установление конституционной монархии.

Восстание началось 14 декабря на Сенатской площади Санкт-Петербурга. Большинство войск присягнуло новому государю, но лейб-гвардии Московский полк, лейб-гвардии Гренадерский полк и гвардейский морской экипаж присоединились к мятежникам. Николай прибыл на площадь во главе верной ему гвардейской конницы, но мятежники несколько раз отражали ее натиск. Не привела к успеху попытка генерал-губернатора Милорадовича уговорить восставших. Раздавались крики: “Да здравствует Константин!” — но это не более, чем предлог. Заговорщики говорили солдатам, что Константин и его брат Михаил взяты под стражу. Наступил роковой час, судьба монархии висела на волоске.

Холодная ночь спустилась на Санкт-Петербург. Николай к этому времени стянул на площадь верные ему войска, окружил заговорщиков, чтобы волнение не передалось черни, и скомандовал открыть стрельбу картечью. Второй выстрел из пушек попал в каре восставших и рассеял его. Часом позже восстание было полностью подавлено.

На следующий день государь приказал начать расследование. Многих заговорщиков он допрашивал лично, но столкнулся с упорством с их стороны. Никто, кроме князя Трубецкого, не выказал никакого раскаяния, никто не попросил о пощаде.

Николай, желая выяснить истоки мятежа, потрясшего Империю, распорядился выдать мятежникам, заключенным в Петропавловскую крепость, письменные принадлежности. Но лишь немногие и среди них барон Штейнгель, племянник бывшего финляндского генерал-губернатора, написали развернутые показания. Большинство ограничились короткими записками с оправданием своих действий, тогда как Штейнгель составил обширный мемуар с обличением российских порядков, включив в него личные выпады против маркиза де Траверсе. Он дважды его упоминает, обвиняя в плохом руководстве морским ведомством. На допросе Николай в числе прочего укорял Штейнгеля в том, что он не подумал о судьбе своих десяти детей.

Происхождение этой клеветы восходит к 8 февраля 1812 г., когда генерал-контролер в своем рапорте министру упомянул о решении морского суда от 1809 г. с серьезными обвинениями против барона Штейнгеля, вследствие которых он был вынужден оставить службу на флоте. В то время Штейнгель был командиром Иркутской морской команды в чине лейтенанта[282]. Его подчиненные подвергались тяжким телесным наказаниям. Штейнгель оправдывался тем, что наказывал поркой только замеченных в пьянстве и опоздавших из увольнения.

Всю свою жизнь Штейнгель сохранял упорную ненависть к морскому министру, который, по его убеждению, очернил его в глазах царя. Траверсе же, считая для себя невозможным не довести рапорт до сведения государя, тем не менее призывал проявить снисхождение к Штейнгелю, виновному, по его мнению, лишь в дисциплинарном проступке. После беседы с Александром Траверсе сделал пометку для подчиненных: “воля государя заключается в том, чтобы дело это не продолжать”.

Траверсе пользовался репутацией человека справедливого и покладистого. Недаром у него было так мало завистников и очернителей. Современники, однако, единодушны в признании того, что он решительно боролся с хищениями и должностными преступлениями. Ему как иностранцу пришлось видеть косые взгляды, особенно когда в Россию вторглась наполеоновская армия и когда многие достойные люди, например Михаил Богданович Барклай-де-Толли, узнали, что такое ксенофобия, но никто никогда не обвинял его во взяточничестве. Эти люди считали, как выразился впоследствии Достоевский в “Бесах”, что “не православный не может быть русским”.

Приняв участие в восстании декабристов, Штейнгель лишь продолжил свое схождение в ад и поставил точку в бесславной истории своей жизни. В своей клеветнической “исповеди” он свел счеты с теми, кого считал врагами, и так в этом преуспел, что на имени и памяти адмирала де Траверсе до сих пор в глазах некоторых историков лежит несмываемое пятно. Не желая утруждать себя архивными разысканиями, они просто взяли на веру порочащие его обвинения. Мог ли Траверсе, защищая Штейнгеля перед императором, предполагать, что тот через несколько лет ответит ему таким образом?

К моменту смерти императора Александра Штейнгель ощущал себя всеми оставленным, надежды его были разбиты, он был обременен многочисленным семейством и возлагал вину за все свои несчастья на государство, царя и морского министра.

Для суда над заговорщиками Николай повелел организовать Верховный уголовный суд, куда вошли члены Сената, Государственного совета, Синода и несколько особо назначенных чиновников из военных и гражданских лиц.

Траверсе, будучи членом Государственного совета, должен был принимать участие в деятельности этого суда. Но весной 1826 г. здоровье его ухудшилось, и он не выезжал из Романщины. Судебное разбирательство началось в январе. По желанию императора число обвиняемых сокращалось. Многие приговоренные к смерти были помилованы, казнены пятеро. Большинство, и в их числе Штейнгель, отправились на долгие годы в сибирскую ссылку.

* * *

Больше века спустя, в 1966 г., генерал де Голль, готовясь к визиту в Россию, распорядился приготовить справку о жизни и деятельности адмирала де Траверсе: он хотел, представив ее советским руководителям, способствовать восстановлению доброй памяти о выдающемся французе, герое Войны за независимость, русском морском министре на протяжении почти двадцати лет.

К сожалению, чиновник, готовивший справку, ограничился воспроизведением оценок, почерпнутых в разных псевдо-исторических трудах. Автор справки не дал себе труда произвести сколько-нибудь самостоятельные разыскания: все его источники восходили в конечном счете к измышлениям барона Штейнгеля.

В истории часто встречаются белые пятна, а по отношению к высказываниям Штейнгеля вполне употребимо современное слово “дезинформация”.

Остается только сожалеть, что никто не вспомнил о роли министра Траверсе в организации выдающихся морских экспедиций и о той высокой репутации русского флота, которой он пользовался к 1820 г. даже в Англии: “Россия, недавно утвердив себя на морях, стала вместе с Англией крупнейшей морской державой Европы”.

Наваринское сражение

Греки в течение ряда лет подвергались чудовищным преследованиям со стороны турок. Когда князь Александр Ипсиланти, возглавивший антиосманское восстание, был разбит при Эпидавре, в Европе началось широкое движение в поддержку греческих повстанцев. Лорд Байрон примкнул к ним и погиб в 1824 г. в Миссолунги, отстаивая тот идеал свободы, который воздвигли на пьедестал романтики.

Николай I заключил в июне 1827 г. с Францией и Англией Лондонскую конвенцию, которая предусматривала посредничество трех держав в разрешении этого конфликта и военное вмешательство в случае отказа Турции согласиться с предложенными ей условиями. Султан не пошел на переговоры и заключил союз с египетским пашой Мухаммадом Али, который предоставил в его распоряжение все свои вооруженные силы под командованием Ибрахима-паши. Участникам конвенции ничего не оставалось, как прибегнуть к силе.

В начале июня русская эскадра готовилась к выходу из Кронштадта. Утром 11-го на грот-мачте “Азова”, великолепного семидесятичетырехпушечного линейного корабля, сошедшего на воду годом раньше на архангельской верфи, взвился императорский штандарт: Николай решил лично проводить эскадру, выходящую с рейда. Крепостная артиллерия приветствовала его салютом. Государь напутствовал эскадру призывом поддержать славу русского оружия. Рядом с ним на борту флагманского корабля находился вице-адмирал Сенявин: государь, желая почтить заслуженного флотоводца, поручил ему возглавить первую часть кампании. Приведя эскадру в Портсмут, Сенявин передал командование контр-адмиралу Гейдену.

“Азовом” командовал капитан 1-го ранга Михаил Лазарев, тот самый, который семь лет назад совершил вместе с Беллинсгаузеном плавание к Антарктиде. В составе его экипажа молодые офицеры: Александр Траверсе, Нахимов, Корнилов, Истомин. Вместе с “Азовом” в тумане, окутывавшем Финский залив, исчезали линейные корабли “Гангут”, “Иезекииль”, “Александр Невский”, фрегаты “Константин”, “Елена”, “Кастор” и “Проворный”.

Осенью соединенная франко-англо-русская эскадра в составе двадцати шести вымпелов, располагавшая огневой мощью в 1428 пушек, вошла в турецкие воды. Им противостояли шестьдесят вымпелов турецкой эскадры под командованием Тахир-паши, которому на подмогу подошел Ибрахим-паша во главе египетской эскадры и большого десанта. У турок с их 2224 пушками было значительное преимущество в артиллерии.

8 (20) октября корабли союзников направились в Наваринскую бухту, где все маневры из-за ее узости были крайне затруднены. Впоследствии адмирал Кодрингтон особо отмечал умелые действия контр-адмирала Гейдена: двадцать один турецкий корабль был уничтожен. Флагманским кораблям трех эскадр также были нанесены серьезные повреждения, но это нельзя сравнить с катастрофой, постигшей турецкий флот.

Известие о победе, одержанной у восточного побережья Пелопоннеса, быстро достигло Романщины.

Граф Гейден поручил капитану Траверсе, младшему сыну маркиза, доставить рапорт о сражении в Санкт-Петербург Его Величеству императору Николаю I. Александр Иванович во всех подробностях нарисовал государю картину победоносного сражения. Из русских кораблей больше всего пострадал от огня противника “Азов”. У него был серьезно поврежден такелаж. В него попало сто пятьдесят три пушечных ядра, причем семь попаданий пришлось ниже ватерлинии.

Траверсе получил от государя собственноручное послание.

“Дорогой маркиз, вам, без сомнения, не терпится узнать подробности славного дела при Наварине. Для сего я направляю к вам моего нового адъютанта, который, ежели передаст все верно, докажет, что показал себя в нем достойным своего отца”.

Александр Иванович, возведенный в чин капитана 2-го ранга, с восторгом передавал отцу подробности своего свидания с императором: «Государь при встрече обнял меня. Он задавал мне множество вопросов, я дал ему полный отчет о сражении. Затем он повел меня представляться императрице. Позвав великих княгинь, он сказал: “Вот три моих фрегата, Мария, Ольга и Александра”. Я был очарован столь любезным приемом. В завершении долгой беседы государь сказал: “Благодарю вас еще раз и отпускаю к вашему семейству”».

Во время сражения Александр получил ранение в ногу, и ему предоставили двухнедельный отпуск, который он провел в Романщине. Он во всех деталях рассказал отцу о подвигах “Азова”, который потопил два больших фрегата и корвет, вынудил выброситься на берег шестидесятипушечный линейный корабль и сжег флагманский корабль под флагом Тахир-паши. В этот день, 8 октября, “Азов” стал легендой.

Чувства адмирала Траверсе невозможно передать. Его сын сражался бок о бок с французскими моряками, они вместе одержали эту славную победу! Александр рассказал отцу о состоявшейся после боя встрече Гейдена и капитана де ла Бретоньера: «Как только был дан приказ о прекращении огня, командир приказал спустить шлюпку на воду. Я должен был его сопровождать. Мы направились к линейному кораблю “Бреслау”. Поднявшись на борт, граф Гейден обнял командира корабля господина де ла Бретоньера, который во время боя своим умелым маневром прикрыл “Азов”, атакованный сразу пятью турецкими кораблями».

Маркиз написал благодарственное письмо государю и направил свои поздравления контр-адмиралу Гейдену.

“Неблагодарность, мой дорогой граф, не может сопутствовать доблести и таланту и потому она вам незнакома. Я надеюсь, что и нас, меня и сына, нельзя будет в ней упрекнуть. Сын всем обязан вашему дружескому расположению, ни он, ни я никогда его не забудем. Я поздравляю вас с победой, поздравляю наш флот с таким флотоводцем, я был готов его поздравить еще до сего великого события, слава которого принадлежит вам по праву”.

Наконец настало время проститься с Романщиной: Александр Траверсе отправляется императорским курьером к графу Гейдену, который после Наваринского сражения увел свою эскадру на Мальту. Графу присвоен чин вице-адмирала. Александр должен доставить на Мальту императорский рескрипт о награждении двенадцатого экипажа Георгиевским знаменем.

По прибытии императорского посланника офицеры эскадры в полной парадной форме собрались на божественную литургию. Флаг окропили святой водой и подняли на гафеле под крики “ура” и под артиллерийский салют, данный всеми кораблями русской и английской эскадр.

Императорский рескрипт был выгравирован на медной доске, которую поместили на самое почетное место. На другой доске, помещенной рядом, были выгравированы имена офицеров, заслуживших для своего корабля это высокое отличие: капитан 1-го ранга Лазарев, старший офицер Баранов, капитан 2-го ранга Александр Траверсе, а также Шеман, Ухтомский, Нахимов, Бутенев, Тыртов, Моллер и др.

В ходе этой войны с Турцией русские овладели восточным побережьем Черного моря, в том числе — к большому личному удовлетворению маркиза де Траверсе — Анапой и Поти, захваченными войсками полковника Паскевича, а также левобережьем Дуная, где героически действовала армия генерала Витгенштейна.

Отставка министра де Траверсе

Маркиз в течение трех лет страдал от приступов грудной жабы и, наконец, обратился к императору с просьбой об отставке. 29 марта 1828 г. Николай I удовлетворил просьбу Траверсе, распорядившись сохранить за ним оклад жалования и посты члена Государственного совета и сенатора.

Эту новость сообщили все крупнейшие газеты того времени. В номере “Монитора” от 1 мая 1828 г. она комментировалась таким образом:

“В газетах уже появилось сообщение о том, что маркиз де Траверсе оставил пост морского министра: это явилось следствием реорганизации данного министерства по образцу военного. Представляет интерес в связи с этим послание, направленное Его Императорским Величеством Николаем I его высокопревосходительству генерал-аншефу и адмиралу маркизу де Траверсе.

Посчитав нужным произвести разделение управления флотом на Морской штаб под нашим руководством и Морское министерство, за которым в основном остается надзор за хозяйственной деятельностью, мы выражаем вам нашу благодарность за успешное руководство министерством в прежнем его виде. Вам будет сохранено содержание. Не сомневаясь в том, что вы, как только позволит здоровье, пожелаете по-прежнему отдавать все силы службе Российской Империи, мы решили сохранить за вами членство в Государственном совете. Мы рассчитываем на то, что вы с особым вниманием будете следить за делами, имеющими отношение к флоту”.

Маркиз де Траверсе исполнял обязанности министра начиная с 1809 г., а полномочным министром был назначен в 1811 г. Его сменил вице-адмирал фон Моллер, который еще при Александре, в 1822 г. стал начальником штаба.

В последние годы из-за ухудшающегося здоровья Траверсе редко приезжал в Санкт-Петербург на заседания кабинета министров. На одном из последних заседаний, на котором он присутствовал, император вручил ему орден св. Георгия четвертой степени, тем самым засвидетельствовав свое удовлетворение деятельностью одного из любимых министров своего брата.

Воспоминания Марии Паткуль

В декабре 1829 г. Александр и Александрина де Траверсе вместе с четырьмя их дочерьми — Марией, Анной, Варварой и Елизавете — и малюткой Николаем (второй внук маркиза родился 25 сентября) проводили рождественские праздники в Романщине.

Перо Марии, автора интересного эпистолярия, донесло до нас воспоминания об этих днях в дедовском имении. Ее мемуары подписаны именем Марии Паткуль: она вышла замуж за Александра Владимировича Паткуля, адъютанта Александра II.[283]

“В Романщине ожидал нас с распростертыми объятиями высокий, прямой, с французским лицом, еще видный старик. На нем был морской сюртук тогдашних времен. Говорил он очень плохо по-русски и очень обрадовался, что, несмотря на наш детский возраст, мы бегло изъяснялись с ним по-французски. Он был ласков, приветлив, и мы очень полюбили его… Когда нас накормили и напоили, дедушка повел нас по всем комнатам, показал нам кабинет, в котором занимался император Александр I во время своих посещений; кабинет оставался всегда в том же виде и был неприкосновенен, пока дед мой был жив. Помещение для нас было отведено во флигеле, там мы ночевали, а день проводили у дедушки в доме. Вскоре, однако, сестра моя заболела корью, так что почти все время провела во флигеле, потому что тетушка страшно боялась заразиться; с нами она здоровалась издали.

После обеда дедушка приносил несколько толстых книг с картинами (естественная история Бюффона), раскладывал их передо мной на особом столе и, посадив меня на стул, обыкновенно говорил: eh, bien, та chère Marie, amusez vous à regarder les gravures[284]. Сам же усаживался за другой стол с моими родителями, дочерью своей.., и вслух читал письма императрицы Жозефины, которая называла его топ cher cousin[285]. He знаю, был ли он действительно двоюродным ей братом или она только называла его так.

Дамы в это время работали. К вечеру меня закутывали и на руках уносили во флигель. Как только сестра моя поправилась, мы простились с дедушкой, которого в этот приезд я видела в первый и последний раз”[286].

В отставке маркиз серьезно занялся своей библиотекой. Книгопродавец из Санкт-Петербурга доставлял ему исторические сочинения о Перу, Канаде, Португалии, Пруссии, Сицилии, Савойе. Много заказов пришлось на 1830 г., но книги приходили с большим опозданием. Так, воспоминания о Наполеоне задерживались, потому что судно еще не пришло в Кронштадт. Книгопродавец рекомендовал ему опубликованные четырьмя годами раньше записки врача Наполеона, новую энциклопедию и другое.

Вскоре после выхода в свет в Романщину был доставлен альбом участника экспедиции на “Рюрике” Л.А. Хориса, изданный в Париже — “Voyage pittoresque autour du monde”[287] — художник был членом французского Географического общества. Альбом занял место на полке рядом со «Словом об успехах плавания шлюпов “Восток” и “Мирный” около света и особенно в Южном Ледовитом море в 1819, 1820 и 1821 годах» астронома Симонова.

Маркиз заказал также портреты Людовика XVIII и Карла X, мемуары императрицы Жозефины.

Посылая книги в Романщину, книгопродавец просил маркиза просмотреть их, прежде чем делать заказ. Если же маркиз найдет их заслуживающими интереса, он брался дополнить их изъятыми цензурой местами. Так произошло с мемуарами Савари, герцога де Ровиго: по просьбе цензурного комитета, маркиз послал книгопродавцу расписку в получении запрещенных цензурой листов.

Чтение Траверсе перемежал с длинными верховыми прогулками, совершая их ежедневно, если позволяла погода. В письме к брату от 1829 г. он говорил, что обычно проезжает от десяти до пятнадцати верст.

Последние месяцы его жизни были омрачены известиями из Франции. Огюст писал ему из Пуатье: “Франция погрузилась в траур: Бурбоны вновь в изгнании. На трон вступил внук Филиппа Эгалите. Смена династии разделила роялистов на два лагеря. Это издевательство и над божественным правом и над республикой!”

Николай решил вмешаться. Узнав о июльском перевороте, который возвел на трон Луи-Филиппа, он закрыл все русские порты для французских судов, и повелел военному губернатору Кронштадта не допускать в порт никаких судов, идущих вместо белого под трехцветным флагом. Только благодаря ловкости французского посла, барона де Бургуэна, дипломатические отношения не были прерваны.

Лишь с большой неохотой, вслед за Пруссией и Австрией Николай признал королем Франции Луи-Филиппа, но никогда не числил его на равной ноге с “законными” монархами. Национальными цветами Франции окончательно стал триколор, однако маркиз и его брат не были уверены в прочности новой династии.

Смерть Ивана Ивановича Траверсе

Родившись, когда французский престол занимал Людовик XV, неся службу при Людовике XVI, Екатерине Великой, Павле I, Александре I и Николае I, будучи свидетелем грандиозных исторических событий, зрителем последних дней монархии во Франции и рождения демократии в Новом Свете, организовав выдающиеся полярные экспедиции, завоевав для русского флота высокую репутацию, которую признали даже англичане, Иван Иванович Прево де Сансак маркиз де Траверсе, морской министр, сенатор и член Государственного совета, скончался 7 (19) мая 1831 г. в возрасте семидесяти семи лет, в России, в стране, давшей ему приют, ни разу больше не увидев своей родной Франции.

Он оставил трех сыновей: Александр-старший нес службу в Казанском адмиралтействе, капитан 2-го ранга Александр-младший — в Ревеле, Федор — секретарь в канцелярии Морского министерства, двух дочерей, Клер и Маринку, и многочисленных внуков.

Исполняя последнюю волю отца, Маринка распорядилась поставить гроб в так называемом императорском кабинете на первом этаже, напротив портрета Александра I, подаренного маркизу царем. Вокруг смертного одра горели свечи, над изголовьем висело большое римское распятие.

Маркиз лежал в парадной адмиральской форме, к груди были приколоты огненно-красная лента ордена св. Людовика, голубая лента ордена Цинцинната, знаки и медали всех российских орденов, которыми он был награжден, а также Большой крест шведского ордена Меча. Он был опоясан голубой лентой ордена св. Андрея Первозванного.

После заупокойной службы по православному обряду, которую отслужили местный священник вместе с попами из Луги и Островно, Траверсе похоронили на маленьком кладбище с северной стороны церкви Богоматери, рядом с его покойной супругой Луизой-Ульрикой.

На их могиле до сих пор стоит большой чугунный католический крест, вделанный в гранитную плиту, на которой с обеих сторон выбиты русскими буквами имена супругов, их титулы и даты смерти.

Более полутора веков они спят вечным сном под этим католическим крестом, окруженным православными крестами на могилах жителей Романщины.

Романщина — милое имя, с которым связана жизнь моряка, вошедшего в историю России.

Память о Траверсе в Сорезе

Несколько лет спустя имя адмирала Жана Батиста Прево де Сансак де Траверсе было выгравировано на мраморе в Зале Славы Сорезского училища на севере Лангедока.

Отец Лакордер, возглавив управление училищем, вернувшимся к доминиканцам, решил в 1857 г. устроить в нем мемориал в ознаменование его столетнего юбилея[288]. Он писал 11 ноября 1856 г. русской писательнице Свечиной[289]:

“Дорогой друг, мы готовимся торжественно отметить столетнюю годовщину Сореза и с этой целью выгравировать на камне имена наиболее замечательных наших выучеников по следующим рубрикам: основатели школы, военачальники[290], государственные деятели, высшие чиновники, финансисты, писатели, ученые, художники”.

Бюсты “замечательных учеников” были размещены в два ряда вокруг всей залы, над ними возвышалась статуя Пипина Короткого, основавшего аббатство в 754 г., и на другом конце — Людовика XVI, держащего в руке грамоту с надписью “Королевское военное училище в Сорезе”.

Сохранившиеся в атласах и по сей день имена царей Петра Великого и Александра Первого напоминают о морских экспедициях 1820—1821 гг. Имена мореплавателей Беллинсгаузена и Лазарева вместе с названиями шлюпов, на которых их экспедиции совершались — “Восток” и “Мирный”, — были присвоены по распоряжению советского правительства четырем антарктическим станциям, где велись работы по изучению шестого континента.

“Уважение важнее известности, почитание важнее громкого имени, честь важнее славы”, — эти слова Никола де Шамфор мог бы сказать о Жане Батисте де Траверсе, если бы ему довелось его знать.

Адмирал и министр Иван Иванович де Траверсе, почитавшийся в равной степени подчиненными и монархами, достоин, чтобы история наградила его той славой, которую он честно заслужил.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Предки адмирала де Траверсе

Потомки адмирала де Траверсе

Русские мореплаватели — участники и организаторы экспедиций, подготовленных министром де Траверсе

АНЖУ Петр Федорович (1796—1869), адмирал

1817 г. — в чине мичмана находился на корабле русской эскадры, проданной Испании; ходил в Кадис вместе с Александром де Траверсе.

1820—1824 гг. — во главе экспедиции, организованной министром де Траверсе, исследовал северные берега Сибири и Новосибирские острова.

1827 г. — командовал артиллерией на корабле “Гангут” в Наваринском сражении.

1844 г. — командир Кронштадтского порта.

БЕЛЛИНСГАУЗЕН Фаддей Фаддеевич (1778-1852), адмирал

1803—1806 гг. — участник первого русского кругосветного плавания на “Надежде” под командованием Крузенштерна.

1819—1821 гг. — возглавил экспедицию в Антарктиду, организованную министром де Траверсе; командовал шлюпом “Восток”, (сопровождавшим его шлюпом “Мирный” командовал Лазарев); исследовал Южную Георгию и другие антарктические и тихоокеанские острова; открыл Антарктиду; открыл архипелаг и назвал его именем маркиза де Траверсе.

1828—1829 гг. — участник русско-турецкой войны.

1831 г. — опубликован составленный Беллинсгаузеном дневник экспедиции.

1839—1852 гг. — командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта.

ВАСИЛЬЕВ Михаил Николаевич (1770—1847), вице-адмирал

1798—1801 гг. — на бриге “Святой Александр” плавал в Средиземном море, участвовал во взятии острова Корфу.

1812 г. — участвовал в боевых действиях эскадры канонерских лодок. 1819—1822 гг. — командуя шлюпом “Открытие”, возглавлял кругосветную экспедицию, отправленную для поисков прохода из Тихого океана в Северный Ледовитый, достиг 71° 06' с.ш.

1828 г. — командир Кронштадтского порта. 1831 г. — генерал-интендант флота.

ВРАНГЕЛЬ Фердинанд Петрович (1796-1870), адмирал

1817—1819 гг. — участвовал в кругосветном плавании на шлюпе “Камчатка” под командованием В.М. Головнина.

1820—1824 гг. — возглавлял экспедицию, направленную министром де Траверсе для исследования северных берегов Сибири и для решения вопроса о существовании прохода из Тихого океана в Северный Ледовитый.

1825—1827 гг. — возглавил кругосветное плавание на корабле “Кроткий”.

1829—1835 гг. — главный правитель русских поселений в Америке.

1840—1849 гг. — директор Российско-американской компании.

1855—1857 гг. — морской министр.

ГОЛОВНИН Василий Михайлович (1776—1831), вице-адмирал

1790 г. — участвовал в морских сражениях во время войны со Швецией.

1801—1805 гг. — служил волонтером в английском флоте, плавал в Средиземном море, в Атлантическом океане, в Вест-Индии.

1807—1809 гг. — первое кругосветное путешествие; командовал шлюпом “Диана” в экспедиции, снаряженной Российско-американской компанией; задержан при описи Южных Курильских островов, более двух лет провел в японском плену (освобожден стараниями правительства и лично министра де Траверсе).

1817—1819 гг. — второе кругосветное путешествие на шлюпе “Камчатка”.

С 1823 г. — генерал-интендант флота, принимал участие в подготовке сибирских экспедиций.

ЗАВАДОВСКИЙ Иван Иванович (1780-1837), контр-адмирал

1798—1800 гг. — участвовал во взятии крепостей Видо, Корфу и Анкона.

1811 г. — на фрегате “Лилия” участвовал в блокаде Варны.

1819—1821 гг. — на шлюпе “Восток” под командованием Беллинсгаузена участвовал в кругосветном путешествии, в ходе которого была открыта Антарктида; один из островов в архипелаге Траверсе был назван его именем.

1825—1828 гг. — командир Дунайской флотилии.

1828 г. — произведен в контр-адмиралы за отличие при уничтожении турецкой флотилии под Браиловом.

КОЦЕБУ Отто Евстафьевич (1788—1846), капитан 1-го ранга

1803—1806 гг. — участник кругосветного плавания Крузенштерна — Лисянского на шлюпе “Надежда”.

1815—1818 гг. — возглавил кругосветное плавание на корабле “Рюрик”, организованное Российско-американской компанией при финансовой поддержке правительства, которой добился министр де Траверсе. Экспедиция занималась поисками северного пути из Тихого океана в Атлантический, в ходе ее был открыт ряд островов в Тихом океане, в том числе архипелаг из тридцати двух атоллов, названный в честь маркиза де Траверсе.

1823—1826 гг. — третье кругосветное путешествие на шлюпе “Предприятие”.

КРУЗЕНШТЕРН Иван Федорович (1770—1846), адмирал, ученый-гидрограф, основатель океанографии

1788 г. — участник Гогландского морского сражения.

1802—1806 гг. — начальник первой русской кругосветной экспедиции на кораблях “Надежда” и “Нева”, в которой принимали участие Коцебу (пасынок его сестры) и Беллинсгаузен.

Готовил проекты северных экспедиций, организованных министром де Траверсе.

ЛАЗАРЕВ Михаил Петрович (1788-1851), адмирал

1813—1816 гг. — начальник кругосветного плавания на корабле Российско-американской компании “Суворов” к берегам Аляски.

1819—1821 гг. — командовал шлюпом “Мирный” в кругосветной экспедиции Беллинсгаузена, организованной министром де Траверсе. Участвовал в открытии Антарктиды.

1822 г. — начальник кругосветного плавания на фрегате “Крейсер”.

1827 г. — в чине капитана 1 ранга командовал кораблем “Азов”, особо отличившимся в Наваринском бою против соединенного турецко-египетского флота. Под его командованием находился лейтенант Александр де Траверсе.

1833 г. — командир Черноморского флота.

ЛИТКЕ Федор Петрович (1797—1882), адмирал

1817—1819 гг. — участник кругосветного плавания на шлюпе “Камчатка” под командованием В.М. Головнина.

1821—1824 гг. — совершил четыре экспедиции, организованные министром де Траверсе, в Северный Ледовитый океан для исследования Новой Земли. Командовал военным бригом “Новая Земля”.

1826—1829 гг. — руководил кругосветной экспедицией на шлюпе “Сенявин”.

1864 г. — президент Академии наук.

ШИШМАРЕВ Глеб Семенович (1781-1835), контр-адмирал

1815—1818 гг. — в качестве старшего офицера участвовал в кругосветном

плавании на “Рюрике” под командованием Коцебу.

1819—1822 г. — командовал шлюпом “Благонамеренный”, принял участие в экспедиции М.Н. Васильева, отправленной министром де Траверсе для поиска прохода между Тихим и Северным Ледовитым океанами.

1821 г. — произвел первую точную опись залива Сан-Франциско.

Источники и использованная литература

Архивы

Санкт-Петербург

Российский государственный архив Военно-Морского флота

Ф. 7. Оп. 1. Д. 2. Л. 29, 35, 89, 90, 92, 139 об., 132-134.

Ф. 25. Оп. 1. Д. 16, 20, 22, 28, 67, 114, 150.

Ф. 166. Оп. 1. Д. 94,100, 391, 463, 660, 660а, 6606, 665, 1135, 1312. Л. 3-4; Д. 2537. Л. 1-381; Д. 3094, 5019. С. 43; Д. 5236. Ф. 315. Оп. 1. Д. 220. Л. 18 об., 24 об., 35 об., 48, 73 об., 76 об.-77, 93-93 об., 104 об., 149 об.; Д. 476. Ф. 406. Оп. 1. Д. 100; Оп. 2. Д. 25; Д. 29. Л. 1177; Д. 106.

Париж Archives nationales — C.A.R.A.N — Fonds Marine

Ordres du roi — Mémoire du roi pour servir d'instruction à monsieur Prévost de Traversais, lieutenant de vaisseau, commandant la Diligente, 1764, В 2 376.

Journal de la campagne aux isles de la Martinique et de Saint-Domingue sur le vaisseau du Roy l’Hippopotame, novembre 1766 à juin 1767, 4 JJ 31.

Rôle du vaisseau l’Hippopotame, B2 382.

Mémoire du roi pour servir d'instruction à monsieur de Baraudin, capitaine de frégate, Versailles le 24 septembre 1766, B2 282.

Journal de la flûte du roi, la Barbue — Gayot de Cramahé.

Lettre de Gayot de Cramahé au ministre de la Marine.

Lettre de Prévost de Pressigny au ministre de la Marine, décembre 1771, Janvier 1772, B3 592.

Correspondance et notes — La Folle, В 397 et C6 409.

Journal de la navigation de la frégate l'Oiseau, 1772, 4 JJ 144.

Journal de l'escadre d'évolutions de d'Orvilliers.

Lettre — La Pourvoyeuse, 1775, B3 618 et C6 985.

Lettre — Rossignol, B3 619.

Lettre — Le Pluvier, 1787, B3 785.

Lettre du comte d'Orvilliers au ministre de Sartine (Relation du combat d'Ouessant) en date du 29 juillet 1778, B4 136.

Journal du comte d'Orvilliers de la bataille d'Ouessant, idem.

Détail circonstancie de la victoire remportée sur les anglais par la flotte française.

Détail du combat de la flotte de Brest commandée par monsieur d'Orvilliers contre la flotte anglaise commandée par l'amiral Keppel, idem.

Extrait de la Gazette de France, B4 136.

Journal de la navigation de l’armée aux ordres de monsieur le comte de Grasse, 1781, B4 184.

Extrait de la Gazette de New York du 22 septembre 1781.

Lettre de monsieur de Lilliancourt.

Journal de monsieur de Vaugirard, major de l’armée du comte de Grasse. Lettres du comte de Grasse.

Livre de bord du vaisseau le Citoyen, 29 août — 11 septembre 1781.

Lettre du comte de Grasse à l'amiral de Barras le 29 mars 1781, B4 191.

Livre de bord du vaisseau le Pluton, В 4 184.

Lettre de l'intendant de La Havane à monsieur de Peinier en date du 26 septembre 1781, С 8.

Lettre de Santo Domingo à monsieur de Peinier en date du 23 octobre 1781, B4 192, à bord de la Courageuse à La Havane.

Lettres du comte de Vaudreuil et du marquis de Vaudreuil au ministre de Castries, 1782-1784.

Lettre de Monsieur Louvel au ministre pour annoncer l'arrivée de l’Ins a Paimboeuf, 1783, B3 747.

Lettre de Monsieur de Traversay, sur la Seine en rade de Belem, au ministre de Castries, mars 1786.

Lettre du ministre de Castries à Traversay, avril 1786, B2 431.

Journal de l’Engageante commandée par le chevalier de Gras — Preville, B4 147.

Lettres du comte d'Estaing au ministre de Sartine, 9 et 24 fevrier 1779.

Lettre de Monsieur de Porte, juillet 1778, Bl 85.

Note concernant Monsieur de Kersaint, C7 153.

Notice sur l’Iphigénie, C7 517.

Notice sur la Cérès, C6 523.

Ordre donné par le comte d'Estaing aux frégates en rade de Chibée en Georgie, 23 octobre 1779, B4 167.

Dossier Auguste Prevot de Lumian et de Prévôt de Lumian le cadet, F 5765. Archives de la Couronne, section 3 — Comptes du Trésorier général de l’armée royale N. 18 0 3 2652.

Revue générale, Coblence 1792, 0 3 2641.

Corps royal de la Marine, cantonnement d'Enghien, Janvier 1792, 0 3 2641. II Division, III Cie d'infanterie, 1791, N. 3, 0 33 2641.

Частные архивы

Мемуары капитана 2-го ранга графа Огюста де Траверсе.

Семейная переписка:

Marquis de Traversay.

Marquise de Traversay née Louisa Karlovna Bruün.

Vice-amiral Alexandre Ivanovitch de Traversay.

Capitaine-Lieutenant Alexandre I de Traversay.

Claire Rozanoff née Traversay.

Marinka de Traversay.

Marguerite de Traversay née Hellmann.

Alexandrine de Traversay née Spafarieva.

Nicolas Alexandrovitch de Traversay.

Princesse Amilakvari née Alexandra de Traversay.

Baronne Patkul née Marie de Traversay.

Aline Beckman née Traversay.

Enseigne de vaisseau Jules de Traversay.

Marquis de Sérigny.

Венсен

Dossier militaire d'Auguste de Traversay, CC7 2049.

Dossier militaire de Jean-Baptiste de Traversay.

Dossiers divers Russie, В 7481 — Bm 55 (correspondance Caulaincourt — Decres — Tchitchagoff).

Рошфор

Acte d'achat de la maison de Traversay, rue Royale à Rochefort. Saisie des biens de la famille de Riouffe, rue des Vermandois.

Фор-де-Франс (Мартиника)

Actes de la propriété du Grand Céron.

Приходские книги

Registres de la Paroisse de Plibou (Deux-Sévres).

Registre de l’église Saint-Louis de Rochefort.

Registre de l’église catholique de Notre-Dame de Surpierre (Suisse).

Registre de l’église catholique de Saint-Gall (Suisse).

Registre de l’église orthodoxe Saint-Nicolas de Kotka en Finlande.

Registre de l’église lutherienne de Fredriskhamn (Register of Hamina Luterian community, Finlande), 1800.

Livres de l’église catholique Sainte-Catherine de Saint-Pétersbourg.

Registres de l’église Saint-Nicolas de Revel (Tallinn).

Registres de l’église Saint-Simeon de Revel.

Registres de la cathédrale de la Transfiguration d'Helsingfors (Helsinki,

Finlande).

Литература

Александр I — П.В. Чичагову // Новая старина. 1886. № 5. С. 239.

Афанасьев Д.М. К истории Черноморского флота (1768—1816) // Русский архив. 1902. Кн. 2.

Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей русской земли. 1836. Т. 4. С. 303.

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжение 1819, 20 и 21 годов, совершенное на шлюпах “Восток” и “Мирный”. М., 1949.

Белавенец П.И. Нужен ли нам флот и значение его в истории. СПб., б.г.

Веселаго Ф.Ф. Краткая история русского флота. СПб., 1895. Вып. 1—2.

Веселаго Ф.Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 год. СПб., 1872.

Вигель Ф.Ф. Записки. Ч. 7. С. 100.

Военно-морской словарь. М., 1990. С. 373.

Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951.

Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной маркизы де Траверсе. За три четверти XIX столетия. СПб., 1903.

Врангель Ф.П. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. М., 1948.

Вяземский П.А. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 202, 451—453.

Головачев В.Ф. История Севастополя как русского порта. СПб., 1872.

Головачев В.Ф. Действия русского флота в войне со шведами в 1788-1790 гг. // Морской сборник. 1871. Т. 115. № 7. С. 1-80.

Головнин В.М. Путешествия вокруг света, совершенные на военном шлюпе “Камчатка” в 1817, 1818 и 1819 годах флота капитаном Головкиным. М., 1965. 384 с.

Зубов Н.Н. Отечественные мореплаватели — исследователи морей и океанов. М., 1954. 512 с.

Известия о плавании шлюпа Камчатки с присовокуплением извлечений из записок Г. Головнина // Сын Отечества. 1818. № XLVII; № XLVIII; № XLIX; № L.

Именовать — город Николаев: Историко-краеведческий выпуск. Николаев, 1989.

История русской армии и флота. СПб. 1912. Т. 8—10.

История военно-морского искусства. М., 1953. Т. 1.

Каллистов Н.Д. Русский флот и двенадцатый год. СПб., 1912. 186 с.

Камер-фурьерский журнал за 1791. СПб., 1893. С. 344—346.

Камер-фурьерский журнал за 1890. СПб., 1910. С. 534—545.

Каталог закладных и памятных досок кораблей и сооружений отечественного Военно-Морского флота, хранящихся Центральном Военно-Морском музее. Л., 1974.

Коцебу Ф.П. Путешествие в Южный океан и в Берингов пролив для отыскания Северо-Восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817 и 1818 годах на корабле “Рюрик” под начальством Фл. Лейт. Коцебу. 2-е изд. М., 1948.

Кутузов М.И. Сб. документов. М., 1950. Т. 1; 1951. Т. 2.

Лазарев А.П. Записки о плавании военного шлюпа “Благонамеренный” в Берингов пролив и вокруг света для открытий в 1819, 1820, 1821, и 1822 гг. М., 1950. 376 с.

Лазарев М.П. Документы. М., 1952. Т. 1.

Лебедев Д.М., Есаков В.А. Русские географические открытия и исследования. М., 1971. 570 с.

Литке Ф.П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге “Новая Земля” в 1821—1824 годах. СПб., 1828.

Материалы для истории русского флота. СПб., 1893. Ч. XIV.

Мельников P.M. История судостроения // Судостроение, 1991. № 10.

Местр Ж. де. Петербургские письма. СПб., 1995. 336 с.

Монастырев Н., Терещенко С. (Дмитрий Новик). История военно-морского флота. Париж, 1932.

Надлер В.К. Дюк де-Ришелье на Кавказе. Основание Новороссийска. Одесса. 1893.

Новая старина. 1886. № 5. С. 239.

Общий гербовник Дворянских родов Всероссийской Империи, начатый в 1797 году. Ч. 9. С. 136.

Огородников С.Ф. Исторический обзор развития и деятельности морского министерства за 100 лет его существования, 1802—1902. СПб.

Памятные записки А.В. Храповицкого, статссекретаря Императрицы Екатерины Второй. Репр. изд. 1862 г. М.

Пасецкий В.М. Звездные мгновения Арктики. СПб., 1995. 464 с.

Пасецкий В.М. Иван Федорович Крузенштерн. М., 1974. 176 с.

Планы Кронштадтской гавани с расположением в ней судов до наводнения 7.11.1824 и после наводнения // Морской сборник. 1860. Т. 50, № 12. С. 110.

Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. / Публ. В.И. Сычева, В.В. Сычевой, Т.С. Федоровой. М., 1995. Вып. 6. С. 76-93.

Санкт-Петербургские ведомости. 1791. 19 авг.; 22 авг.; 2 сент.; 16 сент.; 25 сент.

Скориков Ю.А. Севастопольская крепость. СПб., 1997. С. 48—49.

Тимофеевский Ф.А. Краткий исторический очерк двухсотлетия города Кронштадта. Кронштадт, 1913. 288 с.

Тихменев П. Историческое обозрение образования Российско-американской компании и действий ее до настоящего времени. СПб., 1861. Ч. 1; 1863. Ч. 2.

Чичагов П.В. Записки Адмирала Павла Васильевича Чичагова // Русская старина. 1888. Т. 19. С. 553—554.

Чубинский В. Историческое обозрение устройства управления морским ведомством в России. СПб., 1869. 313 с.

Шильдер Н.К. Император Александр I: Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. IV.

Шильдер Н.К. Император Павел I: Его жизнь и царствование. СПб., 1901.

Шершов А.П. История военного кораблестроения с древнейших времен и до наших дней. М.; Л., 1940. 360 с.

Штейнгель В.И. Записки // Общественные движения в России в первую половину XIX века. СПб., 1905. Т. 1. С. 341.

Эйдельман Н. Мгновение славы настает. Л., 1989.

Airola О., Harjunpää К. Ruotsinsalmen Merilinnoitus, 1790—1855 // Kymenlaakson Museon Julkaisuja. 1978. N. 1.

Antler J.-J. L'Amiral de Grasse, heros de l'Indépendance américaine. Ed. Quest-France, 1991.

Aragon, marquis d’. Le prince Charles de Nassau-Siegen. P., 1893.

Arjuzon A. d'. Castlereagh. P., 1995.

Artois P.-H.y capitaine. Relation de la défense de Dantzig en 1813. P., 1820.

Barton D.P., sir. Bernadotte. P., 1983.

Bellingshausen Th. The Voyage of Captain Bellingshausen to the Antarctic Sea, 1819-1821. L., 1945.

Bogdanovitch E. La Bataille de Navarin, 1827 / Traduit du russe par N. Ney. P., 1887.

Bombelles, marquis de. Journal du marquis de Bombelles. T. III. Geneve, 1993.

Brian-Chaninov. Alexandre I. P., 1934. Brian-Chaninov. Histoire de la Russie P., 1929.

Busson J.-P. Le Capitaine de vaisseau de Traversay // Revue historique des Armées. Vincennes. 1963. N. 1.

Calmon-Maison, marquis de. L'Amiral d'Estaing. P., 1910.

Caron F. La victoire volée. P., 1988.

Castelneau G.de. Essai sur l'histoire ancienne et moderne de la Nouvelle Russie. P., 1820. Castries due de. Le marechal de Castries, serviteur de trois rois. P., 1979.

Castries de la Croix R., due de. Le testament de la monarchic, l'indépendance americaine. P., 1958.

Caulaincourt, marquis de. Mémoires du général de Caulaincourt, due de

Vicence: 2 vol. P., 1933. Cauna J. Au temps des isles à sucre. Karthala, 1987. Chaffanjon A. Les Grands Ordres de chevalerie. P., 1969.

Chambrun Ch. de. Vergennes. P., 1944.

Chateaubriand R. Mémoires d'outre-tombe. 4 vol. P., 1981.

Choiseul-Gouffier, comtesse de. Mémoires historiques de l'empereur Alexandre à la cour de Russie. P., 1829.

Contenson L. de, baron. La Société des Cincinnati de France et la guerre d'Amérique, 1778-1783. P., 1935.

Cornevin R. et M. La France et les Français d'outre-mer. P., 1990.

Dainville F.de. Instruction des Gardes de Marine // Revue d'histoire des sciences. 1957.

Daubigny E. Choiseul et la France d'outre-mer. P., 1892.

Dezobry Ch., Bachelet Th. Dictionnaire général de Biographie et d'Histoire: 2 vol. P., 1869.

Dloque G. Le Baron Anthoine, du grand negoce à la mairie. Société d'etudes des Hautes-Alpes. 1991.

Fabre de Massaguel J. L'Ecole de Sorèze // Cahiers de l'Association Marc Bloch de Toulouse: Etudes d'histoire méridionale.1958. N 2. (Le souvenir napoleonien, juin — juillet 1993).

Faucher J.A., Richer A. Histoire de la Franc-Maçonnerie en France. P., 1967.

Fenner J. Nicolas I, Tsar de toutes les Russies. P., 1995.

Fleury, comte. Les Dernières Années du marquis et de la marquise de Bomhelles. P., 1906.

Forstetter M. Voyageurs en Russie. P., 1947.

Gallego M.A. Historia de Espana. Madrid, 1968.

Golovkine F. La cour et le règne de Paul I. P., 1905.

Grouvel, vicomte. Les corps de troupe de l’èmigration française: 3 vol. Ed. de la Sabretache. 1957.

Hállström O. af. Sveaborg Viapori Suomenlinna, the island fortress of Helsinki. Anders Nyborg, 1986.

Hultin H. Kotkan historia: Kotkan Kaupungin kustantaja. 1904.

Kovalesky P. Histoire de Russie et d'U.R.S.S. P., 1970.

Korff, baron de. L'Empereur Nicolas I. P., 1857.

Lacointa J. Le Père Lacordaire à Sorèze. Jules Gervais, 1881.

Lacordaire R.P. Correspondance du R. P. Lacordaire et de MadameSwetchine publiée par le comte de Falloux. P., 1868.

Lacour-Gayet. La marine militaire sous le règne de Louis XVI. P., 1905.

Lamant H., Saint-Simon F. de. Armorial des Cincinnati de France. Ed. Contrepoint, 1983.

Langlade J. de. Nelson. P., 1990.

La Ronciere S.-C. de. Josephine, Imperatrice des Français, reine d'italie. P., 1934.

Larquier B. de. La Fayette usurpatetir du vaisseau  La Victoire. Millau, 1987.

Las Cases, comte de. Memorial de Sainte-Hélène P., 1823.

Lebel G. La France et les Principautés danubiennes. P., 1955.

Le Bihan A. Loges et Chapitres de la Grande Loge et du Grand-Orient de France. P., 1967.

Leboucher O.-J. Histoire de la guerre d'indépendance des Etats-Unis. P., 1830.

Lefebure N. Femmes Oceanes. Grenoble, 1995.

Le Gras M.A. Description des côtes du Royaume de Portugal. P., 1869.

Lemery H. La Révolution Française à la Martinique. P., 1936.

Le Roch’ morgue. L'Arsenal de Brest an milieu du VIII siècle, Rochefort et la Mer. III, Publ. de l'Univ. Francophone d'Eté, 1987.

Lesseps M. de. Voyage de M. de Lesseps du Kamtchatka en France. P. S.a.

Mackensy P. The war of America. L., 1964.

Madelin L. La catastrophe de Russie. P., 1949.

Maistre J. de. Les Soirées de Saint-Petersbourg: 2 vol. P., 1831.

Maistre J. de. Lettres et opuscules inedits: 2 vol. P., 1851.

Martray J. La destruction de la Marine française par la Révolution. P., 1988.

Meyer J., Acerra M. La grande epoque de la Marine à voiles. P., 1987.

Meyer J., Acerra M. Marines et Révolution. P., 1988.

Michel J. La Vie de Charles-Henri, comte d'Estaing. P., 1976.

Michel J. Du Paris de Louis XV à la Marine de Louis XVI: 2 vol. P., 1984.

Milioukov P. Histoire de Russie: 3 vol. P., 1933.

Mischef P. La Mer Noire et les détroits de Constantinople. P., 1899.

Monasterev, Terestchenko. Histoire de la Marine russe. P., 1932.

Mouravieff B. L'Alliance russo-turque au milieu des guerres napoléoniennes. Neuchatel, 1954.

Muller Ch. Tableau de Petersbourg ou lettres de Russie en 1810, 1811 et 1814. P., 1814.

Noailles, vicomte de. Marins et Soldats français en Amérique pendant la guerre de l'indépendance des Etats-Unis. P., 1903. Nourry P. A la Martinique. P., 1967.

Paleologue M. Alexandre I, un tsar enigmatique. P., 1937.

Poniatowski M. Histoire de la Russie, d'Amérique et de l'Alaska. Librairie académique Perrin, 1978.

Rabbe A. Histoire d'Alexandre I: 2 vol. Leipzig; Livourne, 1826. Le règne de Louis XVI et la guerre d'indépendance americaine. Actes du Colloque international de Soreze. Abbaye Sainte-Scholastique, 1997.

Reuilly J. de. Voyages en Crimée et sur les bords de la mer pendant l'année 1803. P., 1806. Revue de la Société des Cincinnati. Imprimerie du Vivarais, 1991, 1992, 1993: (Un siècle de souveraineté en Louisiane — Amiral de Grasse — La France et l’Amérique — Francois d'Aboville).

Rochechouart, général, comte de. Souvenirs sur la Révolution, l’Empire et la Restauration. P., 1933.

Schefer Ch. Bernadotte Roi. P., 1899.

Svensk Uppslagsbok. Norden, 1952. Bd. 18-21.

Taillemite E. L'Histoire ignorée de la marine française. P., 1988.

Tchitchagoff P. Mémoires apocryphes de l'amiral Paul Tchitchagoff. В., 1855; P., 1862.

Toustain, marquis de. Mémoires. P., 1933.

Tower Ch. Le Marquis de La Fayette et la Révolution d'Amérique: 2 vol. P., 1902 -1903.

Traversay A., comte de. Les amours de Zémédare et Carina et description de l'ile de la Martinique. P., 1804.

Traversay F. de. Notice généalogique sur la famille Prevost. Bordeaux, 1925.

Tulard J. Dictionnaire Napoléon: 2 vol. P., 1987.

Valous, marquis de. Avec les Rouges aux iles du Vent. P., 1930.

Vaudreuil, comte de. Notes de campagne, guerre d'indépendance: Trois ages de la Marine à Voiles. Associations des Musées de la Marine, 1957.

Verge-Franceschi M. Marine et Education sous l'Ancien Régime. P., 1972.

Verge-Franceschi M. La Royale au temps de l'amiral d'Estaing. P., 1977.

Verge-Franceschi M. Les Officiers généraux de la marine royale. P., 1990.

Verge-Franceschi M. Abraham-Duquesne, Huguenot et marin du Roi-Soleil. P., 1992.

Viaud J.Т., Fleury J. Histoire de la ville et du port de Rochefort. Rochefort, 1845.

Victor Р.-É. et J.-Ch. Planète Antarctique. P., 1992.

Villebresme Th.-J., Goislard, chev. de. Mémoires des combats d'Ouessant a bord de l’Actif commandé par le comte d'Orves. P.; Nancy, 1897.

Waliszewski K. Le Fils de la grande Catherine, Paul I. P., 1902.

Waresqulel E. de. Le Due de Richelieu. P., 1990.

Wismes A. de. Les Chevaliers de Make. P., 1992.

Иллюстрации

Карта Российской Империи 1821 г. Отсутствуют описания Новой Земли и побережья Северного Ледовитого океана, которые были сделаны во время экспедиций, организованных де Траверсе

Жан Батист де Траверсе (частное собрание)

Форт Люпен на Шаранте

Маяк на о. Экс

Людовик XV

Людовик XVI

Екатерина II

Павел I

Александр I

Николай I

А.И. де Траверсе (1791-1850)

А.И. де Траверсе (1796-1866)

Шлюп “Восток”

Установление памятного знака в честь Траверсе на о. Завадовского 20 февраля 1998 г.

Могила адмирала де Траверсе в с. Романщина

Основание креста с надписью

Франсуа Брюн де Сент- Ипполит (частное собрание)

М.А. Паткуль

Ф.Ф. Беллинсгаузен

М.П. Лазарев

М.Н. Васильев

Г.С. Шишмарев

В.М. Головнин

И.М. Симонов

Примечания

1

Бронзовая копия доски, установленной на острове Завадовского летом 2002 г., передана в Военно-Морской музей Санкт-Петербурга. Другая памятная доска была установлена в городе Рошфор (Франция) на доме, где учился будущий российский министр.

2

Орфография подлинника сохранена.

3

Людовик XVI, третий сын дофина, внук Людовика XV, был гильотинирован 21 января 1793 г.; Павел I был убит 12/24 марта 1801 (даты даются по григорианскому и юлианскому календарю).

4

Мемуары капитана 2-го ранга графа Огюста де Траверсе (далее: Мемуары Огюста де Траверсе).

5

“Ля Монтань” — одна из старейших плантаций на острове. Она принадлежала еще дю Парке, первому владельцу Мартиники, племяннику Белена д'Эснамбюка, который захватил остров в 1635 г. и продал его Людовику XIV.

6

Ром “Дюкен” обязан названием плантации “Гран Серон”: в начале XX в. она была куплена компанией “Труа Ривьер”, которая присвоила своей продукции имя старинных владельцев плантации — Дюкенов.

7

Мемуары Огюста де Траверсе.

8

Кроме того, подписались его дядя шевалье де Клервосериньи, его двоюродная бабка Мари-Маргерит Дюкен дю Руссо де Файоль, еще одна сестра отца Маргерит Прево де Сансак, именуемая мадемуазель де Созе, и три тетки — Терез де Вассело де Ренье, госпожа де ла Возель, Сюзанна Прево де Сансак де ла Возель, госпожа де Жюйер и Габриэль Прево де Сансак, мадемуазель де Болье.

9

Луи Прево, барон де Сансак и де Монморанси (1491—1566) был од ним из виднейших военачальников своего времени. Он воспитывался вместе с Франциском I и был связан с ним дружбой. Шталмейстер при дофине, великий егермейстер французского королевского дома, наместник Гюйенны, он покрыл себя славой во время итальянских войн. При Мирандоле “сеньор де Сансак прославил свое имя и добыл трофей бессмертия” (Аквитанские анналы). Умер он в чине маршала Франции (см.: Брантом П. Жизнеописания великих капитанов). Он удостоился чести принимать в своем замке Сансак Карла V. Жан, его сын, был также связан дружескими отношениями с королем Генрихом III. “Он был пригож собой, безупречно честен, — читаем мы у Брантома, — и отличался редкостной отвагой”. Он был членом тайного королевского совета, капитаном отряда в пятьдесят копейщиков, кавалером королевского ордена, губернатором Бордо. Антуана, его двоюродного брата, архиепископа Бордо в 1560 г., “оплакивали, как никогда не оплакивали ни одного прелата”.

10

Сюзанна Гитон была дочерью того мэра Ла-Рошели, который героически сопротивлялся войскам Ришелье: Людовик XIII намеревался ли шить ла-рошельских протестантов привилегий, дарованных им Нантским эдиктом Генриха IV в 1598 г. Жан Гитон, выбранный согражданами мэром города и адмиралом Ла-Рошельского флота, защищал город с такой бешеной энергией и с таким замечательным мужеством, что после сдачи Ла-Рошели Ришелье выдал ему патент капитана 1-го ранга.

11

Они включали Мартинику, Гваделупу, Мари-Талант, Гренаду, Сен-Бартелеми, Сен-Мартен, Сен-Круа, Сен-Алузи, Табаго и Кайенну. Абраам Дюкен-Гитон имел секретную миссию — продать англичанам часть этих островов.

12

Симилор — сплав меди, латуни и цинка, популярный в XVIII в.

13

Эти двенадцать коллежей “Регламентом”, изданным Людовиком XVI 28 марта 1776 г., были преобразованы в королевские военные училища. Сорез пользовался европейской известностью благодаря его ориентации на современные учебные дисциплины. В нем обучалось до пяти сот учеников. В 1790 г. он был закрыт, в 1854 г. возродился забота ми Дома Ферла и особенно отца Лакордера и монахов-доминиканцев. Нам удалось в 1986 г. побывать в Сорезе за несколько лет до его окончательного закрытия.

14

Archives deparmentales de La Rochelle. E 121.

15

Ориен — порт, основанный Ост-Индской компанией в царствование Людовика XV, ныне — Лориен.

16

При Ришелье во Франции возникло два флота: Западный с базой в Бресте и Левантийский с базой в Тулоне.

17

Старейший из них, который сейчас называют “старой кастрюлей”, был первым сухим доком, построенным во Франции: при его сооружении использовались английские образцы — суда попадали в док прямо из Шаранты через шлюз с двумя воротами. Гидравлическое устройство спускало из дока воду. Рошфор по праву гордился своими передовыми технологическими достижениями. Именно в его арсенале была впервые применена кирпичная кладка при строительстве дока; к этому проекту приложили руку Ле Во, Вобан, Кольбер де Террон и Абраам Дюкен. Система “ворота — судно” до сих пор действует в финском порту Суоменлинна (в прошлом — Свеаборг), но не используется больше ни в одном европейском порту.

18

Левассор граф де Ла Туш был братом командующего Рошфорским флотом.

19

По Парижскому договору Франция лишилась на Антилах островов Доминик, Гренада, Сентвинсент, Тобаго, а также Канады, Новой Шотландии, двух намывных островков у Ньюфаундленда и пяти факторий в индийском Декане.

20

Салетинцы — жители города Сале, в окрестностях современного Рабата.

21

Передвижение по Рошфору частично обеспечивалось каналами — Часовым, Арсенальским и Госпитальным. Канал в этом городе с топкой почвой порой оставался единственной доступной транспортной артерией.

22

Шаранта непроходима для вооруженных линейных кораблей и фрегатов из-за многочисленных мелей и извилистого ложа на всем ее протяжении от арсенала до устья — это двадцать пять километров. По этому корабли вооружаются, только когда выходят из реки на рейд.

23

Франция обладала в то время самым многочисленным в мире торговым флотом, насчитывавшим тысячу двести судов.

24

Archives nationales — C.A.R.A.H. — Fonds Marine. В З 592. (Далее A.N.)

25

A.N., В 2 397-С6 409.

26

Луи-Филипп герцог Орлеанский (1747—1793), прозванный Филиппом Эгалите, отец короля Франции Луи-Филиппа, в то время (1752—1785) носил титул герцога Шартрского.

27

При старом режиме три принца крови, Вермандуа, Тулуз и Пантьевр, имели звание адмирала Франции, которое оставалось чисто номинальным, поскольку к флоту они никакого отношения не имели.

28

Мемуары Огюста де Траверсе.

29

Архив д'Озье. 515.

30

“Молниеносный”, о котором уже упоминалось, это французский корабль, захваченный англичанами в 1758 г. во время морских операций Семилетней войны. Им командовал дядя Жана Батиста, флагман Анж Дюкен-Менвиль.

31

Это штаты Виргиния, Массачусетс, Нью-Йорк, Делавэр, Нью-Джер си, Нью-Хемпшир, Мериленд, Северная Каролина, Южная Кароли на, Пенсильвания, Джорджия, Коннектикут и Род-Айленд.

32

Жан де Кальб родился в окрестностях Нюрнберга в 1782 г. и с юных лет состоял на французской службе. Он дослужился до подполковника инфантерии. Твердость характера и преданность королю, которой он дал немало доказательств, привлекли к нему внимание де Шуазеля, и он поручил ему эту в высшей степени деликатную миссию. Кальб посылал Шуазелю подробнейшие донесения. Они хранятся в Военном архиве (3732—1). Он доблестно воевал в американской армии и пал в битве при Кемпдене в 1780 г.

33

Жан Пьер де Файоль — родной дядя Жана Батиста де Траверсе. Его мать, Маргарита Дюкен-Гитон была сестрой Анриетты, жены Жана де Траверсе. Кроме того, его бабка по отцовской лини носила имя Прево де Сансак де Тушенбер — так что здесь имелось двойное родство.

34

Национальная библиотека. FM 2—9.

35

Национальная библиотека. NaF 5.399 — A.N. Chartier de Castries — 326 Mi 13.

36

В Российском государственном архиве Военно-Морского флота в Санкт-Петербурге (далее — РГА ВМФ) мы обнаружили записку Траверсе, в которой подсчитаны расходы на французский флот в течение шести лет, предшествовавших американской Войне за независимость. Расклад по годам здесь следующий: 1775 — 46 миллионов, 1776 — 60 миллионов, 1777 — 80 миллионов, 1778 — 130 миллионов, 1779 — 180 миллионов, 1780 — 180 миллионов. В сумме это 696 миллионов.

37

A.N. В4 192, F. 172.

38

Ныне площадь де ля Конкорд.

39

Маркиз д'Амлибмон — автор “Морской тактики”, опубликованной в 1788 г., — ценного труда о корабельных маневрах и морских сигналах. Он получил чин флагмана в 1784 г., погиб в сражении у мыса Сен-Венсан 14 февраля 1797 г.

40

По указу 1769 г. был создан Королевский корпус морских пехотинцев, состоявший из двадцати четырех рот.

41

Самое крупное морское соединение состояло из трех эскадр, которые, развертываясь в боевой порядок, образовывали авангард, центр и арьергард.

42

“Молниеносный”, входивший в данном сражении в эскадру адмирала Кеппеля, — это тот самый корабль, которым командовал Дюкен-Менвиль и который двадцать лет назад был захвачен англичанами. Годом раньше Ла Мот-Пике встретил его у устья Жиронды.

43

A.N. В 4 136.

44

Арман де Кетнампрен граф де Керсен (1742—1793) принимал участие в нескольких кампаниях на Антилах с эскадрами Дэстена и Гишена. В 1782 г. он получил чин капитана 1-го ранга, в 1793 г. — чин вице-адмирала. Не был чужд литературным трудам. В своем опусе под названием “Здравый смысл” выступал за ограничение привилегий дворянства и духовенства. Был депутатом Конвента и представил проект реформ на флоте. Вышел в отставку после казни короля. Казнен в 1793 г.

45

Огюст дю Кен де Лонгбрен — младший брат того Пьера Клода, который проделал марокканскую кампанию 1764 г. на борту “Проворного”. Огюст и Пьер Клод — двоюродные братья Жана Батиста де Траверсе.

46

В послужном списке Жана Батиста де Траверсе указаны двадцать два военных трофея, взятых им между 1778 и 1783 гг. во время Войны за независимость.

47

Генерал Огюстин Прево приходился родственником Жану Батисту де Траверсе: одним из его предков был Франсуа Прево де Сансак де Тушенбер (ветвь Лондиньи), гугенот, эмигрировавший в Швейцарию после отмены Нантского эдикта и затем перебравшийся в Англию. Сын Огюстина Джордж Прево был губернатором Канады в 1811—1815 гг. Когда он командовал английскими войсками на Сент-Винсенте, то нанес визит на Гваделупу Франсуа Прево де Сансаку де Тушенбер. Сравнив свои гербы, они убедились в том, что принадлежат к одному роду.

48

Эскадра из шести линейных кораблей под командованием шевалье де Терне вышла из Бреста в ночь с 1 на 2 мая 1780 г. и доставила в Ньюпорт, куда прибыла 10 июля 1780 г., шеститысячный корпус генерал-лейтенанта де Рошамбо.

49

Военный архив. А 4 48. Р. 50.

50

Рапорт Пьера Клода дю Кена от 7 сентября 1779 г.

51

В 1752 г. адъютант Джордж Вашингтон вручил французскому командованию ультиматум с требованием очистить штат Огайо. Он принял участие в инциденте, который послужил поводом к началу военных действий на территории Америки во время Семилетней войны. Актив но участвовал в штурме форта в 1758 г. Дюкен. Лишь много лет спустя он возглавил антибританскую оппозицию.

52

Испанцы в очередной раз промедлили и поход был отложен: Дэстен вернулся в Брест.

53

В 1780 г. соединенный франко-испанский флот под командованием графа Дорвилье должен был высадить десант в Англии: этот план по терпел неудачу из-за медлительности дона Кордовы и несогласованных действий двух эскадр.

54

Эльзеару де Мортемару, правнуку герцога де Вивон, генерала гребного флота и брата мадам де Монтеспан, в это время было двадцать два года. Именно благодаря связям его семейства он в таком возрасте стал капитаном фрегата.

55

Адмирал де Терне командовал первой французской эскадрой, отправленной на помощь американским инсургентам: она в мае 1780 г. доставила в Америку генерала де Рошамбо.

56

В XVIII в. обращение “генерал” было принято по отношению как к офицерам, имеющим звание генерал, а именно: бригадным генералам, генерал-лейтенантам и маршалам Франции, — так и ко всем офицерам, командующим соединениями.

57

В отряде бригадного генерала Анри де Сен-Симона служил его двоюродный брат Клод де Сен-Симон — в будущем знаменитый философ и один из основателей теории социализма.

58

Адмирал де Грасс носил титул маркиза де Тилли. Это имение, расположенное в Иль-де-Франс, было им приобретено в 1764 г.

59

Ядра, соединенные цепью, использовались для стрельбы по рангоуту.

60

Антуан Шарль де Виомесниль, заместитель командующего экспедиционным корпусом в чине генерал-лейтенанта, отличился в битве под Йорктауном. В ночь с 14 на 15 октября 1781 г. он командовал штурмом левого редута, в то время как Лафайет атаковал правый редут.

61

N.A. С. 797.

62

“Ирида” — это американский фрегат “Петух”, построенный в Бостоне. Он был захвачен 7 июля 1777 г. английским кораблем “Радуга”. У американцев пока еще нет настоящего флота, и они фактически не принимают участия в морских операциях Войны за независимость, если не считать отдельных корсарских вылазок.

63

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 138. Фрагмент дневника Траверсе.

64

Речь идет о старшем сыне Людовика XVI, который умер в 1789 г.

65

“Учрежден Людовиком Великим в лето 1693” (лат.).!

66

“В ознаменование воинских заслуг” (лат.)

67

Пьер Шарль Ланфан в возрасте двадцати трех лет вступил в отряд Лафайета и провел всю кампанию в инженерном корпусе сухопутной армии. Он обратил на себя внимание Джорджа Вашингтона своими достижениями в области фортификации. Занимаясь архитектурой в Нью-Йорке, он составил план будущей столицы Соединенных Штатов и архитектурный проект Белого дома.

68

В 1792 г. после того, как все титулы, звания и отличия были упразднены, а революционные события разметали членов Общества, французская его ветвь прекратила существование. Последний указ о принятии новых членов был подписан Людовиком XVI в феврале 1792 г. Общество возродилось во Франции в 1925 г.: исполнительный комитет в Америке объявил французское отделение “восстановленным и признанным”. В настоящее время Общество насчитывает двести тридцать восемь членов.

69

“Он оставляет все, чтобы служить республике” (лат.).

70

“Общество Цинцинната, учрежденное в лето Господне 1783” (лат.).

71

“Корнуоллис попался” (англ.).

72

“О Господи, все потеряно!” (англ.).

73

Маркиз де Водрей, имевший чин флагмана, это брат капитана графа де Водрея, который в Чесапикском сражении командовал “Скипетром”.

74

Мемуары Огюста де Траверсе.

75

Прелиминарный мирный договор был заключен между Францией и Испанией, с одной стороны, и Англией — с другой. Хотя не был под писан договор между Англией и Голландией, договаривающиеся стороны согласились немедленно прекратить военные действия.

76

Ямайка так и осталась английской. В 1962 г. остров получил независимость.

77

Личный архив Огюстена дю Кен де Лонгбрен, хранится в Военно-морском архиве.

78

В своей книге об обществе Цинцинната господин де Контансон допустил ошибку, указав, что данная миссия была поручена старшему брату Огюстена. Пьер Клод в это время находился в плену у англичан.

79

Жан Жозеф де Риуфф, шевалье, сеньор де Бюгодьер, де Брет и де Мольпревье (приход Сен-Жермен-де-Марансен в Онисе) и других владений в Сентонже, принадлежал к роду, имевшему корни в Канне. Род считается дворянским с апреля 1708 г. — этим временем датируется патент, выданный “Жану Риуффу, отличившемуся во время вступления герцога Савойского в Прованс”. Герб — золотой лев на голубом щите, над головой льва — три золотые звезды.

80

Из той же приходской книги известно, что к этому моменту две сестры Жана Батиста были уже замужем. Клер вышла замуж за своего двоюродного брата Анри Оноре Ле Муан де Сериньи, офицера королевского флота. Анжелика — за троюродного брата Франсуа де Прево де Сансак, маркиза де Ла Возель. Полина в дальнейшем станет женой виконта де Несмона.

81

Франсуа виконт де Суайак (1732—1803), флагман, губернатор всех французских территорий за мысом Доброй Надежды. На Маврикии его имя носит город (Суайк), на Сейшельских островах в честь его на зван залив.

82

Семейства Траверсе и Лемуан де Сериньи были связаны тремя брачными союзами.

83

По настоянию Бонапарта имя Роза было заменено на Жозефину.

84

Мы обнаружили письмо господина де Ла Люзерна, адресованное Траверсе (РГА ВМФ). Копия рапорта морскому министру, по всей видимости, также была привезена Траверсе в Россию, но нам ее найти не удалось.

85

Мария-Паула была дочерью Жозефа де Ташера, сеньора де Ла Пажри, и Марии-Франсуазы Буро де ла Шевальри. Ей приходилась кузиной Роза де Ташер де Ла Пажри, супруга генерала Богарне и будущая императрица Франции.

86

Людовик XVI был почти двухметрового роста.

87

Это дочь Пьера дю Кена, брата Клер, супруги Жана Франсуа де Траверсе.

88

Понтев-Жьен командовал эскадрой, “Прославленный” его флагманский корабль. Траверсе был капитаном на “Деятельном”, де Брена “Чувствительном“.

89

Мишель Вовель — профессор истории Французской революции в университете Париж-1: “La Fete de la Federation” — Historia. Les grandes dates de la Revolution 1789-1799.

90

“Тебя, Бога, хвалим” (лат.).

91

Жан Батист де Фенис происходил из Тюлля в Лимузене. Он был годом старше Траверсе и был с ним хорошо знаком: он участвовал в качестве волонтера в походе адмирала Дэстена и принимал участие в осаде Саванны.

92

Этими сведениями мы обязаны господину Рене Готье, жителю Сен-Жермен-де-Марансен, который почерпнул их в местном архиве.

93

Мемуары Огюста де Траверсе.

94

Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной маркизы де Траверсе. За три четверти XIX столетия. СПб., 1903. С. 5.

95

14 марта 1988 г. аббат Демьер, кюре Сюрпьера, разыскал для нас старую приходскую книгу, в которой мы нашли следующую запись: 1791 — PREVOST — Anno millesimo septingentesimo nonagesimo primo die vero undecima Martii natus est in locale Plan prope Mundon, ditionis Bernensis in Helvetia et decima quinta ejusdem mensis Martii domi baptizatus fuit a me infra scripto parocho filius legitimus domini Joannis Baptista Prevost de Sansac marchionis de Traversay, Capitanei Classis Gallica, Equitis ordinis regii et militaris Sancti Ludovici et ex associatione americana Cincinnatus, et domina Maria-Magdalena Riouffe conjugam — C.J. Baillif parochus. (1791 — Прево — В лето тысяча семьсот девяносто первое в десятый день марта в месте План близ Мудона Бернского диоцеза в Швейцарии родился и пятнадцатого того же месяца марта был мною крещен, о чем в приходской книге сделана запись, законный сын господина Жа на Батиста Прево де Сансака маркиза де Траверсе, капитана первого ранга французского флота, кавалера королевского военного ордена св. Людовика и члена американского общества Цинцинната, и его супруги Мари-Мадлен де Риуфф — Ш.Ж. Байиф, священник” — лат.).

96

Швеция не могла смириться с территориальными приобретениями Петра Великого и его дочери Елизаветы, которые присоединили к России Карелию, три прибалтийские области и три четверти прибрежных провинций на юге Финляндии. Тем самым она утратила контроль над Финским заливом и искала удобного случая, чтобы его вернуть — отсюда состояние постоянного напряжения между Швецией и Россией.

97

Граф Виктор Кочубей был племянником князя Безбородко, министра Екатерины II.

98

Граф Симон Романович Воронцов был братом канцлера А.Р. Воронцова.

99

Материалы для истории русского флота. СПб., 1893. Ч. XIV. С. 333.

100

Балтийский флот делился на гребной и парусный (в последнем было тридцать два корабля). Гребной флот в свою очередь состоял из двух эскадр: первой, включавшей сто шестнадцать канонерских лодок, командовал адмирал Нассау-Зиген, второй, комбинированной — генерал майор де Траверсе, состоявший под началом у Нассау-Зигена.

101

В 1789 г. часть российской гребной флотилии была уничтожена шведами в ходе морского сражения, после которого Екатерина II подписала мир с Густавом III.

102

Во Франции канонерские лодки впервые упомянуты в генеральном морском регистре 1779 г.

103

На канонерках устанавливались одно или два орудия калибром от двенадцати до двадцати четырех фунтов, они приводились в движение веслами, которых могло быть от восемнадцати до тридцати; на каждом весле было по два гребца. В длину лодки были от шестидесяти до восьмидесяти футов, имели осадку три фута и две или три мачты с люгерным вооружением.

104

Спитхедский рейд расположен между английским побережьем и северо-восточным берегом острова Уайт. Он служит входом в Портсмутский порт.

105

Камер-фурьерский журнал за 1791. СПб., 1890. С. 344—346.

106

Памятные записки А.В. Храповицкого, статс-секретаря Императрицы Екатерины Второй. Репр. изд. 1862 г. М. С. 247.

107

Господин Жене сменил графа де Сегюра в 1789 г. В 1792 г. после его отъезда дипломатические отношения между Францией и Россией были прерваны. Он приходится братом знаменитому педагогу мадам Кампан, которая была первой камеристкой Марии-Антуанетты и за тем руководила коллежем для девиц в Экуэне.

108

Барон де Бомбель, сын посланника, проживал в Санкт-Петербурге с юных лет. Он обучался в кадетском корпусе и, получив офицерский чин, принимал участие в войне с турками. Весной 1791 г. он был в Кобленце, и принцы направили его с секретной миссией к Екатерине.

109

Принцы, кроме того, получали деньги из Пруссии, от неаполитанского короля (миллион восемьсот тысяч ливров) и значительную сумму из Испании (благодаря маркизу Флорида-Бланка, горячо сочувствовавшему делу эмигрантов).

110

Принц Конде с 1789 г. находился в Нидерландах и собрал там армию в двадцать пять тысяч штыков.

111

Чин флагмана имели следующие командиры дивизионов: маркиз де Ней, граф Дамблимон, виконт де Бальруа, граф Альбер де Рион, граф де Какре-Вальменье. Ротами в чине флагмана командовали граф де Ла Грандьер, граф де Суланж, виконт де Суйак, граф де Сийар де Сюрвиль и шевалье Дэмар. Чин капитана 1-го ранга имели маркиз де Сенвиль, маркиз де Кергарью-Росконет, виконт де Сен-Ривель, граф де Кергарью-Локмариа и граф де Бонваль.

112

Огюст де Траверсе был назначен военным комиссаром в 1793 г., за тем комиссаром первого класса и координатором двенадцатого дивизиона, супрефектом Ла-Рошели со времени создания префектур в 1800 г. С 1814 г. он капитан 2-го ранга и кавалер ордена св. Людовика, с 1828 г. — генеральный секретарь префектуры Пуатье и префект с 1830 г. Скончался в Пуатье 23 октября 1849 г. В 1786 г. женился на Евгении Хорна де Ла Калле; от этого брака происходят Жюль де Траверсе, который побывал в Романщине в 1820 г., Огюстен, положивший начало ветви, к которой принадлежит автор данной книги, и Анриетта Лемуан де Сериньи, к потомству которой принадлежит Ален де Сериньи, директор “Эко д'Алжер”. Огюст де Траверсе оставил после себя, помимо Мемуаров, еще несколько трудов, среди них описание Мартиники, роман “Адраст и Нанси”, в котором рассказывается об американской Войне за независимость (в том числе о боевом пути “Гермионы” и “Ириды”), и астрономический трактат.

113

Это никогда не публиковавшееся письмо было найдено в замке Вартег в архиве маркиза де Бомбеля. Речь идет о битве при Неервиндена (18 марта 1793 г.), в которой французская армия под командованием Дюмурье была разбита принцем де Кобург.

114

Дневник маркиза де Бомбеля (рукопись).

115

Следующим летом французские Брестская и Тулонская эскадры будут разбиты вновь адмиралами Корнуоллисом и Хотемом. Французы понесут тяжелые потери. В течение трех лет потери французского флота составят тридцать пять линейных кораблей и шестьдесят пять фрегатов.

116

Луи Тома де Вилларе де Жуайез принимал участие в американской Войне за независимость. Контр-адмирал с 1793 г., командующий Брестской эскадрой. В 1795 г. был разбит в сражении при Груа. Возглавлял экспедицию в Сан-Доминго, сдался англичанам на Мартинике в 1809 г. Генерал-губернатор Венеции, где и скончался в 1812 г. После 1790 г., служа в полностью дезорганизованном флоте, он не имел возможности проявить свои блестящие тактические способности.

117

Костюшко принимал участие в американской Войне за независимость в качестве волонтера (1776—1783 гг.) и был адъютантом Вашингтона. В Польшу он вернулся в 1784 г., сражался с русскими и пруссаками. Памятник ему стоит у Белого дома.

118

Уроженец Вальреаса, что близ Авиньона, Огюст Прево де Люмьян с соизволения короля Франции перешел на голландскую службу, где занимался фортификационными работами. На русскую службу он поступил в 1788 г. в качестве военного инженера. Он был автором нескольких проектов укрепления Кронштадтского порта; один из них был в России опубликован. Принц Нассау-Зиген поручил ему строительство в Роченсальме. Его брат, пехотный офицер, покинул Францию, имея на руках регулярный паспорт, и в России нес службу под началом старшего брата.

119

Этот замечательный документ хранится в архиве Санкт-Петербургского Военно-Морского музея. Он особенно интересен, потому что дает возможность представить себе облик Котки и Роченсальма до того, как они были разрушены английскими бомбардировками в 1855 г. Роченсальмские форты сейчас реставрируются по инициативе Хельсинкской службы по охране исторических памятников.

120

Госпожа Кайсу Харюнпяя, смотрительница церкви св. Николая, нашла подтверждение этим сведениям в приходской книге, сообщив также, что в 1950 г. могилу сровняли с землей.

121

Отцовство Петра III неоднократно ставилось под сомнение. Но в его пользу говорит несомненное физическое и душевное сходство Петра и Павла. Адмирал Чичагов говорил, что тот, кто знавал Петра III, не может сомневаться в том, чьим сыном был Павел.

122

Кроме Балтийского и Черноморского флотов в состав российских Военно-Морских сил входили Охотская (на Тихом океане), Каспийская, Волжская и Днепровская флотилии.

123

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 22.

124

Во главе дивизий и эскадр (к сожалению, мы не смогли определить точный порядок) были поставлены адмиралы Сенявин, Василий Чичагов, Лежнев, вице-адмиралы Повалишин и Ханыков, контр-адмиралы Макаров и Тет. Кордебаталии был дан белый флаг, авангарду — голубой, арьергарду — красный.

125

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 22.

126

Брюн де Сент-Катрин умер в 1835 г. в своем доме на набережной Фонтанки, оставив сына, у которого не было мужского потомства. Брюн де Сент-Ипполит также умер в России в 1821 г.; среди его потомков, живших в России, — сын Игорь и внук Ипполит Брюн де Сент-Ипполит. Другие его потомки живут ныне во Франции и Америке.

127

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 22.

128

Этот орден был учрежден 14 февраля 1735 г. Карлом Генрихом герцогом Шлезвиг-Гольштейнским и введен в число российских орденов императором Павлом I в 1797 г.

129

Среди мальтийских рыцарей, решивших связать свою судьбу с Бонапартом после захвата им Мальты, были шевалье де Ла Пануз, де Сен-Коломб, де Гебриан, де Кастийон де Сен-Виктор, де Сен-Симон, де Сент-Экзюпери де Руфиньяк, де Сен-Феликс, де Пейруз.

130

Потомки Брюинов до сих пор живут в Хамине. В 1991 г. автор этой книги посетила баронессу Кристину Брюин в ее имении Сума, которое некогда принадлежало двоюродному брату Луизы. Лесная дорога привела в дом, который сохранил облик и обстановку XIX в. Место прелестное. За домом пологий склон, поросший травой, ведет к пристани, где стоит катер, готовый в любую минуту доставить вас в Роченсальм. На библиотечных полках рядом с французскими классиками XVIII в. в изданиях той эпохи стоят книги на шведском и немецком языках, попавшие сюда из библиотеки Оравалы. На центральной площади Фридрихсгама баронесса указала место, где находился дом Брюинов и где состоялась встреча императрицы Екатерины II и шведского короля Густава III, на которой обсуждалось политическое устройство Северной Европы. Окончательное соглашение о границах и сферах влияния не было достигнуто. Но в 1790 г. дом братьев Эрика и Кар ла Брюинов принимал монархов и дипломатов, собравшихся, чтобы выработать предварительные условия мирного договора, который впоследствии получил имя Верельского.

131

Пакт об этой морской конвенции или “вооруженном нейтралитете” был подписан в Санкт-Петербурге между 16 и 18 декабря 1800 г. представителями Швеции, Дании, Пруссии и России.

132

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 16.

133

Люневильский мир, заключенный Францией и Австрией 9 февраля 1801 г., подтверждал положения соглашения в Кампоформио, закрепившего французские завоевания в Италии.

134

Амьенский договор был подписан 25 марта 1802 г. и на время поло жил конец войне между Францией и Англией.

135

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 16. Текст написан Траверсе по-русски собственноручно: к этому времени он уже овладел русским языком.

136

Именовать — город Николаев. Историко-краеведческий выпуск. Николаев, 1989. С. 120. Портрет адмирала де Траверсе, помещенный на с. 253, является апокрифическим.

137

Рубка леса начиналась в ноябре. Санный путь использовался, чтобы доставить срубленный лес к берегу реки, где он дожидался ледохода. Очень важно было не упустить момент половодья и успеть сплавить лес до больших рек. На них лес связывался в плоты (что тоже требовало немалого искусства) и сплавлялся до Кременчуга. Но вода к этому времени спадала, и плоты невозможно было переправить через днепровские пороги. Приходилось ждать следующей весны: в итоге доставка леса в Херсон занимала около пятнадцати месяцев.

138

Камель — это двойное плоскодонное судно, которое подводится под корабль для подъема его и проводки по мелководью. Чтобы подвести камель под корабль, в него набирается вода, которую затем выкачивают.

139

Согласно сообщениям некоторых историков, три или четыре корабля впоследствии вернулись на Черное море.

140

Скориков Ю.А. Севастопольская крепость. СПб., 1997. С. 48—49.

141

Кроме Николаева, Херсона и Севастополя на российском побережье Черного моря находилось еще полтора десятка портов меньшего значения: Одесса, Очаков, Кинбурн, Евпатория, Ялта, Балаклава, Кафа. Несколько портов было и на Азовском море, важнейшие из них — Таганрог и Азов.

142

Удалось обнаружить лишь послания Чичагова к Траверсе. От Траверсе остались интересные заметки и проекты, но его письма к Чичагову пока не разысканы. Они могли бы пролить дополнительный свет на состояние флота, портовых сооружений, на гидрографическую обстановку, на ход строительства Черноморского флота. Чичагов неоднократно выражал благодарность Траверсе за сообщаемые им сведения.

143

Самые крупные из островов, входящих в Ионический архипелаг — это Корфу, Паксос, Итака, Кафалиния, Закинф, Кифера и Левкас.

144

В 1813 г. голландский дукат соответствовал одиннадцати франкам шестидесяти трем сантимам.

145

Орден был учрежден Екатериной I. Великий князь Александр, сын Ярослава II, получил прозвище Невский в честь героической обороны Новгорода против шведов в 1242 г. Причислен к лику святых в XIV в.

146

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 20.

147

Карантин был расположен вне территории порта: чтобы не допустить проникновения в город заразных болезней (чумы или желтой лихорадки, весьма распространенных в ту эпоху), все вновь прибывшие должны были провести в нем сорок дней.

148

Нассау-Зиген к этому времени овдовел. Огромное имение в Подолии он унаследовал от жены, урожденной Собецкой, последней в этом знаменитом роду.

149

Ее мужем был Ян Потоцкий (1761—1815), археолог и писатель, автор знаменитой “Рукописи, найденной в Сарагосе”.

150

Это сын известного Якоба Магнуса Шпренгпортена, шведского генерал-лейтенанта, прославившегося своим участием в государственном перевороте, возведшем на трон Густава III, и в укреплении Свеаборга.

151

Супруга Сент-Жозефа передала семейное очарование своим дочерям. Одна из них стала женой Сюше и герцогиней д'Альбюфера, другая — женой морского министра Декре.

152

Англия владела Мартиникой с 1794 по 1809 г.

153

Александру де Траверсе всего семнадцать лет. Первый свой чин, доставшийся ему по повелению императрицы Екатерины от младшего брата, он получил в пятилетнем возрасте.

154

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 20.

155

Несовпадение русских и французских дат объясняется использованием двух различных календарей: григорианского и юлианского. До XVI в. Европа пользовалась календарем, установленным в 46 г. до н.э. Юлием Цезарем. Решением папы Григория XIII этот календарь был реформирован: за 9 декабря 1592 г. сразу последовало 20 декабря. Тем самым в странах, которые сохранили юлианский календарь, даты разошлись с григорианскими сначала на одиннадцать, а затем на двенадцать дней. Франция перешла на григорианский календарь в 1582 г., Англия — в 1752 г., Россия — только в 1918 г.

156

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 20. Ч. 1.

157

Там же. Д. 150.

158

Точную картину состояния турецкого флота составить трудно, так как данные обнаруженных отчетов отличаются друг от друга.

159

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 150.

160

Корсиканский дворянин Шарль Андре Поццо ди Борго, убежденный и последовательный противник Наполеона, поступил на русскую службу при Александре I. Ему поручались многочисленные дипломатические миссии. Был русским послом в Париже в 1815—1834 гг.

161

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 28.

162

Граф Луи Александр де Ланжерон родился в Париже в 1763 г. и умер в Санкт-Петербурге в 1831. В 1783 г. он был капитаном в драгунском полку Конде. При Павле он вместе с Виомеснилем перешел на русскую службу и получил чин полковника в полку сибирских гренадеров. Под Аустерлицем он командовал второй русской колонной, в 1806 г. принимал участие в турецкой кампании. Впоследствии был назначен херсонским губернатором. О сражении при Аустерлице он рассказывал Траверсе в 1807 г. в письме, иллюстрируя свои рассказы рисунками.

163

Черкесия расположена на северном предгорье Кавказа, между Черным и Каспийским морями; с севера она ограничена Кубанью, с юга — Мингрелией. Черкесы — одни из самых многочисленных народностей, населяющих эту область.

164

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 20.

165

Rochechouart, general, comte de. Souvenirs sur la Revolution, l’Empire et la Restauration. P., 1933.

166

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 20. Ч. 1.

167

Орден св. Георгия давался исключительно за военные заслуги. Он был учрежден Екатериной II в 1769 г. Его девиз: “За службу и храбрость”. Орден св. Владимира, учрежденный той же императрицей в 1782 г., имел девиз “Польза, честь и слава”, в середине его восьми конечной звезды был изображен крест и буквы С.Р.К.В. (святой равноапостольный князь Владимир).

168

О гибели в Грузии племянника Ришелье писал Траверсе — это опровергает сообщения некоторых историков, которые полагали, что граф д'Омон погиб на Дунае.

169

После того, как в XVII в. возник Московский патриархат, Россия взяла на себя обязательства по защите всех православных христиан, проживающих в Османской империи. Большую часть населения Трапезунда составляли греки.

170

D56, письмо 64.

171

Мемуары де Ровиго. Т. 2.

172

Переписка де Будберга и Салтыкова (16—28 июня 1807 г.).

173

Себастиани приводила в отчаяние тактика двойной игры, которой Наполеон придерживался в отношениях с Россией и Турцией. Император постоянно уверял Порту, что он не допустит никаких попыток ее территориального расчленения; с другой стороны, он заявил в ходе секретных переговоров Александру, что согласен с протекторатом России над дунайскими княжествами. Себастиани почувствовал себя пре данным. Охваченный паникой, он обратился за помощью к Ришелье и послал в Одессу свою шестилетнюю дочь и все столовое серебро, попросив герцога переправить их во Францию. Австрийский посланник отправил тем же путем двух своих детей; вне всякого сомнения, министры опасались мести англичан, флот которых контролировал Средиземное море (письмо Ришелье, адресованное Траверсе, РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 28).

174

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 57. Переписка между Кутузовым и Траверсе представляет определенный интерес, поскольку в ней содержатся сведения о частной жизни фельдмаршала. Отвечая Кутузову, Траверсе неизменно ставил даты и помечал свои письма словом “ответное”. К сожалению, писем Траверсе Кутузову, в которых, наверняка, говорилось о событиях на Черном море, нам разыскать не уда лось. Письма Кутузова Траверсе, хранящиеся в различных архивах, были опубликованы профессором В. Сычевым (Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. / Публ. В.И. Сычева, В.В. Сычевой, Т.С. Федоровой. М., 1995. Вып. 6. С. 76-93).

175

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 9.

176

В 1799 г. эскадра Ушакова состояла из шести линейных кораблей “Святой Павел”, “Святой Петр”, “Захарий и Елизавета, “Богоявление Господне”, “Святая Троица”, “Мария Магдалина”) и семи фрегатов (“Григорий Великия Армении”, “Святой Михаил”, “Святой Николай”, “Сошествие Святого Духа”, “Казанская Богородица”, “Навархия“, “Счастливый “).

177

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 28 (Письмо Ланжерону).

178

Вместе с кораблями Черноморского флота (см. прим. 167) в Средиземном море остались два фрегата и четыре брига Балтийской эскадры.

179

В Лиссабон эскадра Сенявина пришла в следующем составе: два 80-пушечных линейных корабля, “Твердый” под командой Малеева (на нем Сенявин держал флаг) и “Рафаил” под командой Ртищева; шесть 74-пушечных линейных кораблей (“Святая Елена”, “Твердый”, “Селафаил”, “Мощный”, “Сильный”, “Ярослав”); 64-пушечный линейный корабль “Ретвизан”; 62-пушечный линейный корабль “Скорый”; 44-пушечный фрегат “Венус”; 28-пушечный фрегат “Кильдуин”.

180

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 28.

181

Проверяя по документам время разоружения кораблей средиземноморской эскадры Ушакова, мы обнаружили даты их постановки на ремонт, но никаких указаний на то, что они когда-либо вновь вступили в строй.

182

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 67. К великому сожалению, нам не удалось обнаружить в архивах этот рапорт.

183

Луи де Рошешуар был братом Леона, служившего адъютантом герцога де Ришелье.

184

Технология обшивки “Правого” была следующей: медные листы покрывались смесью смолы, льняного масла, сажи, угольной крошки и скипидара. Гвозди использовались также медные. Чтобы медь не соприкасалась с медью (т.е. во избежание электролиза), под головки гвоздей подкладывались картонные прокладки, пропитанные жиром и смолой. С 1710 г. на Ижоре существовали мастерские и лесопильни на водной тяге. По берегам Ижоры росли леса, пригодные для кораблестроения. В кузницах делали якоря, железные части для кораблей, а с 1718 г. медные листы для их обшивки. В 1754 г., в год рождения маркиза де Траверсе, корпуса кораблей Балтийского флота уже обшивали медью.

185

В Англии метод обшивки медью (copper sheathing) предложил в 1708 г. Чарльз Перри, но его предложение было отклонено. Только в 1761 г. англичане, чьи корабли возвращались из Индии с изъеден ными червем корпусами, впервые испробовали этот метод на тридцатидвухпушечном фрегате “Тревога”. К 1783 г. все английские корабли были обшиты медью. Французы только в 1764 г. проявили интерес к этой технологии. «Как только я получу ответ из Англии, куда я послал запрос относительно обшивки судов медью, — писал господин де Руи, комендант Рошфорского порта, — я дам вам знать, стоит ли опробовать эту методу на праме “Кунегунда”». Во Франции эта технология вводилась с опозданием.

186

The Dutch “Eastindiamen” was the first ships with such an extra protection. The second hull was nailed to the first hull with so many nails that a kind of a third (iron) hull was created to protect the hull from rotting and the growth of various types of sealife. — J. van Beylen “Sheepsbouw”. (Голландский “Истиндиамен” стал первым судном, при строительстве которого применили этот способ защиты. Вторую обшивку прибивали к первой таким количеством гвоздей, что понадобилась третья (железная) обшивка, чтобы обезопасить корпус от гниения и от проникновения морских организмов). Это так называемая техника гвоздь в гвоздь.

187

Скориков Ю.А. Севастопольская крепость. СПб., 1997. С. 49—50.

188

Александр I — П.В. Чичагову // Новая старина. 1886. № 5. С. 239.

189

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 391.

190

Там же. Ф. 25. Оп. 1. Д. 27.

191

Там же. Ф. 166. Оп. 1. Д. 391.

192

Там же. Ф. 166. Оп. 1. Д. 3094.

193

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2.

194

Там же. Ф. 166. Оп. 1. Д. 1135.

195

Там же. Д. 100.

196

Там же.

197

Граф М.М. Сперанский, ближайший советник Александра в 1806-1812 гг.

198

Сейчас здесь находится кабинет командира Санкт-Петербургской военно-морской базы; планировка и убранство со времен Траверсе не изменились.

199

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 94.

200

На 1 января 1812 г. Балтийский флот, кроме линейных кораблей и фрегатов, включал два бомбардирских корабля, четыре корвета, восемь шлюпов, шесть бригов, два люгера, одну шхуну, два галиота, восемнадцать катеров, один гемам, три яхты (в том числе “Роченсальм” Траверсе), десять транспортов и один гукор “Николай”. Гребная флотилия состояла из двухсот сорока восьми канонерских лодок, ста тридцати иолов, двух десятков яхт и галиотов и примерно пятидесяти десантных судов.

201

Каждый экипаж приписан к определенному числу кораблей. Распределение внутри экипажей производилось в зависимости от ранга, присвоенного кораблю, причем ранг корабля зависел не столько от его размеров и мощности вооружения, сколько от численности его команды.

202

Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. Отъезд не состоялся из-за разрыва с Францией. Политехническая школа была основана в 1794 г. по инициативе Монжа.

203

Цит. по: Каллистов НД. Русский флот и двенадцатый год. СПб., 1912. С. 40-41.

204

Каталог закладных и памятных досок кораблей и сооружений отечественного Военно-Морского флота, хранящихся в Центральном Военно-Морском музее. Л., 1974. С. 66—67. В Военно-Морском музее имеется коллекция из более чем шестисот подобных памятных досок. На каждой дата закладки судна. Это дубликаты, которые дарились значительным персонам, присутствовавшим при закладке. Только примерно пятьдесят досок из имеющихся в коллекции были извлечены не посредственно из килей.

205

Цит. по: Каллистов И.Д. Русский флот… С. 140—141.

206

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 463.

207

Там же. Д. 5019. Л. 43.

208

Цит. по: Каллистов H.Д. Русский флот… С. 73—74.

209

В 1806 г. в составе французской армии были сформированы четыре швейцарских полка численностью каждый в четыре тысячи солдат. Лейтенант Шумахер служил в четвертом швейцарском полку.

210

Цит. по: Каллистов Н.Д. Русский флот… С. 133—134.

211

Аббат Николь, бывший капеллан Людовика XVI, в течение ряда лет руководил в Санкт-Петербурге коллежем иезуитов.

212

Эмар де Тушенбер был награжден орденом Почетного легиона. Письмо, которое мы цитируем, было перехвачено русскими, опубликовано в 1913 г. вместе с другими материалами, предоставленными Горяновым, директором Государственного архива и архива Министерства иностранных дел.

213

Французы называют его именем реку Колоча, приток реки Москвы. Во время этого сражения покрыл себя славой маршал Ней, получивший титул принца Московского.

214

8 августа 1812 г. Александр назначил Кутузова главнокомандующим русской армией вместо непопулярного Барклая де Толли.

215

Цит. по: Каллистов Н.Д. Русский флот… С. 86—87.

216

В первый отряд входили пять линейных кораблей — “Храбрый”, “Смелый”, “Чесма”, “Три Святителя”, “Память Евстафия”; два фрегата — “Венус” и “Свеаборг”; корвет “Эрмиона”. Во втором отряде было пять линейных кораблей — “Северная Звезда”, “Орел”, “Борей”, “Мироносец”, “Юпитер”; два фрегата — “Архипелаг” и “Автроил”, бриг “Гонец”.

217

Архангельская эскадра состояла из следующих кораблей: “Норд-Адлер”, “Не тронь меня”, “Победоносец”, “Принц Густав”, “Святослав”, “Саратов”, “Всеволод” и “Три Иерарха”.

218

Цит. по: Каллистов Н.Д. Русский флот … С. 88, 90.

219

Там же. С. 92-93.

220

Там же. С. 99.

221

В рукописи документа первая буква имени этого офицера плохо прочитывается.

222

Флессинг — это порт у Анвера, где при Наполеоне располагались верфи, защищенные стопушечной батареей.

223

Эти снаряды были изобретены в 1804 г. сэром Уильямом Конгривом и уже использовались англичанами при бомбардировке Булони в 1806 г.

224

Письмо адмирала Траверсе его брату Огюсту.

225

Мемуары Огюста де Траверсе и Венсенский архив.

226

Цит. по: Каллистов Н.Д. Русский флот… С. 165.

227

Родственные отношения Траверсе и Ташеров де Ла Пажри неоднократно упоминаются в семейной корреспонденции. Мария де Траверсе княгиня Амилаквари, внучка министра, вспоминает в одном из пи сем о “портрете кузины Жозефины, стоявшем на маленьком столике в гостиной моих родителей”. В письме Огюста де Траверсе от 2 вантоза X года, адресованном Анри-Оноре де Сериньи, говорится о “нашем кузене Бонапарте”.

228

В 1812—1814 гг. Шишков сменил Сперанского в должности государственного секретаря.

229

Цит. по: Каллистов Н.Д. Русский флот… С. 106.

230

Норвегия была присоединена к Швеции по Кильскому декрету 14 января 1814 г.

231

Орденский знак был выполнен в форме мальтийского креста с изображением лазурной сферы, увенчанной тремя золотыми коронами и тремя золотыми мечами. Окружали сферу четыре королевские короны. Между концами креста пропущена лента, скрепляющая мечи. Подвеска — в форме скрещенных мечей.

232

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 1312. Л. 3-4.

233

Мордва происходит от финских племен, населивших земли между Волгой и Мокшей с I в. н.э. Она была союзницей Золотой Орды, покорена Иоанном IV в 1552 г.

234

“Нева” доставила из русской Америки пушнины на 400000 рублей золотом. Часть груза была продана в Кантоне за 190000 пиастров, часть доставлена в Петербург вместе с купленными на вырученные деньги китайскими товарами.

235

Л.А. Хорис (1795—1828) — немец по крови, родился в Малороссии. С 1814 г. член Академии художеств. После экспедиции на “Рюрике” перебрался в Париж, где опубликовал два альбома своих рисунков: Voyage pittoresque autour du monde. P., 1821—1832. 22 cah.; Vues et paysages des regions equinoxiales, recueillis dans un voyage du monde. P. 1826. 24 ill. Был избран членом Французского географического общества. Вместе с художником Жераром принимал участие в работе над картиной “Коронация Карла X”.

236

Все эти острова входят в систему Маршалловых островов. Здесь находится атолл Бикини, где американцы проводили с 1946 г. ядерные испытания.

237

Коцебу Ф.П. Путешествие в Южный океан и в Берингов пролив для отыскания Северо-Восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817 и 1818 годах на корабле “Рюрик” под начальством Фл. Лейт. Коцебу. 2-е изд. М., 1948. С. 188.

238

Там же. С. 191.

239

В 1885 г. острова Радак стали принадлежать Германии, но острова, как свидетельствуют карты того времени, продолжали называться русскими именами. В настоящее время Республика Маршалловых островов находится под опекой США и является членом ООН.

240

Женщина была также участницей экспедиции Бугенвиля в 1765 г.

241

Через восемь лет, во время своей второй кругосветной экспедиции Коцебу повторит эту попытку и ему удастся посетить могилу Наполеона.

242

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 660-. Д. 515-517. Приказы, написаны по-французски рукой Траверсе.

243

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 114. Автор обнаружила рукопись в 1990 г. Беллинсгаузен в своем журнале воспроизвел инструкции министра почти дословно.

244

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в 1819, 1820 и 1821 годах. М., 1949. С. 53.

245

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 114.

246

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане… С. 95.

247

Там же. С. 97.

248

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 660б.

249

Victor Р.-É. et J.Ch. Planète Antarctique. P., 1992.

250

Там же.

251

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 600.

252

В 1688 г. Петр Великий по примеру германских князей пригласил в Россию французов, пострадавших от отмены Нантского эдикта.

253

Врангель Ф.П. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. М., 1948. С. 168.

254

Там же. С. 169.

255

Ново-Архангельск на полуострове Ситка с 1808 г. считается новой столицей русской Америки.

256

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 665. Л. 392.

257

Там же. Л. 1-2.

258

Там же. Л. 349-350.

259

Ум Симона Боливара из аристократической венесуэльской семьи был сформирован прилежным чтением Монтескье, Вольтера и Руссо. Совершая путешествие по Франции в начале века, он посетил Сорез, где обучались его племянники. Сорезские бенедиктинцы впоследствии и его объявят своим учеником. Боливар присутствовал в 1804 г. при коронации “тирана” и низложил в своей душе прежнего кумира. Траверсе в свое время также боролся за дело освобождения колоний и теперь, вдали от родины, чей король и чьи политические институты бы ли сметены революцией, став министром при первом самодержце Европы, он с горечью замечает, в какую парадоксальную ситуацию по пал: русскую эскадру продают Испании, чтобы с ее помощью раздавить поднятое Боливаром освободительное движение. В 1819 г. Боли вар провозгласил объединение Новой Гренады и Венесуэлы, а в 1822 г. прибавил к ним Эквадор.

260

РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 2. Д. 25. Л. 518-521; Д. 29. Л. 1177. Послужной список Александра де Траверсе и письмо адмирала Траверсе к его брату Огюсту.

261

Этот орден был учрежден Карлом III в 1771 г. Лица, им награжденные, пользовались теми же правами и привилегиями, что и кавалеры ордена Золотого Руна. В настоящее время это высший орден Испании.

262

Например, Монастырев Н., Терещенко С. (Дмитрий Новик) в “Истории Военно-Морского Флота”. Париж, 1932.

263

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1. Писано рукой Траверсе.

264

По данным французского посольства в Санкт-Петербурге Балтийский флот в 1820 г. имел следующий состав: три 120-пушечных корабля, три 110-пушечных корабля, девять 74-пушечных кораблей, один 66-пушечный корабль, семь фрегатов (один 52-пушечный, пять 44-пу-шечных и один 36-пушечный), восемь корветов, семь бригов, одна шхуна, двенадцать канонерских лодок (эта цифра выглядит сомнительной), сорок одно плоскодонное судно, семь транспортов. В той же реляции говорится, что точных сведений о составе Черноморского флота оказалось невозможно получить.

265

РГА ВМФ. Ф. 25. Оп. 1.

266

Состав Черноморского флота указывает в письме к отцу Александр старший Траверсе: четыре 110-пушечных корабля (из них два ветхих), двенадцать 74-пушечных кораблей (также два ветхих), шесть 44-, 32-, и 36-пушечных фрегатов, два корвета, четыре брига, шесть транспортов (из них два военных).

267

РГА ВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 5236.

268

Эта церковь недавно была включена в реестр исторических памятников Ленинградской области.

269

Воспоминания Марии Александровны Паткуль… С. 1.

270

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане… С. 53—54.

271

Воспоминания Марии Александровны Паткуль… С. 2.

272

Священный союз, в который вошли Россия, Австрия, Пруссия, Франция, Швеция, Испания, Неаполитанское королевство и Сардиния, был образован 26 сентября 1815 г. Англия отказалась к нему примкнуть. Целью Священного союза было сохранение стабильности в Европе и укрепление политических и моральных основ власти.

273

РГА ВМФ. Ф. 25. Сохранилось несколько почтовых журналов, по которым можно судить о том, с кем министр поддерживал переписку.

274

РГА ВМФ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2. Л. 139 об.

275

Там же. Л. 132-134.

276

Литке Ф.П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге “Новая Земля” в 1821—1824 годах. М., 1948. С. 93-94.

277

Там же. С. 128.

278

Иван Траверсе был принят 17 января 1834 г. в Морской корпус, участвовал в обороне Севастополя в составе 44-го флотского экипажа, был ранен на Малаховом кургане, награжден орденом Владимира четвертой степени, медалью на георгиевской ленте и медалью на андреевской ленте.

279

Маркиз Александр Иванович де Траверсе (1791—1850), сенатор, государственный советник с 1833 г., военный губернатор Архангельска с 1842 г., контр-адмирал в 1843 г., вице-адмирал в 1848 г., кавалер орденов св. Владимира третьей степени, Георгия четвертой степени, Анны второй степени, Станислава первой степени.

280

РГА ВМФ. Ф. 315. Оп. 1. Д. 220. Л. 149 об.

281

Там же.

282

Иркутск основан в 1734 г. на реке Ангара, впадающей в озеро Байкал. В нем имелось небольшое адмиралтейство.

283

Александр Паткуль был одним из четырех молодых людей, которых Николай определил цесаревичу, будущему императору Александру II, в качестве товарищей по учебе. Впоследствии генерал и императорский адъютант. Он вел свой род от брата или кузена известного Иогана Паткуля (1660—1707), правителя Ливонии: возглавив движение за ее независимость, он объединился сначала с польским королем Августом II, а затем после начала Северной войны поступил на службу к Петру Великому. Попав в плен к шведам, он был приговорен к смерти Карлом XII.

284

ну что ж, дорогая Мари, посмотрите эти гравюры, вам будет интересно (фр.).

285

мой дорогой кузен (фр.).

286

Воспоминания Марии Александровны Паткуль… С. 5—6.

287

“Кругосветное путешествие в картинках” (фр.).

288

Училище при Сорезском абатстве было основано в середине XVII в. Затем оно было закрыто на некоторое время. Отец Лакордер выбрал для празднования юбилея дату его возобновления. Училище действовало во время революции и управлялось бывшим бенедиктинским монахом. В начале XIX в. оно пришло в упадок и вернулось к прежнему значению, когда вновь перешло к доминиканцам.

289

Софья Свечина, русская писательница, обратившаяся в католичество, поддерживала с отцом Лакордером оживленную переписку.

290

Доминиканцы, весьма почитавшие Боливара (героя освободительного движения в Южной Америке), поместили его бюст в Зале Славы, хотя он в Сорезе не учился и всего лишь посетил его в начале XIX в.

Content

Мадлен дю Шатне
Жан Батист де ТРАВЕРСЕ
министр флота Российского

На службе российскому флоту при пяти императорах

Об авторе книги — Мадлен дю Шатне

Воспитание моряка. 1754-1766

Детство среди креолов

Сражение с англичанами

Открытие Франции

Две ветви родового древа Дюкенов

Сорезские бенедиктинцы

Военно-морской порт Рошфор

Конец Семилетней войны

Марокканские корсары

В школе гардемаринов

1766-1778

Плавание на “Гиппопотаме”

Смерть Абраама де Траверсе

Отставка де Шуазеля

Школа гардемаринов в Бресте

Кораблекрушение у мыса Пенмарк

Неудачное плавание “Сумасброда”

Морские маневры

Мичман

Война с Англией

Новое царствование и флот

Смерть капитана де Траверсе

На пороге войны

Восстание в Америке

Ритор ложи “Совершенная гармония”

Лафайет: “За свободу угнетенных народов”

Помощь мятежным колониям

Тайный военный союз

Американская кампания адмирала Дэстена

Крещение огнем у Уэссана

С эскадрой Дэстена в Карибском море

Сражения за Сент-Винсент, Гренаду и Саванну

Конфузия адмирала Родни

Вторая поездка Лафайета в Америку

В Кадисе

Герой Войны за независимость

Надо перенести войну в Америку

Капитан “Цапли”

Траверсе бомбардирует англичан

Миссия в Гаване

Чесапикский залив

Траверсе обнаруживает неприятеля. Бой с английской эскадрой

“Цапля” берет двойной приз

Братья Траверсе в битве под Йорком

Сражение за Сент-Кристофер

Крест святого Людовика и орден Цинцинната

Слезы на лаврах

Поражение в архипелаге Сен

Траверсе в Нью-Йорке

Огюстен дю Кен, вестник мира

Свадьба в Рошфоре

Плавание в Пондишери

Капитан 1-го ранга

Маркиз де Траверсе на приеме у короля

Встреча с Вашингтоном

Траверсе и трехцветное знамя

Утраченные иллюзии

На службе у Екатерины Великой

С соизволения Людовика XVI

Отъезд в Швейцарию

Открытие Санкт-Петербурга

Генерал-майор российской службы

Блестящее начало карьеры

Траверсе во дворце Екатерины Великой

Эмиссары императрицы

В Кобленце

Дилемма

В Россию навсегда

“Россия ныне мое отечество”

“Моя маленькая провинция на море”

В честь царевича

Воцарение Павла

Советник царя

Вице-адмирал и комендант Роченсальма

Обед у принца Конде

Мальтийский крест в Роченсальме

Фан-Фан участвует в маневрах

Красавица Луиза-Ульрика

Союз с Блистательной Портой

Английская угроза на Балтике

Трагедия в Михайловском замке

Александр I дает Траверсе чин адмирала

Нельсон на Балтике

Коленкур, вестник амнистии

Новое назначение

Командир Черноморского флота. 1802-1807

Переезд в Новороссию

Севастополю — надежную оборону

Гарнизон на Корфу

Дюк де Ришелье в Одессе

Иностранные визитеры

В Николаеве и Одессе оплакивают герцога Энгиенского

Бонапарт склоняет на свою сторону Селима III

Вторжение в дунайские княжества

Война с Турцией

Константинополь не будет взят

1807-1809

Взятие Анапы

Колонизация Кавказа

Грузия — провинция, отрезанная от России

На Трапезунд

Тильзитский мир

Наполеон создает “коалиционный флот”, англичане захватывают Балтийский флот

Встреча в Эрфурте

“Вы сами продиктуете условия вашего возвращения”

Турецкая угроза

Великий визирь пребывает в сомнениях

Черноморский флот в 1809 году

Флот — это большая семья

Траверсе прощается с Николаевом

Во главе министерства

Передача дел

Победы на море начинаются с топора дровосека

Головнин в Японии

Завоевание Финляндии

Паралич морской торговли

“Запереть Балтийское море”

Коленкур и Лористон

Родословные книги

Морской министр

Кабинет морского министра

Корвет “Шагин-Гирей”

Верфи не должны простаивать

Маневры и еще раз маневры

Новая угроза заливу

Разрыв между Парижем и Санкт-Петербургом

Канонерские лодки открывают кампанию

Действия моряков на суше во время Отечественной войны 1812 года

Санкт-Петербург готовится к эвакуации

Александр Траверсе в Англии

Лавры Империи сгорают в европейском пожаре

Евгения Траверсе на приеме у царя

Награды для моряков

Дом на Английской набережной

Нельзя ли получить чертежи ваших кораблей?

Маркиз де Траверсе отказывается от княжеского титула

Орден Меча

“Маркизова лужа”

Спуск на воду “Твердого”

Дымы на Финском заливе

Русский помещик

Любовь с первого взгляда

Пензенское имение

Дача в Островно

Морские экспедиции

В поисках Северо-западного морского пути

Исследование Антарктики

Плавание “Рюрика” и “Камчатки”

Две великие полярные экспедиции

Подготовка к плаванию

Шлюпы выходят в море

Русские держат путь к Антарктиде

Русские видят шестой континент

“Открытие” и “Благонамеренный” штурмуют Арктику

Сибирские экспедиции

Привилегии Российско-американской компании

Министерские заботы

Тайны мадридского двора

Нехватка денег

Николаев — “мое второе дитя”

Траур на верфях Санкт-Петербурга

Смерть Луизы-Ульрики

Министерство переезжает в Романщину

Женитьба Александра-младшего

Визит государя

Орден святого Андрея Первозванного

Рапорты и визиты путешественников

Исследование Новой Земли

Третье поколение семейства Траверсе

Балтийский флот под ударом стихии

Последнее посещение государем Романщины

Траверсе на службе у шестого монарха

Восстание декабристов

Наваринское сражение

Отставка министра де Траверсе

Воспоминания Марии Паткуль

Смерть Ивана Ивановича Траверсе

Память о Траверсе в Сорезе

ПРИЛОЖЕНИЯ

Предки адмирала де Траверсе

Потомки адмирала де Траверсе

Русские мореплаватели — участники и организаторы экспедиций, подготовленных министром де Траверсе

Источники и использованная литература

Иллюстрации

Примечания