Екатерина Островская

Путешествие по ту сторону

© Островская Е., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Татьяна Устинова

Мираж – страшный и невообразимо притягательный одновременно

Я люблю повести о Ходже Насреддине и перечитала их, наверное, раз десять. Перед глазами предстает необыкновенный, упоительный Восток: бухарский базар, верный ишак, жадный чайханщик, нищенка, стражники с медными щитами и зверь, «именуемый кот», который был посажен в золоченую клетку, чтобы обвести вокруг пальца простодушных бухарцев!

И тем более удивительно, что Екатерине Островской в детективных романах удается одинаково живо и колоритно описывать и европейское Средиземноморье, и дождливый Питер, и узбекскую пустыню – а это признак большого мастерства писателя, не ограниченного условностями и опасением ошибиться.

У Островской виртуозно получается придумывать невероятные, выдающиеся, фантастические истории, в которые точно можно поверить благодаря деталям, когда-то верно замеченным и мастерски вживленным в текст.

В «Путешествии по ту сторону», как в лучших восточных сказках, – сплошь плутовство, козни и коварство. Все запуталось и переплелось: потомки знаменитых художников, сухогрузы в порту Петербурга, тюки, полные белого хлопка, седина пыльных бурь узбекских Каракумов, пахлава на золоченом подносе, рубиновая рукоятка изогнутой джамбии, интриги халифов, отчаяние невольников, несметные богатства, изменчивые барханы, фантастические дворцы, оазисы и миражи.

Вся эта книга будто наваждение, мираж – страшный, сюрреалистический и невообразимо притягательный одновременно. Тем интереснее, что, несмотря на все невзгоды и лишения, выпадающие на долю героев, роман утешает, дает надежду. «Путешествие по ту сторону» не просто детектив, а обещание, что все будет хорошо, даже если станет совсем-совсем плохо.

Екатерина Островская легко сотворила «дивный новый», безумно увлекательный, опасный и быстрый мир – ей лихо удаются приключения! Книга затягивает с головой, буквально заставляет дышать сухим воздухом пустыни, и оторваться невозможно, да и не нужно!..

«Путешествие по ту сторону» – это настоящее «хлопковое дело», невероятно атмосферное и захватывающее чтение, история про любовь и ненависть, рабство и свободу, предательство и честь, безмерную алчность и тягу к жизни. Алексей Верещагин – потомок великого художника Верещагина, политолог-неудачник, подрабатывающий от безденежья на автомойке, – помогает заключить контракт на поставку хлопка из Узбекистана и, сам того не ведая, оказывается на линии огня. Погибает его босс, а на него самого совершено дерзкое покушение. И теперь Верещагину придется действовать – быстро и хладнокровно, потому что времени на размышления не осталось: под ударом оказывается его давняя возлюбленная Регина. Сможет ли Алексей сохранить свою жизнь и свободу, спасти любимых и наконец очнуться от этого удушающего, наступающего со всех сторон кошмара? Кто знает, хорошо ли закончится эта восточная сказка…

Часть первая

Глава 1

Алексей шагнул на улицу, придержал тяжелую дверь, чтобы не хлопнула, обернулся и зажмурился: после полумрака факультетских коридоров июньское солнце ослепило. Яркие блики прыгали по стенам, благоухала сирень, чирикали воробьи и щебетали девушки. Молоденькие студентки – небольшая группка – о чем-то громко переговаривались и смеялись. Одна из них посмотрела на него, и он отвел глаза: девушка была красива – самая привлекательная среди тех, что окружали ее.

В пяти шагах курил Ваня Дынин, и Алексей подошел к нему.

– Ну, как прошла защита? – поинтересовался сокурсник.

– Нормально, – ответил Верещагин, – через час сказали подойти на кафедру.

– А ты сам что думаешь?

– Я не думаю, я жду.

Ванька перехватил его взгляд и понизил голос:

– Ее зовут Регина, она с факультета международных отношений. Даже не мечтай, Верещагин, там такие люди над ней работают!

– Да я и…

Леша не договорил. Увидел, что девушка смотрит на него, и не стал ничего о ней говорить, просто отвернулся. Надо же, как это он не видел ее прежде, Регина и в самом деле была притягательно красива.

– Знаешь, год назад я решил подъехать к ней, – продолжал Дынин, не заботясь, слышит его девушка или нет. – Думал, приглашу в клуб, потусуемся, я ее обаяю… Но она головой покрутила и дальше побежала. Ни «да», ни «нет». На следующий день дождался ее на выходе, только подвалил, а меня какой-то не очень русский мордоворот в сторону отодвинул, ну и я решил жизнью не рисковать… К тому же я тогда уже с Плошкиной со второго курса замутил. Помнишь такую? Ее потом, на третьем, отчислили.

Алексей помотал головой, стараясь смотреть в сторону: ему показалось, что девушки примолкли, а значит, прислушиваются к их разговору.

– Как же ты не помнишь Плошкину? – удивился Дынин. – Такая вся из себя… А здесь так вообще…

Ванька тут же нарисовал руками две огромные полуокружности перед своей грудью.

– Только роста маленького, – вздохнул Дынин, – а эта вполне. Жаль, что учеба уже закончилась, а то можно было бы все же рискнуть. Хотя… Что, если прямо сейчас подъехать? Слышь, Верещагин, ты подойди к ней, спроси что-нибудь, завяжи разговор, а потом и я подключусь.

Алексей посмотрел на часы.

– Мне на кафедру пора, – обронил он и отправился на факультет.

Кроме него, еще двое защищали в этот день магистерские диссертации – Павел Стародубский и Надежда Решко. Пашка-то оставался спокойным, а вот Надя была красной от волнения – секретарь кафедры уже выскакивала в коридор и шепнула ей, что Верещагин со Стародубским получили «отлично», а по ее поводу возникли разногласия.

– Надеюсь, двойку-то не собираются вкатить? – растерялась Решко, готовая уже расплакаться.

Но «неудов» в тот день решили никому не ставить, так что до слез дело не дошло. А Стародубский и Верещагин получили то, на что оба и рассчитывали.

Когда защитившиеся спускались по лестнице, Паша вдруг сказал, что у него заказан столик на кораблике, и пригласил обоих сокурсников. Правда, когда оказались на улице, увидели Дынина, и тот напросился тоже.

Плавучий ресторан швартовался неподалеку. Главное было – успеть вовремя, потому что кораблик не стоял на приколе, а время от времени уходил в плавание по Неве. Тогда можно было сидеть на палубе, слушать музыку и любоваться тем, как мимо проплывают гранитные набережные, городские пейзажи. Алексей смотрел на знакомый и впервые увиденный сегодня с реки Питер, поражался его красоте и величию, радовался вместе со всеми окончанию университета. Громче всех веселился Дынин, которому предстояло защищать магистерскую диссертацию только через неделю.

– У меня еще и конь не валялся, – орал он, делая очередную попытку положить руку на плечо Решко, – а настроение такое, что ничего делать не хочется!

Дынин хохотал, полагая, что развеселил всех, включая официантов, оглядывался, а Надя молча снимала со своего плеча его руку.

Неожиданно Ванька пнул под столом Верещагина:

– Регина тут.

Алексей поднял глаза и увидел девушку, о которой думал последние два часа. Регина сидела через три столика от их компании, в окружении то ли тех же девушек, с которыми разговаривала у входа на факультет, а может, уже других, и смотрела на него.

– Танцы начнутся, и я ее приглашу, – объявил Дынин… – Никуда она от меня не денется!

Он наполнил свой бокал шампанским и тут же осушил его без тостов и не дожидаясь остальных.

Однако танцевать с Региной Дынину не довелось. Как только заиграла музыка и первые пары вышли из-за столиков, Леша посмотрел на Регину: девушка кивнула и стала подниматься. Еще не уверенный, что понял ее правильно, Верещагин поспешил ей навстречу. Но самым удивительным оказалось то, что она знала его имя. Когда солнце закатилось за Васильевский остров, подружки Регины дружно сошли на берег, потому что танцевать их приглашал лишь подвыпивший Дынин, или, может, от того, что Регина пересела за столик к выпускникам. От реки уже веяло прохладой, музыка смолкла, чайки, готовясь ко сну, опустились на воду, а Верещагин все обдумывал фразу, за которой последовали бы следующие встречи. И вдруг новая знакомая, нисколько не стесняясь присутствия посторонних, сказала, глядя на него и улыбаясь:

– Ну что, поехали ко мне?

Они начали целоваться еще в такси. Целовались в подъезде, в кабине лифта. Еще не успев зайти в квартиру, Регина начала стягивать с себя коротенький пиджачок, а переступив порог, скинула через голову топик… Алексей продолжал целовать ее, а девушка уже тянула его в сумрак незнакомого дома…

Когда за оконными стеклами растаяла короткая июньская ночь, но солнце еще не проснулось, еще молчали птицы и город, Регина отстранила Лешку и устало произнесла:

– Я сегодня устала, хочу выспаться. Провожать не буду, дверь сам найдешь. Только проследи, чтобы замок щелкнул.

Верещагину показалось, что он ослышался, но переспрашивать не стал, поинтересовался лишь, когда можно позвонить. Он рассчитывал связаться с ней по телефону, договориться о встрече, надеялся, что к полудню Регина выспится и будет ждать его звонка. А сам, понятное дело, не уснет сегодня точно.

– Не обижайся, – ответила девушка, – но ты мне ничего не должен, и я тебе тоже. Так что никаких обязательств.

Лешка поднялся молча, оделся, а она повернулась к нему спиной. Когда Алексей подошел, наклонился и поцеловал ее, Регина, не открывая глаз, чмокнула воздух и напомнила:

– Проверь, чтобы замок щелкнул.

Он не звонил. Да и не мог позвонить, потому что не знал номеров ее телефонов и не искал встреч. То есть почти не искал. Осенью один раз приехал к ней на факультет, стоял в коридоре возле расписания, ждал, а когда увидел ее, двинулся навстречу, не в силах сдержать улыбку. Регина беседовала с какой-то подружкой и видела его – наверняка видела, потому что скользнула взглядом по счастливому и растерянному лицу Лешки. Но тут же вновь повернулась к подружке и молча прошла мимо.

И тогда Алексей понял, что все кончилось. Вернее, понял, что все рухнуло.

Глава 2

С поисками работы было туго. То есть работа была где-то, но не для Верещагина. Политологи, к тому же без опыта работы, как выяснилось, никому не нужны. Со всего курса место по специальности нашли только Стародубский и Дынин. Павла взяли в институт политических проблем, в котором директорствовал Стародубский-старший, а Ванька пристроился на какую-то должность в законодательное собрание области, где его отец возглавлял не то комитет, не то некую комиссию. Еще повезло Решко, которая вдруг стала социологом. Повезло вдвойне, так как именно социологию Надежда пыталась сдать больше года. Она тогда постоянно таскала в деканат справки о болезни, вернее, о болезнях, которых у нее вдруг появилось сразу великое множество.

Алексей был готов устроиться кем угодно и куда угодно. Он искал объявления в газетах, созванивался, приходил на собеседования. Но там обнаруживалось, что требуются не менеджеры, которым в рекламе обещали быстрый карьерный рост и большую зарплату, а продавцы косметики, пищевых добавок, шариковых ручек с фонариками и стелек с подогревом.

Однажды Леша явился на очередную встречу с работодателем и увидел большое скопление таких же, как и он, соискателей. Толпу загнали в зал, заиграла громкая музыка, все стали рассаживаться и заранее радоваться. На сцене появился прилизанный молодой человек и начал убеждать собравшихся в том, что их всех, без исключения, ждет замечательное будущее, если, конечно, они будут сотрудничать с их замечательной фирмой и распространять необходимые народу тайские таблетки, кои стабилизируют давление, способствуют улучшению пищеварения, делают кожу молодой, а кроме того, оказывают целый ряд дополнительных положительных эффектов.

– Давайте поаплодируем! – приказал ведущий.

И присутствующие в зале начали громко хлопать в ладоши.

Алексей оглянулся, посмотрел на окружающих его людей, увидел их глаза и удивился: похоже, все эти люди сейчас поняли, что оказались именно в том месте, о котором мечтали всю жизнь.

– А вы почему не аплодируете? – обратился к нему со сцены прилизанный юноша. – Вы, наверное, не верите в силу тайских таблеток?

Он приветливо улыбался, а те, кто сидел рядом, смотрели на Верещагина с ненавистью. Две женщины, только что сжимавшие его с двух сторон своими боками, быстро отодвинулись.

– Эх вы, Фома неверующий… – вздохнул молодой человек. – Ну, сейчас мы вам докажем.

Ведущий взмахнул рукой, тут же заиграла совсем уж веселая музыка, и на сцену друг за другом трусцой выбежали три женщины и двое мужчин. Они выстроились в шеренгу и, пока играла музыка, продолжали на месте бег трусцой. Музыка оборвалась, и все пятеро одновременно замерли, убрали руки за спины. Тут же одна из женщин сделала шаг вперед и радостно провозгласила:

– Меня зовут Оксана, мне тридцать семь лет. Еще совсем недавно я была глубоко несчастной матерью-одиночкой, у меня не имелось денег, работы, я погрязла в кредитах, которые никогда не смогла бы отдать, все валилось у меня из рук, шалило здоровье, и выглядела я на все пятьдесят. Но, попав в замечательный коллектив, преобразилась, сама стала принимать волшебные таблетки, и почти сразу жизнь моя изменилась. Во-первых, я стала очень хорошо зарабатывать и купила наконец новую квартиру. Потом – посмотрите, как я выгляжу, никто не дает мне и тридцати. И у меня наконец появился любимый человек – молодой преуспевающий бизнесмен. Недавно мы с ним отдыхали на Ямайке, и там он сделал мне предложение, скоро мы поженимся.

– Поаплодируем Оксане! – приказал ведущий.

Зал взорвался овациями.

Женщина вернулась в строй, и тут же из него выскочил пятидесятилетний мужчина в начищенных до блеска старых ботинках.

– А я – Михаил, полковник в отставке. Выйдя на пенсию, долго не мог найти себя, и у меня тоже все валилось из рук. Скажу больше: я потерял мужскую силу, бросила меня жена, и в один из печальных дней я надумал покончить жизнь суицидом, то есть застрелиться из наградного оружия. Но в тот страшный для меня момент взгляд мой упал на рекламу тайских таблеток. «Чем черт не шутит?» – подумал я и решил напоследок прийти на такую вот встречу. Не прошло и двух месяцев, как жизнь моя изменилась. А мужская сила вернулась гораздо раньше – через неделю употребления таблеток я встретил замечательную женщину, тоже одинокую, и у нас все получилось. Она работает в школе, и я отвожу ее туда на новеньком «Мерседесе». Летом мы отдыхаем на островах в океане, а зимой отправляемся на горнолыжные курорты Куршавеля…

– Поаплодируем Михаилу! – прозвучал голос ведущего.

Оглушенный аплодисментами Верещагин поднялся и пошел к выходу. Он двигался по ряду, мимо кресел с сидящими людьми, и его пинали ногами. По обе стороны от выхода стояли два рослых парня. Алексей толкнул дверь, но та не поддалась. Подергал ручку – безрезультатно: створка была заперта.

– Ты куда намылился, урод? – спросил один из парней. – Сиди со всеми вместе!

– Я сейчас вернусь, – пообещал Леша. – Мне в туалет надо, живот прихватило. Вы же не хотите, чтобы я прилюдно оконфузился? Мероприятие сорвется…

– Ладно, – согласился второй охранник, – выпустим тебя в сортир. Только ты побыстрее там!

– Меня зовут Марина, – тем временем делилась с просветленным лицом прежними невзгодами очередная женщина на сцене. – Я трижды была замужем, и каждый раз неудачно. Я даже не знала, что интимная жизнь может доставлять удовольствие, я оставалась холодной, и мужчины шарахались от меня. А потом подруга предложила мне попробовать эти таблетки. Все сразу изменилось – вы даже представить себе не можете, что я теперь испытываю в постели. На меня обращают внимание мужчины, а один известный режиссер сделал мне предложение. Вернее, два предложения: сначала руки и сердца, а потом сняться в его новом сериале…

Алексей дал объявления о поиске работы в газете и в Интернете. Тексты были разными. В интернетовском он сказал, что является дипломированным политологом, а в газетном, уже понимая, что политологи никому не нужны, сообщил, что крепкий молодой парень согласен на любую работу. Пока ждал ответа, попытался устроиться учителем в школу, но преподаватели обществознания и истории там почему-то не требовались.

Вскоре по телефону, указанному в газетном объявлении, позвонил мужчина.

– Вы можете помочь в непростой ситуации? – поинтересовался он вкрадчиво.

– Смотря какая ситуация.

– У меня собака постоянно лает… То есть не у меня, у соседа по площадке. Сосед пропадает где-то целыми днями, а пес гавкает так, что уши лопаются. Я ему сказал, что так невозможно жить, а он меня послал.

– Какой помощи вы ждете от меня? – уточнил Верещагин.

– Готов заплатить пятьсот. Не рублей, разумеется. Фотографию собаки я вам при встрече передам вместе с авансом. Псина каждый день утром и вечером с хозяином гуляет. Сделайте так, чтобы она не лаяла больше никогда…

Алексей помолчал и спросил:

– Это все?

Мужчина вздохнул и тут же перешел на шепот:

– Я понимаю, что по нынешним временам пятьсот баксов – не деньги. Поэтому готов доплатить еще полторы – за хозяина собаки…

Потом позвонила дама и попросила Алексея описать его внешность.

– Рост выше среднего, светловолосый, спортивный, – начал он. И спросил: – А вам это зачем?

– Мне сорок четыре года, – не отвечая на вопрос, деловым голосом продолжила дама, – но выгляжу моложе. Муж значительно старше меня: ему пятьдесят один. У нас разные интересы: ему бы поспать, а мне наоборот. Ну вы же понимаете…

– Не совсем, – осторожно сказал Леша, хотя не понимал ничего.

– Да что же здесь непонятного? Мне нужен мужчина для встреч. Тайная квартирка у меня имеется. Вы как предпочитаете оплату: помесячно или за каждую встречу? Назовите стоимость ваших услуг.

– Вообще-то я хотел получать за работу.

– Будете работать хорошо – и получать будете хорошо. Деньги для меня не самое главное в жизни…

Для Алексея деньги тоже были не самым главным, но когда их нет вовсе, приходилось думать о том, как заработать. Хотя думал он больше о Регине.

Осенью, после того как сходил на факультет международных отношений, встретил девушку и понял, что надеяться ему не на что, Леша вернулся домой, сел перед компьютером, отыскал в социальных сетях страничку Регины и начал рассматривать ее фотографии. Судя по снимкам, красавица много путешествовала: Елисейские Поля в Париже, развалины Акрополя, Карлов мост в Праге, Колизей, Биг-Бен в Лондоне… Регина позировала на фоне достопримечательностей и была прекрасна, приковывала взгляд больше, чем барельефы на храмах Камасутры в Кхаджурахо, где тоже побывала. Но большая часть снимков была сделана на пляжах. Алексей рассматривал знакомое ему тело, думал о том, что кто-то, возможно, именно сейчас обнимает Регину, целует, гладит ее кожу, и эта мысль злила.

Неслышно подошел отец и посмотрел через плечо.

– Симпатичная девушка, – оценил он. И спросил: – Так, значит, это по ней ты так убиваешься?

– Я убиваюсь? – попытался прикинуться равнодушным Лешка. – С чего ты взял? Просто смотрю на фотографии.

– Ну, тогда хорошо, – кивнул отец, продолжая разглядывать Регину. – Но если она тебе не звонит и не желает встречаться, хотя ты, надеюсь, не сделал ей ничего плохого, то нужны ли эти встречи вообще? В одной старой песенке есть две мудрых строчки: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Если ты ее любишь, то поймешь, примешь ее отношение к себе и не будешь навязываться.

– Но я хочу ее видеть!

– Все наши беды начинаются со слов «я хочу». Если желания не исполняются, жизнь уже не приносит радости. Когда человек начинает домогаться встреч другого… Если он караулит любимую девушку у подъезда, зная, что та не желает его видеть, то это уже не любовь, а страсть, совсем другое чувство. Любовь помогает совершать великие подвиги, страсть же толкает порой на гнусные преступления…

Алексей спорить не стал, просто вышел из Интернета.

– Работу искал, – объяснил он, – на снимки случайно напоролся.

– Если ты не против, я по поводу твоей работы поговорю с Колькой, – сказал, выходя в коридор, отец.

Его двоюродный брат занимался бизнесом – владел автомастерской с двумя боксами для мойки машин.

Николай Сергеевич приехал тем же вечером – будто бы случайно проезжал мимо и решил заскочить. Был он недолго, а перед самым уходом вызвал в прихожую Лешку.

– Если нужна работа, можешь у меня потрудиться. На ремонте не предлагаю, там грязно, да и вообще нужны специалисты, а вот руководить мойкой с удовольствием тебя возьму. Узбекский язык не забыл еще?

По-узбекски Алексей вряд ли смог бы разговаривать, но кое-что понимал. Когда-то Верещагины жили в Узбекистане – отец служил командиром эскадрильи, мама работала товароведом в военторге, Леша посещал узбекский детский сад и первый класс закончил в школе, где для большинства учеников узбекский был родным. Тогда Алексей говорил по-узбекски почти так же, как и на русском, но с той поры у него почти не было практики общения.

В боксах на мойке у дяди Коли трудилась бригада узбеков. До них были русские, но те сами уволились, когда Николай Сергеевич установил видеокамеры, чтобы можно было в конце дня сопоставить количество обслуженных клиентов с величиной выручки. Узбеки никаких претензий к видеоаппаратуре не предъявляли, но общаться с ними было хозяину тяжело, потому что любой невыполненный приказ начальства они оправдывали плохим пониманием русского.

Леша осмотрел место, где ему было предложено работать, узбеков, которыми нужно руководить, и хотел отказаться. Но тут дядя Коля сказал, что пятая часть выручки идет на оплату труда всей бригады, и если узбекам платить по пятьсот рублей в день, то Алексею должно ежедневно оставаться две или даже две с половиной тысячи. Верещагин-младший задумался: значит, он будет получать две тысячи долларов в месяц или чуть больше? У отца вместе с военной пенсией и нынешним окладом управхоза в небольшой фирме выходило меньше. И Лешка согласился, хотя и решил, что это не надолго.

Он даже предполагать не мог, что застрянет на мойке на долгих пять лет.

Глава 3

За пять лет ничего не изменилось, менялись только узбеки: некоторые пристраивались на рынках, где ничего мыть не надо, другие, не в силах бороться с ностальгией, возвращались на родину, а кому-то не нравилось, что при начальнике выражать свои мысли вслух на родном языке не следует. Бывали дни, когда мойщиков не хватало, и тогда Алексей сам обслуживал клиентов. Поначалу это вызывало у Верещагина раздражение: как так, он, магистр политических наук, пылесосит салоны, полирует, покрывает воском автомобили, принадлежащие людям, не всегда образованным, а зачастую и просто наглым! Но потом Леша привык и даже порой с удовлетворением отмечал, что делает все быстрее и качественнее своих подчиненных. Он даже не слишком уставал, хотя находился на работе с раннего утра до позднего вечера. Клиентов было много, и заработок оказался даже больше того, что обещал дядя Коля. Алексей мог пригласить знакомую девушку в не самый дешевый ресторан, мог поехать отдохнуть в Европу или в какую-нибудь экзотическую страну, облюбованную российскими туроператорами, следил за своим гардеробом и на жизнь не жаловался. Его устраивало все, кроме… кроме самой работы.

В один из летних вечеров, когда узбеки еще не ушли в подсобку есть плов, но уже дружно жаловались на усталость, в бокс мойки вкатился сверкающий новой полировкой «Мерседес» с удлиненной базой, в каких разъезжают только весьма состоятельные люди. Автомобиль не требовал никакой особой работы, и Верещагин решил сам обслужить клиента.

Из «Мерседеса» вышел плотный человек лет пятидесяти и направился к воротам в сторону сверкающего вечернего солнца. Не замедляя шага, он бросил на ходу Алексею:

– Чтобы ни пылинки!

Стекла лимузина были тонированными, а задние окна прикрывали еще и опущенные непрозрачные шторки. И все же Верещагин, намыливая автомобиль, разглядел сидящую в салоне блондинку. Старался работать быстро не потому, что такие клиенты обычно оставляют щедрые чаевые, а чтобы не давать расслабиться подчиненным, только и ищущим повода улизнуть, чтобы после отъезда дорогой машины можно было им сказать:

– Боринглар ишлаш!

Если произнести по-русски: «Идите работайте!», пришлось бы повторить несколько раз, прежде чем подчиненные поймут, что приказы начальника не обсуждаются, а фразу, прозвучавшую на родном языке, они оспорить не могли. Наверное, поэтому и жаловались друг другу на невыносимые условия труда.

Подошел хозяин машины, стал внимательно рассматривать Лешку.

– Совсем, что ли, жизнь забодала, раз вместе с черными работаешь? Смотри – они сидят, а ты пашешь хуже негра.

– Вообще-то я здесь начальник, а вашу машину взял, чтобы размяться, – объяснил Верещагин. И поинтересовался, нужно ли пропылесосить салон.

– Ты – белый человек, а потому работать должны они, ты же сидеть и пить кофе, – не мог успокоиться незнакомец. Затем вынул бумажники, не глядя, достал из него тысячную, протянул Алексею: – Сдачи не надо. И салон пылесосить не требуется: я в свою машину неопрятных людей не пускаю.

Этими словами он, вероятно, хотел лишний раз подчеркнуть, что принадлежит к кругу людей особых, к которым никакая грязь пристать не должна.

Ворота поднялись, «Мерседес» двинулся навстречу солнцу, но, едва выкатившись из бокса, остановился. Алексей, который уже направился к своему кабинетику, услышал сигнал клаксона, поспешил подбежать к машине, предполагая, что клиент остался чем-то недоволен.

Стекло окна водительской двери было опущено, и когда Верещагин подошел, мужчина протянул ему визитку:

– Позвони мне завтра, возможно, у меня найдется для тебя местечко.

Алексей поблагодарил. Наклонился, посмотрел в салон и обомлел: внутри, глядя в сторону, сидела Регина.

Вернувшись в кабинет, он прочитал подпись на маленьком прямоугольнике картона, который держал в руке:

«Seaman & company international

Морские перевозки, оформление,

сопровождение грузов, страхование.

Сименко Эдуард Борисович,

генеральный директор».

Кто он, этот мужчина, Регине? Муж? Любовник? Понятно, что этого человека Регина считает достойным себя. И, возможно, так и есть. Но ведь толстый дядька вдвое старше ее! Выходит, ради какого-то Сименко с его морскими перевозками Регина отвергла его, Лешкину, любовь! Но если бы у него был хотя бы один шанс, он бы достиг многого, стал бы таким же, как этот Сименко, или даже добился большего! И все ради нее, ради того, чтобы быть рядом с ней!

Обида и злость душили Верещагина. В кабинетик пробились запахи плова. Чей-то счастливый голос пропел за стеной:

– Эй, догоню, Хабибу дого-оню…

Алексей нашел в записной книжке номер телефона Дынина и нажал кнопку мобильника.

– О! – закричал радостно Ванька, словно давно ждал его звонка. – Ты чего пропал-то? Давай-ка куда-нибудь сходим на днях, посидим, как в былые времена. А можно, пока тепло, на пароходике…

– Кстати, о судоходных компаниях, – будто бы вспомнил Алексей. – Мне тут в одной работу предлагают, там некий Сименко директором. Может, что-то слышал про него?

– Не-а, – признался Дынин. – Но у меня есть база, в которой на всех крупных предпринимателей имеется информация: где, что, когда, с кем, на ком женат… Сейчас, уже смотрю… Ты вообще где сейчас? Понятно, что не по специальности… Сейчас никто по специальности не работает, все как могут пристраиваются… Ага, вот, нашел! Сименко Эдуард Борисович – пятьдесят два года, окончил Морскую академию, работал на судах дальнего плавания, потом в порту, не привлекался, не избирался. Жена – Бронислава Маневич, сорок шесть лет, дочь – Регина Маневич, двадцать пять… И все. Не густо. А тебя туда кем берут? Послушай! Так это та самая Регина Маневич с факультета международных отношений! Помнишь, после твоей защиты мы погужбанили немного…

– А, когда мы на кораблике с кем-то познакомились? – изобразил пробуждение памяти Верещагин. – Разве ту девчонку Региной звали?

– Не мы познакомились, а ты, – уточнил Дынин. – И вообще это очень современно: провести с девушкой ночь и даже не поинтересоваться ее именем.

– Я не проводил с ней ночь.

– Да ладно! – не поверил Иван. – Я не настолько пьян был тогда, чтобы ничего не понимать. Ее звали Регина Маневич, на нее пол-универа тогда пялилось…

Они поговорили еще немного. Леша уже не мог сидеть на месте, с Дыниным разговаривал, прижав к уху мобильник и расхаживая из угла в угол по своему пятиметровому кабинетику. Потом вышел в коридор, улыбаясь, продолжал беседу, толком не соображая, о чем речь.

«Значит, толстый дядька ее отец, – размышлял в радостном нетерпении Леша. – Что ж, это меняет дело. А вдруг она замужем? Нет, нет. В таком случае разъезжала бы в машине с мужем, а не с отцом. Будь я ее мужем, не отпускал бы ее от себя ни на секунду…»

Узнав, чьим отцом является клиент, предложивший ему работу, Верещагин уже не сомневался, что позвонит и пойдет на встречу с Сименко, постарается ему понравиться, только чтобы попасть к нему в фирму. Все равно, какая будет должность и какой будет оклад – главное, очень скоро он будет рядом… то есть Регина будет рядом…. А там уж найти повод для встречи – плевое дело.

Уже не было смысла сидеть на работе. Алексей попрощался с узбеками, сел в автомобиль и задумался. На такую важную встречу надо явиться одетым соответственно, чтобы Сименко, если у него возникнет желание взять незнакомого человека на работу, не предложил самую малую должность. В гардеробе Верещагина висел подобающий случаю костюм, но темный, а сейчас ведь конец лета, значит, прийти надо в чем-то светлом, легком и одновременном строгом. А такого у Алексея не имелось. Не отправляться же к будущему начальству в джинсах и полупрозрачной марлевой рубашке! Потому он решил пробежаться по магазинам.

Домой вернулся с большим пакетом, в котором лежал аккуратно упакованный белый костюм – продавщица бутика уверяла, что товар настоящий, из Европы. А во втором маленьком пакете находилась коробка с итальянскими белыми ботинками.

Вечером Леша решил лечь пораньше, чтобы с утра быть свежим и не выглядеть уставшим. Лежал и размышлял, пытался заснуть, но перед глазами все время появлялась Регина. Верещагин поднялся и включил компьютер, чтобы еще раз посмотреть на ее фотографии. Сердце колотилось в радостном ожидании, а время ползло на удивление медленно.

Глава 4

Конечно, все это время он не был монахом, но и, так сказать, в разгуляево не уходил. За пять лет – не более десятка романов разной степени зачитанности.

Полтора года Алексей встречался с двадцатипятилетней инструкторшей по фитнесу, с которой познакомился в тренажерном зале. Девушка нравилась ему, и Верещагин, если бы ему намекнули, женился, но подружка сама была категорически против – по условиям брачного контракта ее бывший муж, француз, выплачивал алименты только до того времени, пока она не вступит в новый брак. А платил экс-супруг, видимо, неплохо – инструкторша выглядела шикарно. Потом муж вернулся, поняв, что в своей Франции лучше жены не найдет, и увез ее и маленькую дочку в Париж. Еще у Алексея были регулярные встречи с аспиранткой Академии государственной службы. То есть это она говорила, что учится в аспирантуре и что ей всего двадцать четыре, и продолжала врать, даже зная, что Леша случайно заглянул в ее паспорт и узнал настоящий возраст. Через какое-то время Верещагину позвонил чиновник из городской администрации и, угрожая проблемами, потребовал не встречаться с его женой даже случайно. Леша послал его подальше, но связь разорвал.

Полгода Алексей мотался в Авиагородок к стюардессе, которая ждала его, вернувшись с международных рейсов. У него имелся свой ключ от ее крохотной квартирки, он входил туда и постоянно заставал ее на четырехметровой кухоньке, где девушка пила кофе и «Бейлис». Ночами бутылка ликера обычно стояла рядом с неутомимой стюардессой на прикроватной тумбочке – начатая перед приходом Алексея, к утру емкость становилась пустой…

Была в его жизни агент по продаже недвижимости, но отношения с ней не могли быть долгими и серьезными – девушка материлась через каждое слово и ненавидела всех своих клиентов, которые не соглашались сразу на предложенные ею варианты, а сразу не соглашался никто. Была мулатка-танцовщица – тихая и закомплексованная днем, но менявшаяся с наступлением темноты, превращавшаяся в смешливую и неудержимую. Кроме того, в этом списке была девушка из банка, где Алексей оформлял кредит на покупку своего «Пассата». Рабочий день заканчивался, и он предложил ей поужинать вместе. Девушка держалась мило и скромно, но тем же вечером пригласила его к себе. Встречались они почти год – поначалу ежедневно, потом через два дня на третий, затем раз в неделю. А когда у банка отобрали лицензию, подруга вернулась к себе домой в Новгород. Девушка сама не звонила, Леша пытался пару раз набрать номер ее мобильника, но тот оказался снят с обслуживания. Верещагин зачем-то решил поехать в Новгород по известному ему адресу. В квартире проживали немолодые супруги с двумя взрослыми сыновьями, и никто из них ни о какой зарегистрированной на их метрах девушке не слышал. Сообщили только, что приходили из полиции и тоже интересовались какой-то девушкой…

За пять лет не густо, а может, и немало. Какие-то из этих девушек нравились Алексею больше, какие-то меньше, кто-то совсем не нравился, как, например, риелторша, но любил он только одну – ту, которой не было рядом, которой он не мог даже позвонить. Леша вспоминал ее постоянно, даже в те моменты, когда прижимал к себе в лифте трепещущую банковскую служащую или целовал пахнущие «Бейлисом» губы, когда на программе варьете выискивал глазами в ряду русских красавиц, танцующих канкан, самую гибкую и смуглую, со съехавшим набок кокошником, не держащимся на копне густых жестких волос, когда на массажном столе целовал маленькие ладони, массирующие ему грудь… Он всегда любил только Регину, о которой боялся даже мечтать.

Утром Верещагин позвонил в офис «Симен-интернешнл», представился и сообщил, что именно на сегодня Эдуард Борисович назначил ему встречу.

Кокетливо мяукающий женский голос ответил, что генерального раньше полудня не будет, а потому можно к этому часу подъехать и подождать. Если у Сименко найдется время, то он примет посетителя сразу, а если нет, скажет, когда сможет принять. А вообще, сообщила мяукающая секретарша, Эдуард Борисович – очень занятой человек, у которого каждая минута расписана.

Алексей вошел в приемную за полчаса до двенадцати. Секретарша разговаривала по телефону, но, увидев его, быстро скомкала разговор.

– Я тебе потом позвоню, – промяукала она в трубку.

Потом немного приподнялась, чтобы рассмотреть вошедшего получше.

– Это я звонил сегодня, – напомнил Алексей.

– Да, да, да, – обрадовалась секретарша, – помню, конечно. По поводу растаможки партии кофе.

– Нет, – улыбнулся Верещагин как можно приветливее, – мне Эдуард Борисович назначил встречу по другому поводу…

– Конечно, – не смутилась девушка, – он только что приехал. Я сейчас доложу о вас. Как вас представить?

Леша замялся: говорить о себе, что он – тот, кто вчера вечером мыл машину генерального директора, а теперь рассчитывает на хорошее место в преуспевающей компании, не хотелось.

– Скажите, что пришел человек, которому вчера Эдуардом Борисовичем была предложена работа, – придумал он обтекаемую формулировку.

Девушка выскочила из-за стола и плавно двинулась к двери кабинета директора. Секретарша была высока и пышногруда. Короткая юбка не скрывала излишне полные ляжки. На всякий случай Верещагин отвернулся и посмотрел на большую старинную фотографию в узкой позолоченной рамке: «Титаник» выходит из порта в Саутгемптоне в свой первый и последний рейс.

На стене имелись фотографии поменьше: осевший на бок после попадания советской торпеды линкор «Тирпиц»; «Челюскин», зажатый льдами, парусник «Крузенштерн»; какой-то матросик, оседлав рею, размахивает бескозыркой; разрезающий волны глиссер; какой-то мужчина с новорожденным ребенком на руках… Неужели это Сименко в молодости? Если так, то кого он держит, Регину?

– Это наш генеральный на рее, – прозвучал за спиной голос вернувшейся в приемную секретарши. – Не правда ли, очень отважно вот так спокойно сидеть, находясь на невероятной высоте?

Девушка посмотрела на Алексея влажными глазами и вздохнула:

– Я бы так не смогла. Проходите, Эдуард Борисович ждет вас.

Верещагин подошел к плотно прикрытой двери, осторожно толкнул ее от себя, но войти постарался уверенно.

Кабинет был большим, со стеллажами и фотографиями на стенах. Сименко сидел за столом и, увидев Верещагина, даже не пошевелился.

– А, это ты, – произнес он, хотя по его взгляду было понятно, что Алексея узнал не сразу. – Кристинка ко мне заскочила и говорит, что пришел какой-то очень симпатичный молодой человек. А зачем мне симпатичные и молодые человеки? Сам понимаешь…

Генеральный показал на стул перед своим столом.

– Хотя я вчера сам дочке сказал: смотри, какой парень видный, а на помойке трудится. Черные прохлаждаются, а бедняга вкалывает. А она отвечает, что этот парень с отличием окончил университет. И тогда я решил ему… то есть тебе, помочь. А вы что, с Регинкой знакомы?

– Да так, – пожал плечами Алексей, – виделись пару разу. Я бы и рад был познакомиться, но слишком большая конкуренция была.

– Это ты прав! – согласился счастливый отец. – За ней и сейчас такие люди приударить пытаются… Только дочка всем от ворот поворот дает. А ты что, конкуренции боишься?

– Нет, – покачал головой Верещагин, – просто тогда я четко обозначил приоритеты: сначала учеба, девушки потом.

– Ну и где ты оказался со своими приоритетами? – усмехнулся Сименко. – Если бы не я, до пенсии бы чужие машины мыл.

Эдуард Борисович внимательно оглядел Алексея.

– Костюмчик на тебе шикарный. Стопроцентный хлопок, такой у нас днем с огнем не найдешь. Где брал?

– В Милане, – соврал Верещагин.

– Оно и видно – достойная вещь.

Директор задумался и спросил:

– Ты по образованию кто?

– Магистр политологии.

– Это плохо, – с непритворным сожалением покачал головой Сименко, – мне политологи не нужны… Хотя у меня таможенным складом заведует бывший врач-психиатр… Языки какие-нибудь знаешь?

– Английский в пределах университетской программы.

– Английский все знают.

– Узбекским владею свободно, – вспомнил Верещагин.

И сразу подумал: как глупо это прозвучало! Где Узбекистан, а где море!

– Узбекский знаешь? – удивился Эдуард Борисович. – Не врешь?

– Зачем мне врать? Я несколько лет жил там.

Сименко выскочил из-за стола.

– Поразительно! – недоумевал мужчина. – Ты знаешь узбекский! Всегда был уверен, что не бывает случайных встреч. Тебя мне бог послал. У меня тут контракт намечается… Точнее, не намечается, но я очень хотел бы, чтобы он состоялся. Пойдем…

Эдуард Борисович показал рукой в угол кабинета, где журнальный стол окружали четыре кожаных кресла.

Верещагин сел в кресло, а Сименко вернулся к столу и нажал кнопку селекторной связи.

– Кристина, свари-ка нам кофе и бутербродики сообрази. Коньяк? – Эдуард Борисович посмотрел на Алексея. – Или виски?

– Мне ничего. Во-первых, я не пью, а днем особенно, а во-вторых, я за рулем.

– Тогда и я не стану, – согласился Сименко. И обратился уже к секретарше: – Ты все слышала. Давай, тащи скорее, шевели своей роскошной задницей…

Сименко пододвинул свое кресло поближе к тому, в котором сидел Алексей.

– Какая у тебя, говоришь, машина?

– «Пассат».

– Неплохо для автомойщика. И сколько ты там получал?

– Если считать в долларах, то в среднем около трех тысяч в месяц получалось.

– Неплохо, – покачал головой Эдуард Борисович, – у меня люди поменьше имеют. А теперь к делу. Так вышло, что одна узбекская фирма, экспортирующая хлопок, ищет судоперевозчика на большой объем. Судоходных компаний много, среди них есть весьма надежные. А у меня своих судов нет, мне надо фрахтовать у кого-то… Узбеки со мной и говорить бы не стали, но я пообещал им самые низкие цены… Полгода назад пообещал, а они только сейчас откликнулись. Позвонили и сообщили, что президент их фирмы на следующей неделе будет здесь, чтобы провести переговоры. Не со мной, разумеется, но ко мне тот президент все же согласился заскочить, чтобы сравнить… Все восточные люди хитрые, как… Ну, ты сам знаешь. Мне они все равно не скажут правды, но если мне удастся зацепить их, то будущее моих внуков обеспечено… Ты понял?

– Конечно, – согласился Верещагин, хотя еще не понимал, что от него требуется сейчас.

– Короче, – кивнул Сименко, – я беру тебя на эти переговоры. Сейчас Кристинка оттарабанит приказ о твоем назначении моим заместителем по внешнеэкономической деятельности. Если поможешь мне с узбеками срастись, твой оклад будет сто пятьдесят тысяч рублей в месяц, а нет – будем смотреть, как тебя дальше использовать. Хотя, если честно, мне с трудом верится, что все получится… А ты не знаешь, чем их привлечь можно, кроме того, что предложить условия самые льготные?

– Люди и на Востоке разные бывают. Конечно, в общении с ними есть определенные тонкости. Например, если вы положите на пол в своем кабинете большой ковер, но не искусственный, то это уже настроит их в вашу пользу. Если на столе будет стоять восточный кувшин – тоже. Скажете, что не пьете, – хорошо. Процитируете Омара Хайяма, Джами или Хафиза – замечательно. Оброните мельком, что внук Тамерлана Улугбек был самым лучшим астрономом древности, – гости будут поражены вашими знаниями. У вас секретарша-блондинка в короткой юбке, но при этом скромная, послушная и очень исполнительная? Они поймут, что вы серьезный человек. Все может сыграть на руку…

– Отлично! – вскричал Сименко. – Ты мне и был нужен! Значит, так: куплю ковер, выучу что-то из Омара Хайяма, Кристинку покрашу в белый цвет, а что касается коротких юбок, то все бабы у меня в офисе будут носить мини… Хотя на Анжелу Борисовну, нашего главбуха, короткая юбка и с мылом не налезет, к тому же ей пятьдесят восемь лет. Ну ладно, придумаем что-нибудь…

На мойку Алексей вернулся лишь для того, чтобы поставить дядю Колю в известность о своем увольнении. Тот не удивился, но отговорить попытался. Однако потом, поняв, что это бесполезно, сказал:

– Хорошо. Только знай. Ты всегда можешь вернуться.

Леша кивнул и даже обнял родственника, уверенный, что не вернется никогда.

Он пробыл на работе до вечера, а потом помчался домой, торопя время и мысли.

На следующий день, утром, Эдуард Борисович представил его всему коллективу, сказав, что господин Верещагин отныне второй человек в компании, а потому все его распоряжения и пожелания исполнять следует беспрекословно. Конечно, все это говорилось в основном для Алексея, чтобы тот проникся пониманием важности предстоящей встречи с представителями узбекской фирмы и постарался выжать из нее все, что возможно. А нужен был лишь контракт, и ничего более. Естественно, некоторые сотрудники удивились речам генерального директора, а заместитель Горбунов так и вовсе сидел с каменным лицом: вторым человеком в компании он считал именно себя, а теперь мог подумать, что дни его сочтены. Вероятно, Эдуард Борисович понял, что слегка увлекся, и строго посмотрел на секретаршу:

– К тебе, Кристина, мои слова в первую очередь относятся. Все, что тебе скажет Алексей Васильевич, выполняй мгновенно.

– А я-то что? – удивилась секретарша. – Я и так всегда готова.

Алексею выделили кабинет, принадлежавший до сего времени начальнику складских помещений, которому Сименко приказал перебраться на склад. Тот исполнил приказание очень быстро, забрал свои вещи и удалился, забыв в ящике стола бутылку виски. Решив, что это не случайно, Алексей отдал ее Кристине. После чего начал знакомиться с деятельностью «Симен & К° интернешнл» – просмотрел договоры с партнерами, на всякий случай проверил балансовые отчеты и последние банковские выписки. А засел за изучение узбекского языка. Занимался почти забытым языком и дома, для чего приобрел самоучитель и словарь. Очень скоро выяснил, что проблем в общении с возможными партнерами у него не должно быть. Впрочем, особых трудностей не должно было быть и у самого Сименко – менеджер узбекской фирмы, который связывался с Эдуардом Борисовичем, прекрасно говорил по-русски, без всякого акцента.

Верещагин понимал: от него мало что зависит. Если узбеки откажутся заключать контракт, он не сможет их заставить это сделать. Сименко расстроится, обвинит, конечно, нового сотрудника и уволит его. А значит, о встрече с Региной нечего даже мечтать. То есть если они и столкнутся где-то ненароком, то Регина пройдет или проедет мимо, даже не повернув в его сторону головы. Этого очень не хотелось, а потому остаться в фирме отца девушки Алексей желал всей душой. Верещагин перезнакомился со всеми сотрудниками и каждому рассказал, что слова о втором человеке – не более чем шутка генерального, а сам же он ни на что не претендует, будет заниматься только тем, что связано с обеспечением внешнеэкономических контрактов.

Глава 5

Узбеки позвонили накануне вечером и сообщили, что утром прилетают. Сименко поинтересовался временем прибытия самолета, чтобы встретить будущих партнеров в аэропорту, а точнее, подъехать на машине к трапу, как встречают самых почетных гостей, но те ответили, что доберутся сами, пообещав к полудню быть в офисе. Эдуард Борисович явился в этот день к девяти утра и уже застал в офисе Верещагина. Сименко оглядел его темный костюм, новую обувь и кивнул:

– Надеюсь, это сработает.

Судя по всему, он в последние дни думал только о контракте и боялся того, что подписание его по каким-то причинам может не состояться. Другими делами глава компании не занимался вовсе, во всяком случае, Алексей не видел, чтобы тот с кем-то встречался или что-то иное обсуждал по телефону. Такая сосредоточенность генерального на частном случае удивляла. Конечно, узбекский транзит может принести неплохую прибыль, но ведь жила же фирма как-то и без нее, и неплохо жила, если судить по шикарному офису. Кстати, свой кабинет Эдуард Борисович переоборудовал: на пол положили дорогой ковер, на стены повесили несколько древних арабских тарелок с геометрическим орнаментом, увеличенные копии фотографий столетней давности с видами улочек Бухары и Самарканда, две сабли, очень похожие на настоящие древние, и металлический щит с орнаментом арабской вязью. На журнальном столике теперь возвышался кальян, а на рабочем столе генерального стояли расписной глиняный кувшин и такая же чаша.

Алексей сидел вместе с ним возле кальяна и ждал. Начиная с одиннадцати Эдуард Борисович стал выгонять его на крыльцо, чтобы проверить, не подъехали ли будущие партнеры. Когда до полудня оставалась всего одна минута, Сименко поднялся, посмотрел на свое запястье, украшенное золотыми часами, потом достал мобильник и проверил время по нему.

– Запаздывают, – вздохнул он.

И тут же распахнулась дверь, в кабинет ворвалась Кристина:

– Приехали!!! – истошным шепотом прохрипела она.

– На место, быстро! – почему-то таким же шепотом приказал ей Эдуард Борисович.

И начал поправлять узел галстука, который не хотел лежать ровно. Чтобы не мучиться, Сименко затянул узел потуже и взмахом руки приказал Алексею встретить гостей в приемной.

Открылись входные двери, и на пороге возник человек огромного роста. На мгновенье Алексей подумал, что это и есть бизнесмен Бачиев, который хочет поставлять в Европу хлопок. Но следом за гигантом неторопливо вошел смуглый человек лет пятидесяти пяти или шестидесяти в неприметном черном костюме. За ним нес кейс человек немногим моложе. А завершал шествие еще один двухметровый узбек. Только теперь Верещагин понял, что два великана – это телохранители. Кристина, выскочившая из-за своей стойки, смотрела на здоровенных парней как завороженная, и даже не успела поприветствовать вошедших. Ее оплошность исправил Алексей.

– Добрый день, – улыбнулся он гостям. – Как долетели?

– Быстро, – ответил человек, державший кейс.

Открылась дверь кабинета, и появился Сименко с листом бумаги в руке.

– Кристина! – деловым голос позвал он.

– Слушаю вас, господин Сименко, – откликнулась секретарша, сгибаясь в почтительном поклоне.

Эдуард Борисович словно только сейчас заметил вошедших, несмотря на размеры некоторых из них.

– Здравствуйте, – обрадовался он. – Простите – дела, дела, за временем не уследить даже… Проходите. Давно ждем.

Человек с кейсом пропустил вперед своего спутника, потом хозяина кабинета, после чего вошел сам. Верещагин проскочил последним.

Вошедший представился первым, протянув руку Эдуарду Борисовичу:

– Бачиев.

Потом показал на своего спутника.

– Это Али. Он – генеральный директор моей фирмы.

Сименко пожал руку обоим и, перед тем как направиться к рабочему столу, показал на кресла возле журнального столика.

– Располагайтесь. А я пока распоряжусь, чтобы нам принесли чай или кофе.

– Нас кормили в самолете, – произнес Али и посмотрел на скрещенные на стене сабли.

Эдуард Борисович что-то искал на своем столе, но, увидев, что гости рассматривают кабинет, объяснил:

– В такой обстановке мне легче отвлечься от суеты и потому удается поразмыслить о вечном. Смотрю на эти прекрасные вещи, понимая, что они сделаны из глины, и на ум приходят слова величайшего из всех мудрецов, несравненного Омара Хайяма.

Сименко поднял кувшин и продекламировал с чувством:

Этот старый кувшин на столе бедняка

Был всесильным визирем в былые века,

Эта чаша, которую держит рука,

Грудь красавицы или щека.

Затем он вернул кувшин на место и направился к гостям. Верещагин остался стоять в стороне, хотя четвертое свободное кресло имелось. Но раз гости не обращают на него никакого внимания, то и навязываться особенно не стоит. Однако уходить он тоже не собирался.

– В порядке ознакомления, – начал Сименко, – я хотел бы рассказать о нашей фирме, чтобы вы знали, с кем придется сотрудничать.

– Не надо, – улыбнулся Али, – мы уже навели справки и знаем о вашей фирме и о вас больше, чем вы сами. Зашли просто посмотреть, потому что нельзя отвергать ни одно предложение, которое посылает нам… – Гость вдруг поднял голову и, внимательно посмотрев на Верещагина, закончил фразу: – …судьба.

Только сейчас Сименко заметил, что Леша продолжает стоять, и махнул ему рукой.

– Что ты там застрял? Присаживайся к нам.

А гостям объяснил:

– Это мой заместитель, его зовут Алексей.

– А вот про него мы совсем ничего не знаем, – усмехнулся Бачиев, пристально наблюдая за тем, как Верещагин подходит и опускается в кресло.

– Давайте поговорим о деле, – предложил Эдуард Борисович.

– Мы прилетели не говорить, а смотреть, – произнес Бачиев, продолжая оглядывать кабинет. – Интересно у вас здесь… Ведь каждая вещь может сказать о своем хозяине много: кто он такой и сколько времени ею владеет, добрый он человек или завистливый, богатый или желает казаться таким, деловой он человек или пустой, умный или хочет выглядеть умным, долгую жизнь проживет или короткую. Вы согласны со мной?

Сименко кивнул, задумался и опять с чувством продекламировал:

Не завидуй тому, кто силен и богат.

За рассветом всегда наступает закат.

С этой жизнью короткою, равною вздоху,

Обращайся как данной тебе напрокат.

Эдуард Борисович вздохнул и посмотрел на Бачиева:

– Я согласен с Омаром Хайяма.

– Не надо прибедняться, – без улыбки заметил тот, – вы очень богатый человек.

– Я? – усмехнулся Сименко. – Да кто в наше время может считать себя богатым человеком?

– Теперь, – кивнул Бачиев, – почти никто. Или только тот, у кого есть самое большое богатство. А самое дорогое сейчас это время: тот действительно богат, кто может тратить его на поэзию и философию. Вот у меня нет времени даже на сон – все кручусь, кручусь. Вокруг цветы пахнут, птицы поют, а я не замечаю их – не знаю даже, весна сейчас или осень. Даже этот разговор пустой, если он не принесет результатов.

– Будем стараться, чтобы… – начал Сименко.

Но Бачиев уже не смотрел на него. Он потрогал кальян и произнес:

– Теперь о деле.

И тут же начал говорить Али:

– Мы собираемся продавать наш хлопок в Европе…

И тоже потрогал кальян.

Эдуард Борисович решил воспользоваться паузой и сказал:

– Это понятно. А каков объем подписанных вами контрактов?

Оба гостя промолчали, словно не расслышали. Но Али посмотрел на Алексея.

– Что вы знаете о хлопке?

– Ничего, – признался Алексей, – только то, что хлопок хлопку рознь. Но считается, что узбекский хорошего качества. Цены на хлопок крайне неустойчивы – могут в течение пары недель взлететь до двух долларов за фунт, а потом упасть почти до одного. Основным мировым экспортером являются Соединенные Штаты, а основным потребителем – Китайская Народная Республика, которая аккумулирует мировые запасы. Узбекистан поставляет свой хлопок в Китай, но Китай платит за него не много. Но если вы собираетесь что-то везти в Европу, значит, вам удалось каким-то образом обойти европейскую конвенцию, запрещающую приобретать среднеазиатский хлопок из-за использования на плантациях детского труда. В противном случае ни один порт в Европе не примет судно с хлопком под разгрузку или для транзитной перевалки. Крупные судоходные и страховые компании не станут связываться с подобными контрактами, потому что процент риска очень высок.

– Сейчас почти никакого, – произнес Али.

– Но риск все-таки существует, – включился в разговор Эдуард Борисович.

Али посмотрел на Бачиева, а тот улыбнулся и произнес:

– Это не кальян. Это то, что продают в Турции дуракам.

После чего поднялся и кивнул своему спутнику:

– Кетяпмиз бу ердан!

Али быстро вскочил, и оба они, не прощаясь, направились к двери кабинета. Али взялся за ручку двери.

– Я что-то не понял… – удивился Эдуард Борисович. – Мы же еще не ничего не обсудили. И мы вам не сообщили наши условия.

– Не надо ничего сообщать, – улыбнулся Али, открывая дверь перед Бачиевым, – мы не будем иметь с вами никаких дел. Поищем надежных и серьезных перевозчиков – у нас уже есть отличные предложения.

Оба узбека вышли. Сименко посмотрел на Алексея. Лицо Эдуарда Борисовича было багровым.

– Что этот гад сказал? – прошептал он, едва сдерживаясь, вероятно, чтобы не выругаться.

– Он только сказал: «Уходим отсюда!» – тихо ответил Верещагин и бросился из кабинета.

Гостей он догнал у самого выхода из здания. Подбежал, но не стал становиться у них на пути. Наоборот, даже приоткрыл дверь перед ними.

– Простите, – произнес он по-узбекски, – но договор этот буду вести я, а не наш генеральный. Вас смущают небольшие обороты нашей компании? Зато мы никогда не разеваем рты на чужой плов, а потому у нас нет врагов.

– А если они вдруг появятся? – спокойно ответил Бачиев, выходя на крыльцо. – Что, если кто-то, узнав о том, что вам удалось с нами договориться, решит испортить ваш бизнес?

– Сейчас, а тем более в дальнейшем это невозможно, потому что порт уже поделен между компаниями, и никто ни у кого не будет отнимать причальные стенки. У нас, может быть, нет своих судов, но мы можем зафрахтовать любой корабль по цене, которую вам никогда не предложат. Даже с учетом нашей прибыли контракт с нами окажется намного дешевле условий, предложенных вам судоходными компаниями: они крупные, и доходы у них должны быть крупными, а наша фирма довольна тем, что посылает Аллах.

– Ты мусульманин? – удивился Бачиев.

– Я верю в Бога, – ответил Алексей, – а Коран тоже послан Богом.

– Ты хорошо говоришь по-узбекски.

Бачиев посмотрел на свой автомобиль, на двух телохранителей, поджидавших его у крыльца, и повернулся.

– Пойдем! – вдруг сказал он. – Я, пожалуй, буду иметь с тобой дело.

Они вернулись в кабинет генерального, застали того с устремленным к потолку подбородком и с поднятой вверх рукой, сжимающей галстук, словно именно в этот момент Сименко собирался повеситься. На самом деле он всего-навсего пытался стянуть через голову душивший его галстук.

Оба гостя опустились в кресла, и Бачиев произнес, показав на Алексея:

– Мы не будем иметь с тобой дело. Мы будем вести все наши дела с этим молодым человеком, а он уж пускай сам выбирает: подставить для контракта вашу фирму или открыть собственную.

Еще до конца рабочего дня контракт был подписан. Эдуард Борисович предложил отметить это событие в ресторане. Но Али, посмотрев на часы, ответил, что они поужинают в самолете.

– Так у вас обратные билеты на сегодняшний рейс? – удивился Сименко.

– У нас чартер в аэропорту стоит. Своих самолетов пока не имеем, так что приходится брать в аренду. Да и вообще содержание самолета – очень дорогое удовольствие.

Гостей проводили до крыльца. Сименко обнял и похлопал по спине Бачиева и Али. Потом махал рукой вслед отъехавшим автомобилям. Но его буквально распирало от счастья. Распирало так, что, едва вступив на ступени крыльца, он крикнул громко:

– Йес!

Потом, войдя в офис, повторил:

– Йес! – И добавил: – Мы их сделали!

Хлопали двери кабинетов, к приемной спешили сотрудники и сотрудницы в коротких юбках. Все понимали: свершилось нечто значительное и важное для всех.

– Ну как? – спросила Кристина.

– Все подписано! – объявил Сименко. Затем показал на Алексея: – И подписано только благодаря этому замечательному парню. Сегодня он – номер один!

Эдуард Борисович схватил Верещагина за запястье и поднял его руку вверх, как делает рефери на ринге, объявляя победителя упорного боя.

Все начали аплодировать, а Кристина даже крикнула: «Ура!»

Сименко не мог успокоиться, даже когда вернулись в его кабинет.

– Все! Все! Наконец-то большое дело! Спасибо тебе! Проси у меня что хочешь. Оклад, разумеется, я тебе увеличу. «Мерс» мой забирай прямо сейчас. Дарю!

Тут Эдуард Борисович задумался и негромко произнес:

– Лучше я тебя со своей семьей познакомлю.

И быстрым шагом направился к выходу, добавив:

– Сгоняю-ка я в аэропорт и провожу их до трапа. А ты дожидайся меня.

Оставшись один, Алексей посмотрел на кувшин, на вазу, на листки с расчетами, разбросанные по столу Сименко. Потом сел в кресло генерального: сегодня он мог себе позволить такую наглость – контракт с узбекской фирмой подписал именно он, а не Эдуард Борисович. Но, если честно, Верещагин ни на что не претендовал: ни на высокий оклад, ни на должность, ни на роскошный автомобиль. Ему хотелось только одного – оказаться в кругу общения своей любимой. А там уж придется рассчитывать только на свои силы.

Находиться в одиночестве в чужом кабинете долго показалось неудобным – как бы кто из сотрудников не упрекнул его в завышенных амбициях, и Алексей вышел в приемную. А офис гудел, как потревоженный улей, и гул этот был радостным. Секретарша при появлении Леши резко поднялась – очень стремительно, чего обычно не делала даже при появлении Сименко. Когда входил Эдуард Борисович, она поднималась медленно и томно, выгибала спину, а могла и вообще не встать, если занималась чем-то важным, требующим внимания и сосредоточенности, – например, раскладыванием пасьянса «паук».

– Вы чего-нибудь хотите, Алексей Васильевич? – промяукала девушка, показывая глазами, что готова исполнить любую, даже самую невероятную просьбу.

Он покачал головой и направился в свой кабинет. Верещагин понимал, что сегодня произошло, – за этот день, за несколько наполненных разговорами часов фирма, которую Леша представлял, заключила договор, сулящий получение до конца года прибыли в полсотни миллионов долларов. Сименко накануне разоткровенничался и мечтал только о десяти, но объем поставок оказался настолько огромным, что поначалу Эдуард Борисович подумал, что ослышался:

– Как вы сказали? – переспросил он Али. – Сто тысяч тонн хлопка?

– Я сказал: не менее ста тысяч, – уточнил помощник Бачиева без проявления на лице каких-либо эмоций.

– Так это сколько полных железнодорожных маршрутов мы должны принять?

– Железная дорога – не ваша головная боль, – заметил Бачиев, – все, что касается доставки товара до вашей причальной стенки, сделают наши люди. Вы, наверное, не понимаете до конца, что такое хлопок. У нас, даже для того, чтобы одну машину с ним куда-то отправить, надо посылать с ней другую с автоматчиками. А наши поезда пойдут и через Казахстан, и через Россию. Пять тысяч километров – путь не близкий.

Глава 6

Алексей ждал возвращения Сименко, слыша, как взбудораженные сотрудники покидают свои кабинеты, как они мечутся по офису и радуются. Потом дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова Кристины.

– Вы остаетесь? – поинтересовалась она.

Верещагин кивнул. Потом наступила тишина – в офисе стало так тихо, что даже через несколько стен в кабинет проникали звуки работающего в каморке охранника телевизора. Сименко не звонил. Потом вдалеке хлопнула входная дверь, и вскоре по коридору процокали быстрые каблучки-шпильки. Их перестук прекратился возле его кабинета. «Кто это?» – подумал Алексей. Створка отворилась, и внутрь заглянула… заглянула и тут же вошла Регина.

– Привет, – произнес Алексей, изо всех сил стараясь казаться спокойным, – давно не виделись. Если ты к отцу, то его нет.

– Я к тебе, – ответила девушка, подошла, обняла его за шею и поцеловала. – Поехали к нам. Отец уже дома. Он так вымотался, что не может даже говорить… Сказал только, чтобы я за тобой сгоняла.

Вдвоем вышли из кабинета. Охранник высунулся из своего окошка и внимательно разглядывал прекрасную блондинку.

– Эдуард Борисович мог позвонить, я бы и сам к вам добрался, – заметил Алексей, открывая входную дверь и пропуская вперед Регину. – Зачем было тебя беспокоить?

– Мне не в тягость. К тому же отец на радостях в баре аэропорта хватанул виски. Дома сразу в душ отправился, чтобы прийти в норму, а мне приказал за тобой…

Они вышли на улицу. Верещагин хотел подойти к своему автомобилю, но Регина потянула его за рукав в другую сторону.

– Поедем на моей. А если ты не любишь, чтобы тебя возили девушки, сам можешь сесть за руль.

Регина протянула ему ключи и показала на «Ауди»-кабриолет.

– Давай!

Оказывается, она все знала про контракт – отец уже долгое время не мог говорить дома ни о чем другом, кроме как о договоре с узбеками. И даже в тот день, когда они с ним заехали на мойку дяди Коли, чтобы помыть машину, Эдуард Борисович уже в сотый раз говорил дочери, как важен этот контракт, и он не знает, что случится с ним, если все вдруг сорвется.

– Неужели дела у фирмы так плохи? – удивился Алексей. – Мне так не показалось.

– Дела у фирмы лучше некуда, а теперь будут совсем замечательные. Просто отца иногда клонит на какой-нибудь теме…

Регина посмотрела на него и вдруг начала улыбаться.

– Что такое? – спросил Леша.

– Ничего.

Она тряхнула головой, продолжая улыбаться, и тут же отвернулась, словно пытаясь спрятать свою улыбку.

– Ты очень изменился, – сказала наконец Регина. И повторила с некоторым недоверием: – Очень! Совсем теперь другой человек. Раньше ты был… не мальчик, конечно, но сейчас – просто как с обложки модного журнала. Если бы я раньше могла представить тебя таким! Разве бы… – Она махнула рукой. – Да чего сейчас об этом!

– Я знал, что мы рано или поздно увидимся.

– А почему ты не приходил и не звонил? Я ждала.

– Мне показалось…

Алексей посмотрел на нее и не стал напоминать, что она сама просила не искать с ней встреч. А потом, через три месяца, когда увидела его в университете, прошла мимо, словно возле факультетского расписания стоял человек-невидимка.

– Ладно, проехали, – буркнул Верещагин.

Теперь он следил за дорогой. Чувствовал на себе ее взгляды, иногда оборачивался, а Регина словно ждала этого и сразу начинала улыбаться. Встречный ветер бил в лицо, трепал ее волосы, и ей приходилось придерживать их. Все это восхищало Алексея, который думал о том, как все изменилось в один момент: его любимая сидит рядом, а совсем недавно он даже не мечтал, что будет вот так, что можно просто оторвать от руля руку и положить ее на плечо девушки. Сейчас – можно. Но он не сделает ничего подобного, чтобы не спугнуть птицу удачи. Сейчас эта птичка сидит рядом – немного капризная и в меру пугливая, как любая удача, прекрасная и желанная. Она притягивает, околдовывает, как будто сама идет в руки, но… может вспорхнуть крыльями и улететь. Да, может. Только теперь Алексей хорошо знал ее повадки и не торопил события.

Верещагин вел машину, полагая, что направляются в ту квартиру, где уже были однажды. Но тут Регина назвала другой адрес, пояснив, что ее семья постоянно живет в загородном доме, а квартира пустует.

Услышав слова о пустующей квартире, Алексей понял, что это не случайная фраза.

Посмотрел на девушку внимательно и кивнул. А Регина не просто улыбнулась в ответ – она рассмеялась. А затем принялась рассказывать:

– Отец целую неделю ходил по дому, разучивал и повторял стихи Омара Хайяма. А вчера вдруг спросил: «Кто такой Бекбулат?» А поскольку я не поняла, повторил: «Ну, Бекбулат, внук Темирхана».

– Улугбек, внук Тамерлана, – поправил Алексей.

– Да-да, потом уж мы с мамой это выяснили. Пришлось шарить по Интернету, чтобы найти то, не зная, что…

Дом стоял в десяти километрах от Кольцевой, окруженный кирпичным забором, среди высоких елей на высоком берегу озера. Рядом стояли такие же прекрасные коттеджи, в которых жили удачливые и счастливые люди. Автомобиль проехал между раздвинувшихся створок ворот, Алесей увидел выложенное брусчаткой место для стоянки, почти не снижая скорости, развернулся и припарковал машину. Поставил ее так, чтобы удобнее было выезжать с территории.

– Лихо! – оценила подошедшая к «Ауди» молодая женщина.

Она была светловолоса и стройна. И чем-то напоминала Регину. Вернее, Регина напоминала ее, потому что женщина оказалась ее матерью.

– Привет, Гиночка, – произнесла она, наклоняясь и целуя дочь.

Потом посмотрела на выходящего из автомобиля Лешу и почти естественно, а может, и в самом деле искренне восхитилась:

– Какой у тебя кавалер сегодня!

Последнее слово немного резануло слух Алексей, но Верещагин решил не придавать ему никакого значения. Все может быть, и вполне возможно, что Регина уже когда-то приезжала сюда с кем-то, но ведь она никогда ничего ему и не обещала.

– Простите, – произнес Алексей, – все так неожиданно, что я не успел даже…

И не успел закончить фразу, потому что Регина достала из багажника огромный букет белых лилий и протянула матери:

– Это тебе от нас.

– Спасибо, – ответила та и снова внимательно посмотрела на Алексея. – Меня зовут Бронислава Витальевна. Но попрошу без отчества. А лучше обращайтесь ко мне, как и все близкие люди, – зовите просто Славой.

– Не перепутай! – улыбнулась Регина. – А то назовешь Броней – станешь врагом на всю жизнь.

– Не перепутаю, – пообещал Алексей, сердце которого сдавило от радости: Регина сказала «на всю жизнь». Неужели…

Из дома вышел Эдуард Борисович, оказавшийся вопреки ожиданиям абсолютно трезвым. Он обнял Лешу и развернул его, словно желая еще раз продемонстрировать жене и дочери:

– Цените! Вот такой парень!

А потом спросил у него:

– Как тебе моя дочь? Вы уже успели познакомиться и поговорить или ехали молча?

– Ты такой наивный, папа… – рассмеялась Регина, шагнув к Алексею и обнимая его за шею. – Мы уже пять лет любим друг друга.

Она быстро поцеловала Лешу и отстранилась, но руки с его шеи не убрала.

– Это правда? – не поверил Сименко.

– Правда, – серьезно ответил Верещагин. – Я уже пять лет люблю вашу дочь.

– О как! – хлопнул в ладони Эдуард Борисович. – А чего стоим тогда? Прошу всех к столу!

Глава 7

Как изменилась жизнь! Еще совсем недавно он мыл чужие машины – не всегда, конечно, собственными руками, хотя и самому приходилось, – он был доволен всем, даже порой работой, потому что не бедствовал. Для счастливой жизни не хватало лишь малости – именно счастья. А точнее – Регины. Многие считают, что отсутствие горя уже счастье. Но как тогда назвать радость, переполняющую теперь все его существо, не дающую дышать спокойно и размеренно, заставляющую звонче и сильнее биться сердце? Ему не хватало воздуха, чтобы надышаться, не хватало слов, чтобы описать то, что распирало его изнутри, хотелось бежать куда-то и кричать от охватившего его чувства. Но Алексей лежал тихо и дышать старался беззвучно, чтобы не разбудить прижимающуюся к нему Регину. Он думал о том, что будет завтра, что будет через два дня, через неделю, месяц, через годы. Если он каждую ночь вот так же будет лежать, ловя ее дыхание, то ничего иного уже не нужно от жизни.

Ужин был долгим и веселым. Быстро стемнело, за лапами елей блестела зеркальная поверхность засыпающего озера, отражавшего лунный свет и зеленые горошины звезд, где-то жалобно жужжал одуревший от одиночества осенний комар, над цветочными клумбами поднимался запах петуний и едва различимая полоска рождающегося тумана. Регина сидела за столом рядом с Алексеем, обнимая его и прижимаясь. Не смущаясь присутствия родителей, она время от времени целовала его и повторяла: «Я тебя люблю!», словно пыталась убедить в этом не отца с матерью, не Лешу, а себя саму.

А потом она поднялась и протянула руку Верещагину. Тут поднялся тоже, и тогда Регина кивнула родителям:

– Вы оставайтесь, а мы пойдем спать.

Сименко с женой переглянулись коротко, но промолчали.

И только когда дочь с Алексеем уже вышли из беседки, Бронислава Витальевна бросила им вслед:

– Спокойной ночи.

Все получилось естественно и просто, словно так и должно было быть. Словно это предопределено было когда-то, очень давно, вполне вероятно, еще до рождения Алексея и Регины. И та первая встреча возле факультета, и вторая на борту плавучего ресторана, и первая их давнишняя ночь, и сегодняшний день, и завтрашнее утро, и вся последующая жизнь – были вписаны кем-то в книгу судеб. Может быть, и конец кому-то известен, но думать об этом сейчас не хотелось – сейчас, когда Лешкино плечо ловило тихое дыхание любви.

– Как хорошо! – прошептала Регина. – Как хорошо, что ты есть.

Она приподнялась над подушкой и поцеловала его в щеку.

– Я сейчас подумала, что могло бы произойти, если бы мы с папой не заехали тогда на мойку.

– А, кстати, с чего вдруг решили? – спросил Леша. – Ведь машина была абсолютно чистой.

– А ты его спроси! Мы ехали, а он вдруг говорит: «Надо бы колесо подкачать». А тут как раз станция техобслуживания. Завернули и увидели мойку, папа заметил, что ворота бокса открыты, и зарулил туда. Когда ты подошел, я, если честно, сразу тебя и не узнала… То есть узнала, но не поверила, что это ты… Я в последнее время часто вспоминала тебя, жалела, что у нас ничего не вышло… Но вспоминала таким, каким помнила: высокий, худенький, скромный мальчик. А тут подходит к машине такой… Реальный, одним словом. Сначала я удивилась: неужели такой парень моет машины? А потом глазам не поверила – ты! Решила, что обозналась, уж совсем другой человек. Но ты двигался, как раньше, и взгляд тот же. А тут еще отец говорит: наверняка розыгрыш какой-то, подобные парни для рекламы снимаются, а не машины моют. И тогда я поняла: это на самом деле ты. И так стало обидно! Потому что подумала: у тебя наверняка кто-то уже есть… Может быть, ты даже женат. А вдруг у вас еще и дети? Чуть не разревелась. А ты… Ты даже не посмотрел на меня!

Регина села в постели и схватила его за горло:

– Так бы и задушила, чтобы никому больше не доставался!

– Успокойся, я и сам не хочу никому, кроме тебя, доставаться.

– То-то, – согласилась она.

Легла рядом, обнимая его.

А через несколько секунда произнесла удивленно:

– Я что-то не поняла, мы так и будем лежать?

Утром долго не вылезали из постели, а потому к завтраку вышли поздно, но Эдуард Борисович с женой дожидались их за столом. Родители просто сидели, молчали, наблюдая, как дочь с Алексеем завтракают.

И все же Сименко не выдержал:

– Что думаете дальше делать?

– А ничего не думаем, – ответила Регина. – Сейчас поедим и отправимся подавать заявление.

– Да, – согласился Верещагин с некоторым опозданием, – сразу после завтрака и отправимся.

Эдуард Борисович быстро поднялся и сжал руки в кулаки.

– Так что же вы молчите, ироды!

Он подошел и поцеловал дочь, потом и Алексея.

– Вот за это спасибо.

Затем перекрестился и неожиданно добавил:

– Слава Аллаху, как говорится.

Бронислава Витальевна тоже дважды очень нежно прикоснулась губами к щекам Алексея и шепнула ему в ухо:

– Я очень рада за вас.

И погладила его по спине.

В ожидании свадьбы жили в городской квартире. Разумеется, одни. Своим родителям Алексей объявил о своей женитьбе вечером того же дня, когда было подано заявление. Заехал домой один, потому что Регина отказалась идти с ним, сказав, что познакомится с его папой и мамой в другой раз, ведь ей надо специально подготовиться к столь важной встрече.

Леша сунул ноги в тапочки, прошел в комнату, где перед телевизором расположился отец. На экране гоняли мяч футболисты. Мать сидела рядом с отцом, делая вид, что ей интересно за ними наблюдать.

– Какие новости? – поинтересовался Алексей.

– Две, как и положено, – ответил отец. – Первая – плохая: наши проигрывают. А вторая – хорошая: они все равно останутся на первом месте. А что у тебя?

– У меня тоже две и обе хорошие: вчера подписали крупный контракт, а сегодня я подал заявление на регистрацию брака.

– Такого не бывает, – не поверил отец, – одна новость должна быть плохой.

– На какую регистрацию? – переспросила мама.

– Наш сын собрался жениться, – спокойно ответил отец, огорченно взмахнув руками. – Ну вот, нам еще один гол закатили!

Он взял пульт и отключил телевизор.

– А теперь поподробнее, пожалуйста. А то некоторые тут не совсем поняли, кто женится и на ком… И вообще, прежде чем подавать заявление, надо попросить согласия родителей…

– С невестой познакомить, – подсказала мама.

– Устроить смотрины…

– Я тебе как-то показывал ее фотографии, – напомнил отцу Алексей, – лет пять назад.

– Не помню, – покачал головой отец. – И потом, на снимках одно, а в жизни совсем другое. Вот у нас в полку был капитан Лысых, так он на всех групповых фотографиях едва ли не самый высокий. А ведь специально во второй ряд вставал и там на подставочку какую-нибудь. В жизни же рост у него метр с кепкой.

– Лысых был пьяница, – напомнила мама.

– Кто пьяница? Лысых? Ошибаешься, родная, Лысых пьяницей не был. Вот за бабами бегал, это точно. Правда, каждый раз неудачно.

Знакомиться с Региной и ее родителями поехали через два дня. Мама заставила отца надеть полковничью форму со всеми регалиями: три советских ордена, два афганских и два российских. Тот пытался сопротивляться, но спорить с женой не умел. Зато на Сименко его вид произвел ошеломляющее впечатление.

– Это все ваше? – негромко спросил бизнесмен.

– Не, – таким же шепотом ответил Верещагин-старший, – это все моей жены: я у нее поносить выпросил.

До этого случился курьез: когда въехали во двор, мама Алексея, увидев сходившую с крыльца Брониславу Витальевну, вздохнула:

– Красивая, конечно, но ей уже за тридцать. Ты бы, Лешенька, возрастом прежде поинтересовался. Хотя, если любишь…

Она очень расстроилась. А когда увидела Регину, следовавшую за матерью, начала смеяться, чем удивила хозяев дома. Алексею пришлось им объяснять, что его мама приняла Славу за невесту. Будущая теща откликнулась шуткой:

– Значит, у меня все еще впереди.

Смотрины затянулись на два дня: комнат для гостей в особняке Сименко было достаточно.

До свадьбы Леша с Региной съездили на две недели в Венецию, а сама свадьба состоялась в дождливый ноябрьский день.

Как раз накануне в Европу ушел последний двенадцатитысячник с узбекским хлопком. Свадебного путешествия не было, хотя Алексей и Регина планировали вылететь в Майами, чтобы уже оттуда отправиться в карибский круиз на самом комфортабельном в мире лайнере. Но поездку пришлось отменить: первое семейное утро молодых началось со звонка Брониславы Витальевны, которая сообщила, что ночью ее мужа Сименко увезли в больницу с обширным инфарктом.

Глава 8

Ковра в кабинете генерального уже не было, как не было и фотографий Бухары и Самарканда, скрещенных восточных сабель, кальяна, кувшина, вазы. Все это Алексей отвез в загородный дом Сименко. Теперь он руководил фирмой, сидел за рабочим столом Эдуарда Борисовича и хотел, чтобы ничто не отвлекало взгляд. Возвращаясь с работы, по дороге домой Верещагин заезжал в больницу к тестю. О делах не говорил, а порой и вовсе заставал больного спящим. Но и в таких случаях не уходил, садился возле его кровати и размышлял. А мысли его были не самыми приятными.

Через день после того, как Алексей принял на себя руководство фирмой, к нему в кабинет вошли двое. Причем появились посетители неожиданно: не было ни звонка, ни предупреждения Кристины. Просто открылась дверь, и порог переступили два незнакомых человека в дорогих костюмах и с помятыми лицами.

Не поздоровавшись, они сразу опустились в кресла, и один из них спросил:

– Ты, что ли, теперь здесь директор?

– Временно исполняю обязанности, – уточнил Верещагин.

– Без разницы, что ты тут исполняешь. Мы хотим с Симы должок получить, а кто заплатит, он или ты, нам по барабану.

Верещагин хотел переспросить, с какого Симы и за что, но в последний момент догадался, что речь идет о Сименко.

– Сколько Эдуард Борисович вам должен?

– Хочешь за него рассчитаться?

– Назовите сумму…

Только сейчас Верещагин понял, что сумма может оказаться значительной, поэтому добавил:

– И я хотел бы посмотреть документы, подтверждающие тот факт, что он брал у вас взаймы.

– Документы будут, только Сима нам должен не две копейки, а все.

– Все – это сколько?

Один из незнакомцев поднял глаза к потолку, а потом обвел взглядом помещение.

– Все, что у него есть. Фирмочка эта, его квартира, дом, жена, дочка – все наше теперь…

– Я еще раз прошу озвучить сумму.

– Ты че, тупой! – закричал второй визитер. – Все – это значит все!

Верещагин сделал паузу и спокойным голосом продолжил:

– А теперь объясняю для самых умных, что «все» тоже имеет свою цену. Я не против того, чтобы вы забрали у Сименко все. Дом, машину, квартиру, фирму… Но после реализации имущества, принадлежащего Сименко, выручка составит миллиона два-три долларов. Вас эта сумма, судя по всему, устраивает? Поэтому я тупо интересовался, сколько вам надо. Но поскольку вы уже определились с суммой претензий, то теперь задаю еще один вопрос – когда и в каком виде хотите получить означенную мною и не опротестованную вами сумму? Что же касается жены и дочки, то Эдуард Борисович вряд ли сможет ими распорядиться, потому что деньги можно получить по расписке, а человека – вряд ли. К тому же мое личное знакомство с УК РФ позволяет сделать вывод: за торговлю людьми в нашем царстве-государстве дают очень много. К тому же дочь Сименко теперь моя жена, а потому зачем вам новые проблемы…

Оба гостя переглянулись и начали рассматривать Алексея.

– Что-то я гляжу, рожа у тебя знакомая, – произнес один. – Мы с тобой в две тыщи третьем в «Крестах» не пересекались?

– Вряд ли, – пожал плечами Верещагин, – если бы мы где-то встречались я бы вас запомнил. Только это все лирика. Давайте о деле…

Долго разговор не продлился. Верещагину показали папку с документами и даже позволили полистать договоры с никому не известными обществами с ограниченной ответственностью на оказание мелких услуг, за которые Сименко обязался выплачивать весьма крупные суммы, а в случае просрочки платежей должен был внести высокие проценты. Что-то Эдуард Борисович по этим договорам платил, потому что присутствовали акты сверки и корешки приходных ордеров…

Верещагин сгреб все документы и отдал в бухгалтерию пересчитать и обозначить существующую на текущий день сумму задолженности. Когда ему принесли листок с расчетами, Алексей положил его перед визитерами, и те, взглянув на итоговую сумму, удивились. Но не особо: вероятно, до этого кто-то другой уже все подсчитал за них.

– Тут и трех лямов нет! – возмутился один.

– Отдадим именно столько, – предложил Алексей. – А если хотите большего, то тогда обращайтесь в арбитраж.

– Мы с Симы и без арбитража получим.

– Сименко сейчас в больнице с обширным инфарктом. Может, выживет, а скорее всего, нет. И тогда вообще никто ничего не заплатит.

– Мы причал вам переуступили, а это знаешь, сколько стоит?

Сошлись на десяти миллионах. Пять Верещагин обещал отдать до Нового года, а пять в январе, чтобы не привлекать внимание налоговых органов к исчезновению со счетов крупных сумм.

Вечером он, как обычно, заехал к тестю. Посмотрел на спящего больного и помчался домой. Регина ждала его с ужином, доставленным из японского ресторана: суши, роллы, васаби и соевый соус. Алексей ел молча, размышляя о том, что неплохо бы перейти на другое питание, более привычное русскому человеку, но как сказать о своем желании жене, чтобы ее не обидеть, не знал. А потому начал издалека – вскользь заикнулся, что у Эдуарда Борисовича долги.

Но Регина только пожала плечами и сказала, что это известно всем. Дом, автомобили – «Мерседес» и кабриолет Регины – куплены в кредит, из банка постоянно звонят и что-то требуют. Она не удивилась и не переживала особо, словно известие к ней никакого отношения не имело, если вообще как-то не касалось. Объяснила очень спокойно:

– Отец говорил, что рабочие и финансовые расчеты это его проблемы, и скоро он рассчитается с долгами. И потом, зачем нам с мамой лезть в его дела? Вот выйдет он из больницы и все решит.

– Вы не должны никуда лезть, – согласился Верещагин, – только не нужно ничего ждать. Я все сделаю.

– Ну и ладно, – кивнула Регина. И вздохнула: – Надо было роллы с икрой взять, а не с лососем – что-то я промахнулась.

Алексей сделал, как и обещал: рассчитался с долгами фирмы и с кредитами, взятыми Сименко для покупки дома и автомобилей. К середине декабря задолженностей у тестя уже не было. Но здоровье его не спешило поправляться. Однажды вечером, когда Верещагин заехал к нему в клинику, больной слабым голосом поинтересовался делами.

– Идут помаленьку, – ответил Алексей.

– Никто не приходил? – совсем тихо спросил Эдуард Борисович.

– Да заходили как-то двое с уголовными рожами. Что-то потребовали, показали какие-то договоры. Я уж, простите за инициативу, рассчитался с ними. Мог бы, конечно, вас дождаться, но ведь они ходить бы стали, от дел отвлекать.

– Как рассчитался? – не понял Сименко.

– Полностью.

Эдуард Борисович сел в постели.

– Хочешь сказать, что я… то есть мы никому не должны? Ты, родной, ничего не путаешь?

– Да вроде нет. Долги, конечно, большие были, но кое-что у нас все-таки осталось.

Тесть встал с кровати и начал расхаживать по палате. Шаг у него был уверенный и твердый.

– Поспешил ты, однако, – покачал головой Сименко. – Ой, поспешил! Я эти долги опротестовать хотел. Может, не полностью, но большую часть отбил бы. Тогда бы у нас приличная сумма осталась бы. На новый уровень поднялись бы: у меня была мечта свой кораблик завести. Поставили бы его на линию, и в будущем году не пришлось бы фрахтовать чужое судно – знаешь, сколько тогда заработали бы… Ведь, если подумать, с хлопком-то случайно получилось. Вдруг в следующем году ничего такого не будет? Всю жизнь, что ли, нам стивидоркой заниматься? Поспешил ты, брат, поспешил… Ну, раз так вышло, пусть. Завтра на работу выйду, проверю все сам, как вы там без меня…

Такая реакция тестя разозлила Алексея. Его рассердило, конечно, не то, что Сименко собирается вернуться в свой кабинет, а то, что теперь ему стало окончательно понятно: бизнесмен симулировал тяжелую болезнь, чтобы не встречаться с кредиторами, а сейчас, когда он утряс за него все вопросы, изобразил неудовольствие от самодеятельности зятя. Причем, скорее всего, Бронислава Витальевна знала о мнимом инфаркте супруга. А вот знала ли Регина?

Верещагин собрался уходить. Эдуард Борисович проводил его до дверей отделения и, прощаясь, спросил:

– Ты обиделся, что ли? Думаешь, я притворялся, лег в больницу, чтобы спрятаться от кого-то? Врачи и в самом деле думали, что у меня инфаркт или типа того… Я ж на вашей свадьбе лишнего хватанул, и ночью мне реально плохо стало… Слава «Скорую» вызвала, сделали кардиограмму, и меня сразу повезли сюда. Я ж еле дышал тогда…

Сименко говорил отрывисто и громко, с раздражением убежденного в своей правоте человека, которого не хотят понять. А Верещагин и не собирался спорить. Он хотел поскорее уехать домой к жене и наконец попросить ее не давать ему на ужин пакетики с китайской или японской едой.

– … Стал бы я здесь почти месяц валяться, кабы здоровым был! – не успокаивался Сименко. – Мне и без инфаркта очень хреново было… Сейчас конец года, надо бабки подбивать, а потом уж мы с тобой расслабимся…

Эдуард Борисович похлопал Алексея по плечу.

– Мы с тобой, зятек, такой корпоративчик устроим! Деньги теперь есть. А самое главное – никаких долгов! Завтра я выпишусь, буду приезжать сюда только на процедуры, а послезавтра жди меня на работе… Нет, лучше я выйду с понедельника.

Верещагин спешил домой и в очередной раз думал о тесте. Что он за человек? Плохой или хороший – не разобрать. Вроде не подлый, но безалаберный и безответственный на все сто процентов, готов обещать все, что угодно, а потом забыть о данном слове. Но открытый и приветливый, доверчивый и смешливый. Он даже жене изменяет с собственной секретаршей не потому, что ему очень нравится Кристина, а потому лишь, что считает – это полагается делать по статусу. Ему хочется казаться крупным бизнесменом, а крупному бизнесмену позволительно все: слабости таких людей лишь продолжение их достоинств.

В понедельник Сименко и в самом деле появился в офисе. Зашел в кабинет, посмотрел себе под ноги, потом на стены.

– Так-то лучше, – признал он. – А то устроили здесь цирк. «Чаша, которую держит рука, грудь красавицы или щека»… Тьфу, даже вспомнить противно. Но ведь сработало!

Алексей уступил ему кресло. Эдуард Борисович опустился в него, потом подпрыгнул на месте два раза, словно проверяя, изменилось здесь что-то или нет. Выдвинул ящик стола, заглянул в него. Потом нажал кнопку селектора.

– Кристина, принеси-ка нам чайку.

Посмотрел на зятя.

– Тебе такой же кабинет с приемной подыщем. Бухгалтерию переселим: у них как раз две смежных комнаты – в одной твоя приемная будет, а во второй твой кабинет. Заведешь себе секретаршу… Тебе положено теперь.

– Не нужна мне секретарша, – попытался отказаться Верещагин, – ко мне посетители приходят крайне редко, да и то без предварительной записи.

– Вот это не дело! Надо, чтобы все было, как у людей. Хочешь или нет, но секретарша тебе нужна. Если честно, я тут с одной уже договорился: она в больнице секретарем главврача работала. Такая, я тебе скажу…

Верещагин покачал головой, но тестя это не остановило.

– Вот только не спорь! – продолжал наседать тот. – Она уже уволилась с прежнего места. Куда ее девать теперь?

Эдуард Борисович задумался, и вдруг его осенило.

– Назначу Юльку офис-менеджером. Денег на это найдем. Главное, долгов уже нет…

Ночью Регина спросила:

– Ты не обиделся, что я твою фамилию не взяла? Просто привыкла быть Маневич. И потом, все документы менять не надо – паспорт, диплом, водительское удостоверение… А то была бы такая морока! Кстати, что обозначает твоя фамилия? Это производное от слова «верещать»?

– Не знаю, – сказал Алексей.

– Был такой композитор известный, – вспомнила Регина.

– Художник, – поправил жену Леша. – И не просто известный, а очень талантливый и смелый. Воевал в Туркестане, Георгиевским крестом награжден. Потом на войну с Японией отправился. Погиб вместе с адмиралом Макаровым. Крейсер, на котором они шли, подорвался на японской мине и быстро затонул. Василий Васильевич Верещагин родной брат моего прапрапрадеда. А тот был знаменитым сыроделом и прославился тем, что придумал новый способ производства масла, получив за это медаль Парижской выставки. Масло потом стало самым популярным в России и называлось парижским, но во всей Европе оно было известно как петербургское и считалось лучшим. После революции название изменили: оно стало называться и до сих пор называется вологодским. Тогда почему-то многие наименования решили поменять: популярную до революции марку пива из «Венского» перекрестили в «Жигулевское», то, что теперь именуется докторской колбасой, раньше было… Ты спишь?

Регина молчала. Алексей наклонился и поцеловал жену:

– Спи, моя хорошая.

Глава 9

Вскоре в офисе появилась новая сотрудница. Кабинета ей не выделили, а посадили в приемной рядом с Кристиной. Девушки не понравились друг другу с первого взгляда, хотя фигурой и ростом были очень похожи: обе высокие, с большим бюстом и полными ляжками – очевидно, этот стандарт привлекал Сименко. Только Кристина после визита узбеков снова стала брюнеткой, а у Юли волосы оказались медно-рыжими с лиловым отливом при электрическом освещении.

Появление в ее вотчине второй работницы ошеломило секретаршу Эдуарда Борисовича. Сначала Кристина молчала и даже решила не отвечать на звонки. А потом, поняв, что новая сотрудница тоже не собирается этого делать, зашла в кабинет Сименко и попыталась у него выяснить, кто главнее – личный помощник генерального или офис-менеджер, по ее мнению, вовсе не нужный.

– У вас все равны, – ответил Эдуард Борисович, – а главный здесь я. Так что иди и делай то, что делала раньше.

Кристина вернулась за свою стойку, по-прежнему стараясь не замечать конкурентку, но когда генеральный пригласил в кабинет не ее, задумалась. После второго за час вызова Юли задумчивость Кристины привела к тому, что она поняла – с ней хотят расстаться.

Конец года приближался стремительно, и хотя год оказался очень успешным для генерального директора, в самой фирме ничего не изменилось: оклады никому не повысили. За исключением разве что Верещагина. Коллектив ожидал премий к Новому году и гадал о пределах щедрости Эдуарда Борисовича. О сумасшедшей прибыли знали все, а вот куда она делась – только строили догадки. Хотя новый автомобиль Сименко не приобретал, а Алексей по-прежнему приезжал на работу на своем «Пассате».

Эдуард Борисович рассчитывал на то, что прибыль от узбекского контракта будет около полусотни миллионов. Но она оказалась значительно меньше, а после уплаты всех налогов и личных долгов генерального денег оставалось совсем немного – только на то, чтобы дожить до начала следующей навигации. Пару раз Алексей звонил в Ташкент и беседовал с Али, интересуясь планами на будущий год, но тот каждый раз отвечал: «Время покажет». Однако в том, что узбекская сторона осталась очень довольна сотрудничеством, не сомневались ни Алексей, ни, тем более, Сименко, который уже строил прожекты, просматривал лоты аукционов, где выставлялись на продажу арестованные за долги суда.

– В следующем году купим то, что подешевле, – делился он своими размышлениями с Верещагиным, – желательно с горизонтальной загрузкой. Может, какой-нибудь контейнеровоз присмотрим – тоже без работы стоять не будет. А еще через годик – я не я буду! – приобретем круизный паром. Мы его на Карибы поставим. Устроим рекламную кампанию, чтобы все знали, где можно лучше всего и недорого оттянуться. Я туда же переберусь жить. Оборудую себе в надстройках на верхней палубе апартаменты – за окнами не озеро какое-то, а океан, на берегу не елки-палки, а пальмы… Опять же мулатки… Тут тебе и Барбадос, и Ямайка, и Гаити с Доминиканой. Знаешь, как я море люблю! А ты тут за фирмой присматривать будешь, я тебе полностью доверяю…

Эдуард Борисович так мечтал о море и карибских женщинах, что приказал Кристине и Юле записаться в солярий. Новая сотрудница возражать не стала, а Кристина потребовала, чтобы начальник оплатил ей абонемент.

Корпоратив по случаю встречи Нового года решено было провести в особняке на Каменном острове. То есть это решение принял лично Сименко, ни с кем не советуясь. Кристина от имени начальства объявила всем сотрудникам, что каждый может привести мужа, жену или иного спутника, но только одного. Если у кого-то есть две кандидатуры и этот человек не может сделать выбор, то таковой сотрудник пусть вообще на корпоративе не появляется. Кого секретарша имела в виду, понять было сложно, но, произнося последнюю фразу, она пристально смотрела на генерального директора.

Бронислава Витальевна присутствовать на празднике наотрез отказалась, сославшись на то, что там будут незнакомые ей люди, причем совершенно ей не интересные, а смотреть на то, как сотрудники со своими семьями налегают на дорогое шампанское и черную икру, ей не хочется. А если у нее возникнет желание пообщаться с Дедом Морозом, то она всегда сможет вызвать его на дом – хоть со Снегурочкой, хоть верхом на олене. Регина, присутствовавшая при этом разговоре, рассмеялась. Но когда вернулась вместе с мужем в городскую квартиру, неожиданно заявила, что тоже не хочет идти. Ее внезапное решение Верещагина удивило и расстроило. Но спорить и убеждать жену он не стал.

Однако утром того дня, когда должен был состояться корпоратив, Регина, потягиваясь в постели, сказала:

– А может, и пойду. Просто погляжу, с кем там мой папашка любовь крутит.

Верещагин опять удивился и поинтересовался у супруги, откуда у нее такие мысли о собственном отце. Она пожала плечами и заметила, что мать точно знает об изменах Эдуарда Борисовича и относится к этому спокойно, считая, что все мужчины одинаковы и пытаться перевоспитать их – пустое занятие.

Корпоратив был назначен на последний рабочий день, дабы каждый мог порадоваться празднику по меньшей мере дважды – с трудовым коллективом и с семьей. Алексей с утра находился офисе, а Регина целый день собиралась на торжество. Однако, когда Верещагин заехал домой, жена все еще не была готова. Ему пришлось ждать ее возвращения из парикмахерского салона, а потом вытерпеть длительный процесс переодевания.

В особнячок на Каменном острове они прибыли с некоторым опозданием, когда все собравшиеся сидели за столами и было уже произнесено несколько тостов. Тут же не в меру разгоряченный Эдуард Борисович поручил Алексею произнести очередной тост, и Верещагин предложил поднять бокалы за любовь и процветание в наступающем году. Все закричали: «Ура!» Но радовались не все: Кристина и Юля, которых посадили друг напротив друга неподалеку от генерального директора, смотрели прямо перед собой с ненавистью: обе пришли в почти одинаковых платьях – коротеньких, с открытыми спинами, на бретельках. Только у Кристины туалет был черный, а у Юли серый с перламутром. И к тому же обе явились без кавалеров.

Между столиками сновал тамада и постоянно шутил. Не всегда удачно, впрочем.

– А зачем посреди зала шест? – вдруг спросила Регина, ни к кому не обращаясь.

– Господа, – вдруг закричал тамада, – я пригласил вас сюда, чтобы сообщить пренеприятное известие: к нам едет….

– Ревизор! – разом крикнули работницы бухгалтерии.

И переглянулись.

– Еще есть предположения? – поинтересовался ведущий вечера. – Кто угадает, получит приз.

И тут же со всех сторон посыпалось:

– Премия!

– Партия хлопка!

– Президент Узбекистана!

– Машина с подарками!..

– Почти угадали! – перекричал всех тамада. – Итак, даю подсказку – тот, кто сейчас прибудет, прилетит не на голубом вертолете, но почти…

Все призадумались, а потом чей-то робкий женский голос спросил с надеждой:

– Филипп Киркоров?

Ведущий вечера вскинул руку, и зал охнул. Но тамада, уже готовый, как все полагали, объявить победителя конкурса, опустил руку и вздохнул:

– К нам едет Дед Мороз.

Тут же заиграла мелодия всем известной детской песенки, собравшиеся обернулись к двери, и оттуда появился высокого роста Дед Мороз с мешком за спиной. В зале наступила тишина, потому что все уставились на Снегурочку. Потом раздались дружные мужские аплодисменты – Снегурочка была облачена в чрезвычайно короткую шубку и вообще оказалась стройной мулаткой.

Алексей вышел из-за стола и направился к выходу.

– Ты куда? – спросила его Регина.

– Воздухом подышу, – объяснил он, – в зале очень накурено.

Верещагин стоял на крыльце особняка. С неба медленно опускались хлопья мягкого снега. Алексею вспомнилось, каким замечательным оказался уходящий год, и пришла мысль, что следующий принесет еще больше счастья…

Открылась дверь «Мерседеса» Сименко, из машины вышел высокий парень в расстегнутой куртке и подошел к крыльцу.

– Ну, чего там? – спросил он. – Скоро все закончится?

– Только началось, – объяснил Верещагин, не понимая, с кем разговаривает.

– Блин! – расстроился парень. – Мне что, тут до утра куковать? Меня ваш босс нанял его домой отвезти, ну и прикрыть в случае чего.

Парень немного распахнул куртку и показал кобуру у себя под мышкой.

– У вашего босса проблемы, что ли?

– Да вроде нет никаких.

– Значит, для солидности заказал, – успокоился телохранитель. – Сейчас многие так делают. Некоторые так сразу два джипа заказывают, чтобы спереди и сзади прикрывали.

– Может быть, вы есть хотите?

– Не, – покачал головой парень, – у меня есть термос с кофе и бутерброды. Жена приготовила. Чем вас тут пичкают, я не знаю, а рисковать не могу: вдруг в самый ответственный момент живот прихватит?

Алексей вернулся в зал, где в тот момент проходил какой-то конкурс. Несколько сотрудников и сотрудниц бегали под музыку вокруг выставленных в центре зала стульев, потом музыка внезапно обрывалась, и надо было каждому опуститься на стул. Однако количество стульев было ограничено, на всех их не хватало, и тот, кто оставался стоять, из участия в конкурсе выбывал. Каждый пытался победить, толкал других, пытался занять место в прыжке и не всегда попадал на сиденье… И все это делалось с напряжением и с самым серьезным выражением на лицах. Остальной народ хохотал.

Победила главный бухгалтер Анжела Борисовна, которая, оставшись наедине с сотрудником отдела снабжения, перед тем, как заиграла музыка, громко произнесла:

– Только попробуй прыгнуть на стул: я тебя, гадина, без премии оставлю!

Загремела музыка. Сотрудник отдела снабжения не стал никуда бегать, а главный бухгалтер подошла к единственному оставшемуся стулу, поправила прическу и, когда музыка смолкла, медленно и с достоинством опустилась на сиденье. Ей вручили приз, упакованный в полиэтиленовый пакет с рекламой секс-шопа. Главный бухгалтер достала из него коробочку, развернула… и то, что предстало ее взору, повергло Анжелу Борисовну в ужас. Не всем удавалось разглядеть, что же ей вручили в качестве приза, но победительница громко возмутилась:

– Это что ж такое? Что вы мне подсунули?

И с размаху ударила призом по макушке ведущего вечера.

Эдуард Борисович оглушительно засмеялся. Только сейчас Алексей заметил, что рядом с ним сидит Юля.

Суета и смех в зале наконец смолкли.

– Минуточку внимания! – попросил тамада. – Скоро произойдет главное событие вечера. Нервных просим удалиться, а все остальные наполните свои рюмки, бокалы, стаканы. Предупреждаю, мужчины пьют коньяк или виски, а дамы все остальное. Мужчины пьют стоя, а прекрасные дамы до дна.

Некоторые мужчины и в самом деле начали подниматься, но их спутницы, почувствовав какой-то подвох, принялись дергать их за рукава пиджаков, усаживая обратно.

– За прекрасных дам! – провозгласил ведущий.

Все выпили, а тамада обратился к залу:

– Знаете, чем сказка отличается от жизни? – И не дожидаясь, ответил: – В сказке принц в первую брачную ночь целует лягушку, отчего она превращается в красавицу, а в жизни после первой брачной ночи прекрасная принцесса становится жабой.

И тут же погас свет. Погас так внезапно, что некоторые женщины вскрикнули. Вспыхнули прожекторы, высвечивая лишь небольшой круг возле шеста. Раздались оглушительные звуки саунд-трека всем известного фильма, на сцене появился еще один круг света, и в нем возник Дед Мороз с микрофоном в руках.

– Шляпу можешь не снимать! – прозвучал из темноты голос ведущего.

А Дед Мороз поднес к губам микрофон и голосом Джо Кокера запел:

– You can leave your hat on…

К шесту прыгнула темнокожая Снегурочка, схватила его рукой и дважды прокрутилась вокруг. Потом подпрыгнула и, перевернувшись вниз головой, сделала еще один оборот. Медленно сползла вниз, встала на ноги и расстегнула верхнюю пуговку своей шубки.

Зал охнул одновременным восхищением мужских голосов.

– Пойдем отсюда! – сказала Регина, поднимаясь с места.

Она потянула Алексея за рукав, предполагая, что тот хочет остаться, но Верещагин еще раньше встал из-за стола. Вдвоем они быстро двинулись к выходу.

– Если б я раньше знала… – возмущалась на ходу Регина. – Не корпоратив, а дешевка! Мальчишник для дебилов! Надеюсь, ты к этому не приложил руку?

За их спинами в такт мелодии громко аплодировал стриптизерше воодушевленный Эдуард Борисович.

В фойе, вцепившись друг дружке в волосы, стояли Кристина и Юля. Каждая тянула голову соперницы к полу и пыталась раскачать при этом. Со стороны могло показаться, что два борца, схватившись в смертельной схватке, зачем-то трясут головами.

– Мерзость! – выдавила Регина, проходя мимо.

– Вы уже уходите, Регина Эдуардовна? – задыхаясь от усилий, поинтересовалась Кристина. – Счастливого пути.

– С наступающим! – не выпуская из рук волосы Кристины, прохрипела Юля.

На перилах крыльца сидел нанятый Сименко телохранитель и пил кофе из крышки термоса.

– Долго еще? – спросил он.

Регина пролетела мимо, а Верещагин ответил:

– До утра.

Остановившись возле «Пассата», Регина поинтересовалась:

– Надеюсь, ты не много пил сегодня?

– Два бокала шампанского, – ответил Алексей.

– Заведи себе водителя, – посоветовала она, ныряя в салон.

Верещагин посмотрел на жену и удивился выражению ее лица: оно было злым, словно Регину только что смертельно обидели. Всю дорогу до дома она молчала и, только когда остановились у парадного, попросила:

– Славе ничего не рассказывай. Будет интересоваться, скажи, что просто посидели, поели и разошлись…

Они поднялись домой. Регина скинула шубу и сбросила сапоги. Потом уселась в кресло и вдруг рассмеялась.

– Ну слава богу, – успокоился Верещагин, – отошла наконец.

– Нет, ну просто смешно! Я готовилась, как дура, думала, что все восхитятся, какая у тебя красивая жена. А ни одного комплимента ни от кого не услышала.

– Ты и без комплиментов у меня самая красивая, – произнес Алексей, наклоняясь к Регине, чтобы поцеловать ее.

Но та отстранилась.

– Поезжай туда и вытащи отца, а то он, кажется, совсем голову потерял – кабы чего не натворил.

– У него нанят на сегодняшнюю ночь водитель-охранник.

– Я о другом…

Алексей отсутствовал полтора часа, но за это время празднование перешло на новый уровень веселья. Когда Верещагин вошел в фойе, до него донеслись два женских голоса, распевающих громко и фальшиво:

Парней так много холостых,

А я люблю женатого-о!!

За столом в обнимку сидели и орали песню пьяные Кристина и Юля. Бретелька на плече Кристины была оторвана, декольте сползло чуть не на живот, но секретарша не замечала этого. По ее щеке и по груди тянулись четыре багровых следа от ногтей. А под глазом Юли светился огромный лилово-черный «фонарь».

Девушки закончили петь. Юля, правда, пыталась начать новую песню и закричала:

Ой, цветет калина в поле у ручья…

Но Кристина не поддержала ее. Личный помощник генерального директора посмотрела на Алексея и обрадовалась:

– О, кто к нам пришел! Алексей Васильевич, давайте с вами выпьем все втроем на будер… на брудершефт!

Но в этот момент загремела музыка, из-за столов начали выходить пары.

Верещагин оглядел зал и не увидел Сименко.

– А где Эдуард Борисович?

– Так он в номере на втором этаже, – объяснила Юля. – Босс пожелал отдохнуть, и мы его туда отнесли.

Она посмотрела на Кристину и подмигнула ей подбитым глазом.

– Здорово мы его там…

И обе начали смеяться, словно им была известна какая-то тайна, которую надо скрывать, а сил это делать уже не осталось.

Кристина обхватила рукой Юлину шею, притянула ее к себе и посмотрела недавнему врагу в глаза.

– Дай я тебя поцелую, подруга!

Обнявшись, девушки поцеловались долгим пьяным поцелуем.

Алексей поднялся на второй этаж, заглянул в номер и увидел тестя лежащим на кровати со спущенными до колен брюками. Рубашка на нем была задрана, а на голом волосатом животе красовался неестественно огромный, нарисованный губной помадой след поцелуя.

Алексей зашел в ванную, намочил полотенце и, вернувшись к кровати, начал смывать помаду. Сименко очнулся, не открывая глаз, попытался помешать, а потом начал хихикать, как от щекотки.

– Не надо, девчонки! – просил он между смешками, ловя руку Алексея. – Ну, не надо! Мне холодно. Сейчас полежу немного… Отстаньте! Кристина, кофейку принеси…

Глава фирмы так и не понял, что рядом был только Верещагин.

Народу в зале оставалось совсем немного. Почти никто не танцевал, возле шеста на дрожащих ногах стояла одинокая пара: Юля держалась за Кристину, а та, чтобы не упасть, схватилась руками за шест да еще пыталась пританцовывать при этом.

– Алексей Васильевич! – крикнула Кристина. – Вы, небось, тоже на этой Снегурке зависли? Вот смотрите – я вам щас еще лучше покажу. Оп!

Секретарша вскинула вверх ногу, и тут же обе девушки с грохотом рухнули на пол. Но танцующие вокруг люди даже не обернулись, продолжая веселиться сосредоточенно и через силу.

Верещагин оделся и вышел во двор. Подошел к «Мерседесу» Сименко, открыл дверь. Охранник клевал носом.

– Че? – встрепенулся парень. – Едем?

– Еще часок подожди, – попросил Алексей, – потом поднимись на второй этаж, помоги клиенту прийти в себя, грузи его и увози.

Глава 10

Утром его разбудил телефонный звонок. Сначала Алексей подумал, что это будильник, и сел в кровати. Но потом вспомнил, что на работу идти не надо. Хотел лечь снова, но звонки продолжались. Он посмотрел на часы – половина девятого. И только тогда снял трубку, услышав незнакомый мужской голос:

– С кем я говорю? – услышал он в трубке мужской голос.

– С Верещагиным, – ответил Леша. И поинтересовался: – А вы кого рассчитывали услышать?

– Это из отдела полиции, следователь Лаптев, – представился звонивший. – Вы имеете какое-нибудь отношение к Эдуарду Борисовичу Сименко?

– Я его зять.

– Тогда постарайтесь прямо сейчас подъехать к нам…

– Нельзя ли в другой комнате говорить? – пробормотала рядом сонная Регина.

Алексей вышел из спальни.

– А почему такая необходимость? – спросил он собеседника. – Неужели Эдуард Борисович что-то натворил?

– Приезжайте и все узнаете.

– Какой мне смысл мчаться куда-то? – попытался отговориться Верещагин. – Я лег под утро, не выспался…

– Приезжайте! – не дал ему договорить следователь Лаптев. – На вашего тестя совершено покушение.

– Как покушение? – не поверил Верещагин. – Он жив?

– К сожалению, нет, погиб на месте. Так что поторопитесь.

Около пяти утра машину дорожно-патрульной службы остановил владелец «шестерки», занимающийся частным извозом, и сообщил, что в трехстах метрах на газоне стоит «Мерседес» с разбитыми стеклами и пулевыми отверстиями на дверцах.

Полицейские подъехали и обнаружили за рулем автомобиля тяжелораненого водителя-охранника, а рядом с ним убитого на переднем пассажирском кресле мужчину. По найденным при последнем документам работники прибывшей оперативно-следственной бригады установили личность погибшего. Обстреляли «Мерседес», судя по числу попаданий в него, из двух автоматов. Сименко умер мгновенно – на его теле было обнаружено двенадцать ран, четыре из которых оказались смертельными. Водитель, судя по всему, попытался уйти от нападавших, но не смог. Ему только удалось остановить машину, выскочившую на заснеженный газон. Добиться от парня какой-либо информации не представлялось возможным – он скончался.

Алексей сидел в кабинете следователя Лаптева, отвечал на вопросы и не мог поверить, что Эдуарда Борисовича больше нет. Он не понимал, почему произошла трагедия, кому понадобилось убивать, в сущности, безобидного Сименко.

– Враги у него были? – спрашивал Лаптев.

– Вряд ли. По крайней мере, мне об этом ничего не известно. А Эдуард Борисович не умел что-либо скрывать.

– Друзей у него было много?

– Тоже вряд ли. Знакомых, с кем он поддерживал отношения и встречался время от времени, множество, но он был семейным и очень домашним человеком. Жена и дочь для него всегда стояли на первом месте.

– Сименко был богатым человеком?

– Не особо, – ответил Верещагин после некоторого раздумья. – Деньги приходили к нему, но он не умел управлять ими: тратил на то, что считал необходимым купить в первую очередь – загородный дом, дорогой автомобиль, бриллианты жене и дочери… Тратил Эдуард Борисович больше, чем зарабатывал, и это могло ввести кого-то в заблуждение.

– У него имелись долги?

– Не так давно – да, но он их погасил полностью. И ему никто не был должен. В личной жизни Сименко был человеком открытым – с чужими женами в связь не вступал.

– То есть вы хотите сказать, что внебрачные связи у него все-таки были?

Верещагин подумал, а потом решил ответить на вопрос, рассудив, что следователь так и иначе все узнает. А если он не скажет об этом сейчас, потом его молчание могут посчитать за попытку ввести следствие в заблуждение.

– Возможно, он спал со своей секретаршей, но я, как принято говорить в подобных случаях, при сем не присутствовал. Однако у секретарши нет ни обманутого мужа, ни оскорбленного жениха. Для нее связь с начальником означала всего лишь возможность ничем не заниматься на работе и время от времени получать подарки от шефа.

Следователь положил на стол перед Алексеем фотографию.

– Вот что мы обнаружили на его спине уже в морге.

На снимке была запечатлена четко читаемая надпись крупными буквами:

Бронечка! Спасибо тебе за Эдика. Он у тебя просто чмоки чмоки вау)))

– Как вы это объясните? – спросил следователь. – Может быть, почерк знакомый? Кстати, эксперт сказал, что надпись сделана карандашом для подводки глаз.

– Вчера был корпоратив. Сименко перебрал немного, и его подняли в номер с кроватью. Думаю, пока он спал, туда пробралась не очень трезвая секретарша. Как мне кажется, именно она отправила это послание жене Сименко.

– То есть вашей теще? – уточнил следователь.

– Моей теще, – кивнул Алексей, – Брониславе Витальевне.

– Весело живете, – усмехнулся полицейский.

– Жили, – уточнил Верещагин.

– Кому принадлежит предприятие? Кто из основных акционеров более всего заинтересован в смерти Сименко?

– Эдуард Борисович был единоличным владельцем фирмы. Теперь, я полагаю, акции в равных долях унаследуют жена и дочь, если не найдется других наследников.

– То есть вы сами никаким боком?

– Если новые владельцы посчитают нужным уволить меня, то получается, мне смерть Сименко совсем не выгодна.

– А если назначат генеральным?

– Тоже не слишком выгодно, потому что ответственности больше.

– Кто крышует бизнес вашего тестя?

– Точно не знаю, но когда Эдуард Борисович находился в больнице, две криминальные личности посетили меня. Муса и Лопата, если вас интересуют их имена.

– Что требовали?

– Возврата долгов. У них на руках были документы, свидетельствующие о том, что Сименко должен некоторую сумму…

– Сумма была большая?

– Очень. Но не смертельная для предприятия. А потому я распорядился выплатить их. Эдуард Борисович потом признал, что я поступил правильно. Кредиторы выдали мне письменное свидетельство о том, что претензий к фирме и к Сименко лично не имеют.

– Можете обозначить суммы?

– Могу, но не буду. Захотите проверить – зайдите в нашу бухгалтерию, там вам покажут все документы. Сделки были чистыми, хотя и немного странными, договоры были подписаны за пять лет до моего прихода в фирму Эдуарда Борисовича.

Беседа уже длилась почти два часа, когда Верещагину позвонила жена и спросила, куда он пропал. Алексей не знал, что ответить, хотел попросить ее перезвонить попозже, но все же признался, что находится в отделе полиции.

– Что ты там забыл? – удивилась Регина.

Верещагин прикрыл трубку рукой и посмотрел на следователя.

– Что жене сказать?

Следователь молча пожал плечами.

Алексей не знал, что говорят в подобных случаях. Он представил себе Регину, лежащую в постели, которая думала, вероятно, что муж находится дома, надеялась, что тот принесет ей в постель завтрак, позвала его, не услышала ответа и тогда набрала номер мобильного…

Врать что-либо, да еще в присутствии постороннего, не хотелось.

– Дело в том, что твоего отца больше нет.

– Где его нет? – спросила Регина. – Меня мама разбудила и сказала, что папа дома до сих пор не появился и по телефону не отвечает.

– Эдуард Борисович не может ответить, – вздохнул Алексей и понял, как глупо прозвучала эта фраза, потому что дальше надо говорить Регине, что случилось с ее отцом.

Он снова посмотрел на следователя, а тот с отсутствующим видом начал проверять свои записи.

– Эдуарда Борисовича застрелили, когда он домой с корпоратива возвращался, – произнес Алексей тихо.

– Этого не может быть, – удивленно отозвалась Регина. – Они там ничего не напутали?

– Я видел его машину. Водитель тоже погиб.

Леша молчал и не отключал телефон, держал мобильник возле уха и слышал, как далеко-далеко очень тихо плачет его жена.

Верещагин заскочил домой лишь затем, чтобы захватить Регину. Вместе они отправились к Брониславе Витальевне и застали ее с распухшим от слез лицом, но удивительно спокойную.

– Ну все, – сказала та, увидев зятя, – теперь ты один мужчина у нас остался. Вся надежда только на тебя.

На что, собственно, надеялась теща, Верещагин не понял, а переспрашивать или уточнять у Регины не стал. Он позвонил своим родителям, и те сразу приехали. Мама сразу пошла на кухню, а отец, как мог, успокаивал Брониславу Витальевну.

– Я-то смертей на своем веку насмотрелся. В войне, правда, никакого смысла нет, узаконенное убийство, и все. Но там гибель людей хоть как-то можно объяснить, а в мирное время – вообще непонятно, зачем это надо…

– Почему его? – недоумевала Бронислава Витальевна. – Он ведь как ребенок был, всему верил. Прочитал тут стихи какие-то, и втемяшилось ему в голову, что к жизни надо относиться, как к взятой напрокат вещи. А раз напрокат, то за нее надо платить… Пару дней назад спать уже лег и вдруг спрашивает, не меня, а просто: «Что будет, если я умру, а там выяснится, что я за жизнь еще не расплатился? Как с меня там будут получать?» До того разволновался, что попросил меня рюмку виски принести. Я, конечно, отказалась, тогда он сам пошел и на кухне полбутылки выхлестал… Мне, когда с ним познакомилась, семнадцать только исполнилось. А потом я ему сказала по телефону, что беременная, и он так испугался, что трубку бросил. Набираю снова его номер – не отвечает. Потом приехал ко мне и умолял не рассказывать ничего родителям. Обещал на мне жениться, как только школу закончу. Мне, правда, оставалось-то всего два месяца. Очень скоро выяснилось, что я по дурости ошиблась… Эдик обрадовался и даже признался, что собирался к тому времени в плавание уйти. Мне так обидно стало! Я заплакала, и тогда он потащил меня домой и заявил моим родителям, что мы любим друг друга. Отец мой хотел драться полезть, но ничего не получилось – мой папа невысоким был. Эдик его на голову выше. Ну а потом он начал нам из-за заграницы возить модные тряпки, вещи разные, родители мои его вообще обожать стали…

Хоронили Сименко сразу после Рождества. Народу на кладбище собралось много: весь коллектив «Сименко интернешнл», несколько сокурсников Эдуарда Борисовича по Морской академии. Появились даже те двое авторитетов с охраной, которым еще совсем недавно была должна фирма. Верещагин подошел к ним, выслушал соболезнования и поинтересовался о том, что им известно об убийстве его тестя.

– Мы уже поспрашали кого можно, – ответил Лопата. – По портовым делам к нему никаких претензий. Нам он тоже не должен. И вообще, это не наши, в смысле, не из города люди сделали: у нас так давно никто не работает, чтобы шмалять из автоматов прямо на улице. Ну, там снайпера снарядить или машину взорвать, это могут, а чтоб вот так внаглую… Муса тоже справки навел у кавказских, – никто ничего не знает.

– Если бы знали, ведь все равно не сказали бы, – усмехнулся Алексей.

– Нет, конечно, – согласился Муса, – но сейчас я правду говорю, мамой клянусь. Кстати, мои ребята тут на кладбище ментов засекли: топчутся в стороне и снимают все потихоньку на камеру. Ты у них спроси, кого они здесь пасут.

Верещагин ничего ни у кого не стал спрашивать, но через два дня Лаптев сам приехал к нему в офис. Заглянул в кабинет генерального, где уже сидел Алексей, попросил дать команду бухгалтерии, чтобы не препятствовали ему посмотреть те самые документы, о которых они говорили при первой встрече. Следователь обвел взглядом кабинет и вышел. Через полчаса вернулся и попросил уделить ему пару минут.

– Что-нибудь удалось узнать? – поинтересовался Верещагин.

Лаптев покачал головой.

– Если вас интересует имя убийцы, то мне оно неизвестно. А что касается версий, то их несколько. Только я их озвучивать не буду.

– Да и так ясно: коммерческая деятельность, личная жизнь, еще возможна месть за какие-то старые прегрешения…

– У вас в приемной две девушки за стойкой и обе со следами побоев: у одной царапины на лице, у другой бланш под глазом. Вы не против, если я полюбопытствую, при каких обстоятельствах ими получены легкие телесные повреждения без причинения ущерба для здоровья? И кто постарался?

– Конечно, спросите. Однако я и сам могу сказать: травмы они получили, подравшись друг с другом на глазах коллектива. Свидетелей не один десяток. Надпись на спине Сименко делали обе. Диктовала Юля, писала Кристина – так они мне рассказали. Тот карандаш я у Юли изъял.

Алексей выдвинул ящик стола, достал оттуда карандаш для подводки глаз и положил перед следователем.

Лаптев покачал головой.

– А мне он зачем? Это же не орудие убийства.

Следователь замолчал. Верещагин не понимал, зачем тот сидит перед ним, ничем не интересуется, не задает вопросы. Попросил пару минут, а прошло уже три, разговор же пока не начинается. Наконец Лаптев поднялся и направился к двери. И, словно вспомнив о чем-то, остановился.

– Будьте поосторожнее, – попросил он. – Всякое в жизни бывает…

– Тогда уж договаривайте, – попросил и Алексей. – Если вам что-то известно…

– Я уже говорил, что мне ничего не известно. Однако и вы не можете сказать, что стало причиной или поводом для убийства вашего тестя. Наверняка имеются вещи, которых вы не знаете. Или которые от вас скрывались. Например, есть ли у вашей тещи любовник… И с кем общалась Регина Эдуардовна до того, как стала вашей женой. Возможно, корни произошедшего там, хотя близкие вам люди и сами ни о чем не догадываются.

Лаптев ушел. В приемной, правда, поговорил совсем немного с Кристиной и Юлей, но потом вышел из офиса. Алексей наблюдал в окно, как следователь идет по снегу к проходному двору, чтобы сократить путь до метро. Мужчина, держа под мышкой портфель, брел медленно, никуда не торопясь. Кто-то из прохожих случайно зацепил его, Лаптев отступил в сторону, а потом продолжил путь в том же размеренном темпе.

Люди без автомобиля, возможно, самые счастливые – им некуда спешить, и у них есть время подумать.

Глава 11

За пять с половиной лет со дня их первой встречи у него были другие девушки, а у Регины наверняка были мужчины, но он ничего не знал о них. И не хотел знать. Алексей никогда не пытался взять ее мобильник и проверить список звонков или заглянуть в записную книжку. На их свадьбе присутствовали незнакомые ему молодые люди, но все они были мужьями или знакомыми подруг невесты.

За то время, что они жили вместе, Регина никому не звонила и ни с кем из мужчин не встречалась, по крайней мере, при нем. Когда Верещагин был на работе, жена не сидела, разумеется, дома, куда-то уезжала. Но всегда встречала его вечером. А он в любой момент мог позвонить и проверить, где она находится. И потом, Регина любила и любит его – в этом Алексей не сомневался. А если следователь Лаптев предполагает, что кто-то из ее бывших ухажеров мог убить Эдуарда Борисовича, то это его, следователя, личное заблуждение.

Что же касается интимной жизни Брониславы Витальевны, то о ней Леше ничего известно не было, да и желания узнавать не возникало. Слава выглядела гораздо моложе своих сорока шести, посещала фитнес-клуб, салон красоты – вряд ли по одному этому стоило делать вывод, что у нее есть любовник.

Последние две недели Алексей с Региной жили вместе с ней в загородном доме, и Верещагин не замечал, чтобы кто-то приезжал к теще или она не ночевала дома… Понятно, что у следователя Лаптева свои взгляды и свои методы поиска преступников, но полицейский явно не там ищет… У Брониславы Витальевны не было амбиций стать бизнес-вумен, она совсем не интересовалась делами мужа, его партнерами. Когда ей попалась на глаза телеграмма с соболезнованиями, подписанная «Бачиев», она спросила: «Кто это?»

Через несколько дней после похорон теща попросила Алексея отвезти ее на кладбище. Вдвоем постояли у могилы, усыпанной цветами. Регина ехать отказалась, сказала, что не выдержит и разревется там. А Бронислава Витальевна стояла спокойно, смотрела на фотографию мужа в деревянной рамке. Перед тем, как уйти, вдова взяла эту фотографию, прикоснулась губами к стеклу, а затем поставила на место. Только тогда Алексей заметил в ее глазах влагу, но все же она сдержалась, не расплакалась в голос. Верещагин помог ей дойти до машины, открыл перед ней дверцу, Бронислава Витальевна посмотрела на него и попросила:

– Леша, не бросайте Региночку. Она вас так любит!

Как можно сомневаться в преданности таких женщин?

Хотя, если разобраться, потеря мужа для тещи значит очень многое: она ведь уже забыла, когда в последний раз работала где-то. Эдуард Борисович предлагал супруге место в своей фирме – хотя бы ради будущей пенсии, но Бронислава Витальевна отказалась, даже зная, что муж не заставит ее ходить в офис. На его предложение она ответила, что ей рано думать о пенсии. Да и теперь, оставшись одна, женщина вряд ли начнет думать о трудоустройстве. Во-первых, нет необходимости, она далеко не бедна, а во-вторых, у нее есть дочь и зять, которые всегда помогут. Хотя поможет именно зять, ведь дочь тоже не работает.

Алексей предложил своему отцу перебраться в «Сименко интернешнл». Тот поблагодарил, но сразу отказался, сказав, что фирма справляется и без него. К тому же вакансии там нет, все люди давно работают на своих местах, а для него придется создавать новую должность и придумывать новые обязанности, которые никому не нужны. И потом, все будут знать, что он – отец генерального директора, а потому на особом положении – в коллективе может создаться напряженная атмосфера. Ну и кому это надо?

Леша настаивать не стал. А про себя подумал: возможно, отец просто не захотел быть в подчинении у сына. Что ж, его право.

Тогда Верещагин предложил работу жене. Ему хотелось, чтобы она постоянно была рядом – у нее появится какое-то дело, причем общее с мужем, которое можно будет обсуждать дома, советоваться, принимать совместные решения. У Регины будут цель и интерес к жизни, она отвлечется от грустных мыслей, свыкнется с мыслью о том, что отца больше нет, и вместе с мужем продолжит его дело. Ей не придется сидеть целыми днями дома, болтая по телефону с подругами, выбираясь лишь в парикмахерскую, в дорогие магазины и на встречи с подругами в какой-нибудь ресторанчик, чтобы поговорить о том, что давно уже обсудили по телефону.

Когда он впервые сказал Регине о своем желании, та равнодушно пожала плечами и спросила:

– Зачем? Ты ведь и без меня справляешься прекрасно.

Через день Алексей вернулся к разговору, и она, не отрываясь от телевизионного экрана, на котором канал «Fashion» транслировал очередной, зимний показ мод, кивнула:

– Хорошо, если тебе это надо, я согласна.

Но на следующее утро Верещагин уехал на работу, как и в предыдущие дни, один.

Глава 12

После крещенских морозов наступила оттепель. Поначалу столбик термометра поднялся до отметки минус пять, а потом, осмелев, и вовсе перевалил на плюсовую шкалу. Светило солнце, с крыш капало, и некоторые чрезмерно доверчивые специалисты стали убеждать с экранов телевизоров всех остальных граждан, что глобальное потепление добралось и до нашего региона. Но опытные портовые служащие не верили в преждевременное наступление весны, потому что ранней навигации в принципе не бывает.

Работы в офисе было немного. Сотрудники, разумеется, изображали трудовой энтузиазм, но Верещагина это не трогало – дела-то все равно не было. Однажды он позвонил Бачиеву, но трубку снял Али, который на вопрос, будет ли в этом году поставка хлопка, ответил уклончиво: «Возможно».

Через день Али позвонил сам. Вероятно, он доложил Бачиеву о том, чем интересовался Алексей, и тот распорядился дать более полную информацию. Али извинился за предыдущий короткий разговор, объяснил, что в тот момент не мог говорить, потому что у него как раз были переговоры. Затем сообщил: в Узбекистане самая настоящая весна, все расцветает, особенно девушки, а поставки хлопка будут обязательно. Возможно, даже в бо́льших объемах. А перед тем как попрощаться, пригласил в гости.

Известие о новом вероятном сотрудничестве порадовало Алексея, хотя и не особенно. Почему-то он и не сомневался, что именно так и будет. Можно было бы уже сейчас заключать договор на фрахт, но предстояло еще согласовать с узбеками график отгрузки, а значит, в Узбекистан надо лететь не просто так, для отдыха, а для работы. Верещагин размышлял об этом, направляясь домой – в городскую квартиру, куда они с Региной вернулись на днях. Особо не спешил – зимний, но похожий на весенний день радовал солнцем, за окном «Пассата» мелькали счастливые, радующиеся теплу люди и грязные от растаявшего снега автомобили.

Поток машин замер перед очередным светофором, правая полоса была свободна, и Алексей вырулил туда, предполагая, что успеет к зеленому сигналу, чтобы первым уйти с перекрестка. Невольно посмотрел на тротуар и увидел девушку, которую окружили трое парней, стоявшие слишком близко, словно прикрывая ее своими телами. Верещагин уже проскочил мимо, но в последний момент, увидев, что один из троицы схватил девушку за воротник дубленки, резко затормозил и сразу включил задний ход, едва не столкнувшись со следующей за его «Пассатом» машиной. Выскочил наружу и кинулся на тротуар. Теперь у него не было сомнений, что к девушке пристали уличные грабители. Когда Алексей подбежал, девушка уже лежала на мокром асфальте, один из парней стаскивал с нее коротенькую дубленку, второй держал маленькую дамскую сумочку и рылся с ней. Всем им на вид было едва ли больше восемнадцати, и у всех одинаково выбриты головы.

Понимая, что в такой момент уже не до разговоров, Леша ударил сначала того, кто обыскивал сумку, потом второго, снимавшего дубленку, – оба они, не ожидавшие нападения, полетели на землю. Третий отскочил в сторону, вытаращил испуганно глаза и заорал:

– Ты че, охренел? Не видишь, что это чурка?

Верещагин шагнул к нему и прошипел:

– А ну брысь отсюда!

Парень бросился бежать, а следом и другой, зажимая рукой разбитый нос. Последний налетчик делал попытки встать – опирался на руки, но снова падал, его лицо было в крови.

Верещагин помог потерпевшей подняться с тротуара, потом подхватил с земли ее сумочку и протянул девушке.

– Не ушиблись?

Та молча потрясла головой, испуганная только что произошедшим.

Перед Алексеем стояла совсем девочка, школьница лет пятнадцати, если не младше. У нее были темные волосы и восточные глаза.

– Рахмат, – прошептала она.

– Не за что, – ответил Верещагин на узбекском. – Мне обидно, что на свете есть такие дураки.

Он показал на бритоголового парня, который, немного придя в себя, начал на четвереньках отползать в сторону.

– Всего равно спасибо, – сказала спасенная уже по-русски. – Никто ведь не подошел, только вы.

– Просто я успел первым.

Алексей посмотрел на прохожих, люди проскакивали мимо, не обращая на них внимания. Девушка присела на корточки и начала собирать высыпавшиеся из сумочки вещи. Верещагин наклонился и стал ей помогать. Увидел совсем рядом ее тоненькие, обтянутые джинсиками ножки, и отвернулся.

– Вы давно здесь? – продолжил разговор по-узбекски.

– Третий год. Я студентка университета.

Алексей удивился: трудно было поверить, что этому хрупкому созданию уже двадцать.

– И как же родители отпустили вас одну так далеко?

– Папа сам учился в Ленинграде и хотел, чтобы я именно в Питере получила образование. А потом, хотя меня здесь и считают… – она сделала паузу, чтобы не повторять грубое слово, – дома-то я не узбечка. У меня мама русская.

– Приехали бы с мамой.

– Мама умерла, – вздохнула девушка, – уже давно.

– Простите…

Она посмотрела на Алексея и добавила:

– А папа в прошлом году.

Надо было что-то сказать, и Верещагин, выпрямляясь, предложил:

– Давайте я вас подвезу, сегодня у меня много свободного времени.

Незнакомка спорить не стала, сообщила только, что живет на Васильевском в общежитии университета.

Пришлось проезжать перекресток и за ним развернуться, чтобы двинуться в обратном направлении.

– Мой папа окончил химический факультет и аспирантуру, – продолжила пассажирка. – Познакомился здесь с мамой, они поженились, а потом уехали. Я родилась уже там, в Узбекистане.

– Сколько вам еще учиться предстоит? – поинтересовался Алексей.

– Нисколько, – тяжело вздохнула девушка. – За учебу платил отец. После того, как он умер, за один год необходимую сумму внесли родственники, но теперь отказались, сказали, что я им и так много должна, велели вернуться. Конечно, я хотела бы остаться и продолжить учебу, только ведь дорого очень, столько не заработать.

– Если хотите, я оплачу учебу, а вы будете трудиться в моей фирме: сейчас как раз требуется специалист по узбекскому языку.

– Вы и сами специалист по узбекскому, – улыбнулась собеседница и покачала головой. – Родные не поймут. Если приказали возвращаться, значит, надо так и сделать, ведь я им и в самом деле должна.

– А если вас решат выдать замуж? Найдется какой-нибудь человек, который придет и попросит вас в жены, заплатит назначенный калым, и родственники согласятся, чтобы вернуть деньги, заплаченные за год вашего обучения.

Девушка рассмеялась.

– Во-первых, за меня много не дадут, потому что я русская, да еще и образованная, по тамошним понятиям. А во-вторых, старая уже. Самые дорогие невесты – девочки, которым от двенадцати до пятнадцати лет, не умеющие ни читать, ни писать, зато знающие, что мужу нельзя возражать.

– Зато вы – красивая.

Пассажирка смутилась, но ответила:

– Это не главное. Самое большое украшение узбекской женщины – послушание.

Дорога оказалась на удивление короткой. Алексей проводил девушку до дверей общежития и напоследок снова предложил ей работу в своей фирме. Но та снова отказалась.

– Я уже билет домой взяла, через два дня улетаю.

Верещагин не стал настаивать, вернулся в свой автомобиль, завел двигатель. А перед тем, как тронуться с места, еще раз посмотрел на вход общежития. Девушка стояла возле дверей. Она помахала ему рукой и улыбнулась.

Звали ее Лариса. Алексей сказал ей, что она красива, и это было действительно так. По крайней мере, сам Леша так подумал. У девушки были темные, но не черные волосы, она не была смуглой и на узбечку походила мало, разве что прической: волосы были заплетены во множество мелких косичек. У нее были большие миндалевидные глаза, цвет которых Верещагин не смог разобрать – серые или голубые, а может, зеленые. Фигурка тонкая и стройная, двигалась Лариса красиво и с достоинством. Да, случайная знакомая была красива. Не так, разумеется, как Регина, вслед которой оборачивались на улицах и на которую вряд ли бы напали уличные хулиганы, но все-таки. И вообще, зачем заплетать волосы на восточный манер, зная, что по городу ходит масса уродов, которых это раздражает?

Алексей ехал домой, спешил к Регине. Но ощущал настойчивое желание вернуться к университетскому общежитию. Один раз он даже остановился, начал пропускать автомобили, чтобы развернуться. Хотелось найти девушку, уговорить ее не бросать учебу. Но поток автомобилей был бесконечным. Леша просидел в машине с полчаса, а потом все же направился домой.

И как раз в этот вечер Регина сама вспомнила, что согласилась работать рядом с мужем. Она же видит, как тот устает. Да и скучно сидеть одной дома.

Регина взялась за дело основательно. Сначала потребовала, чтобы Алексей уволил Кристину и Юлю, потому что две секретарши не нужны.

– Но одна все равно необходима, – возразил Верещагин.

– Тогда выбирай, какая тебе дороже.

Алексей промолчал.

Регина вышла из кабинета и тут же предложила девушкам самим выбирать, кто из них останется. Обе тут же написали заявление об увольнении. Через день Регина привела в офис немолодую женщину, оказавшуюся старой знакомой Брониславы Витальевны. Ей было под пятьдесят, лицо ее всегда оставалось непроницаемым, маленький изогнутый носик делал ее похожей на сову, а для полного сходства с мультяшным персонажем приятельница тещи носила небольшие прямоугольные очки без оправы. Секретарское дело она, вероятно, знала хорошо, потому что, принимая дела у Кристины и Юли, задавала вопросы по существу:

– А где журнал записи входящих звонков?..

– Почему ежедневник руководителя не продублирован на компьютер с подачей звукового сигнала о приближении назначенного времени?..

Кристина и Юля терпеливо все это выслушивали, словно давно знали, что именно так все и случится. Они зашли в кабинет Верещагина попрощаться, покосились на расположившуюся в кресле молодого босса Регину и задерживаться не стали. Та листала какой-то журнал, но когда обе девушки подошли к двери, не отрывая взгляда от блестящих страниц, бросила им вслед:

– Надеюсь вас никогда больше не увидеть.

– И вам не хворать! – пожелала ей Кристина.

Верещагин молчал, а Регина не могла успокоиться:

– Эти две дуры решили, что если они удовлетворяли отца, то им все будет сходить с рук. Давно надо было их вышвырнуть. Что может подумать входящий в приемную клиент, если увидит у дверей руководителя уважаемой фирмы двух шлюх? Как ты мог их обеих терпеть столько времени? Неужели тебе нравятся такие коровы?

– Мне нравишься ты, – ответил он.

И почему-то вдруг вспомнил девушку с миндалевидными глазами.

Глава 13

Следствие по делу об убийстве предпринимателя Сименко стояло на месте. Верещагина никто больше не вызывал и не опрашивал, в офис никто не приходил – скорее всего, в следственном управлении давно поняли, что раскрыть преступление не удастся. Алексей сам позвонил следователю Лаптеву и поинтересовался успехами. Тот ответил, что занимается теперь другими делами, поэтому вряд ли сможет сообщить что-то новое.

И добавил:

– Тем более по телефону.

– Я в конце дня буду проезжать мимо, – сказал Алексей. – У вас есть возможность встретиться со мной?

– Не вижу смысла, – ответил следователь. И тут же обронил: – Сегодня я освобожусь не раньше семи.

На самом деле Верещагин не собирался проезжать мимо. Но в словах Лаптева явно прозвучал какой-то намек, и ему очень хотелось повидаться с ним.

Семи еще не было, а следователь стоял у дверей районного управления и курил. Леша остановил машину и посигналил. Лаптев с невозмутимым видом притворился, будто не понял, кому предназначен сигнал клаксона, сделал еще одну затяжку, выдохнул, потом огляделся, погасил сигарету о подошву ботинка, опустил сломанный окурок в мусорную урну и направился к автомобилю.

Они расположились за столиком небольшого кафетерия, но следователь отказался от кофе или чего-либо другого.

– У меня десять минут, не более, – предупредил он. – Сразу скажу, что движения в расследовании никакого нет. Но мне кажется, что подвижки очень скоро начнутся: ни с того ни с сего людей не убивают, причем таким общественно опасным способом. Киллер не мог обознаться: уж больно приметный автомобиль был у вашего тестя. Я просмотрел камеры уличного наблюдения по ходу движения «Мерседеса»: за ним почти на всем протяжении пути от того ресторанчика, где вы гуляли, двигался лишь один автомобиль – серая «девятка». Самого момента преступления камеры не зафиксировали: очевидно, покушавшиеся знали, что этот участок улицы просматривается. Еще я пролистал все сводки об угонах за тот день – такой автомобиль был угнан поздним вечером накануне преступления. Потом его нашли гаишники и вернули хозяину. С владельцем я побеседовал – обычный пенсионер, тихий и скромный. Машиной он не пользовался почти неделю, а однажды утром вышел во двор и не увидел своей «девятки». Через неделю, когда машину обнаружили, мужчина ее опознал. По следам пороховых зарядов на внутренней обшивке было установлено, что стрельба производилась именно из нее. Во дворе, откуда угнали автомобиль, камер нет, поиск возможных свидетелей угона тоже ничего не дал. Но машину, очевидно, присмотрели заранее и знали, что она на ходу и заправлена бензином, убийцы явно ведь не хотели светиться на заправках. Возможно, киллеры жили рядом, но кто они, выяснить вряд ли удастся. Во всяком случае, сейчас. Но вашего тестя убили в тот день, когда был корпоратив, значит, люди, напавшие на него, были в курсе места и времени проведения мероприятия, знали, что закончится оно поздно, и поджидали неподалеку. Возможно, заказчик из числа бывших сотрудников, обиженных Сименко. Но я проверил: ваш тесть в последние годы никого не увольнял. Не узнав причину убийства, очень сложно до чего-либо докопаться. Подобные преступления, если не раскрываются по горячим следам, потом не раскрываются вовсе. Ежели, конечно, не будет признательных показаний участников или заказчика. А выяснить, кому было выгодно убийство вашего тестя, вы сами, как я понимаю, не можете, так что куда уж мне…

Подошла официантка.

– Вы брать что-нибудь будете или так посидеть зашли?

Алексей достал из кармана пятисотку и протянул девушке.

– Через пять минут уходим, – сказал он.

Следователь проследил, как купюра легла в карманчик передника официантки, и добавил:

– Нам с собой пакетиков растворимого кофе на всю сумму.

Девушка удалилась.

– Практика показывает, что через полгода после убийства могут быть какие-нибудь подвижки, – произнес Лаптев.

– То есть когда появляются претенденты на наследство? – догадался Верещагин.

– Чаще всего так и есть, но не обязательно.

– Наследников всего двое, – напомнил Верещагин, – жена и дочь.

– Это они так думают. Возможно, у Сименко были дети на стороне, и родство подтверждено документально. Я пытался порыться в его прошлом на предмет криминальных связей и каких-то разногласий, но ничего не нашел. Можно еще предположить, что убийство связано с модным ныне рейдерским захватом. Однако такие вещи делаются иначе – убийство лишь усложняет ситуацию, привлекая к предприятию ненужное рейдеру внимание правоохранительных органов. И потом, у вашей фирмы нет ничего своего: офис, склады, причальная стенка – все арендовано. Нет вашей фирмы – на ее место придет другая – и займется тем же самым. Если бы кто-то пожелал «проглотить» компанию Сименко, то просто бы договорился с арендодателем и решил все очень быстро без убийства и стрельбы. Для меня этот случай вообще непонятен – убийство есть, а движения материальных средств не наблюдается… Так что подождем немного.

Подошла официантка и протянула Лаптеву прозрачный полиэтиленовый мешочек, набитый пакетиками с растворимым кофе. Положила на стол сдачу:

– Я вам отдала все, что у нас было.

– Спасибо, – поблагодарил следователь, поднимаясь, – у вас очень уютно.

Регина занималась тем, чем должен был заниматься Верещагин, придя в «Симен энд К° интернешнл», – подготовкой внешнеторговых договоров. Но если Алексей подписал всего лишь один контракт, которого хватило с избытком, чтобы резко увеличить годовой оборот предприятия, то Регина подыскивала новых партнеров на обслуживание судов. Теперь супруги разговаривали дома и о делах тоже, хотя Алексею скоро стало казаться, что этой теме жена уделяет даже слишком много внимания. Но ей нравилась работа: она легко передвигалась и по дому, и по офису, разговаривала по телефону, обедала или ужинала с постоянным выражением на лице деловой сосредоточенности и еле скрываемого восторга.

Похожая на престарелую сову секретарша теперь считала, очевидно, что руководит фирмой именно Регина, и откликалась на ее зов мгновенно. На вызов же Алексея отвечала обычно:

– Сейчас, погодите минутку.

И эта ее фраза начала уже его раздражать. Однажды Верещагин не выдержал и отреагировал резко:

– Ни минуты и ни секунды не желаю ждать: немедленно зайдите ко мне, и по возможности бегом.

Старая сова тут же пожаловалась Регине, и в кабинет они вошли вдвоем. Минут через пять.

– Ты не хочешь извиниться перед пожилой женщиной? – поинтересовалась Регина.

– За что?

– За то, что разговаривал с ней грубо. За то, что…

– Погоди! – остановил жену Верещагин и посмотрел на секретаршу… – Устные замечания я вам уже делал, а сейчас объявляю выговор за несвоевременное выполнение приказов генерального директора. Подготовьте приказ о наложенном на вас взыскании и принесите его мне на подпись немедленно. В будущем, если вы хоть раз перепутаете кабинет вашего начальника с кабинетом дочери вашей подруги, я объявлю вам выговор с предупреждением об увольнении. Третьего раза не будет, учтите. А вам, Регина Эдуардовна, пора запомнить, что командую здесь я, потому что генеральным директором являюсь именно я…

– Недолго осталось, – бросила резко Регина и выскочила из кабинета.

Не прошло получаса, как новый приказ висел на доске объявлений при входе в офис.

На сей раз супруги домой возвращались порознь – Регина осталась на работе и появилась лишь к девяти вечера. За это время Алексей ей ни разу не позвонил и, когда жена вернулась, не поинтересовался, где та была все это время. В постель он тоже ложился один. И уже начал засыпать, когда услышал, как Регина осторожно пристраивается рядом. Потом почувствовал, как беззвучно сотрясается ее тело, понял, что любимая плачет, повернулся к ней и обнял со словами:

– Если хочешь стать генеральным директором в фирме отца – пожалуйста. А я уволюсь и найду себе другую работу.

Тогда она заплакала в голос.

На следующее утро Регина собиралась на работу дольше обычного. Поехать решили на одной машине, чтобы вместе и вернуться. Верещагин ожидал, поглядывая на часы, без раздражения и злости, понимая, что они уже не успевают к началу рабочего дня, а если попадут в пробки, то опоздают значительно. Но у него не было запланировано никаких встреч и переговоров, а потому Алесей терпел.

И все же, когда вышли во двор, почти побежал к машине. Жена садилась внутрь, когда двигатель уже работал. А едва ее дверца захлопнулась, он рванул с места и вылетел с парковки. Проскочил поднятый шлагбаум и повернул за угол, где уже была улица. Мимо летели машины, и Верещагин попытался пристроиться в поток, как вдруг что-то ударило в лобовое стекло. А потом еще и еще. Он взглянул и увидел три отверстия, от которых разбегались в стороны короткие трещинки. А тут же появилось еще одно.

– На пол! – крикнул Алексей жене, резко тормозя и включая заднюю передачу.

– Что это? – спросила Регина, когда машина въехала назад во двор. Хотя по ее лицу было видно, что она уже все поняла.

– Поднимайся в квартиру. Я скоро вернусь, и мы поговорим.

– Нет, я одна никуда не пойду, – прошептала она, – мне страшно.

И заплакала.

Верещагин со знакомым уже следователем Лаптевым сидели на кухне, а Регина в гостиной смотрела телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Но хоть одно хорошо, – вздохнул следователь, – двумя подозреваемыми меньше.

– Кого вы имеете в виду? – не понял Алексей.

– Вашу жену и вашу тещу. Регина Эдуардовна не стала бы рисковать своей жизнью, а Бронислава Витальевна – жизнью единственной дочери. Удивительно, конечно, что ни одна из четырех пуль никого из вас не задела. Что ж, повезло. Со стройки, откуда были произведены выстрелы, до вашего автомобиля было чуть более четырехсот метров – расстояние вполне комфортное даже для не очень уверенного в себе стрелка: с хорошей винтовкой и оптикой промахнуться сложно. А все четыре пули пролетели аккурат между вами.

– Вы считаете, что нас хотели не убить, а только припугнуть?

– Нет, думаю, это было покушение. Тем более что все пулевые отверстия подтверждают – стреляли именно в вас. Сейчас наши сотрудники опрашивают всех находящихся на строящемся объекте людей. Возможно, что-то скоро станет ясно. К тому же там стоит камера видеонаблюдения. Думаю, оттуда в вас больше никто стрелять не будет. И все равно попрошу вас пока пожить где-нибудь в другом месте.

– Мы можем перебраться за город. Но ведь на работу все равно надо будет ездить.

– А может, смотаетесь на пару недель отдохнуть? – предложил следователь. – Куда обычно в это время едут богатые и успешные? На Канары? На Гавайи? Одним словом, отправляйтесь подальше куда-нибудь.

За дорогой почти в четырех сотнях метрах возводился жилой комплекс, на котором постоянно шли работы, даже ночью там светили прожектора и двигались стрелы подъемных кранов. Один из корпусов уже возвели под крышу. Как раз оттуда и стреляли. Но корпус, готовый к сдаче, был пуст. На площадке посторонние не появлялись. Во всяком случае, строители, в основном уроженцы Средней Азии, в один голос это утверждали. Кое-что дала видеозапись, которую дали просмотреть прорабу и бригадирам. В объектив попадали действительно только рабочие. Бригадиры, узнавая себя, восхищались увиденным, показывали пальцем на экран и смеялись. Не были опознаны только два человека, которых объектив зафиксировал подходящими на строительную площадку около семи утра и покидающими ее через пять минут после покушения. Обычные с виду работяги в спецодежде и с касками на головах, как и все другие запечатленные камерой. На стройку они вдвоем тащили на плечах рулон утеплителя, а обратно каждый нес ворох пустых грязных бумажных мешков. Мужчины шли не спеша и, даже уходя, не пытались ускорить движение. Увеличение изображения на мониторе ничего не дало – лиц было не разобрать, к тому же у обоих глаза прикрывали солнечные очки.

Только через день был найден свидетель, который вспомнил этих рабочих, когда те покидали стройплощадку. Он подтвердил, что заметил, как мужики выбрасывали пустые упаковочные пакеты. Кроме того, очевидец утверждал, что рабочие кое-что из мусора оставили себе, а именно… кейсы, что вызвало у него удивление. Потом оба подошли к стоявшей невдалеке «Нексии», открыли машину, сняли с себя спецовки и шлемы, положили их в пластиковые мешки, которые бросили в багажник, после чего уехали. Описать внешность этих людей свидетель не смог.

На следующий день Алексей позвонил в Узбекистан и переговорил с Бачиевым. Тот сказал, что в скором времени готов будет заключать новый контракт, и в конце разговора опять пригласил в гости.

– Я готов приехать хоть сейчас, – согласился Верещагин. – Отдохну, а заодно все обсудим и подпишем документы.

– Тогда жду, – спокойно произнес Бачиев. – Только предупредите заранее о дне прибытия, чтобы я мог встретить вас должным образом.

Верещагин заказал два билета и сообщил об этом Регине. К его удивлению, жена наотрез отказалась лететь в Узбекистан. Сказала, что отдохнула бы в каком-нибудь более комфортабельном месте, например, в Италии. Конечно, море еще холодное, поскольку сейчас конец апреля, но она никогда не любила валяться на пляже, но с удовольствием могла бы посетить Милан или Рим.

После этих слов Верещагин вспомнил про фотографии, которые видел на ее страничке в социальных сетях: на большинстве из них Регина позировала именно на пляжах. Спорить он не стал, просто сказал:

– Отправляемся в Ташкент вместе. А когда вернемся, можно смотаться в Италию. К Бачиеву мы летим вообще-то не отдыхать, а работать.

Вечером, накануне дня отъезда, Алексей заскочил к родителям. Пробыл там недолго, сообщил только, что отбывает по делам в Узбекистан. Мама неожиданно расстроилась, а отец попросил передать привет знакомым местам, которые он не раз наблюдал с высоты. Про то, что сына и невестку недавно обстреляли, родители не знали: Леша не говорил им об этом, так же как Регина не рассказала о нападении Брониславе Витальевне.

– Ничего больше не случилось? – поинтересовалась мама.

– Да вроде ничего, – пожал плечами Алексей.

– Странно, – вздохнула она, – расстаемся не надолго, а у меня такое чувство, как будто навсегда.

– А в Кызылкуме сейчас дикие тюльпаны цветут, – вспомнил отец. – Сверху такая красота! Огромное пространство разными цветами переливается…

Часть вторая

Глава 1

Большой черный «Мерседес», точно такой же, какой был у Сименко, встречал их у самолета. Когда Верещагин с женой появились на трапе, из машины вышел Али, который, как только они ступили на землю, начал улыбаться. Потом поцеловал руку даме и обнял Алексея.

– Если честно, то вы самая лучшая пара, которую я видел в жизни, – сказал помощник Бачиева. – Вот все говорят так про этих, которые в Голливуде… забыл их фамилии… но я не смотрю американские фильмы…

– Так и не сравнивайте, – посоветовала Регина.

Подошел водитель и взял из руки Алексея чемодан.

– В багаж ничего не сдавали? – спросил Али.

– Вы же советовали взять все с собой, – напомнил Верещагин.

– Ну, тогда нас ничто не задержит. Прокатимся по Ташкенту, а потом прямиком в резиденцию Маджида Наримановича…

Ташкента, в котором он когда-то был лишь проездом, Алексей не помнил вовсе. Да и не помнил почти ничего, что было в далеком детстве. Так, всплывали какие-то эпизоды – детский сад, школа, казенная квартира, соседи… Все о чем-то говорили, но содержание тех разговоров не сохранилось в памяти.

Но язык он помнил. Вернее, ему казалось, что забыл его напрочь, до тех пор, пока не оказался на мойке дяди Коли и не начал общаться с работавшими там узбеками. Сначала всплывали отдельные фразы, строки из стихов или детских песенок, потом посыпались слова – даже те, которые сам он вряд ли мог употреблять в детстве. За пять лет работы с узбекской бригадой Леша стал общаться свободно, хотя и понимал, что говорит на языке мойщиков машин. А потом уже, разговаривая с Бачиевым, человеком, судя по всему, очень неглупым и образованным, заметил, как тот прислушивается к его речи. Прислушивается так внимательно, словно пытается уловить хотя бы одно фальшивое слово и не может заметить даже тени неточности или лжи.

Что Верещагин знал о Бачиеве? Немного. Почти ничего. В советские времена тот был партийным функционером районного масштаба. Но он и не мог тогда находиться на вершине по причине своего довольно молодого возраста. Однако район его был хлопковый, а это значило немало. Вероятно, Бачиев не был бедным и в те времена, а теперь-то уж точно богат. Возможно, даже очень. Хотя предпочитает оставаться в тени. Информации о нем в Интернете практически не найти, а сам о себе он ничего не говорит. Али наверняка знает о нем все или почти все, правда, никогда не произнесет и слова, не обернувшись на своего хозяина и не увидев его кивка или разрешающего взгляда.

– Это площадь Независимости, которая раньше называлась площадью Ленина, – рассказывал Али, показывая за окно. – Там, где был памятник советскому вождю, теперь шар – символ независимости Узбекистана. Красиво, да? Я здесь родился. Не на площади Ленина, конечно, я имею в виду – в Ташкенте. Тогда город был совсем другим. Старый такой… Потом его разрушило землетрясение! Я еще маленький был, однако помню, как мы жили в палатках. Много народу тогда жили в палатках – весь Советский Союз приехал сюда, чтобы построить новую столицу…

Али рассказывал это все, вероятно, для Верещагина, но смотрел на Регину.

– Ты знаешь, как переводится слово «Россия»?

– Нет, – ответила та и обернулась на мужа.

– Вот и ты не знаешь, – вздохнул Али. – И никто не знает. Зато весь мир знает, что название моей страны – Узбекистан – означает «страна свободных людей». Потому что мы такие есть: очень любим свободу. Это у нас в крови.

Помощник Качиева выдохнул и произнес с пафосом человека, знающего много такого, что неизвестно другим:

– Есть такой художник Верещагин…

Теперь Али смотрел на Алексея.

– Наверное, это самый лучший художник. Он все очень точно рисовал. Отрубленные головы, и то, как Наполеон Москву поджигал… И у него есть картина «Двери Тамерлана». Я, когда приехал в первый раз в музей ее смотреть, идти дальше не мог. Стоял и глядел на нее, может быть, часа три или четыре… Других картин уже не видел. А там всего два человека нарисованы. И мне показалось, что один из них мне что-то сказать хочет. Вот я и стоял, чтобы услышать. Потом, когда в гостиницу вернулся, лежал и не мог заснуть. А утром снова в музей приехал и опять возле картины стоял, пока не услышал слова. Их много-много голосов сказали и все повторяли…

– И что же вы услышали? – поинтересовалась Регина.

– Те люди, которые на картине были, и другие, которых не видно, потому что они были за нарисованными дверями, и еще те, которые жили и умерли когда-то, говорили мне тихо: «Люби свою родину, мальчик». Мне тогда было пятнадцать лет, и я был очень пугливый.

Они покатались еще немного по городу, а потом Али приказал водителю по-узбекски:

– Поехали в аэропорт.

– Почему в аэропорт? – переспросил Алексей. – Разве мы не поедем в резиденцию Бачиева?

– Мы туда полетим, – ответил Али. – Ехать на машине очень долго – у нас большая страна.

В аэропорту Алексей увидел знакомое лицо, а Али встретил знакомого человека. Тот шел с русской девушкой, лицо которой поражало невинным и скромным обаянием. Девушку и знакомого Али окружали телохранители. Но когда их босс остановился, они расступились, чтобы пропустить Али пообщаться со своим другом.

А девушка с выражением скромной невинности на лице, переминаясь на длинных ногах, посмотрела на Алексея, вздохнула и отвернулась. Спрашивать ее о том, почему она когда-то сообщила ему чужой новгородский адрес вместо настоящего, Верещагин не стал. Не было смысла. Тут же подошел Али, и они поспешили на поле к стоящей там турбовинтовой «Сессне».

– Мой знакомый очень большой человек у нас, – объяснил Али, – центральным банком руководит. Он встречал своего заместителя лично. Красивая его заместитель, правда? Конечно, не такая, как уважаемая Регина. Но наш главный банкир уже голову потерял.

– Эта девушка заместитель директора Центробанка Узбекистана? – не поверила Регина. – Ей же лет двадцать пять, от силы двадцать семь.

– У нее очень хорошие рекомендации из России, – объяснил Али. – Работала в вашем министерстве финансов и могла какой-нибудь банк возглавить, но приняла предложение моего друга, потому что посчитала, что здесь интереснее и перспективнее.

– Она тебе понравилась? – обратилась Регина к Алексею.

– Я ее не разглядывал, – ответил тот.

Облаков не было, но земля находилась далеко, и разглядеть, что там, было трудно. По словам Али, приземлиться они должны в Навои, а потом поедут на машине. Когда Верещагин поинтересовался, какие еще города есть неподалеку, помощник Бачиева начал перечислять: Навои, Зарафшан, Учкудук…

– Так Бачиев живет в пустыне? – высказал догадку Алексей.

– Э-э… Нет сейчас никакой пустыни. Заселили давно. Теперь там города, поля, дороги проложены. Если бы Кызылкум был страной, то люди этой страны были бы самыми богатыми в мире: там добывают золото, уран, молибден, палладий и много других очень редких полезных ископаемых. И там есть газ.

Когда вышли из самолета, жаркий воздух обжег лицо: трудно было поверить, что всего-навсего конец апреля. Летний белый костюм, который Алексей купил почти год назад, перед тем как отправиться на встречу с Сименко, сразу показался тяжелым и лишним. Пришлось снять пиджак и перебросить его через плечо.

– Хороший материал, – оценил Али, – хлопок.

В машине было прохладно, термометр на панели показывал + 21, шторки на окнах не пропускали солнце, и сквозь них едва можно было разглядеть, как проносятся в серой дымке холмы, редкие деревья. Над летящей навстречу трассой висел, казалось, расплавленный воздух.

Регина задремала. Али, посмотрев на нее, сказал:

– Плохо, что убили ее отца. Очень плохо.

Произнес это по-узбекски, но все равно очень тихо, словно гостья могла услышать и понять, о чем он говорит.

– В нашей стране таких вещей не бывает, – продолжил помощник. – Конечно, у нас тоже есть преступность, но такого количества наркоманов и безработных, как у вас, в Узбекистане нет. У нас люди уважают старших и никогда не спорят с ними. И вообще по пустякам не спорят. А вопросы принципиальные решают вместе. Не все, естественно, живут одинаково – есть богатые люди, есть бедные, у кого-то большой дом, у кого-то маленький, но каждый знает: надо трудиться, чтобы иметь что-то, а не отбирать у других…

Верещагин смотрел на спящую жену, на ее густые светлые волосы, на едва заметную родинку на щеке – все было знакомым и любимым, но почему-то сейчас Регина показалась ему какой-то иной, не такой, какой была еще сегодня утром или день назад, какой была все последние месяцы. Она показалась ему не родной, как обычно, а чужой. Два чувства боролись в нем – любви к жене и отрешенной созерцательности, как будто Алексей разглядывает красоту, ему не принадлежащую, и не рискует приблизиться к ней, опасаясь того, что на этом движении все очарование любви и закончится.

– Вас ведь тоже хотели убить, – долетел до него издалека голос Али.

Верещагин кивнул и вдруг вспомнил, что не говорил ни ему, ни Бачиеву о том, что в них с Региной стреляли. Откуда он знает?

Али тут же объяснил, словно прочитал его мысли:

– Я вам звонил, но вас не было, а секретарь сказала, что было какое-то покушение…

– Меня с кем-то перепутали, – улыбнулся Алексей. – Или мою машину.

– Страшное время, – вздохнул Али. – У нас тоже было страшное время. Двадцать пять лет назад у нас было – как у вас тридцать седьмой год. Очень многих достойных, уважаемых людей арестовали, обыски делали. Вы, конечно, знаете, что отца Маджида Наримановича тоже арестовали, а он уже пожилой человек был. Знаете, да?

– Конечно, – кивнул Алексей, хотя слышал об этом впервые. – Отец Бачиева пострадал ни за что.

– Именно так, – подтвердил Али. – Обыск делали, какие-то деньги нашли. «Откуда?» – спросили. А Нариман Бачиевич всю жизнь копил, и его отец Бачи Саидович тоже копил. Очень они скромно жили. Все копили, копили… А пришли те следователи из Москвы, русский и один армянин, и все забрали. Потом, конечно, кое-что вернули, когда этот наш тридцать седьмой год закончился. Но Нариман Бачиевич в тюрьме умер. Вот так все грустно у нас было до независимости…

Али снова посмотрел на Регину.

– У вас очень красивая жена. Прямо как дух воздуха, как прохлада в самый жаркий день.

Он, видимо, догадался, что Регина не спит, и произнес это по-русски.

– А сколько у вас жен? – спросила Регина, открывая глаза и выпрямляясь. – Ведь вам можно иметь четыре?

– Ха-ха, – рассмеялся Али. – У меня всегда была только одна Гульчахра. Она мне родила троих сыновей. Теперь у меня есть внуки и одна внучка. Но моя Гульчахра очень умная женщина и сказала мне, чтобы я завел себе молодую жену, пусть бы та ей помогала. Она даже показала мне хорошую девушку из уважаемой семьи. И тогда я женился – в прошлом году. Скоро у меня будет еще один сын.

– Сколько лет вашей второй жене? – спросила Регина.

– Молодая, – уклончиво ответил Али и показал за окно. – Вон там, на холме, стены очень старой крепости. Ученые говорят, что городу более двух тысяч лет.

Верещагин посмотрел сквозь шторку, но ничего не увидел.

– А у Маджида Наримановича есть жены? – прозвучал за его спиной голос Регины.

Али не ответил.

– Сколько их у него? – настаивала Регина.

– У него нет жен. Его жена умерла давно, и он до сих пор не может ее забыть.

Через час свернули с дороги и совсем скоро увидели пальмовую рощу, окруженную белыми стенами. В раскаленном воздухе роща, казалось, парила над землей, опоясанная белым ремешком. «Видение» было таким неожиданным и таким красивым, что Верещагин поразился.

– Это что, мираж? – прошептала Регина, тоже удивленная. – Прямо как из сказки Шехерезады.

– Просто только здесь на двести квадратных километров округи нашли артезианскую воду, – объяснил, улыбнувшись, Али.

Они проехали ворота и сразу оказались в тени. А когда вышли из машины, почти не почувствовали разницы между искусственной прохладой салона автомобиля и воздухом оазиса. Лестница с широкими мраморными ступенями вела на террасу, окружающую огромный дом, похожий на дворец правителя из восточной сказки. Регина смотрела на дом восхищенными глазами.

– Эмираты отдыхают… – произнесла она наконец.

Из дома вышел человек в золотом халате и начал величаво спускаться по ступеням. Это был Маджид Нариманович Бачиев. Подойдя, он обнял Алексея, поприветствовал Регину легким наклоном головы, поинтересовался погодой в Петербурге.

– У нас весна, но по сравнению с вашим раем – там холодрыга, – ответила Регина.

Бачиев вежливо выслушал, но обращался он не к ней. И, словно намекая на это, обратился по-узбекски к Алексею:

– Ты давно у нас не был. Очень заметны изменения?

– Я в другой стране, – ответил Верещагин.

– Так и есть.

Они поднялись в дом, и, когда вошли внутрь, Алексей вспомнил жалкие потуги тестя придать рабочему кабинету восточный колорит. В огромном холле бачиевского дворца негромко стрекотали кондиционеры, от мраморных полов и стен веяло приятной прохладой, высокие колонны заканчивались дорическими капителями, поддерживающими потолок с нарисованным на нем звездным небом, – создавалось ощущение, будто колонны заканчиваются, а над ними бездонная чаша.

Алексея и Регину проводили на второй этаж в предоставленные им апартаменты, оказавшись в которых Регина и вовсе опустила руки:

– Почему мы так не живем?

Стены были обтянуты золотистым шелком с вышитыми на нем драконами, птицами, зверями и цветами. Из мебели стояли лишь низкие столики, покрытые черным лаком с китайскими миниатюрами, представляющими сцены из жизни императоров. Кресла тоже были невысокими, чтобы в них удобно было не только сидеть, лежать, но и спать. На полу раскинула лапы шкура огромного тигра. А в спальне не имелось привычной европейской кровати, вместо нее, скрытый балдахином, располагался высокий помост, на коем лежали шкуры леопарда и гора шелковых подушек. Стены в этой комнате были обиты темно-синим шелком, а с потолка свисала огромная люстра, усыпанная подвесками из черного горного хрусталя.

– Это все настоящее? – не поверила Регина.

– Очевидно, – неуверенно согласился Алексей. – Впервые вижу черный хрусталь в таком количестве. На Востоке считается, что он способствует успехам в любви, успокаивает нервы, избавляет от ночных кошмаров, усиливает мужскую силу и дает дар предвидения. Кстати, научно доказано, что свет, проходя через кристаллы хрусталя, приобретает способность убивать бактерии. Черный хрусталь должны постоянно носить на себе рожденные под знаком Скорпиона.

– Значит, это твой камень? – обрадовалась Регина. – Тогда я, когда будем уезжать отсюда, сниму одну подвесочку, чтобы ты носил ее постоянно. А вообще мне уже хочется побыть здесь подольше.

И она обвила руками шею мужа, увлекая его к шкурам леопарда.

Глава 2

Их не тревожил никто. Верещагин не привык спать днем, а тут словно провалился в небытие.

Поначалу он понимал, где находится, знал, что лежит под балдахином, а за окном пальмы, сквозь которые просвечивает холмистый голубой горизонт. Потом посмотрел на спящую рядом жену и услышал, как та с кем-то беседует во сне, посмеиваясь. Прислушался, удивляясь тому, что Регина разговаривает на узбекском.

– Нет, нет, нет, – доказывала кому-то она, – в бутылках живут не только джины, но и тоники. А также коньяки и виски. А еще я видела одного сидящего в бутылке «Бейлиса».

Алексей осторожно вытащил из-под ее головы свою руку и встал с ложа. Затем вышел из спальни, ожидая увидеть тигровую шкуру и китайские столики с миниатюрами, вдруг обнаружил, что стоит босиком на выжженной солнцем траве. Обернулся, но дверей комнаты позади не было – там стоял лишь уродливый дощатый сарай, внутри которого лежали люди. Огромный белый шар слепил глаза, солнце выжигало бескрайнюю равнину, поросшую высокой травой, среди которой белели проплешины сверкающих кристаллов песка.

Мимо прошел человек в стеганом халате и тюбетейке, за спиной его, опущенный стволом вниз, болтался «АК-47». Через минуту, появившись как бы ниоткуда, прошагал еще один мужчина с автоматом. И оба словно не замечали Алексея.

Пробежала лохматая черно-белая азиатская овчарка с купированным хвостом. Верещагин протянул руку, чтобы погладить ее, и увидел, что его кожа покрыта толстым слоем грязи и пыли. Собака лизнула ладонь и снова убежала в тень. Алексей еще раз обернулся на сарай – из барачного мрака выходили изможденные мужчины и женщины. Они двигались, как тени, как люди, которых не только не должно быть, а как те, кого уже нет, – как зомби, коих не бывает в действительности. Ему вдруг стало страшно. Невероятно страшно от того, что пришло понимание: теперь это единственный мир, где он вынужден будет существовать до конца своих дней – не будет ни родного города, ни комфортной квартиры, ни родителей, ни жены, не будет никого, кого он любил и кто любил его. Теперь он, Лешка Верещагин, такая же тень, одна из тех, что сейчас проходят мимо него, мимо ускользающего куда-то времени, проходят молча и скорбно, чтобы растаять в сумраке равнодушного чужого измерения…

Алексей вздрогнул в ужасе, проснулся и увидел вечер за окном. Не сразу сообразил, где находится, попытался вытащить из-под головы Регины затекшую руку. Это удалось с трудом. Он поднялся и ощутил холодное дыхание кондиционера на своей спине. Наклонился, хотел поцеловать обнаженную грудь Регины… но замер. А потом просто прикрыл ее тело мягкой шкурой леопарда.

Спустившись на первый этаж, Верещагин пересек холл с потолком-небом, пошагал на террасу, потом по ступеням сошел на землю и направился без всякой цели по дорожке, выложенной звездчатой брусчаткой и окруженной пальмами. Горели фонари, пахло жареным мясом, где-то крикнул павлин, а женский голос шепнул в темноте: «Через полчаса заканчиваем накрывать». Алексей обогнул дом и увидел ровную гладь бассейна с изумрудной водой, подсвеченной снизу. Бассейн был неправильной формы, с островком посередине. На островке росли две пальмы и несколько кустов роз, усыпанных крупными белыми цветами. Там же был накрыт стол – у стола не было ножек, столешница стояла прямо на земле, а вокруг нее расстилались ковры с накиданными сверху подушками. На островок вел узкий выгнутый мостик, и по нему грациозно скользила тоненькая девушка с подносом, на котором горой были навалены гроздья крупного винограда.

Ужинали втроем: хозяин дома, Алексей и Регина – Али срочно убыл по делам Бачиева. Сидели на островке посреди бассейна, а на берегу музыканты бренчали на национальных инструментах, и четыре босые девушки танцевали под это бренчание нескончаемый танец. Девушки были в полупрозрачных шароварах и коротеньких блузках, открывающих талию и верхнюю часть бедер. Лица у всех были прикрыты коротенькой, похожей на вуальку, паранджой. Среди них была и та, на которую обратил внимание Верещагин, когда она несла блюдо с виноградом.

– Я рад, что вы приехали, – в очередной раз повторил Бачиев. – Мне как раз вчера сообщили, что мои квоты на экспорт могут быть увеличены. Я контролирую почти десятую часть производства хлопка в стране и рассчитываю на такой же объем экспорта. До сих пор Европа не была готова к подобному товарообороту. В прошлом году мы поставили больше, чем они могли принять, но меньше, чем хотели отправить сами. Теперь ситуация изменилась. Наши партнеры в Европе получили хорошую прибыль, а потому предложили мне поставить столько, сколько у меня получится. По этому вопросу я должен быть в Ташкенте. Пустым обещаниям у нас никто не верит, а все знают, что я всегда был человеком слова: не обещал, но делал. Однако сейчас речь идет об очень больших суммах. Если что-то случится со мной, то спросить будет не с кого… Потому я повезу с собой не слова, а то, чего от меня ждут.

– Деньги? – спросила Регина.

Бачиев усмехнулся.

– Прекрасные женщины не должны знать таких слов. Когда женщина вспоминает о деньгах, она теряет обаяние. Все на земле имеет свою цену. Бесценно только то, что не выставляется на продажу. Нельзя, например, купить друга.

Бачиев обернулся и посмотрел на танцующих девушек.

– Купить друга нельзя, но продают друзей часто, – заметил Верещагин.

Маджид Нариманович кивнул и перешел на узбекский:

– Я не веду деловых бесед при женщинах, а поговорить надо.

– Моя жена не понимает узбекский.

– И все же. Можно остаться наедине или подождать ночи.

Верещагин догадался: если Бачиев так настаивает, то разговор действительно важен для него. Скорее всего, Маджид Нариманович собирается выехать еще до рассвета.

Алексей повернулся к Регине и попросил:

– Ты не могла бы нас оставить на час?

Он увидел, как изменилось выражение лица жены, и понял – так просто та не уйдет. Повторять свою просьбу при Бачиеве дважды не хотелось, поэтому Верещагин не стал дожидаться ее возражений и продолжил негромко:

– Но если ты хочешь остаться здесь и слушать музыку, то тогда уйдем мы. – Подхватив гроздь винограда, Регина поднялась.

– Я видела здесь маленький кинозал, – сказала она, – пожалуй, пойду туда.

– Скажите кому-нибудь о своих пожеланиях, и вам поставят любой фильм, – кивнул Бачиев.

Регина двинулась к мостику. Маджид Нариманович, глядя ей вслед, произнес:

– В мои студенческие времена у нас очень популярны были индийские фильмы, а индийская музыка доносилась из каждого окна. Однажды я пошел смотреть новый фильм. А жил я тогда очень бедно, даже чтобы в кино пойти, приходилось отказаться от обеда. И вот, когда сеанс закончился, выхожу из зала и вдруг вижу девушку, которая только что была на экране. Я чуть с ума не сошел! А мимо идут люди, многие плачут, потому что фильм оказался очень грустный, и никто не замечает, что героиня – вот тут, среди зрителей. Восхищенный, я пошел за ней. Она обернулась раз, другой, потом вдруг побежала, потому что улица была темной и на ней никого не было. Я подумал: нет, счастья мне не видать. Но все равно шел вперед, пока не увидел, что та девушка стоит в темноте, спрятавшись за тополем. Я не стал подходить близко, замер на месте и заговорил о своей внезапно вспыхнувшей любви. Мол, для меня увидеть ее один раз – счастье уже на всю жизнь, и когда буду умирать, приползу к этому тополю и поцелую его, потому что ствола касались ее ладони… Потом развернулся и двинулся прочь. А она крикнула: «Не уходи!» Подошла ко мне и сказала, что ее зовут Алтынгуль. Так я познакомился с будущей женой. Но тогда я еще не знал этого. Просто, увидев ее и не надеясь ни на что, шел за своим убегающим счастьем, пока оно не повернулось ко мне своим прекрасным лицом. Я всю жизнь так и делал – шел к цели и ничего не боялся…

– Вы давно потеряли жену? – спросил Верещагин.

– Почти тридцать лет прошло. У нас долго не было детей, а потом она подарила мне Юнуса. Родила сына, но сама умерла. Я ничего не успел сделать для нее при жизни. Старался, конечно, жил только для нее, но мог тогда не много. Она мечтала увидеть Тадж-Махал – не довелось. Потом, позже, я побывал там один. И высыпал на газон горсть земли с ее могилы. Мы вместе смотрели на эту красоту – я, стоящий перед величественным зданием мавзолея, она с неба, где жила среди ангелов. Алтынгуль, вероятно, улыбалась, а у меня текли слезы…

– Я восхищаюсь вашим чувством, – тихо произнес Верещагин.

– Но я не сказал тебе главного, того, что не знает никто: моя жена была русская. По-настоящему ее звали Аллой. Алтынгуль – это я придумал. Хорошее имя, ты же знаешь, что оно значит «золотой цветок». Алла родилась в Ургенче и внешне походила на некоторых наших женщин: узбечки ведь разные бывают, не только с узкими глазами. Она была сиротой, воспитывалась в детском доме. Хорошо говорила по-узбекски, готовила плов и чучвару не хуже, чем моя мама, пекла в тандыре любимые мною ширмой-нон. Только я просил ее не говорить моим родителям правды, потому что у моего брата была уже русская жена, и отец не хотел с ним общаться. Алтынгуль так и сделала. Зато отец гордился моей красавицей, очень радовался за наше счастье. Потом отца арестовали, а я скрывался три года. Юнус жил не в семье брата, а, как велел отец, у посторонних людей, и когда я вернулся, это уже был не мой сын.

– Ваш сын жил у Али? – догадался Верещагин.

Бачиев, помолчав немного, кивнул. После чего повернулся и махнул рукой музыкантам.

– Все, хватит, – крикнул он, – на сегодня достаточно!

Музыка оборвалась, и все четыре девушки убежали. Маджид Нариманович посмотрел им вслед.

– У меня после смерти жены были, конечно, другие женщины. Но я не хотел никого приводить в свой дом. А теперь хочу. Потому что люблю, люблю очень сильно и очень боюсь этой любви.

Они беседовали еще долго. В основном о делах, о контракте, подписание которого считали делом решенным, о хлопке и настоящей цене за него. Не той, что объявляется на биржевых торгах, не той, что называют себестоимостью, а о настоящей, которую платит народ, работающий на плантациях. Но периодически Бачиев нет-нет да и заговорит снова о своей жизни. А Верещагин, слушая его, невольно вспоминал свою…

Школа была маленькая, провинциальная. В военном городке имелась одно время своя, но в начале девяностых многие офицеры отправили свои семьи в Россию, и школу закрыли, а потому Алексей начал обучение в узбекской. За партой ему довелось сидеть с тихим второгодником, хотя тот на самом деле не был неуспевающим. Просто его семья неожиданно переехала в тот городок, где стоял полк истребительной авиации, и мальчик не успел закончить учебный год в Ташкенте, поэтому ему пришлось начинать учебу заново. Учителя почему-то его презирали, издевались над ним вроде бы без всякого повода и даже заставляли делать то же самое остальных детей. Одноклассник был затравленным и всего боялся. К Леше он испытывал некоторое расположение, потому что тот не толкал, не пинал его, не щипал и не обзывал воренышем. Как-то они вместе возвращались домой после уроков, и мальчик сказал, что скоро всем отомстит, потому что должны приехать два его брата. Лешка не поверил – если у человека есть братья, то ему изначально нечего бояться.

Однажды был урок рисования. Перед каждым школьником стояла стеклянная майонезная баночка с водой, куда полагалось макать кисточку, потом следовало макнуть ее в акварельную краску и уж затем раскрашивать рисунок. Тот мальчик очень старался. Собственно, он всегда и во всем старался быть не хуже других, так старался, что, может быть, стал бы лучшим в классе, но ему не давали.

Так вот, второгодник рисовал, пригнувшись к самому листку, на котором пытался изобразить солнце над хлопковым полем, и даже язык высунул от усердия. Но вдруг промахнулся – не попал кисточкой в емкость из-под майонеза, а ткнул ею в стеклянный бок баночки. Та упала, и вода, окрашенная в цвет солнца, вылилась на спину сидящей впереди девочке. Малышка, чей папа был каким-то районным начальником, вскрикнула, к ней моментально бросилась учительница. Школьница билась в истерике, показывая на Лешкиного соседа, а учительница… Как же ее звали? Ах, да, Саида Ахметовна… Она за шкирку вытащила мальчика из-за парты и выставила перед классом. Тряхнула хорошенько, держа за воротник, потом отпихнула к доске и стала на него орать так громко и злобно, что даже девочка с окрашенной спиной, испуганная, примолкла.

Наконец Саида Ахметовна взяла себя в руки и почти спокойно произнесла:

– Дети, послушайте меня со всей ответственностью.

Учительница вскинула руку и показала пальцем на согнувшегося от страха мальчика:

– Дедушка и отец вашего одноклассника воровали у нашей республики самое дорогое, что может быть на свете, – хлопок. То есть воровали у нас с вами. А теперь давайте дружно выразим свое общее презрение этому негодяю, вместе громко скажем ему: «Во-ре-ныш!»

Все дружно скандировали слово, а у Лешки от жалости к мальчику свело челюсти. Он, не отрываясь, смотрел на скрючившегося от страха соседа по парте и видел, как около его ног расползается лужа. Затравленный «вореныш» описался!

Как того парнишку звали? Может быть, Юнус? Нет, конечно, у него было другое имя, вспомнить которое Верещагин не мог. Да и зачем? Одноклассник был светлокож, и у него слегка оттопыривались уши…

Через неделю в школу прибыли двое новых учеников, один в третий класс, другой в пятый, – те самые братья, которых ждал затюканный учителями и ребятами мальчик. Они вошли в класс на перемене и начали раздавать тумаки всем подряд. Наконец старший остановился возле Лешки, посмотрел на «вореныша»:

– Этому тоже?

– Нет, ему не надо, – смилостивился сосед по парте. Но, подумав пару секунд, добавил: – Хотя можно разок.

И пятиклассник с размаху заехал Лешке кулаком в глаз.

Какое же имя носил мальчик?

Верещагин вынырнул из воспоминаний.

– Я уеду на пару дней, от силы на три, – пообещал Бачиев. – Вернусь и подпишу все бумаги. Предположительный объем поставок – триста тысяч тонн. Потом мы пересчитаем стоимость ваших услуг в сторону уменьшения. Но с учетом огромных объемов прибыль ваша будет более чем значительная. Вы согласны?

– Пока возражений нет. Конечно, сейчас мы просто беседуем, а будут цифры – посчитаем все надлежащим образом. Только я сомневаюсь в объемах: ведь Европейская конвенция еще не отменена.

Маджид Нариманович лишь улыбнулся.

– Если я год назад смог договориться с Европой, кстати, единственный в Узбекистане, то на сей раз будет гораздо проще: наша страна сделала огромный шаг по пресечению использования детского труда.

Алексей усмехнулся.

– Я знаю, теперь у вас возят на плантации пятнадцати-шестнадцатилетних учащихся колледжей и лицеев, студентов, рабочих промышленных предприятий, военнослужащих, милицию и даже сотрудников прокуратуры. Освобождены только пенсионеры. Да и то, если кто-то из них хочет заработать…

– Может быть, и так, но согласитесь, уже не учеников начальной школы, как было совсем недавно. Я вложил немалые средства, чтобы в западной прессе появлялись статьи, рассказывающие о реальном положении дел. Общественное мнение европейских стран уже склонилось к тому, что ситуация изменилась. А тем, кто принимает решения, наплевать на общественное мнение: им важно соблюсти видимость законности. Главное, что все заработают – я, они и даже вы. Пара лет сотрудничества со мной, и вы сможете стать главным акционером вашего порта. Если денег не хватит, в чем я сомневаюсь, то я вам добавлю.

Они встали из-за стола, перешли через мостик, поднялись по ступеням к дому, и в холле первого этажа Бачиев решил попрощаться. Обняв Алексея и похлопав его по спине, бизнесмен сказал:

– Завтра с утра приедет мой сын и постарается сделать так, чтобы вы не скучали те два-три дня, пока меня не будет. Только…

Маджид Нариманович немного помялся.

– Только его иногда заносит, а потому не разгоняйтесь особенно.

Верещагин вернулся в апартаменты и увидел спящую на леопардовой шкуре Регину, едва прикрытую уголком шелковой простыни. Подошел, наклонился, обнял ее. Хотел поцеловать и отшатнулся: вдруг показалось, что это незнакомая и чужая ему женщина, которая лишь притворяется женой. Но Регина уже почувствовала его присутствие и притянула Алексея к себе.

– Черный хрусталь… – прошептала она, не открывая глаз и пытаясь найти губы мужа. – Здесь снятся потрясающие сны…

Ночью Верещагин проснулся и увидел, что спальню заливает лунный свет. Едва различимый звон то нарастал, то стихал от легкого дуновения ветерка. Подняв глаза к потолку, понял, что это звенят, чуть покачиваясь, хрустальные подвески, в которых преломлялись лучи ночного светила и по-восточному ярко сияющих на черном небосклоне звезд.

Глава 3

Утром Алексей поднялся рано, вышел в тенистую прохладу оазиса, постоял у бассейна. Потом, повинуясь внезапному порыву, разделся догола и нырнул. Долго плавал в одиночестве, никого вокруг не было, но когда собрался вылезать, появилась девушка, вероятно, одна из тех, что танцевали накануне. Положив на край бассейна большое полотенце и белый махровый халат, она спросила, что ему еще требуется. Верещагин попросил ее отойти подальше. Та поклонилась и мелкими шажками пошла к дому.

– Чаю, пожалуйста! – крикнул ей вслед Леша.

Девушка почти бегом бросилась исполнять приказание.

Выбравшись на бортик, Алексей надел халат, увидел вышитый на груди логотип «Хилтон» и удивился: похоже, вещь кто-то прихватил из популярного дорогого отеля. Потом вспомнил, что фирменные принадлежности можно там же и купить, после чего успокоился.

Верещагин расположился на островке и вдруг заметил рядом небольшую степную черепаху, которая непонятным образом оказалась здесь, – вполне возможно, переползла по мостику, не понимая, чем рискует. Вскоре вернулась девушка с подносом, на котором стояли чайник, пиала, блюдо с сырными лепешками и вазочка с вареньем. Служанка выставила все перед ним, потом налила чай и осталась стоять чуть поодаль, ожидая других приказаний.

– Из каких плодов варенье? – на русском спросил Алексей.

– Инжир, – ответила она и смутилась. – Я правильно сказала?

– Абсолютно. По-русски инжир или фига. Так что варенье инжировое или фиговое.

Девушка хихикнула, продемонстрировав, что и такие, как последнее, русские слова ей известны.

– Ты вчера тоже танцевала? – поинтересовался Верещагин.

Она кивнула.

– Хорошо у вас получается, – оценил Алексей.

Бросив короткий взгляд в сторону дома, девушка тихо уточнила:

– А у кого лучше?

– Все были хороши.

– Нет, – рассмеялась служанка, – Шарофат лучше всех танцует.

– А Шарофат – это кто? Не ты ли, случайно?

Собеседница помотала головой и снова шепнула:

– Шарофат самая красивая.

– Юнус приехал?

Девушка напряглась и опять качнула головой.

– Нет еще.

На крыльце появилась Регина в серебристом бикини с парео на бедрах и полотенцем через плечо. Стала спускаться по ступеням медленно и величаво. Горничная бросила на нее взгляд и тут же, словно испугавшись своей смелости, опустила глаза.

– Ты боишься моей жены? – шепотом и по-узбекски спросил Алексей.

– Нет, – еле слышно ответила девушка. – Ваша жена – как богиня. Мы вчера смотрели на нее и не верили, что она настоящая. Даже Шарофат сказала…

– Мне тоже чаю принесите, – крикнула Регина, подходя к бассейну. – Если зеленый, то с жасмином.

Сбросила с себя парео, замерла на пару секунд, вероятно, чтобы муж лишний раз оценил стройность ее фигуры. Хотя Алексей-то очень хорошо знал ее тело. А возможно, Регина рассчитывала, что кто-нибудь смотрит в окна – не для горничной же позировала? Затем она поправила волосы и прыгнула в изумрудную воду.

– Черепашку прихвати, – шепнул горничной Верещагин, – не ровен час в бассейн свалится.

Служанка наклонилась и вытащила из-под столешницы черепаху. Осторожно держа ее перед собой двумя руками, перешла через мостик и выпустила только возле крыльца дома. Обернулась, посмотрела на Алексея, словно докладывая, что его задание выполнено. Тот махнул ей, и горничная понеслась за чаем.

Регина подплыла к островку и спросила:

– О чем вчера с Бачиевым договорились?

– Обо всем. Объемы поставок, судя по всему, будут большими. Огромными. Маджид Нариманович умчался в Ташкент, вернется через два-три дня. Но должен подъехать его сын…

– Кто? – переспросила Регина таким голосом, будто не слушала его вовсе.

– Сын Бачиева должен подъехать, чтобы нас развлекать. Его зовут Юнус.

– А меня развлекать не надо, – хмыкнула Регина, – мне и так хорошо.

Он подал ей руку, помогая забраться на островок, потом начал растирать тело жены полотенцем.

– Я очень хочу жить в таком доме, – сказала Регина, – только не здесь, в Узбекистане, а где-нибудь в более цивилизованном месте. Хотя в местной дикости есть своя прелесть. Смотришь на этих служанок и начинаешь ценить рабовладельческие времена.

Подняв голову и посмотрев в сторону крыльца, по ступеням которого уже спускалась с новым подносом горничная, она крикнула:

– Мое парео и полотенце прихвати!

Юнус приехал к полудню. Влетел на территорию на вишневом кабриолете, не сбрасывая скорости, пронесся по дорожке, окружающей бассейн. Из динамиков гремела музыка, а сын Бачиева держал вытянутой вверх одну руку, словно приветствуя гостей своего отца. Сделав два круга, остановился. Уменьшил звук, вышел из машины. На нем был светлый льняной костюм, а лицо прикрывали большие солнечные очки. Парень пробежал по мостику и, приблизившись, вытянул вперед правую руку. Алексей поднялся, ответил на приветствие.

– Я – Юнус, – произнес сын Маджида Наримановича, – вы, как я понимаю, Алексей, а это ваша жена Регина.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Мне уже все уши прожужжали: такая пара, такая пара! Вот я и примчался. Представьте только – почти тысячу километров пролетел меньше, чем за пять часов! Мог бы и быстрее, но кое-где дорога загружена, а по встречке не всегда можно. Но все равно неплохой результат.

Юнус гордо посмотрел на Алексея.

– Быстро добрались, – согласился Верещагин, разглядывая нового знакомого.

Сын Маджида Наримановича оказался чуть выше среднего роста, он был не смуглым, а загорелым, с крепкой шеей – вероятно, парень занимался борьбой, а может, и теперь продолжает заниматься, уши у него вроде бы нормальные. Алексей тряхнул головой – да нет, вряд ли это тот самый мальчик, с которым он когда-то сидел за одной партой, таких совпадений не бывает. И вообще случай на уроке рисования вспомнился ему случайно.

– Какие планы на сегодня? – поинтересовался Юнус.

– Пока никаких, – отозвалась Регина, – готовы рассмотреть любые ваши предложения.

– Никаких «вы»! – вскричал сын Маджида Наримановича. – Никаких условностей, давайте сразу на «ты» перейдем. Договорились? По большому счету, здесь никаких развлечений. Казино, клубы – все это очень далеко. К тому же ближайшие «ночники» в Учкудуке, но такие, что лучше к ним не приближаться. Обычно я в Москву летаю, чтобы отдохнуть: вот там действительно кипит ночная жизнь. А здесь разве что можно охоту организовать. Но в один день всего не сделать – надо людей собрать, дичь найти…

Юнус помолчал немного, потом засмеялся:

– В смысле самолетом сюда доставить.

– А кто здесь водится? – поинтересовалась Регина.

Сын Бачиева пожал плечами и ответил с очень серьезным видом:

– Суслики.

Снова засмеялся, посмотрел в сторону крыльца, где стояли горничные.

– Ну и что вы там выстроились? – крикнул он им по-русски. – Тащите сюда все, что есть: будем завтракать.

Юнус перевел взгляд на Регину.

– Или лучше уж сразу пообедаем?

И тут же замахал рукой поднимающимся по ступеням крыльца девушкам:

– Мы будем обедать!

Верещагин наклонился к уху Регины и шепнул:

– Сходи оденься, а?

Она поднялась и набросила на бедра парео. Юнус наблюдал за ней, а потом рассмеялся:

– Столько одежды… Жарко не будет?

Это было уже слишком. Но Регина не обиделась.

– А ты замерз, как я погляжу.

– Мне нормально, – ответил парень, – я местный.

Оставшись наедине с Алексеем, Юнус спросил:

– С портом проблем не будет? Я слышал о ваших делах с отцом.

– Не должно.

– Мы занимаемся не только хлопком, – произнес Юнус, укладываясь на подушки возле столешницы, – но все же хлопок если и не основное направление, то очень важное для нашей семьи. И для страны в целом.

– А чем еще занимаетесь? – поинтересовался Верещагин.

– Всем, что приносит постоянный и хороший доход: редкоземами, другими металлами, переработкой сельскохозяйственной продукции. Вино делаем, есть швейная фабрика… Отец хочет, чтобы я расширял бизнес, посылал меня за образованием в Москву, но там многому научить не могут, поэтому я к тому же в Англии учился два года…

– Это что-то дало?

– Еще как! Я понял главное: деньги должны работать постоянно и эффективно, а значит, нет смысла вкладывать в новое оборудование, в какие-то социальные программы. Фондовый рынок – вот где надо зарабатывать. Потом, если ты выходишь на рынок своего региона с большими деньгами, становишься на нем основным игроком, то именно ты диктуешь условия и правила игры. Разве не так?

– Не могу ни подтвердить, ни оспорить, – пожал плечами Алексей, – я не специалист по фондовому рынку.

– А тут и не надо быть специалистом. Фондовый рынок такая же схватка, такая же борьба, как спортивная, на ковре или на татами, каждый борец пытается занять выгодную позицию, старается сделать захват, чтобы было удобнее провести бросок и уложить противника на лопатки. Два борца стоят, вцепившись в предплечья соперника, выжидают момент, держат друг друга крепко, а кто ослабит хватку, тот уже проиграл. Вся жизнь – борьба. Знаешь, кто это сказал?

– Цицерон, кажется.

Юнус ничего не ответил. Снял очки и в упор посмотрел на собеседника.

Нет, нет, – снова мелькнуло в голове Алексея, вряд ли он – тот самый мальчик. Тот был запуганным, а этот человек уверен в себе и в своей правоте. И в своей силе.

– Весь бизнес – тоже борьба, – веско произнес сын Маджида Наримановича. – И очень часто борьба не по правилам. У твоей жены убили отца, я слышал. Это правда?

Верещагин только кивнул.

– И на тебя покушались.

– Откуда знаешь? – удивился Алексей.

– Не помню. Отец, вероятно, сказал.

Юнус смотрел в лицо Верещагина, спокойно следя за его реакцией.

– Я думаю, что стреляли не в меня, а в кого-то другого. Расстояние было большим, стрелок просто перепутал машины.

– Никого не нашли?

– Честно говоря, меня это мало интересует, – отмахнулся Верещагин. – Говорю же, явно не я был объектом покушения. А нашли или не нашли, у полиции надо спрашивать. Мне сказали, что имена покушавшихся известны, и они в розыске…

Алексей специально произнес «имена», а не «имя».

Но Юнус никак не отреагировал. Вернее, отреагировал мгновенно:

– Ну и хорошо, раз это им уже известно, то скоро найдут.

Подошли друг за другом три девушки с блюдами, в том числе и та, которая уже приносила Верещагину и Регине чай. Когда они удалились, Алексей спросил у Юнуса:

– Которая из них Шарофат?

– Не знаю, – пожал плечами младший Бачиев, – меня их имена не интересуют. К тому же прислуга здесь часто меняется, нет смысла запоминать. Но если ты хочешь развлечься как-то по-особенному, то лучше не в этом доме…

– Нет, нет! – замахал руками Верещагин. – Ты меня неправильно понял! Я просто спросил, кто из них девушка, имя которой я уже слышал.

– Ты просто спросил, а я просто ответил, – усмехнулся Юнус.

Его усмешка не понравилась Верещагину. Похоже было, сын Маджида Наримановича только что попытался выставить его дураком.

Вскоре вернулась Регина в платье и с легким дневным макияжем.

– Договорились о том, что будем сегодня делать? – спросила она.

– Пока нет, но охота отпадает, – ответил Юнус. – Можно устроить автомобильное сафари по пустыне. Хотя здесь не особенно и пустыня – барханов нет. И все равно рулить по этой местности очень тяжело: нужна специальная подготовка и техника соответствующая. Правда, у нас в гараже всего один «Дифендер». Есть еще «Рейнджровер», но на нем далеко не уедешь. Я, конечно, могу вызвать приятеля с «Дифендером», чтобы гонка на равных условиях получилась… Вы как?

– Я «за», – обрадовалась Регина и посмотрела на мужа.

– С удовольствием поучаствую, – согласился Верещагин.

Юнус тут же достал из кармана мобильник и набрал номер.

– Джафар, садись на свой «Дифендер» и кати ко мне, – произнес он, – погоняем сегодня по округе. Если хочешь, и Рахима прихвати.

Закончив разговор, повернулся к Регине:

– Сейчас два друга подъедут. Оба тут неподалеку живут, километрах в тридцати.

Несмотря на незначительное расстояние, друзья Юнуса прибыли только через три часа.

К тому времени обед закончился, и Верещагины с младшим Бачиевым перебрались в холл дома. Сидели в мягких креслах под нарисованным звездным небом и беседовали. Постепенно Алексей начал замечать, что сам он принимает в разговоре все меньше и меньше участия, зато Регина разошлась: расспрашивала Юнуса об Англии, где тот учился, о Саудовской Аравии, где сын Бачиева тоже жил какое-то время, о друзьях, которых там завел.

– У всех моих знакомых саудовцев, – рассказывал Юнус, – по одной жене. Их это устраивает. И многие живут почти по-европейски. Но сейчас у саудовской молодежи очень модно на выходные выезжать в пески, ставить шатры и пару дней жить, как предки. Причем ребята и их жены получают от этого большое удовольствие. Выбираются, как правило, компаниями и развлекаются, как могут. В основном, конечно, устраивают гонки по барханам на своих внедорожниках. Я как-то тоже поучаствовал. Занял второе место из семи участников. Но у них-то свои, подготовленные, машины, а я брал напрокат… Был я и на конных скачках, и на верблюжьих. Последние – чрезвычайно интересное зрелище. А смотреть, как болеют местные, еще увлекательнее. Они очень азартные люди, делают ставки…

Постепенно Алексей начал чувствовать, что теряет нить разговора, его начало клонить в сон. И он даже закрыл глаза.

– Ты спишь? – долетел до него голос Регины.

– Это акклиматизация, – произнес где-то далеко голос Юнуса, – другой климат, другой часовой пояс. Ему действительно надо выспаться.

Верещагин с трудом открыл глаза.

– Ничего, постою под душем пять минут и приду в себя.

Произнеся это, он увидел входящих в дом двух мужчин лет тридцати пяти.

Те подошли и представились:

– Джафар.

– Рахим.

Друзья Юнуса внимательно изучали Алексея.

– Если выезжать, то прямо сейчас, – заметил Бачиев-младший, – как раз жара начнет спадать. А потом будет темнеть. Конечно, замечательно в темноте прыгать по холмам, но надо все-таки местность знать, а то легко можно перевернуться.

– У нас нет заднего сиденья, – напомнил Джафар.

– Ну тогда гости на моей машине поедут. Кто-то из них будет сидеть сзади.

– Я за рулем! – крикнула Регина.

– А я все-таки в душ, – напомнил Верещагин. – Тяжесть какая-то во всем теле.

Регина посмотрела на Юнуса и предложила мужу:

– Может, тогда останешься, отдохнешь? А то вид у тебя неважный…

– Пожалуй, – согласился Верещагин. – Только ты поосторожнее там, на холмах.

– Мы будем рядом, – пообещал Юнус.

Алексей посмотрел, как веселая компания рассаживается по машинам, пошел на второй этаж и вдруг почувствовал, как все вокруг закружилось. В глазах потемнело, он опустился на холодную мраморную ступеньку лестницы, и очень вовремя, иначе бы упал. Посидел какое-то время, чувствуя испарину на лбу и на спине.

– Вам плохо? – прозвучал над ним тонкий голосок.

– Все нормально, – ответил Верещагин, пытаясь подняться, – просто голова немного закружилась.

– Я помогу вам, – сказала девушка, легкой рукой обхватывая его талию.

Вдвоем они дошли до дверей, пересекли гостиную, а на пороге спальни Верещагин отстранился:

– Дальше я сам.

Он хотел поблагодарить девушку, но, посмотрев на нее, оторопел:

– Лариса?

Это была та самая, похожая на девочку-подростка студентка, с которой Леша познакомился в конце зимы, когда на нее напали трое бритоголовых отморозков. Помнится, подвез еще ее тогда до общежития и даже предлагал ей работу в своей фирме.

– Здравствуйте, – кивнула девушка. – Вот и встретились… А я и не надеялась.

– Как ты тут оказалась? Ты в этом доме… Он не знал, как спросить, «служишь» или «прислуживаешь», а потому сказал: – Ты здесь работаешь, Лариса?

– Я здесь живу. И теперь меня зовут Шарофат. Отдыхайте.

Больше ничего Алексей не успел спросить – тоненькая фигура выскользнула за дверь.

Верещагин добрался до ложа, опустился на него, думая, что немного полежит и придет в себя, но сразу как будто в яму провалился. А сон приснился какой-то нелепый, будто бы идет по вагонам нескончаемого поезда. Проходит плацкартные, набитые людьми, как в городском автобусе в часы пик. В прокуренных тамбурах тоже народу много, все о чем-то говорят, но слов не разобрать, обрывки разговоров ветер выбрасывает за разбитые стекла дверей. Потом начинаются купейные вагоны. Алексей раздвигает двери, заглядывает в одно купе, другое, третье… Везде незнакомые лица, а кого он ищет, и сам понять не может. Бросив взгляд в очередное и уже закрыв дверь, вдруг возвращается и снова осматривает купе. Так и есть, там сидит Регина и, отвернувшись к окну, старательно делает вид, будто не замечает его. Потом начинает что-то искать в сумочке.

– Здравствуйте, Алексей Васильевич, – говорит расположившийся напротив нее следователь Лаптев. – Вы надолго к нам?

– Я вообще-то домой еду, – отвечает Верещагин, не понимая, как оказался в поезде и почему жена не хочет узнавать его.

– А где ваш дом? – улыбается следователь.

Вопрос повергает Алексея в смятение. Растерявшись, он не может ответить, потому что дом – не просто строение со стенами и крышей, а семья, жена, дети, любовь и преданность, а у него ничего этого нет и, возможно, не будет никогда. Дом там, где любимые люди и любимая земля. А жить можно и в бараке…

Почему ему вспомнился барак? И где теперь те люди, похожие на зомби? Живы ли или были уже мертвы, когда он видел их раньше? А когда это было? Было ли вообще? И кто он сам?

Верещагин начинает пятиться и выглядывает в коридор. По вагону идут люди в форме. Регина с интересом рассматривает что-то, пролетающее за окном…

– А вот вашей жене я ничем помочь не могу, – говорит следователь Лаптев и разводит руками. – Увы, здесь юрисдикция другого государства.

Верещагин смотрит на свои руки и на себя. Костюм на нем уже не белый, а весь в грязи и в угольной пыли и вообще похож не на обноски даже, а на лохмотья. Но это никак не волнует: есть только тревога за Регину. Алексей зовет жену по имени, пытается обратить на себя ее внимание, трясет ее за руку, но та продолжает разглядывать пролетающую за окном пустынную степь…

Он открыл глаза и увидел, что лежит в темноте. Пока Алексей спал, наступил вечер. Было тихо и в спальне, и во всем доме. Вероятно, Регина и Юнус с друзьями еще не вернулись из своего сафари.

Верещагин отправился в душ. Долго стоял под холодными струями, чтобы прийти в себя окончательно: сегодняшнее утро и половина дня, тяжелый сон – все перемешалось в голове, и с трудом можно было понять, где явь, а где бред затуманенного жарой сознания. Наконец, почувствовав себя лучше, он покинул ванную комнату, подошел к черному китайскому столику-бару и достал из него бутылку минералки. Направился к двери гостиной, увидел, что створка закрыта неплотно, протянул руку, чтобы захлопнуть ее, и услышал шаги – кто-то приближался к его комнате. Шаги были тяжелые и быстрые.

– А с этим что делать? – спросил мужской голос.

– С этим пока ничего, пусть дрыхнет. Ты лучше стариком займись…

Двое прошли мимо, и последним, что услышал Верещагин, была фраза:

– Надоело ждать!

Ее произнес Юнус. Произнес раздраженно и зло.

Алексей удивился: Бачиев предупреждал, что его сына порой заносит, но о чем он сейчас говорил? И с кем, с Джафаром или Рахимом, с кем-то другим?

Быстро одевшись, Верещагин подошел к окну и открыл его. И сразу услышал смех жены. Потом мужской голос что-то сказал, и Регина громко ответила:

– Я уж думала, конец мне: вылетаю на гребень, смотрю, а передо мной – обрыв.

– Мы тебе сигналили, – напомнил тот же голос.

– Да я не слышала ничего, и если бы не Юнус, который руль вывернул, я бы… то есть мы вместе с ним вниз бы полетели.

До Верещагина донесся легкий скрип приоткрываемой двери в гостиной. Он бегом вернулся к постели, успел лечь, накинуть на себя шкуру и закрыть глаза.

– Ты спишь? – прозвучал вопрос Юнуса.

Алексей не отозвался.

– Проснись! – громче произнес Бачиев-младший.

– Кто здесь? – якобы только что разбуженный, сонным голосом спросил Верещагин.

– Вечер уже, поднимайся! – весело воскликнул Юнус. – Сколько можно спать? Мы ужинать садимся.

– Ужин? – с удивленной интонацией отозвался Алексей. – Ведь только что обедали…

Глава 4

Утром он опять вышел к бассейну. Немного поплавал, а когда вылез, то решил позвонить в офис.

Старая сова, как называл Алексей про себя новую секретаршу, сняла трубку и, даже не пытаясь изобразить радость от того, что слышит голос начальства, не спеша стала докладывать. Народ, мол, не проявляет особого энтузиазма, на работу спешит, а уходит раньше, кто на час, кто даже на два.

– Вам составить список нарушителей трудовой дисциплины? – спросила она.

– По возвращении, – распорядился Верещагин. – А пока вспомните, когда в последний раз звонили из Узбекистана и что вы сказали собеседнику про обстрел моей машины.

– Сейчас проверю по журналу входящих звонков… А что касается покушения, сразу скажу: я вообще никому ничего не говорила. Вот, нашла. Последний звонок из Узбекистана был как раз накануне того самого дня: звонил Бачиев. Я сообщила ему, что вы обедаете, и спросила, что передать. Маджид Нариманович сказал, что перезвонит вам на мобильный. В день покушения или после ни одного входящего из Узбекистана не было, так что я никому ничего рассказать и не могла. А посторонние к моему аппарату подойти не могут, вы знаете.

Скорее всего, так оно и было. Алексей даже вспомнил день перед тем, когда обстреляли его автомобиль. Они действительно обедали с Региной в небольшом ресторанчике, на сотовый позвонил Бачиев, и состоялся короткий разговор. А после Верещагин сам связывался с Маджидом Наримановичем, пару раз ему звонил на мобильный Али. Ни тому, ни другому о покушении на себя он не говорил. Регина тем более не могла. Тогда откуда об этом знают и Али, и Юнус?

Алексей лежал между двумя пальмами на островке посреди бассейна и ждал, когда к нему подойдет горничная. Желательно, чтобы именно Лариса, оказавшаяся вдруг Шарофат. Правда, девушка сказала, что просто живет здесь, но это дела не меняет – он поговорит с ней и предложит уехать, продолжить учебу. Возможно, ей удастся ликвидировать задолженность по предметам, если таковая имеется, и год не будет потерян. Верещагин возьмет ее к себе в офис, Лариса как раз заработает на обучение.

Когда он увидел девушку в узбекском халатике и в тюбетейке, решил, что это Шарофат, и поднялся заранее. Но служанка оказалась той, что подходила к нему вчера утром.

– Какие новости? – спросил Леша.

Горничная пожала плечами.

– Все ли дома?

Девушка снова пожала плечами, потом хихикнула и доложила:

– Юнус здесь. И его друг Джафар. А другой утром уехал.

– Шарофат дома?

Служанка кивнула.

– Шарофат здесь работает или живет?

Последовал новый кивок. Что это должно было означать, Верещагин не понял и сказал о другом:

– А я думал, что она – Лариса.

– Она и есть Лариса, но хозяин запретил ее так называть. Теперь ее имя Шарофат.

Ему хотелось еще поспрашивать, но горничная вдруг шепнула:

– Скажите, что принести, а то на нас уже смотрят.

– Тогда чай. И фиговое варенье.

Когда девушка убежала, Алексей поднял глаза и заметил, как дрогнула занавеска в одном из окон. Того, кто стоял за ней, не было видно, и он подумал, что скорее всего это Юнус или Джафар, потому что жилые комнаты обслуживающего персонала размещались в цокольном этаже.

Из дома долго никто не выходил. Верещагин поплавал в бассейне, потом позавтракал и снова полез в бассейн. Наконец появились Юнус с Джафаром. Друзья уселись завтракать и одновременно разговаривали с ним, блаженствующим в воде. Затем по ступенькам сбежала веселая и красивая Регина, которая тоже решила искупаться. Когда она снимала с себя легкое летнее платье, Джафар из приличия отвернулся, а Юнус смотрел на ее тело и улыбался.

Регина подплыла к мужу, обхватила его за шею, поцеловала и спросила:

– Ну что, сегодня поедешь с нами на сафари? Я очень хочу посоревноваться с тобой. Выясним наконец, кто самый лучший автогонщик в нашей семье.

– Если ты этого хочешь, – ответил он.

– Сделаем ставки! – крикнула Регина, чтобы слышали все. – Пять тысяч долларов тому, кто приедет первым!

Регина с Юнусом вела его «Дифендер», а Верещагин на машине Джафара ехал следом.

– В таких гонках в принципе нет ничего сложного, – инструктировал Алексея по пути Джафар. – Если вообще-то водить умеешь, конечно. Главное – добраться до назначенного места, развернуться и возвратиться в исходный пункт. Кто придет первым, тот и победил. А кто второй или совсем не приехал, тот, значит, того… в смысле деньги проиграл. Здесь местность почти ровная, но есть один коварный обрывчик. Там, когда дожди, течет река, а так пустое русло с камнями. Высота склона метров семь, и если навернешься, то машину точно угробишь. Ну и сам, конечно, можешь. Но я покажу, как ехать надо.

– А разве не ты будешь у меня за штурмана? – поинтересовался Верещагин.

– Ну да, – вспомнил Джафар, – тогда ладно.

Вскоре прибыли к месту, которое определили как старт, то есть начало маршрута. Регина с Алексеем вышли из машин. Юнус тоже.

– Едем вон туда, – показал он рукой на невысокие лысые холмы, находящиеся километрах в пяти. – Там стоит дерево, надо его объехать и вернуться. Мимо дерева не проскочишь – оно одно-единственное в округе. Только… Слушай, охота тебе с собственной женой соревноваться? Давай лучше со мной, а?

Верещагин кивнул. И даже Регина, совсем недавно сгоравшая от желания обогнать мужа, на удивление быстро согласилась уступить место за рулем. Договорились, что сигнал на старт давать никто не будет. Как только Верещагин тронется, одновременно стартует и Юнус.

Они уже собирались садиться в машины, как вдруг Бачиев-младший спросил:

– А какая ставка? За пять тысяч ездить – это же смешно. Предлагаю сто тысяч!

– Смешно, если выиграешь, – покачал головой Леша. – А если проиграешь, то и пять тысяч покажутся солидной суммой.

– Ты что, такой бедный? – удивился Юнус. – Мне же известно, сколько ты в прошлом году хапнул. Благодаря моему отцу, кстати.

Алексей хотел объяснить, что он не хапал, а зарабатывал, но, посмотрев на Регину, которая ожидала начала старта с напряжением, промолчал.

«Неужели она считает, что я смогу победить? – подумал Верещагин. – На чужой машине, в чужой и незнакомой местности… Сто тысяч – огромные деньги. И хотя не последние, откуда их взять сейчас? А, ладно, в конце концов, можно будет отговориться и вернуть проигрыш после закрытия контракта этого года».

Он еще раз бросил взгляд на Регину и кивнул Юнусу:

– Я согласен.

Сели в машины, и Алексей спросил Джафара:

– Как поедем?

– Прямо и быстро.

Судя по напряженному выражению его лица, Джафар и сам хотел, чтобы его машина выиграла.

– Часто с Юнусом соревновался? – бросил Верещагин взгляд на своего штурмана перед тем, как завести двигатель.

– Ну да.

– И сколько раз побеждал?

В ответ раздалось неопределенное «э-э…». Что это должно было означать, Алексей не понял. И подумал: скорее всего, ни разу.

Юнус посигналил, торопя соперника, и Верещагин осторожно тронулся с места. «Дифендер», который он вел, еще не успел разогнаться, а через пару секунд его уже обогнал автомобиль Бачиева-младшего. Сидящая справа от водителя Регина помахала им ладошкой. Алексей пристроился сзади, следя за машиной Юнуса. Если ту подбрасывало на каком-то бугорке, мгновенно группировался, и тут же подбрасывало и его с Джафаром. Скорость возросла, и за передней машиной поднялся широкий шлейф пыли, который мешал разглядеть дорогу и что-то вокруг – было видно только запасное колесо «Дифендера» на задней дверце.

Верещагин сделал попытку обойти противника справа, но Юнус тут же свернул вправо, перекрывая направление.

– У тебя хорошая машина, – обронил Алексей, не глядя на штурмана.

– Я за ней слежу. А вот Юнус за своей не всегда.

Так же не удалось обойти «Дифендер» и с левой стороны.

– А почему мы к холмам не напрямик едем? – спросил Верещагин.

– Я же говорил, там река. То есть сейчас реки нет, высохла. Можно с обрыва слететь.

– А въехать на обрыв из реки можно?

– Да, но очень трудно – угол наклона большой.

Верещагин резко повернул руль и стал уходить вправо, отпуская машину Юнуса далеко вперед.

– Э-э, – закричал Джафар, – ты куда?

– Камни в реке большие?

– Не очень, – машинально ответил Джафар. И закричал: – Только не надо туда!

Но было уже поздно – «Дифендер» на скорости скатился вниз и полетел по руслу высохшей реки, разбрасывая колесами мелкую гальку. На камнях покрупнее внедорожник опасно подкидывало, совсем уж крупные валуны Верещагин объезжал, не сбрасывая газ. Оба берега, и слева, и справа, становились все выше и круче. Теперь Алексею стало понятно, почему Юнус не поехал напрямую.

– Здесь заезжай, дальше не получится! – закричал штурман.

Верещагин, не снижая скорости, влетел на подножие обрыва и начал взбираться по склону, стараясь не поворачивать нос машины непосредственно к вершине. «Дифендер» кренился набок, казалось, еще мгновение – и он перевернется…

– Нима у киляпти? – прошептал Джафар, закрывая глаза.

– Я ничего не делаю! – крикнул в ответ Верещагин. – Я просто еду!

Последние метры внедорожник преодолел с большим трудом, в какой-то момент Алексей даже подумал, что машина вот-вот перевернется и полетит вниз…

И все же они выскочили наверх, ломая черные кустики саксаула. Сразу в полукилометре по ходу движения Верещагин увидел холм с растущим на нем почти безлистным деревом. Где-то далеко в стороне пылил автомобиль Юнуса, которому добираться до цели было вдвое дольше.

Алексей взлетел на холмик, объехал дерево и помчался назад, хотя особой нужды спешить не было. Он даже поморгал фарами рвущейся навстречу машине Юнуса. А тот, вместо того чтобы разминуться, неожиданно направил свой внедорожник ему в лоб. Верещагин едва успел отвернуть, уходя от столкновения. Затем посмотрел в зеркало заднего вида и заметил, что Юнус разворачивается, так и не добравшись до холмика с деревом.

– Скорее! Поднажми! – закричал Джафар. – Он хочет догнать и в колесо ударить, чтобы ты не доехал. Тогда победа достанется ему.

– Пусть догоняет… – процедил сквозь зубы Алексей, уверенный, что успеет прийти к финишу первым.

Но соперник все-таки догнал. Несколько секунд ехал рядом с такой же скоростью, и Верещагин видел перепуганное лицо Регины, которая уже понимала, что сейчас может случиться. Затем Юнус круто вывернул руль влево и ударил «Дифендер» Джафара. Алексей едва удержал в руках «баранку». Полсотни метров они мчались почти бок о бок, но Бачиев-младший постепенно теснил машину Алексея к обрыву. Верещагин попытался сбросить скорость, однако обрыв все время стремительно приближался, вернуться на вершину склона холма стало невозможно. Кстати, полететь с обрыва оба внедорожника могли вместе.

Алексей резко затормозил, Юнус чуть проскочил вперед и ударил боком в левое крыло «Дифендера» Джафара. И тогда Верещагин включил заднюю передачу. Ему удалось выехать, Юнус же не сумел вырулить – инерция выбросила его машину на самый край высокого берега высохшей реки, и правые колеса зависли над пропастью.

Остановив автомобиль, Леша соскочил на землю и бросился спасать жену. Дверца еще сохранявшего какие-то мгновения равновесие «Дифендера» распахнулась, изнутри выпрыгнул Юнус. Верещагин подбежал и протянул руку Регине.

– Быстрее! – крикнул он. – Только через эту дверь!

И выдернул ее из салона в тот самый момент, когда внедорожник уже начал крениться. А затем джип лег на бок и, переворачиваясь, рухнул вниз на гряду крупных камней.

– Что ж ты двигатель не выключил? – обратился к Юнусу подбежавший Джафар. – Жалко ведь машину.

– Да пошел ты! – огрызнулся Бачиев-младший, отходя от кромки обрыва.

Следом двинулся и Верещагин, обнимая за плечи жену. Джафар посмотрел вниз, заметил, что из-под капота упавшего автомобиля показалось пламя, и на всякий случай отступил на шаг. Через несколько секунд раздался оглушительный грохот – взорвался бензобак.

Регина вздрогнула и сбросила со своего плеча руку мужа.

– Дураки вы оба, – сказала она, открывая дверцу уцелевшего «Дифендера».

Домой ехали уже никуда не спеша. Сначала сидели, не разговаривая, но потом молчание нарушил Юнус, спросив, глядя в упор на Верещагина:

– Считаешь, что ты победил?

– Сейчас доедем и узнаем, чья машина первой пришла, – буркнул тот.

– Но ты боролся нечестно!

Алексей не стал спорить. А Бачиев-младший не мог успокоиться, наседал.

– Признай, что ты нарушил правила!

– Оставь себе свои сто тысяч, – отмахнулся Верещагин.

– Мне не сто тысяч нужны, мне надо, чтобы ты признался, что хотел обмануть меня.

Но Алексей не хотел больше ни о чем говорить. Тем более – спорить, кто кого хотел обмануть.

– Машину жалко, – вздохнул Джафар. – Очень дорогая машина, сорок тысяч долларов стоила.

– Заткнись! – заорал Юнус.

Возвращаясь, они ехали прямо на заходящее солнце – огромное, красное, как шар в боулинге.

Глава 5

Ужин накрыли на четверых, однако Юнус есть отказался и удалился в дом. Тогда и Джафар с некоторым разочарованием сказал, что не голоден, и тоже ушел.

– Скучно как-то сегодня, – вздохнула Регина, оглядывая заставленный яствами стол. – Пусть, что ли, девчонки станцуют для нас.

– А еще лучше вызвать стриптизеров, – усмехнувшись, пробормотал Верещагин.

У горничной, наполнявшей в этот момент стаканы свежевыжатым гранатовым соком, округлились глаза: видимо, она поверила, что его предложение примут. А когда девушка увидела, что гостья достает из сумочки мобильный телефон, у нее и вовсе задрожали ладони, державшие кувшин.

– Поосторожнее нельзя? – крикнула ей Регина. И скривилась: – Коза криворукая…

Алексея неприятно кольнула грубость жены, но он промолчал. А та набрала номер, и Верещагин с удивлением ожидал: неужели супруга в самом деле хочет вызвать стриптизеров? Но Регина звонила Юнусу. Причем начала разговор приторно ласковым голосом, словно успокаивала капризного ребенка.

– Юнусик, хватит дуться, спускайся. Без тебя грустно как-то! Леша уже все осознал и готов извиниться.

Верещагин и не думал извиняться, тем более перед человеком, который пытался спихнуть гостя отца и собственного друга в обрыв. А если бы Алексей с Джафаром и правда рухнули вниз и не смогли выбраться, остались внутри вспыхнувшей факелом машины? Интересно, как бы тогда беседовала с ним Регина – таким же сладким голоском?

Она закончила разговор и, понимая, о чем думает сейчас муж, сказала ему:

– Извинишься, ничего с тобой не случится. В конце концов, мы в гостях, не будем заводить здесь свои порядки.

Алексей снова промолчал, но извиняться не собирался. Впрочем, этого не пришлось делать. Очень скоро Юнус появился, держа что-то в руке, перешел через мостик, и, поравнявшись с Алексеем, положил перед ним сверток. А когда опустился за стол, произнес равнодушно:

– Забери свои сто тысяч. Только учти – я не проиграл.

– Я тоже не проиграл, – ответил Верещагин, не прикасаясь к пакету.

Деньги так и лежали какое-то время, пока Регина не взяла их и не понесла в свою комнату. Когда она ушла, Юнус поинтересовался, хочет ли Алексей посетить хлопковые поля, посмотреть, как растет хлопчатник, увидеть хлопкоуборочные комбайны. Мол, ему не хотелось бы, чтобы у делового партнера отца сложилось превратное впечатление об Узбекистане, о котором в Европе сочиняют небылицы – будто на уборке урожая применяется принудительный труд. Верещагин согласился и даже сказал, что мечтал об этом.

– Тогда мир? – предложил Юнус.

– Да мы вроде и не ссорились, – заметил Алексей.

Молодые люди выпили по полстакана виски. И до возвращения Регины успели повторить. А она, вернувшись, попросила налить и ей. Постепенно беседа стала совсем непринужденной. Говорили о ночной жизни узбекской молодежи – не всей, разумеется, а лишь той ее части, которая может себе позволить изысканные развлечения. Хотя Юнус не был в восторге от местных заведений и вообще предпочитал Европу, а самой цивилизованной страной считал Голландию.

– Там можно совершенно спокойно курить травку, – сказал он, – никто не арестует тебя за это. И можно угощать друзей, те будут только благодарны.

– Наркотики убивают, – напомнил Верещагин.

– Табак тоже убивает, – рассмеялся Юнус, – на каждой пачке сигарет так и написано. Однако врачи дают своим пациентам именно наркотики, а не табак или алкоголь. И потом, травка более безвредна, чем никотин. А порой даже помогает. Когда устанешь, когда уже нет сил что-нибудь делать или даже думать о чем-то, всего пара сигареток, и уже в теле ощущается легкость, голова чиста, и мысли в ней не толкаются, а выстраиваются в логической последовательности, мозг работает четко, как механизм, как вечный двигатель. Ты пробовал когда-нибудь?

Алексей покачал головой:

– Не было желания.

– Как? – удивилась Регина. – Вообще ни разу не курил травку?

– А ты? – спросил Верещагин.

– Сто раз, наверное. И что, по-твоему, я наркоманка?

– К сожалению, то, что предлагается у вас, уже дважды или трижды разбодяжено, – сказал Юнус, – ни вкуса, ни результата. Ты должен попробовать. Не понравится – больше не будешь курить.

С этими словами он достал из кармана портсигар, открыл и протянул его гостю.

– Не хочу, – отказался Верещагин. – Желания и любопытства тоже нет.

Зато Регина взяла сигаретку.

– Может, не надо? – попытался остановить жену Алексей.

– Дома командуй, – отмахнулась она. – И потом, я только одну штучку, чтобы сравнить с тем, что пробовала раньше.

Юнус щелкнул встроенной в портсигар зажигалкой. Регина затянулась и закрыла глаза. Выпустила дым и прошептала:

– Да, это совсем другое дело.

Юнус тоже начал курить. А вскоре появился Джафар, который сразу понял, что происходит, и присоединился к кайфующим.

Верещагина это начало раздражать, бесить, но что делать, он не знал. Можно было бы, конечно, выхватить из рук Регины сигаретку, растоптать, подняться и уйти, увести жену… Но ведь они в гостях, и никто не принуждал ее силой. Ладно, в конце концов, переговорит с ней позже, попросит или прикажет, чтобы подобного больше не было. А если Юнус опять начнет подбивать ее на наркотики, то и его можно попросить этого не делать. Через неделю, может, меньше, когда вернутся домой, Регина сама не вспомнит о травке.

Младший Бачиев закурил вторую сигарету. Пристально посмотрел на жену Алексея, которая тоже протянула руку к его портсигару, и вдруг засмеялся.

– Отец звонил, – сообщил он, непонятно к кому обращаясь. – Сказал, что получено принципиальное согласие на тот объем, на который рассчитывал, только дело еще не закончено, а потому задержится еще ненадолго.

– Когда же Маджид Нариманович вернется? – спросил Алексей, которому перспектива ежевечерних посиделок с курением травки не нравилась.

– Не знаю, – ответил Юнус, откидываясь на спину. – Как надоело ожидание!

– Да-а, – подтвердила Регина и затянулась. – Особенно, когда знаешь свое будущее. Будущее, достойное тебя.

– Так долго все длится… – прошептал Юнус. – Отец не понимает, что каждая секунда – целая вечность. Вечность же очень-очень долгий срок, а я не могу столько ждать.

Он снова засмеялся, и Регина вместе с ним. Не поднимаясь, не поворачивая головы, Бачиев-младший приказал замершей под пальмой девушке:

– Тащи сюда кальян! А потом давайте музыку и танец живота!

Регина снова рассмеялась. Чтобы остановить их неприятный смех, Верещагин спросил:

– Как зовут эту девочку?

Юнус приподнялся и сел на подушках.

– Понятия не имею. Я зову ее Гульчанг, то есть «цветок в пыли». Собственно, я их всех так называю. Отец содержит в Ургенче какой-то детский дом, приезжает туда иногда. Дети там для него концерты устраивают. Однажды три девчонки индийский танец показали, так он их всех троих сюда взял. В общем, им повезло. Год не доучились. Но потом-то все равно попали бы на плантацию. Ну да, а куда ж им деваться? Колледж ведь для тех, у кого есть папа с мамой, а у них никого…

– У меня тоже теперь папы нет, – прошептала Регина и вдруг заплакала.

Верещагин попытался ее поднять и увести, но жена обняла его и поцеловала.

– Не бросай меня, пожалуйста. Ты сейчас где-то далеко, а я одна.

– Здесь я, – напомнил Юнус. И, посмотрев на своего друга Джафара, рассмеялся.

Джафар курил молча, сосредоточенно, уперев взгляд на отражение фонарей в бассейне.

Вскоре принесли старинный кальян, потом зазвучала индийская музыка, и три девушки начали свой танец. Джафар решил зачем-то потрогать воду в бассейне, наклонился, начал опускать руку и едва не свалился – Верещагин вовремя его подхватил.

– Вода – великая тайна, – шепнул ему Джафар. – Почему все в мире твердое, а вода жидкая? Никому не известно. Слово «водород» как рождающий воду, а где вообще тот водород, никто не видел. Значит, его придумали. Ну и как из придуманного появляется вода, которая всему дает жизнь? Ты не знаешь?

– Нет, – ответил Верещагин.

– А я, кажется, начинаю понимать. Это будет величайшее открытие, после которого во всей вселенной не останется ни одной пустыни.

Звучала индийская музыка, девушки танцевали без остановки, как заведенные механические игрушки. Юнус вытянулся на боку и наблюдал за ними, а Регина, полулежа рядом в полуметре от него, пыталась курить кальян. Наконец Бачиеву-младшему надоело наблюдать за танцем горничных, он начал разглядывать жену Верещагина, ее плечи, руки, бедра, едва прикрытые подолом коротенького платья. Потом опустился чуть ниже и приблизился к Регине, перевернулся на живот, погладил ее щиколотку. Затем коснулся губами круглого колена.

– Не сейчас, – прошептала она, – здесь люди.

Верещагин подошел и взял ее расслабленную кисть, потянул на себя. Регина не хотела подниматься, но и не сопротивлялась. Алексей оторвал жену от лежанки и поднял на руки.

– Не обижайся, брат, – произнес Юнус, – я просто выразил ей свое уважение.

Верещагин, ничего не говоря, понес Регину в дом. Это было трудно, потому что та все норовила выскользнуть. Они прошли мимо танцующих девушек, которые старались не смотреть на них, поднялись по ступеням, вошли в здание, и только там Алексей поставил жену на ноги. Мраморный пол был холодным, и Регина сказала:

– Я туфельки там оставила, принеси, пожалуйста.

Леша снова подхватил ее, и она обхватила его шею руками. Зайдя в спальню, включил свет, черные подвески на люстре заискрились голубыми и желтыми огоньками. Опустил жену на ложе, но не мог выпрямиться, потому что Регина крепко держала его шею.

– Ты хочешь оставить меня одну? – шепнула она ему на ухо. – Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на танцующих девок, как мечтаешь о них, как разговариваешь с ними, когда меня нет рядом?

Регина засмеялась и оттолкнула его:

– Ну, что же, иди к ним, если они тебе дороже меня. Я не держу. Иди!

Алексей не собирался ее оставлять, тем более после этих слов. Поцеловал и лег возле жены.

Музыка за окном продолжала звучать. Потом индийские мелодии прекратились, и почти сразу загремел голос Дженнифер Лопес: «My love don’t cost a thing…»

– «Моя любовь не продажная штучка», – шепотом перевела Регина. – Моя любимая песня. Как здесь хорошо! Давай поживем здесь подольше?

– Как скажешь, – кивнул Алексей, снимая с нее платье. И повторил: – Как скажешь.

Пообещал, зная, что, наоборот, постарается поскорее уехать: после сегодняшнего дня ему еще больше хотелось вернуться домой.

Регина торопливо стянула с мужа пиджак и отбросила в сторону, начала расстегивать рубашку на его груди, хотя пальцы слушались плохо. А потом, задыхаясь от страсти, стала кусать плечи, грудь и шею. Резкий голос Дженнифер Лопес за окном, в котором была страсть и не было нежности, мешал, отвлекал… Регину била дрожь, вдруг она обмякла, прошептала:

– Погоди минутку…

Алексей гладил ее плечи и волосы, гладил долго, продолжал, даже когда понял: жена спит. Он поднялся, вышел в гостиную, остановился возле шкуры тигра, присел на корточки, заглянул в стеклянные глаза зверя и произнес вслух, словно рассчитывал, что кто-то услышит его и ускорит возвращение домой:

– Надо уезжать как можно скорее.

В душевой кабине Верещагин включил радио. Передавали узбекские новости. Но его не интересовало, с кем встречался и что заявил президент независимого Узбекистана, уверенной поступью идущего по пути процветания и совершенствования демократизации всех сторон общественной жизни.

Он заглянул в спальню, посмотрел на спящую жену и вернулся в гостиную к тигру. Опустился в кресло и поставил босые ноги на гладкую полосатую шкуру. Ухватил за боковую ручку столик-бар, и тот почти сам подъехал к нему на маленьких колесиках. Достал бутылочку «Перье», открыл, сделал небольшой глоток, но минералка оказалась слишком холодной. Алексей сидел, грея бутылку в руке, как вдруг ему показалось, что за окном слышно шум двигателя подъехавшего автомобиля. Приехать вроде бы некому, разве что Рахим вернулся. Кстати, а куда вообще друг Юнуса ездил?

Верещагин вышел в коридор, постоял немного, ожидая, что вновь прибывший поднимется сюда. Но никого не было. Алексей направился к лестнице, миновал двери, за которыми находились комнаты Юнуса, уже подходил к ступеням, ведущим вниз, намереваясь спуститься на первый этаж, когда негромкий непонятный звук остановил его. Алексей прислушался – тишина… Он подумал, что ему просто почудилось, сделал шаг, и тут услышал женский крик. И не просто крик – женщина звала на помощь.

– Помогите! – отчетливо долетело издалека, скорее всего, из апартаментов Бачиева-младшего.

Вернувшись к двери, Верещагин толкнул ее. Внутри света не было. Точнее, он горел в одной из комнат, а ко входу тянулась лишь по полу узкая светлая полоса.

– Я прошу! – воскликнула женщина. – Не надо!

Теперь стало понятно: кричит одна из горничных. А о том, что сейчас происходит в спальне, легко можно было догадаться по мольбе, звучавшей в ее тоненьком голоске.

Алексей пробежал по длинному прямоугольнику света, ворвался в спальню и увидел огромную кровать, на которой лежал сын хозяина дома, придавливая своим весом сопротивляющуюся девушку.

– Юнус! – крикнул Верещагин. – Остановитесь!

Затем подошел ближе и снова окликнул:

– Юнус!

Сын Маджида Наримановича обернулся и посмотрел на Верещагина мутным взглядом.

– Ты что здесь делаешь? – удивился он. – Уходи, мешаешь!

– Отпусти девушку!

В этот момент горничная сделала попытку вывернуться, но Юнус схватил ее за горло и снова прижал к кровати.

Верещагин вцепился в него и сбросил на пол. Девушка вскочила, пытаясь прикрыться лоскутами разорванного халатика. Только теперь Верещагин узнал ее: это была Шарофат.

– А-а, упрямая девка, – закричал Юнус, спрыгивая с кровати на пол, – ты хочешь вылететь из дома по-плохому?

Шарофат встала за спиной Алексея, надеясь, что он ее защитит. А тот пятился к выходу, потому что на него наседал Юнус. Младший же Бачиев, увидев, что девушка вот-вот ускользнет от него, разозлился еще больше. Стремительно развернувшись на месте, он попытался ударить ногой Верещагина в голову, и тут же сделал еще один оборот. Оба раза его ступня пролетела перед самыми носом Алексея.

А Верещагин продолжал отступать. Ему не хотелось драться не из-за того, что Юнус оказался подготовленным к схватке бойцом, а потому только, что был гостем дома. Их с Региной пригласил сюда не Юнус, а его отец, который наверняка расстроится, узнав о столкновении делового партнера с сыном.

Юнус прыгнул вперед и опять попытался достать противника ногой. И на сей раз он попал. Удар в грудь был ощутимо сильным, но больше походил на толчок. Алексей отступил на несколько шагов, к выходу из апартаментов. Не оборачиваясь, сказал:

– Лариса, бегите к подругам, он туда не придет.

Девушка выскользнула в коридор.

Юнус закричал:

– Куда я не приду? В этом доме я хожу где вздумается и могу делать что захочу!

Парень бросился к уже выходящему из комнаты Верещагину, вылетел в коридор, и тогда Алексей, развернувшись, выставил ему навстречу кулак. Юнус рухнул на пол, ударившись затылком о мрамор пола.

– Спасибо, – неожиданно прозвучал за спиной Алексея чей-то голос.

Обернувшись, Верещагин увидел Маджида Наримановича, который держал за руку Шарофат.

– Прошу вас, идите к себе, а я должен поговорить с сыном, – произнес Бачиев.

Юнус медленно поднялся и провел ладонью по разбитым губам.

– Он первым напал! – крикнул молодой человек, показывая окровавленной ладонью на Алексея. – Этот человек, презрев законы гостеприимства, ворвался в мою комнату и… А девчонка хотела меня соблазнить!

Уже сделав шаг в сторону своей комнаты, Верещагин услышал хлесткий звук удара – Бачиев залепил сыну пощечину. Потом еще одну и еще. Юнус даже не пытался сопротивляться, даже не уворачивался.

– Ты – мой позор! – шептал Бачиев. – Ты позор рода! Ты не достоин моего имени и памяти своей матери!

Алексей вернулся к спящей жене, лег рядом. Регина, обняв его, в полусне спросила:

– Ты где был? Я скучала.

Верещагин лежал и думал о том, что только что случилось. Маджид Нариманович вернулся неожиданно и без предупреждения, а значит, что-то произошло. Но вряд ли какая-либо неприятность заставила его уехать из столицы – скорее всего, то, что нужно было там сделать, уже сделано, и он поспешил домой, зная, на что способен Юнус. Ведь, покидая оазис, Бачиев недвусмысленно намекнул гостю, что ему следует быть осторожным.

Утром в дверь постучали. Верещагин был уже одет и гладко выбрит – ждал разговора с Бачиевым.

– Вас просит зайти Маджид Нариманович, – сказала девушка, не заходя в апартаменты.

– Как там Шарофат? – спросил он, выходя в коридор.

– Сегодня утром уехала.

– Навсегда? – удивился Алексей, которого известие почему-то не обрадовало.

– Не знаю, – ответила горничная. – У нее была отдельная комната, и я не видела, когда она ушла. Просто мне сказали, что Шарофат станет жить в другом месте.

– Так, наверное, лучше, – согласился Алексей.

А про себя подумал: для Шарофат, конечно, лучше, потому что теперь рядом с ней не будет Юнуса. А вдруг девушка решила вернуться в Петербург и продолжить учебу? Вдруг Бачиев не просто отпустил ее, но и предложил некую компенсацию за инцидент? Или, вернее, это была бы плата за молчание, чтобы она никому не рассказывала о том, что пытался с ней сделать сын уважаемого в Узбекистане человека.

Бачиев ожидал его, сидя за большим столом из сандалового дерева. Но он был не один: перед столом стоял притихший Юнус. Верещагин прошел мимо, словно и не заметил его присутствия.

– О делах через минуту, – произнес Маджид Нариманович после того, как Алексей опустился в кресло. – А сейчас я хочу как-то сгладить обиду, нанесенную вам в моем доме.

– У меня нет обиды, – возразил Верещагин, – я просто вступился за девушку. Вы хотите, чтобы Юнус извинился передо мной? Если так, то предлагаю забыть о неприятном инциденте без всяких извинений с его стороны. Только не знаю, как ваш сын будет оправдываться перед Ларисой.

Маджид Нариманович удивленно вскинул брови.

– Перед Шарофат, – поправился Алексей.

– Девушка уехала, – заговорил Бачиев, – я не мог ее больше удерживать после того, что произошло. Спросил, чего бы ей хотелось, и она решила вернуться в Петербург, продолжить учебу. Такой была ее воля, и я в сложившейся ситуации не возражал. Уезжать отсюда пришлось ночью, потому что рейс утренний. Вероятно, сейчас Шарофат уже в воздухе. Теперь что касается Юнуса…

Хозяин дома замолчал, устремив взгляд на темную сандаловую столешницу.

– Я приношу свои самые глубокие извинения, – подал наконец голос стоявший Юнус. – Вчера я действительно перебрал, но обещаю… я даже отцу поклялся… больше никогда не употреблять спиртного…

Верещагин удивленно посмотрел на Юнуса. Зачем тот врет. Прекрасно же знает, что Алексей в курсе, сколько он выпил накануне. Дело ведь вовсе не в алкоголе!

– Ужасно разозлился из-за нелепого проигрыша в гонке, – продолжал Юнус. – Но я же отдал требуемые сто тысяч долларов…

Бачиев оторвал взгляд от стола.

– О каких деньгах ведешь речь? – негромко спросил он.

– Отец, – начал объяснять Юнус, – наш гость предложил погонять наперегонки по пустыне на джипах с призом для победителя в сто тысяч. Мой автомобиль слетел с обрыва, и я чуть не погиб. Но сто тысяч все-таки отдал… Ведь так?

Парень посмотрел на Верещагина.

– Так, – подтвердил Алексей. – Только не я предлагал гонять на деньги и не я пытался спихнуть соперника на камни. Деньги верну сразу после того, как выйду отсюда: я привык зарабатывать, а не выигрывать…

– Нет, – возразил Бачиев, – деньги ваши. Можете их выбросить или отдать кому-нибудь, но ни я, ни Юнус не притронемся к ним.

– Ты прав, отец, – послушно согласился Юнус.

И тут же шагнул к Верещагину.

– Я готов сделать все, что угодно, лишь бы заслужить твое прощение…

Слушать его, сидя в кресле, Алексей не стал. Поднялся и протянул руку.

– Я же сказал, что обиды не держу. Ты вроде собирался показать мне хлопковые плантации? С удовольствием съезжу с тобой на экскурсию.

Маджид Нариманович посмотрел за окно, едва сдерживая улыбку. Верещагин пожал Юнусу руку, удивляясь силе отцовской любви, которая, судя по всему, не позволяет понять, что сын – подлец и наркоман.

– Завтра, – произнес Бачиев-старший. – Поедете с утра. А я распоряжусь, чтобы вас там приняли как полагается.

Он махнул рукой, показывая Юнусу на дверь. Проводил его взглядом и сказал гостю:

– Я еще не все дела доделал в Ташкенте, поэтому вечером вернусь туда. Президент пожелал увидеться со мной завтра, чтобы предложить кое-что очень нужное для нашей страны… Но уже сегодня мы с тобой подпишем все бумаги. Кстати, изменим кое-что в тексте контракта. И еще у меня вопрос: возможно ли оставить часть нашей прибыли в России, списав ее на ваши затраты?

До часу дня партнеры работали. Потом Маджид Нариманович и Алексей с Региной пообедали на островке. Юнус из своих комнат не показывался. Когда Регина удивилась его отсутствию, Бачиев объяснил, что сын неважно себя чувствует, а потому решил сегодня отлежаться.

Обед был недолгим – бизнесмен спешил. Остаток дня Верещагины провели в бассейне, иногда выбираясь на островок. Лежали там, ни о чем особенно не разговаривая и, тем более, не вспоминая того, что было накануне. Вечером так же вдвоем поужинали и отправились в свою спальню. Алексей предупредил жену, что утром поедет с Юнусом на плантации хлопчатника, а потому он хочет выспаться – путь предстоит не близкий.

Глава 6

Когда Верещагин вышел из дома, Бачиев-младший сказал ему, что до плантаций почти два часа пути. Если он имел в виду продолжительность езды на своем «Мазератти», то получалось, что от резиденции Маджида Наримановича до хлопковых полей около четырех сотен километров.

Юнус управлял своим кабриолетом одной рукой, что немного смущало Алексея, потому что стрелка спидометра постоянно дрожала возле отметок сто восемьдесят – двести км.

– Раньше у меня «Феррари» был, – рассказывал сын бизнесмена, – тот бегал еще быстрее. Но люди здесь настолько дикие, что выезжать на нем стало опасно. Как-то ехал именно по этой дороге и остановился в поселке по пути – магазин увидел, решил минералки прихватить. Выхожу из магазина, смотрю, а по моей машине пацаны ползают: грязные, пыльные… Мало того, что перепачкали все, так умудрились еще и кожу на сиденье порвать. Я не выдержал и хлестнул одного пару раз стеком. Мальчишка свалился на землю и умирающего начал изображать. Тут народ сбежался, все голосить стали… В общем, я уехал и вскоре совершенно забыл про тот случай. Но вдруг прошлой осенью у меня сгорает машина. «Феррари»! Можешь себе представить? Потом выяснилось, какие-то гады облили автомобиль бензином и подожгли. Я тогда у девушки остановился, а ночью как полыхнет под окнами, как грохнет! И главное, никто ничего не знает. Может, ухажер той девчонки приревновал, может, еще кто, неравнодушный к чужому богатству, или те, что из поселка, где я мальчишку хлестанул, постарались? Поджигателей так и не нашли. Страховку мне, конечно, выплатили, но пришлось доказывать, что я не верблюд, то есть не сам тачку поджег. Теперь вот взял «Мазератти», чтобы исключить подобное…

– Шарофат точно в Петербург улетела? – спросил Алексей, никак не реагируя на услышанное.

– А куда ж еще, раз отец так сказал, – спокойно отозвался Бачиев-младший. – Ее Джафар отвозил. Отец хотел девчонку со своим водителем отправить, но Джафар заметил, что парень наверняка устал, ведь из Ташкента ехал сюда, к тому же ночь наступила, мало ли что. Ну, отец и согласился. Шарофат, кажется, звонила ему, сообщила, что уже в аэропорту и даже билет взяла…

Почти не сбрасывая скорости, Юнус проскочил по улице небольшого поселка, тощие курицы едва успевали разбегаться в стороны. Хотя успели увернуться далеко не все. Редкие жители оборачивались и что-то кричали вслед.

– Не боишься, что и эту машину сожгут? – спросил Алексей.

– Нет, – усмехнулся лихач. – На обратном пути сделаем здесь остановку – все равно спокойно проехать не дадут, – и я спрошу, сколько должен за каждую сбитую курицу. Вот увидишь, выяснится, что это были самые умные в мире, даже понимающие человеческую речь курицы и к тому же самые яйценоские, а задавил я их сто штук. В первый раз, что ли? Сейчас население кишлака ждет, когда моя машина назад поедет, и уже мечтает, на что полученные от меня деньги потратят. Тут, как ты понимаешь, это единственный способ заработать…

А Верещагин уже давно думал о том, чем занимаются живущие в здешних местах люди. Поселки встречались на пути редко, точнее, почти не встречались. Да и вряд ли их можно назвать поселками: два-три десятка кривых, низких домиков, обмазанных глиной. Улочки, по которым проносился «Мазератти», были пустынными. Людям явно здесь нечего делать – вокруг ни полей, ни фруктовых деревьев, лишь голая земля вокруг, раскаленная, как сковорода. Качество дорожного покрытия заметно ухудшилось, теперь оно походило на обожженную солнцем глинистую почву с сетью трещин и почти желтого цвета. Немалой стоимости кабриолет подпрыгивал на ухабах, шины постукивали на трещинах. Юнус сбросил скорость до ста, хотя и это было много для такого, с позволения сказать, шоссе. Алексей даже начал сомневаться, правильно ли выбрано направление. Но водитель был спокоен и уверенно вел автомобиль, следовательно, знал хорошо.

Вскоре показались неровные холмы. Юнус, показав на них, сообщил:

– Местная достопримечательность – древняя сарматская крепость. Смотреть там, кроме как на развалившиеся стены, не на что, однако заедем. Получишь представление о делах предков славян.

– Разве сарматы…

Верещагин не успел договорить, потому что Юнус свернул с пустынной «трассы» и очень медленно двинулся среди разбросанных тут и там довольно крупных камней. Затем, затормозив возле невысоких полуразрушенных строений, вышел и позвал Алексея.

– Обойдем с другой стороны, там есть кое-что интересное.

Когда «Мазератти» остановился, Верещагин почувствовал, как обжигает солнце и каким жаром пышет от нагревшихся камней. Он хотел сказать, что не испытывает особого желания смотреть на какие-то развалины при таком пекле и лучше было бы ехать с ветерком дальше. Но сын Маджида Наримановича ушел вперед, и пришлось поспешить за ним. Повернув за крупный камень, похожий на обломок крепостной башни, Верещагин сразу увидел небольшой фургон, крытый тентом. Очевидно, кто-то еще решил осмотреть местную достопримечательность, подумал он. Но людей видно не было. Алексей удивленно посмотрел на Юнуса, а тот мотнул головой:

– Ну, вот и пришли.

Они поравнялись с фургоном, и кто-то выпрыгнул из-под тента за их спинами. Открылись двери кабины, и вышли еще двое. Верещагин узнал их: Джафар и Рахим. А крепкого молодого парня, который сейчас стоял позади него, Алексей увидел впервые.

– Теперь давай поговорим, – рассмеялся Юнус. – Ты что думал, меня можно вот просто так ударить, и я прощу? Это у вас, у русских, у православных принято подставить другую щеку, а у нас, мусульман, Аллах велит убить неверного, где бы его ни встретил. Даже в праздник. Но тебя я убивать не буду…

Верещагин был один, а противников четверо, и все на вид не слабые ребята. Долго сопротивляться не получится, он сразу понял. Можно, конечно, схватить камень и ударить ближайшего, но остальные-то не станут стоять и смотреть… Да и вряд ли собирается его убить: что тогда он скажет отцу – уехали вместе, а куда делся наш гость, не знаю? Скорее всего, трое будут держать, а Юнус бить.

– Я таких, как ты, с детства ненавижу, – усмехнулся сын Маджида Наримановича. – Таких правильных, которые всегда знают, что надо делать, когда сказать «спасибо», а когда «пожалуйста». Такие, как ты, травили меня в детстве, а я терпел, зная, что отомщу каждому, кто издевался надо мной тогда. Все они окажутся в аду…

Юнус сжался и, резко выпрямившись, ударил. Верещагин, не ожидавший этого, упал на спину, стал подниматься, но Юнус уже замахнулся ногой. Ударил дважды и остановился.

– Рахим и Джафар мне ближе, чем братья. А еще есть Юлдаш…

Младший Бачиев еще раз пнул Верещагина в бок носком ботинка, затем отступил на шаг. Обернулся на крепкого парня.

– Он младший сын Али и очень хороший стрелок. Я посылал Рахима с Юлдашем в твой город, велел убить тебя. Но ты был с женой, а я приказал ее не трогать, поэтому Юлдаш специально выстрелил мимо.

– Сименко тоже твои подручные убили? – спросил Верещагин, поднимаясь.

– Точно, – рассмеялся Юнус. – По моей просьбе, как свинью, зарезали.

– Зачем?

– А ты не понял? Я хочу забрать у тебя все: твои деньги, твою фирму, твою жену. Регина сама позвонила мне, попросила помочь вам в бизнесе, и это я подставил вашу фирму под наш контракт. Потому что знал, что, делая что-то для нее, кладу деньги в свой карман. Ты ведь не догадываешься даже, что я – первый ее мужчина. Я – именно тот, кого она любит и кем восхищается. Мы встретились с ней одиннадцать лет назад в Виндзоре, в летнем лагере. Многие не очень бедные люди со всего мира посылают своих детей английский учить. Она была из России, я из Узбекистана. Ей пятнадцать или четырнадцать, мне восемнадцать почти. Регина не хотела со мной даже разговаривать, все с каким-то хорватом общалась – про музыку, про фильмы… Но я заманил ее в парк и взял силой. Она кричала, сопротивлялась, а потом сама начала за мной бегать, и мы занимались сексом где придется: то в ее спальне, то в моей, то в классной комнате, то в парке. Однажды на конюшне даже. Потом я должен был улететь, Регина висела у меня на шее и орала от горя… Какое-то время мы с ней встречались: я к ней прилетал, когда она еще в школе училась, потом в университете. Снимал номер в гранд-отеле «Европа». Твоя жена и сама ко мне приезжала в Москву и в Лондон. Но потом она мне надоела. В прошлом году отец стал искать выходы на ваш порт, и я вдруг вспомнил про то, что ее папаша как раз перевозками занимается… А тут вдруг появился ты, уверенный, что все твое: мой контракт, моя женщина…

– Ври дальше, – сказал Верещагин и сплюнул кровавым сгустком под ноги Юнусу.

От его удара Алексей ушел и ответил встречным в живот, от которого Юнус сначала согнулся пополам, а затем упал на колени, уткнувшись лицом в этот сгусток. Но к другим врагам Верещагин не успел даже повернуться, на него посыпались удары слева, справа, по затылку, от последнего он рухнул ничком, инстинктивно выставил вперед руки, чтобы не влететь в древние камни носом. И сразу его принялись бить ногами по ребрам и по голове. Единственная мысль, промелькнувшая в угасавшем мозгу, самому себе показалась наивной. «Они меня не убьют, потому что иначе ничего не смогут ответить Бачиеву, если тот спросит…»

Сознание вернулось, когда его подняли с земли и понесли к фургону. Почти захлебываясь кровью, хрипя, задыхаясь и сквозь гул в ушах, Алексей расслышал голос Юнуса:

– Ты хотел плантации посмотреть? Будет тебе плантация…

Его швырнули на пол фургона, и от боли в груди он снова впал в беспамятство. Потом несколько раз приходил в себя, понимал, что его везут куда-то – машину трясло, тошнило, и все тело заливал пот. Над Верещагиным жужжал рой мух, насекомые садились на разбитые губы, рассеченные брови, на ссадины на лице, забирались под одежду, кусали и пили кровь, а Алексей не мог даже пошевелиться, чтобы прогнать их. Но главное, все внутри иссушила жажда – он мечтал о глотке воды, как никогда в жизни, понимая, что еще немного, и его довезут уже мертвым. А куда везут, не знал, да и не осталось сил задумываться – путь казался бесконечным.

Глава 7

Верещагин почувствовал, что кто-то протирает ему лицо влажной тканью, хотел поблагодарить, но не смог разжать губы. Попытался открыть глаза – и тоже не сумел. Кожа лица раздулась от побоев и укусов мух, глаза заплыли, веки распухли. Потом понял, что на нем нет пиджака и рубашки, тело прикрыто каким-то грубым и колючим покрывалом. До сознания долетел далекий стон, и Алексей с удивлением понял, что стонет сам.

– Кажись, живой, – произнес мужской голос, – а ты все плакала.

Верещагин не знал, где находится, но голос говорил по-русски чисто, без акцента. Возможно, он в России? Нет, не может быть, Россия очень далеко, до нее нельзя доехать на стареньком дребезжащем фургоне. Россия так далеко, что, возможно, ее нет вовсе, а вся планета Земля – всего лишь островок, возвышающийся посреди бассейна. На том островке нет ничего, кроме двух невысоких пальм с раскидистыми кронами и четырех кустов белых роз, и туда однажды заползла серая от пыли глупая черепашка…

– Где я? – спросил он. Вернее, хотел спросить, но не смог вымолвить ни слова, потому что снова начал захлебываться кровью.

Верещагин закашлялся, боль пронзила отбитые легкие, сломанные ребра не давали вдохнуть глубоко.

Ласковые руки гладили его голову, и кто-то коснулся щеки губами. Потом голову осторожно приподняли, поднесли ко рту плошку с водой. Но Алексей не смог сделать и глотка, вновь начал захлебываться и задыхаться, боль в груди ослепила, и сознание опять померкло. В следующий раз очнулся в тишине. Лежал неподвижно, и только спустя какое-то время ему с трудом удалось разлепить веки – вокруг ночь, в темном проеме видно небо, на котором блестят густо рассыпанные звезды… Где он? И кто рядом? Почему он здесь и долго ли еще будет здесь находиться? Сколько времени придется оставаться беспомощным и немощным – неделю, две? Как только вернутся силы, надо уходить отсюда, туда, где осталась Регина. Да, да, надо спасать жену, потому что и ей угрожает опасность. Верещагин вспомнил, что говорил Юнус о Регине, и застонал от обиды и сердечной муки. И снова его щеки коснулись робкие и участливые губы, невесомая рука погладила волосы…

Алексей закрыл глаза и лежал так долго. Наконец увидел сквозь ресницы на месте темного проема узкую полоску света и понял, что наступает утро. Потом стали звучать голоса. К нему подходили и, видимо, рассматривали люди, которых он не мог видеть. Воздух был перенасыщен каким-то странным, удушливым запахом, от которого подташнивало, а голова кружилась еще больше. Говорили по-узбекски и по-русски, но по-узбекски больше. Одна фраза врезалась в сознание, как приговор: «Смотри-ка ты – живой. Но скоро он об этом пожалеет».

Все было непонятно и страшно. Еще вчера Верещагин был успешным и счастливым человеком, удачливым и сильным, разговаривал с одним из богатейших людей Узбекистана, рассчитывал на его дружбу и поддержку, надеялся заработать много, очень много денег, а теперь даже не представляет, где оказался, лежит избитым, переломанным и неподвижным на чем-то жестком. Лежит уже не человек, а тело, которому не на что больше надеяться. Почему так? Неужели для него все уже закончилось? Нет, нет, надеяться надо всегда: пока надеешься, ты еще жив, значит, не все потеряно в этой жизни, да и сама жизнь не потеряна. Нужно цепляться за эту жизнь, бороться за нее, даже если случится, что она не принесет ничего, кроме унижений, несправедливости и боли.

День тянулся долго, большую часть этого дня рядом с Алексеем была девушка, которую он не мог видеть, а только слышал ее тихий голос.

Но потом пришел кто-то и наорал на нее:

– Чего здесь прячешься? Иди работай вместе со всеми!

Девушка убежала, а тот, кто прогнал ее, начал рассматривать Верещагина. Увиденное, вероятно, доставило ему удовольствие, потому что еще раз прозвучавший голос был исполнен превосходства и уверенности:

– Ну что, русский баран, скоро и тебя стричь будем.

К вечеру люди вернулись. Их было много, некоторые подходили и что-то спрашивали, а другие молча рассматривали его.

– Как же он живым остался? – прошептала какая-то старая узбечка.

– Отойдите, прошу вас! – взмолился девичий, почти детский голос. – Здесь и так очень душно.

Почему-то голос показался Верещагину знакомым, но где он его слышал и кому он принадлежал, вспомнить не смог, а напрягать память не было сил: голова буквально раскалывалась, и любая мысль вызывала тошноту. Потом в мозгу как бы само вспыхнуло: слышал этот голос прошедшей ночью и днем тоже. Принадлежал он той девушке, которая заботилась от нем, пока ее не прогнали. Но вспоминать об этом тоже было тяжело – его мутило уже постоянно.

Ночью Алексей попросил воды. К его губам поднесли жестяную кружку, и он ощутил вкус металла, хотя сама вода отдавала известью. Потом опять лежал, пытался смотреть в проем, снова ставший темным, на звезды, которые едва различал, но знал, что их много. Все тело болело, пошевелить рукой или ногой не получалось – каждое движение причиняло боль. Успокаивало лишь одно – раз жив, значит, рано или поздно сможет встать на ноги. Так он заснул.

Проснулся уже утром, когда людей опять погнали куда-то. Девушку тоже увели. Верещагин попытался встать, и ему даже удалось сесть. Потом уперся руками о землю, осторожно поднялся и – чуть не упал, с трудом удержался на ногах. Его швыряло из стороны в сторону, но он все же смог разглядеть проем, за которым сейчас был яркий день, и двинулся на него. Вышел на свет, и его обожгло жаром, зато здесь не было так душно, как в помещении, в котором находился второй день. Держась за стену, Алексей сделал несколько шагов, чувствуя, что силы оставляют его. И тогда он сделал то, для чего и вышел – справил нужду прямо возле стены, не беспокоясь, видит его кто-то или нет. Но не было слышно ничьих голосов, лишь где-то неподалеку лаяли собаки.

Потом направился обратно. У самого входа его вытошнило черными сгустками: вероятно, были отбиты внутренние органы или он наглотался своей крови. Войдя внутрь, Верещагин на ощупь вернулся к месту, на котором лежал, и попытался осмотреться. Кажется, это барак со сплошными двухъярусными дощатыми нарами, на которые постелена высохшая трава. Он и сам лежал на ворохе сена, сверху которого раскинули кусок мешковины. Место странное, но ему все равно, где находиться, главное, что жив. Если бы не духота и жара, если бы дышалось легче, через несколько дней он точно смог бы подняться, а теперь приходится мучиться…

С наступлением вечера стали возвращаться обитатели барака. Только сейчас Верещагину стало ясно, чем пропахло помещение, – сладкий и душный запах люди приносят с собой. А они спешили занять места, лечь. Слышались стоны и сетования, кто-то ругался по-узбекски, а кто-то материл жару по-русски.

Девушка, которая ухаживала за ним все это время, присела рядом и спросила тихо:

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – едва выдавил из себя Алексей.

– Ожил, – прозвучал мужской голос, – скоро совсем оклемается. На-ка вот, я почти целую пачку баралгина принес. Увидел в машине, которая воду привезла, успел вытащить и откинуть в сторону. Гады заметили, что я рядом с машиной крутился, обыскали, ничего не нашли, но по голове мне все равно настучали.

Через минуту Верещагину высыпали на язык таблетку, которую истолкли в порошок. Он запил его водой и почти сразу заснул.

Проснулся в темноте и почувствовал, что рядом кто-то лежит. Наверное, та самая девушка. Возможно, она лежала рядом с ним уже две ночи, только Алексей не чувствовал этого. А теперь слышал ее ровное дыхание и пытался понять, спит незнакомка или нет. Воскрешал в памяти ее руки, голос… И вдруг вспомнил! Да, вспомнил, кому принадлежит этот голос. Понял, кто лежит сейчас рядом с ним. Но этого не может быть, это просто невероятно…

Верещагин хотел подняться и посмотреть, удовлетвориться, начал двигаться, а девушка обхватила его рукой.

– Не надо вставать! – шепнула она.

– Вы… – с трудом вымолвил Алексей распухшим языком.

– Лежите, я вас очень прошу!

Он помолчал, набираясь сил, чтобы снова заговорить и убедиться в том, в чем уже почти не сомневался.

– Лариса, это вы?

– Да, я, – ответил ее голос. – Лежите. Все будет хорошо.

Глава 8

Прошла неделя. Теперь Верещагин мог вставать, хотя передвигался по-прежнему с трудом. Дышалось так же трудно, но сломанные ребра Сергей Николаевич – тот мужчина, который стащил для него таблетки баралгина, – перетянул жгутом из разорванной на полосы мешковины. Глаза теперь открывались, хотя были наполнены кровью, а зрение все еще было нечетким. Но все же он видел, а главное, все теперь знал.

Юнус, как и обещал, отправил Верещагина на плантацию, но не на ту, где рос хлопчатник, – на бескрайнее поле конопли. А за двенадцать часов до этого сюда же Джафар доставил Ларису.

Девушка поняла, что ее везут не к аэропорту, еще до рассвета поняла, когда увидела пустынную, разбитую дорогу. Подумала, что Джафар должен ее убить, и попросила его не делать этого.

– Успокойся, никто тебя убивать не собирается, – ухмыльнулся тот. – Просто поживешь в одном месте, пока не одумаешься.

Она вошла в барак со своим чемоданом в руках, когда едва начало светать. Увидела изможденных, одетых в лохмотья людей, которые разглядывали ее с любопытством, но без сочувствия. Открыла чемодан и стала раздавать вещи женщинам. Отдала все, оставив себе только то, что в тот момент было на ней. Потом пришел охранник и забрал у нее чемодан, сказав, что больше он ей не пригодится. Но потом кто-то, видимо, ему объяснил, что «новенькая» не такая, как все остальные, и тот вроде понял – чемодан не вернул, конечно, но зато принес пятилитровую банку с водой.

Воды не хватало, поэтому по утрам никто не умывался. Возле домика охраны на бетонных балках стоял тысячелитровый пластиковый контейнер для жидкости, но на солнце вода в нем портилась в течение двух дней: становилась мутной, вонючей, похожей на болотную, с какими-то зелеными сгустками плавающей в ней слизи. Сами охранники ее не пили, только ею омывались, стоя в дощатой кабинке, где была установлена квадратная сидячая ванна. Вода из ванны не сливалась: после того, как кто-то из охранников помылся, дежурный по бараку должен был ее вычерпать и принести для умывания рабам. Используя эту воду, можно было и побриться: одноразовые станочки, которыми пользовались охранники, обитатели барака находили в ржавом контейнере для мусора. Но почти все мужчины ходили с бородами, а остальные брились не чаще раза в неделю – соскабливание щетины тупыми лезвиями казалось дополнительным и ненужным мучением.

Их так и называли – рабы. Русских, узбеков, таджиков, одного немолодого корейца. Мужчин и женщин, двух девочек-подростков, неизвестно как попавших сюда. Именно этих двух девочек охранники уводили иногда к себе. Девчонки уже привыкли к этому и шли вполне охотно, потому что у охранников имелись еда и вода. Охранников было четверо. Но они, собственно, и не охраняли никого, потому что бежать отсюда некуда – во все стороны расстилалась пустыня. На сколько километров она протянулась, вероятно, не знали даже те, кто приставил их следить за людьми, которыми набили барак.

Охранники наблюдали за тем, кто как работает, кто выполняет норму, а кто нет, и должны были наказывать рабов за любую провинность. Главной провинностью являлось невыполнение нормы, а наказание одно – избиение. Били часто. Иногда, просто проходя мимо, кто-то из охраны мог без всякой причины ударить раба.

Когда рабы возвращались с поля и сдавали надсмотрщикам пакеты с влажной от пота пыльцовой массой, соцветиями и листьями конопли, наказания ожидал каждый. Пакеты взвешивались и вдруг выяснялось, что в этот день работали плохо все. Один из охранников взвешивал, а другой по его указанию бил. Выглядело это так.

Раб клал на весы пакет.

– Ты че мне суешь? Здесь и килограмма нет! – удивлялся приемщик. И смотрел на другого охранника, стоявшего рядом. – Ну-ка, врежь этому ленивому козлу между глаз!

И тот бил. Прикладывался порой так сильно, что раб мог пролежать час, два, а иногда поднимался только тогда, когда все остальные уже спали на нарах. Собрать килограмм пыльцы за двенадцать часов редко кому удавалось, а потому доставалось всем, в том числе и женщинам. Но мужчин охранники били с бóльшим удовольствием.

Сбежать отсюда невозможно не только потому, что бежать некуда. Наоборот, каждому было куда бежать, даже тем, кого никто не ждал и у кого не осталось дома. Просто помимо охранников здесь были еще и собаки. Днем псы лежали в тени, потому что на жаре им было так же тяжело, как и людям, а вот ночью стерегли территорию. Если кто-то выходил по нужде, к нему тотчас мчалась почти вся стая. Собак семь, и все – злобные среднеазиатские овчарки.

Животных кормили так же, как и рабов. То есть на всех, на собачью стаю и для людей, в большом казане в протухшей воде варили мясо, чаще всего несвежее, и кости, а потом засыпали варево рисом. Иногда на машине, привозящей воду, сюда присылали пару туш застреленных кем-то сайгаков: тогда охранники ели шашлыки, собаки глодали свежие кости, а люди надеялись на то, что им тоже что-то перепадет. Часто в кипящую воду засыпали содержимое пакетов с быстрорастворимой лапшой – тридцать пакетиков на тридцать восемь человек, это называлось супом. В такие дни дозволялось просить добавку – воды в казане оставалось достаточно.

Трое охранников были узбеками, а один русский, которого звали Матрос. Узбеки ходили в халатах, постоянно таская за спиной автоматы. Русский почти никогда не снимал камуфляжную куртку, из-под которой торчала полосатая майка, и автомат он носил на груди. Оружие им выдали на случай внезапного нападения извне или восстания рабов. Но, как сказал Сергей Николаевич, нападать тут некому: про эту плантацию никто не знает, а если и знает, то наверняка готов скорее умереть, чем проболтаться. Потому что в последнем случае ему все равно грозит смерть, только весьма мучительная. А еще, по словам того же Сергея Николаевича, хоть плантация и приносит хороший доход, но для Юнуса Бачиева главное не деньги, а возможность отправить в ад неугодных ему людей – больше года здесь никто не выдерживал. Сам Сергей Николаевич работает на плантации уже почти десять месяцев, и за это время умерли девять человек, трое из которых сами свели счеты с жизнью, а еще трое пытались сбежать, но их догнали собаки и разорвали. Кстати, о самоубийцах. Однажды ночью, через месяц после того, как Сергей Николаевич попал в рабство, в бараке повесилась немолодая узбечка, которая была первой учительницей младшего Бачиева. Ее за это ненавидели почти все.

– А вас за что сюда? – спросил мужчину Верещагин.

– Я был начальником таможенного поста. Юнус обратился ко мне с просьбой не досматривать некоторые фуры с сельхозпродукцией, а я взял да и доложил об этом начальству. Через два дня мой автомобиль остановила дорожная полиция, меня попросили пересесть в их машину… И вот я здесь.

– То, что тут собирают, Юнус возит через Казахстан в Россию?

– А куда ж еще? – усмехнулся Сергей Николаевич. – Только это мелочь по сравнению с тем, что и сколько он отправляет туда. Ведь у него своя тропа в Термезе. И даже не одна.

– Где? – не понял Алексей.

– На границе с Афганистаном, откуда почти в открытую поступает героин. Там горы, и пограничная служба ничего сделать не может. Или не хочет. Горных троп множество, и знают о них только местные. Товар сдается перекупщикам, а те транзитом гонят через Узбекистан и Казахстан в Россию. Бачиев в Термезе основной покупатель, как я думаю. Наша охрана, кстати, из тех краев. А Матрос, как мне кажется, служил когда-то в погранвойсках, но, видимо, спалился на чем-то. Он наркоман, как и остальные, кто нас охраняет, но в отличие от других Матрос знаком с Юнусом уже давно. По крайней мере, на моей памяти Бачиев приезжал сюда однажды и долго с Матросом о чем-то беседовал. Они даже смеялись. А что может быть общего у крупного наркодельца с мелкой сошкой, которую сам и сослал сюда? Матрос не жалуется, ждет и надеется, что пригодится еще Юнусу. А может, тот что-то пообещал ему. Скорее всего, его ссылка сюда – наказание временное.

В бараке жили все вместе: женщины в одном углу, мужчины в другом. В первые три ночи, когда Верещагину было совсем плохо, Лариса находилась рядом, но потом ушла. Каждое утро ее гоняли вместе со всеми на плантацию, возвращалась она донельзя усталая и до отбоя беседовала с Алексеем и Сергеем Николаевичем. Разговаривать приходилось шепотом, не высказываясь по адресу охраны или Бачиева. К тому же не обсуждалось ничего, что касалось работы и условий проживания, – желающих донести было немало. Как сказал Сергей Николаевич, рабская психология присуща слабым людям. Некоторые специально подсаживаются к беседующим поближе, чтобы услышать что-то и донести, рассчитывая на поблажки.

Доносили многие, но все равно жили все одинаково, разве что две девчонки были на особом положении: они и работали меньше, и еды им доставалось больше, почти всегда из домика охраны возвращались пьяными. Впрочем, Сергей Николаевич объяснил, что им скоро будет даже тяжелее, чем остальным – когда появятся новые девчонки, или когда они сами перестанут походить на женщин. Но охранникам-узбекам, судя по всему, было все равно, кого тащить в свое жилище, и девчонки их пока устраивали.

– Здесь два десятка мужчин, – шепнул однажды Верещагин, – а охранников всего четверо. Почему не напасть на них всем одновременно и не покончить с рабством?

– Как только ты заикнешься об этом – сразу донесут. Многие из наших «сокамерников» уже не верят, что отсюда можно уйти. Предположим, удастся скрутить или убить охрану, дождаться машины с водой и уехать. Но, во-первых, завладеть оружием не так-то просто, кто-нибудь обязательно погибнет, а никто умирать не хочет, лучше быть живым и униженным, чем отважным и мертвым. И потом, здесь ведь собаки. Пока ты ходишь в едином ритме со всеми, овчарки спокойны, но одно резкое движение в сторону – отреагируют мгновенно. Те трое, что пытались сбежать ночью, не далеко ушли, и двухсот шагов не сделали. Утром всех гоняли посмотреть, что от смельчаков осталось. Мы же потом тела и закапывали. Псы, познавшие вкус человеческой крови, навсегда остаются убийцами.

– Значит, надежд никаких?

Сергей Николаевич покачал головой.

– У нас только одна надежда – пережить лето. Осенью и зимой здесь бывают дожди. В трехстах метрах русло высохшей реки, к нему подходит множество мелких ручьев и ручейков. Когда начинаются ливни, все русла наполняются водой, река становится бурной, кажется, будто вода в ней не иссякнет никогда. Но дожди заканчиваются через неделю или через две, на месте, где была река, остается месиво глины, а потом ровная высохшая поверхность, изрытая трещинами и трещинками.

– Куда течет эта река?

Сергей Николаевич пожал плечами.

– Этого никто здесь не знает. Куда-то на север, в Казахстан. Хотя, скорее всего, она никуда не течет – заканчивается где-нибудь у холмов огромным глиняным месивом. Но если эта река впадает в более крупную, в Жанадарью, например, то по ней можно уйти далеко. Плохо только, что и Жанадарья тоже никуда не впадает – просто высыхает посреди Кызылкума…

Все ходили на работу, а Верещагин, который едва смог передвигаться, был приставлен к казану. В его задачу входило собирать мусор, щепки, ветки саксаула, корни, а потом разводить костер, поддерживать огонь, кипятить воду и готовить еду из того, что выдавал Матрос. В казан летело все, в том числе консервные банки с остатками тушенки, которую не выскребли охранники, и куски затвердевшей, заплесневелой бараньей колбасы, которая неизвестно где и сколько хранилась.

Матрос был немногословен, хотя и матерился по всякому поводу, а чаще всего без повода. Он ругался, даже когда рядом никого не было, но произносил бранные слова спокойно, с какой-то даже рассудительностью, словно объяснял кому-то невидимому мироустройство, как сам его понимает. Очень скоро Верещагину стало казаться, что с этим человеком можно поладить. К тому же Матрос выделял его среди всех остальных. Не его одного, правда. К Ларисе тоже было особое отношение: ее никто не бил, хотя охранники и замахивались иногда, орали, однако никогда не наказывали за невыполнение плана.

Верещагин рылся в мусорном контейнере в поисках того, что могло гореть. Пластиковые бутылки, но мало, старая ветошь, несколько узбекских журналов и скомканных обрывков газет… Вонь стояла невыносимая, тысячи мух мешали Алексею, а он пытался докопаться до самого дна. Однако дно могло оказаться окаменевшей реликтовой породой, разгрести которую никто не в состоянии. И есть ли смысл до него докапываться? Ну обнаружит ржавые консервные банки и сплющенные алюминиевые из-под пива и колы, и что? Все же Верещагин упорно продолжал разгребать мусор, пока вдруг не натолкнулся на один предмет… Начал вытаскивать его непонятно зачем, понимая, что эта вещь здесь никак не могла пригодиться ни ему, ни кому-то еще…

– Ты что застрял здесь, помоечная душа? – прозвучал голос за спиной. – Если растопку ищешь, меня бы спросил вежливо, я бы дал тебе газетку. А то по твоей милости от мух теперь не отбиться.

Верещагин повернулся и стал слушать, что Матрос скажет еще.

– Ты вообще когда в поле пойдешь? Я, типа того, что не врач, но тебя в момент вылечу. Хочешь попробовать, а?

– Ребра плохо срастаются, – объяснил Верещагин, – дышать трудно.

– Так ты не дыши. Как увидишь меня, сразу молча стой! Зачем тебе ребра? Ты что, тот самый мужик, из которого бабу достали, в смысле, из его ребра бабу сделали? Который Адам, что ли? Зачем тебе ребра, блин? Ты че, баран?

Алексей стоял молча.

– Слушай, а ты вправду, что ли, бизнесмен крутой? – поинтересовался вдруг Матрос.

– Был когда-то, – признался Алексей.

– Вот это ты справедливо заметил – был когда-то. А теперь ты никто, такое же дерьмо, как и все остальные. Небось миллионами ворочал? И где сейчас твои миллионы?

– Мои миллионы в банке, куда ж им деться. Ведь только я могу их оттуда забрать.

– Ты из помойки забери что-нибудь для начала, а потом хвастайся, какой ты крутой! Мухами командуй! – заорал вдруг Матрос.

Повернулся и направился к домику охраны, разговаривая на ходу сам с собой:

– Ишь, миллионер гребаный… Тоже, удивить захотел, миллионы у него!

И Алексей понял: Матрос явно непроходимо туп, иначе отреагировал бы на известие об имеющихся у пленника миллионах несколько иначе.

Начальник охраны зашел за угол домика и присел в тени. Тогда Верещагин снова перегнулся через край мусорного бака и осторожно вытащил со дна заинтересовавший его предмет. Вещь, конечно, абсолютно здесь не нужная, но все же… Он оглянулся и посмотрел на угол домика охраны, а потом быстро засунул найденное под контейнер.

Это был старый велосипедный насос.

Глава 9

В середине июня жара стала и вовсе невыносимой. Уже больше месяца Верещагин шел по утрам со всеми обитателями барака на поле. Беседовать с кем-либо о чем-то уже не хотелось. Потому что темы давно закончились, а повторять одно и то же надоело. Да и приятелей у него здесь не появилось, только Лариса и Сергей Николаевич. Он шел с ними в общем строю, иногда перебрасываясь короткими, в общем-то ненужными фразами. Говорить было тяжело, потому что каждый из них знал, что впереди тяжелый, изматывающий тело и душу день. Рядом брели обреченные на вечную муку люди, повторяя одни и те же фразы.

– Ну вот, теперь до вечера продержаться, – произносилось утром.

– Ну вот, еще день прошел, и бог с ним, – звучало вечером.

Верещагин выходил на работу, обмотав голову рубашкой и прикрывая голый торс лишь пиджаком, а потому у него стали темными от загара лицо и треугольник на груди, а кисти рук были совсем черными. Причем пиджак на теле болтался, словно прежде его носил великан, а потом подарил свою изношенную одежду тощему Алексею. Позади обычно пристраивался старенький кореец Пак с бархатной тюбетейкой на голове. Он почти не знал узбекский и едва ли лучше русский, а потому в основном молчал.

В это утро сразу после завтрака Пак подошел к Верещагину и сказал тихо:

– Ты когда уходить будешь, дочка моя находи… У меня в Ташкенте ресторана была, «Золотой дракона», а Юнус его забрала. Но люди знают, где дочка. Скажи ей, чтобы ходила в банк «Кишлок курилиш». Там работает кореец Сережа Пен, он знает, где все мои деньги я спрятал. Скажи, что пойдешь к дочка. Честная слово говори…

– Обещаю, – кивнул Верещагин, – даю честное слово.

После полудня, когда уже припекало так, что даже стоять было невозможно, сквозь заросли канабиса к Верещагину подошел Сергей Николаевич и протянул ему бархатную тюбетейку со словами:

– Надень. Все же лучше, чем твоя чалма.

– А Пак как же?

– А ему она уже не нужна, его только что нашли мертвым. Лег на землю и умер. Легкая смерть – мечта многих.

К началу июля умерли еще два человека: пожилая русская женщина не проснулась утром, а сорокалетний туркмен потерял сознание в поле. Пока бегали назад к баракам и выпрашивали у Матроса баклажку с водой, мужчина скончался.

Вскоре после этого привезли двух новых рабов – испуганную тридцатилетнюю женщину с дочкой, которой вряд ли было больше двенадцати. И той же ночью охрана увела их в свой домик.

Верещагин смотрел, как обе безропотно следуют за Матросом, очевидно, прекрасно понимая, зачем их ведут. Женщина гладила дочь по голове, пытаясь успокоить, но когда перед ними открылась дверь, закричала именно она. Кричала громко, истошно зовя хоть кого-то на помощь. Оторвать ее пальцы от дверной коробки для Матроса не составило труда, а плачущую девочку в дом затащили два узбека с автоматами на спинах.

– Я каждый раз боюсь, что придут за тобой, – сказал Верещагин Ларисе. – Тогда постараюсь напасть и схватить автомат.

– Такого не будет, – улыбнулась Лариса и погладила его по небритой щеке, – мне они ничего не сделают. Меня Юнус отправил сюда на перевоспитание: для того, чтобы я почувствовала разницу между той жизнью и этой. Скоро он вспомнит обо мне и пришлет машину.

– А как же Маджид Нариманович? Наверняка он ждет твоего звонка из Петербурга.

– Мне кажется, Бачиев ничего уже не ждет, – вздохнула Лариса.

– Все равно меня должны искать, – уверенно произнес Алексей.

Да, хотя прошло уже более двух месяцев, как он попал на плантацию, Верещагин не сомневался, что его ищут. Старший Бачиев наверняка не поверит сыну, что тот потерял гостя где-то по дороге на хлопковые поля. И Регина наверняка волнуется, переживает, и родители с ума сходят. Вполне вероятно, что они уже подключили к поискам посольство и правоохранительные узбекские органы. На последние, впрочем, надежды не много, но ведь возможности Маджида Наримановича огромны, если не безграничны, а потому Верещагин не сомневался, что день, когда их с Ларисой освободят, близок. Освободят, конечно, не только его, но и всех остальных. Алексей думал об этом постоянно и был уверен, что скоро их спасут.

Но все рухнуло в один момент.

Как-то вечером он вышел из барака и, увидев сидящего у домика охраны Матроса, направился к нему.

Тот смотрел на Верещагина, а когда Алексей приблизился к нему на десять шагов, крикнул:

– Стой, где стоишь! Чего тебе надо, урод?

– Разговор есть.

– Мне с тобой, козел, базарить не о чем. Иди назад в барак и сиди там.

– Я хотел сказать о своих миллионах. Если ты…

– Не «ты», а «вы», урод! Сейчас получишь между глаз, чтобы не забывал, кто тут ты, а кто я!

Матрос лениво поднялся и шагнул к Алексею.

– Сто тысяч долларов можно получить хоть завтра, хоть сегодня ночью, – поспешил сказать Верещагин. – Здесь недалеко, съездите, и вам их отдадут.

– А почему не миллион баксов сразу? – скривился Матрос. – Чего мелочиться? Небось рассчитываешь, что я тебя отпущу?

– Был бы миллион, может быть, и заплатил бы за свою свободу и за освобождение всех остальных. Но в наличии есть только сто тысяч. Деньги у моей жены, которая наверняка меня ищет. Скажете ей, где я, и она сразу вручит вам всю сумму.

– Так твоя баба мне и поверит…

– Словам не поверит, но я записку напишу, и ей некуда будет деться.

– И где твоя жена находится?

– В резиденции Маджида Наримановича Бачиева. Знаете, где это?

– Ну…

– Тогда поезжайте с утра туда и скажите ей. А можете встретиться с самим Маджидом Наримановичем, он тоже скупиться не станет.

– Ты че, козел, – неожиданно разозлился Матрос, – за сладкого меня держишь? Думаешь, мне всякую туфту впарить можно? В резиденции теперь Юнус Маджидович всем правит. А старого Бачиева уже нет, он в катастрофе погиб – в его тачку какой-то урод обкуренный на фуре въехал. И там точно нет твоей жены. У Юнуса сейчас какая-то русская наркоманка обитает. Я ездил туда на той неделе, видел и самого, и бабу его, блондинку. Красивая, конечно, но в обдолбае постоянно. А за то, что ты меня развести хотел…

Матрос ударил неожиданно и сильно. Верещагин упал, попытался перевернуться через бок, чтобы уйти от удара ногой, но охранник все же пнул его носком под ребра.

– Я у Юнуса телохранителем был, мы с ним почти кореша стали. А потом у него машина сгорела, решил, что это я недоглядел, поэтому меня сюда на год отправил. Срок закончился, вот я и ездил напомнить. Правда, Юнус Маджидович сказал: «Поживи там еще немного. Надо будет, позову…»

Алексей поднялся и шагнул к бараку. Матрос подскочил и ударил еще раз, затем плюнул на упавшего Верещагина.

– Тварь ты вонючая!

Он собирался снова бить его ногами. И тут мимо пытавшегося встать Алексея пронеслась Лариса. Девушка вцепилась ногтями Матросу в лицо и закричала:

– Не смей его бить! Не смей!

– Ах ты… – выругался главный охранник, оторвал от себя Ларису и с силой отшвырнул ее.

Девушка упала рядом с Верещагиным.

Матрос потрогал расцарапанные щеки и шагнул к ней.

– Да я сейчас тебя, коза… Думаешь, дядя тебе поможет? Не дождешься! Если бы не Юнус Маджидович, я бы давно тебя на тряпки пустил…

Разъяренный Матрос еще раз выругался, поднял ногу – но ударил снова Алексея. Развернулся и пошагал к домику охраны.

Верещагин поднялся. Хромая и опираясь на плечо Ларисы, направился к бараку.

– О каком дяде говорил этот гад? – тихо спросил он.

– О Бачиеве. Ведь я его племянница. А вы разве не знали?

Алексей не знал. Даже представить себе не мог. Потом они вдвоем сели у входа в барак, и Лариса стала шепотом ему рассказывать:

– Мой отец был старшим братом Маджида Наримановича. И он был любимым сыном у родителей, потому что закончил институт, потом аспирантуру. Но когда учился в Ленинграде, женился на русской, и дедушка, Нариман Бачиевич, не захотел больше его видеть. К тому же младший сын, Маджид, женился на узбечке, и новая невестка очень понравилась дедушке.

– Ее звали Алтынгуль, – кивнул Алексей, – я знаю.

– Ну вот, потому-то дедушка, который был очень богатым человеком, все, что имел, завещал младшему сыну. А богат он был не только деньгами, но и родственными связями, знакомством с первыми людьми республики…

– Между прочим, Алтынгуль была русской, и звали ее Алла. Маджид Нариманович помог ей исправить запись в паспорте. Я это от него самого слышал.

– Вот и хорошо, раз так. Я вообще-то с Маджидом Наримановичем мало знакома. Когда училась в Петербурге, пришло известие, что мой папа умер, и ко мне в общежитие приехал Маджид Нариманович. Посмотрел, как я живу, сказал, чтобы училась дальше, дал немного денег, пригласил в гости. И я приехала к нему на каникулы. Он привез меня в свой большой дом, очень хорошо ко мне относился и даже спрашивал, не хочу ли я быть в таком доме хозяйкой. А зимой опять прилетел в Петербург. Пришел в общагу и сказал, что за мое образование платить больше не будет. Я ответила, что сама постараюсь найти деньги на учебу. Но дядя приказал возвращаться в Узбекистан, потому что я должна рассчитаться за все, что он сделал для меня. А когда я оказалась в его доме, то…

Лариса замолчала.

– То он хотел сделать вас своей наложницей? – догадался Верещагин.

– Нет, предложил мне выйти за него замуж. Я сказала, что это невозможно, потому что являюсь его племянницей, мы близкие родственники. Но Маджид Нариманович настаивал, говорил, что история знает множество примеров, когда и более близкородственные браки совершались, а потомство было здоровое, потому что ничего особенного в таких браках нет. К тому же никто и не узнает о нашем кровном родстве. Он даже сделал мне новый паспорт, по которому я теперь не Лариса Бачиева, а Шарофат Хафизова. А сам все упрашивал, старался понравиться мне.

– Юнус знает, что вы его двоюродная сестра?

– Конечно. Он тоже мне предлагал выйти за него. И про страсть отца ко мне ему известно. Юнус обещал со стариком разобраться, а меня сделать самой счастливой и самой богатой на Востоке. Но я ему ответила так же, как и Маджиду Наримановичу, – что люблю другого.

– Только оба не поверили, разумеется.

– Наоборот, поверили, потому что знают: я не вру никогда. Юнус вообще взбесился и допытывался, кого я люблю.

– Придумали бы кого-нибудь.

– А мне не надо придумывать… Я вас люблю.

Верещагин замолчал, пораженный. Признание девушки не просто удивило его – он понял, что услышал сейчас то, о чем думал давно, мечтал, может быть, но не мог надеяться. И даже сейчас, оказавшись в таких ужасных условиях, в таком бедственном положении, когда не осталось почти никаких сил на эмоции, боялся признаться себе в этом. Он был рад тому, что было между ними, принимал то, что ощущал, за дружбу: дружбу двух людей, попавших в одинаковую опасность – ведь у них обоих не много было надежд на изменение своей участи. Хотя до сегодняшнего дня надежды еще были, что кто-то сможет им помочь, а теперь стало ясно: надеяться остается только на самих себя.

– Что теперь будет? – спросил Алексей.

– Не знаю, – тяжело вздохнула Лариса. – Юнус сейчас увлечен вашей женой, но скоро Регина ему надоест, и он придумает что-нибудь, избавится от нее. И тогда приедет за мной. Или пришлет кого-нибудь. А я, как только выберусь отсюда, постараюсь помочь и вам, и всем остальным. Если у меня не окажется под рукой телефона, если меня будут держать взаперти, я попрошу девочек обратиться в прокуратуру или куда там надо.

– Я дам телефон своих родителей. Можно позвонить им и рассказать, где я и что со мной…

Они сидели очень близко, почти соприкасаясь головами, переговаривались шепотом, но все равно уверенности в том, что их никто не слышит, не было.

– Интересно, что Юнус сказал Регине обо мне? – задумался Верещагин.

– Какая разница? Жена ведь не бросилась вас искать, продолжает жить все в том же доме… Я слышала, как Матрос об этом сказал.

– Ну и пусть живет там дальше, – шепнул Алексей, перед тем как прикоснуться губами к щеке Ларисы.

Глава 10

Прошло еще несколько дней.

Как-то под вечер на машине с водой и продуктами привезли трех убитых сайгаков. Матрос сам стал разделывать туши. Он обнажился до пояса, орудовал топором и весь был забрызган кровью. В какой-то момент обернулся и увидел, что одна из собак, самая крупная из всех, оттащив в сторону сайгачью лопатку, уминает ее. Матрос подскочил так быстро, что собака не успела даже понять, какая опасность ей грозит. Охранник ударил ее обухом топора по хребту, потом еще несколько раз. Собака взвизгивала, но подняться уже не могла. Матрос забрал полуобглоданную лопатку и вернулся к тушам. Но потом, решив, что недостаточно наказал воровку, воткнул топор в колоду, поднял с земли суковатую дубину, подошел к несчастному животному и продолжил его избивать.

Когда народ вернулся к бараку, лохматая собака пятнистого черно-белого окраса была уже на последнем издыхании. Мимо проходили люди, а пес смотрел на их ноги равнодушно, дыша часто и хрипло. Лариса подошла к нему, опустилась рядом на корточки и жалостливо погладила, но тут же отдернула руку – ладонь вся была в крови.

– А ну отойди от нее! – крикнул Матрос. – А то и с тобой сейчас то же самое сделаю.

Лариса почти ничего не ела за ужином. Миску с рисом и кусочками сайгачьего мяса она отнесла побитой собаке, но та даже не посмотрела на еду.

– Ей уже ничего не надо, – объяснил подошедший Сергей Николаевич, – псина знает, что ей уже нельзя помочь.

Собака оставалась лежать, когда люди стали укладываться на нары с наступлением сумерек. Мимо нее прошли сытые узбеки-охранники и увели двух девчонок и новенькую женщину с дочкой, которые брели за мучителями безропотно и обреченно. Остальные сделали вид, что ничего особенного не происходит. К Верещагину подсел худосочный лысый мужчина, которого все называли Доцентом.

– Жалко животное, – вздохнул он. – А с другой стороны, если бы кто задумал смыться отсюда, собака бы его не пожалела. Но человек тем и отличается от зверя, что ему дано чувство сострадания, а поведение животных обусловлено рефлексами. В Коране сказано: «Достоин осуждения человек, который держит в доме собаку не для охоты. Коснувшись собаки, он должен семь раз вымыть после этого руки и один раз обязательно с песком». Если бы мусульманин избил пса, я бы понял, но Матрос – русский. И он должен хоть что-то чувствовать…

– Ничего он не должен, – не согласился Верещагин. – Потому что в большей степени зверь, чем эта несчастная собака. И потом, вам не все равно, кто издевается над вами – русский или мусульманин? Неужели вы и в самом деле считаете, что христиане добрее, милосерднее тех, кто исповедует ислам?

– И вы не правы, – поддержала его Лариса, – в Коране нет такого айята.

– А вы все суры хорошо знаете? – спросил Доцент.

– Да, знаю, и очень хорошо, – сказала девушка, поднимаясь.

Она вышла в темноту, и Верещагин последовал за ней. Они подошли к умирающей собаке. Лариса осторожно потрогала ее нос.

– Я не хочу, чтобы пес умирал.

– Я тоже, – шепнул Алексей.

Вдвоем они подняли искалеченное животное и понесли к северной стене барака, куда днем почти не попадали прямые солнечные лучи. Верещагин сходил в барак и вылил в свою миску остатки воды из полиэтиленовой баклажки. Вернулся и поставил миску перед собачьей мордой. Но у пса не было сил приподнять голову и утолить жажду. Тогда Лариса стала осторожно лить воду на собачий язык.

Утром, когда они снова вдвоем зашли за барак – проведать животное, собака была еще жива. Вечером, когда Верещагин с девушкой опять стали ухаживать за ней, пес дышал все так же часто и хрипло, но теперь пил воду сам и даже слизнул с ладони Алексея пару горстей риса.

– Мы тебя не бросим, – сказал он собаке.

Верещагин обнял Ларису за плечи, наклонился и поцеловал ее. А потом тихонько произнес:

– Если бы мы сейчас находились далеко отсюда, я был бы счастлив.

– А я уже счастлива, – улыбнулась девушка.

Через три дня собака начала подниматься и даже пыталась ходить, волоча за собой задние лапы. Она пила воду и ела самостоятельно. А еще лизала руки Ларисе, когда та гладила ее.

В один из вечеров, после ужина, Верещагина окликнул шофер машины, которая привезла очередной контейнер с водой и коробку, набитую пакетами корейской лапши. Водитель пытался демонтировать колесо, но у него ничего не получалось.

– Мужик, помоги камеру достать и заклеить, – попросил он, вспотевший от напрасных усилий, протягивая Алексею монтировку.

Вдвоем вытащили камеру и стали искать прокол. Тюбик с клеем валялся на земле, и Верещагин старался не обращать на него внимания.

– Бесполезно, – сказал он водителю, – камера старая, восстановлению не подлежит. Видите две старых заплатки? А тут новая дырка.

– И что теперь?

– Поставим запаску, и вы уедете.

– А если по дороге еще одно колесо лопнет? Я же сдохну там, поджарюсь, как на сковородке, пока меня отыщут. Ведь здесь ни дорог, ни жилья, даже направление трудно определить. На двести километров ни одного человека. Я сюда по собственной колее добираюсь, если дожди ее размоют, дороги не найду. Нет, давай клей…

Но вскоре и сам водитель понял, что восстановить камеру невозможно. Совместными усилиями они поменяли колесо. Близился вечер, мужчина сел в кабину, но не рискнул сразу уезжать.

– Если ночью встану, еще куда ни шло. А вдруг днем? Страшно даже подумать. Я же в шашлык превращусь!

– Ну, я-то здесь не превратился. И другие тоже.

– Так вы ж привычные, одно слово – уроды. А я цивилизованный человек. Принеси-ка лучше клей, он там, на земле, возле старой камеры остался.

Алексей начал искать тюбик, удивляясь тому, что человек не очень опрятный, больше того, даже грязный, едва говорящий по-русски, считает себя цивилизованным, а уродом называет именно Верещагина, который окончил университет, к тому же вообще вырос в другом климате, где подобной жары не бывает.

– Нет тюбика, – крикнул он. – Утром, когда светло будет, найду, а потом вам отдам.

Водитель махнул рукой, захлопнул дверь кабины и уехал.

Рваную автомобильную камеру Верещагин отбросил подальше, а тюбик с клеем спрятал под мусорный контейнер.

– Если бы в бараке стоял телевизор, – вздохнул как-то вечером Сергей Николаевич, – жить было бы легче. Представляешь картину? Днем навкалываешься на поле, а вечером тебя покормят, и ты садишься перед ящиком смотреть какие-нибудь заморские страсти. С теликом ведь как: знаешь, что чушь показывают, но следишь, сопереживаешь, и вроде как душа очищается, ни обиды, ни злости. Утром с новыми силами можно шлепать на работу. И так до тех пор, пока не сдохнешь. А в здешних местах никакой культурной жизни. В районе Кызылкума нет даже проводной телефонной связи, только мобильная, да и то лишь в городах и близлежащих к ним поселках.

Он посмотрел на Ларису и Верещагина и вздохнул:

– Увы, телевизор современному человеку заменить нечем.

– А чтение? – улыбнулась девушка. – Я вот не люблю смотреть телевизор, зато читаю постоянно. Некоторые книги по нескольку раз даже. Прочитала, например, еще в детстве «Очарованного странника» Лескова и была поражена так, что не могла ни о чем думать, как о герое этой повести. Ведь вся жизнь была против него, сколько ему удалось пережить!

– Литература и должна напоминать людям о смысле жизни, – вступил в разговор Алексей. – Любая история, написанная талантливым автором, может быть поучительной, если говорит о борьбе со злом, о преодолении трудностей и невзгод, о величии души, о подвигах, наконец. А большая часть телепередач пичкает зрителя сообщениями о том, как кто-то кого-то где-то как-то убил ради каких-то своих интересов или как кто-то с кем-то переспал. Пусть книги и содержат вымышленные истории, но они должны помогать человеку стать лучше и чище, а не становиться инструкциями для подонков, которые мечтают только об одном – разбогатеть любым способом…

– Может быть, мы начнем пересказывать нашим товарищам по несчастью книги, которых те не читали и которые помогут им не забывать, что они – люди? – шепотом предложила Лариса и посмотрела на спящий барак.

– Вряд ли этим можно их утешить, – покачал головой Сергей Николаевич. И оглянулся на Алексея: – Не так ли?

– Их и не надо утешать, – ответил Верещагин. – Надо разбудить в них волю.

Разговор сам собой оборвался, собеседники разбрелись по своим местам – пора было ложиться спать.

…В кабинете Сименко празднично накрыт длинный стол, вокруг которого множество стульев, но сидят за столом только Юнус с Региной и Бронислава Витальевна. На Регине подвенечное платье, а на Юнусе какой-то нескладный черный костюм и черный же галстук на резиночке, подобный тем, какие носят ученики начальных классов, не умеющие вязать настоящие галстучные узлы, или военнослужащие, которым это уметь не обязательно. Крепление резинки на галстуке Юнуса, очевидно, сломалось, и он пытался одной рукой удержать галстук на шее, а второй обнимал Регину. Брониславе Витальевне было весело, и она заливисто смеялась. На столе стояли бутылки с вином и кальян, который Эдуард Борисович уже однажды приносил в свой кабинет.

Верещагин в своем когда-то белом и модном итальянском костюме подносил закуски. Правда, костюм после пребывания на плантации превратился почти в лохмотья, но Регина не обращала на это никакого внимания. Она и Верещагина старалась не замечать, поворачиваясь к нему спиной. Алексей подходил к открытой двери, ведущей в приемную, где возле казана стояла Старая сова. Секретарша черпала из казана рис и накладывала его в грязные миски. Верещагин брал эти миски, относил в кабинет и расставлял на свадебном столе. Мисок там и так уже стало много, и непонятно было, зачем надо ставить следующие, когда за столом всего трое человек, которые вряд ли будут есть подобную пищу.

– Официант! – крикнула Бронислава Витальевна. – Нельзя ли побыстрее? У нас контракт стынет.

Верещагин вспомнил о контракте, сулящем невероятную прибыль, но ему уже было наплевать на деньги. Ему было наплевать на Регину, на Юнуса, да и на Брониславу Витальевну тоже. Он посмотрел на спину своей бывшей жены и увидел, как из-под края свадебного платья на ее обнаженную спину вылезает большой черный скорпион. Он полз не спеша, а Регина, почувствовав щекотку, дернула плечами, потом протянула руку за спину, пытаясь снять то, что щекотало ее, но не достала. Тогда Верещагин взял скорпиона в кулак, поднял голову, чтобы посмотреть, куда бы выбросить опасное насекомое, и вдруг увидел рядом улыбающегося бывшего тестя. Увидел и удивился тому, что тот оказался живым.

– Дай сюда, – шепнул ему Сименко и протянул руку.

Алексей положил скорпиона на подставленную ладонь, а тесть быстро засунул его за воротник рубашки Юнуса.

– Так-то вот! – произнес Эдуард Борисович с облегчением. – Давай сюда следующего…

Верещагин вздрогнул и открыл глаза. За широким дверным проемом начинало светлеть небо, в бараке было душно и жарко. Он поднялся и вышел. Тут же к нему приковыляла черная-белая собака и лизнула ладонь.

– Да, моя хорошая, – шепнул ей Алексей, – все будет хорошо, ты не волнуйся, Жонгинам.

Он опустился на порог, а собака села рядом, положив ему на колени свою большую голову. Ему вспомнился странный сон и контракт, который, судя по всему, вместе с Региной достался Юнусу. Закончатся поставки, и Регина станет ему не нужна. Но к этому времени Бачиев-младший наверняка выкупит долю акций фирмы Сименко – заплатит какие-то деньги Брониславе Витальевне. Вернее, пообещает заплатить. Только, скорее всего, денег ни вдова, ни дочь Эдуарда Борисовича не увидят. А фирму он перерегистрирует на себя одного. Потом захочет подмять под себя весь порт, что у него вряд ли получится, но какую-то часть акций порта Юнус все же возьмет…

Верещагин подумал об этом равнодушно, словно питерские дела, бизнес его уже не касались никаким боком. И вообще, лучше не думать о том, что осталось в далеком прошлом и что изменить нельзя. Он поднялся и направился к мусорному контейнеру – проверить, на месте ли его богатство. Несколько собак выскочили из предутренних сумерек и тут же отбежали, потому что та, которая теперь считала Алексея своим хозяином, зарычала и оскалила зубы.

– Хорошая девочка, – похвалил ее Верещагин, – молодец, Жонгинам.

Наклонился и поцеловал мокрый собачий нос, как обычно делала Лариса.

Это Лариса решила назвать собаку Жонгинам – Душенька.

Утром, едва началась работа в поле, женщину, которую привели сюда с двенадцатилетней дочкой, укусила гюрза. Алексей был совсем рядом, услышал крик, подскочил и увидел, что змея, вцепившись ей в ногу чуть выше колена, продолжает висеть. Схватил почти полутораметровую гюрзу за хвост и отбросил в сторону. Потом поднял женщину на руки и побежал к бараку, до которого было не меньше тысячи шагов. Он спешил, но очень скоро начал задыхаться. Даже испугался, что не сможет, сил не хватит ее донести. Однако все же добрался до барака. Положил несчастную на нары, оглянулся и попросил, чтобы кто-нибудь позвал Матроса. А люди, которые прибежали следом за ним с поля, теперь стояли и наблюдали за ним почти равнодушно, зная, что помочь ничем не могут. У дочки женщины по щекам текли слезы, она что-то тихо шептала, неслышное для остальных. Не плакала в голос, не кричала – как будто боялась вызвать громкими звуками чей-то гнев.

Верещагин, едва переведя дух, опустился на колени и начал отсасывать яд из ранки.

– Бесполезно, – произнес подошедший Доцент, – это может помочь только в первые пять минут. Да и то удается отсосать лишь пятую часть всего яда. Сейчас бы сыворотку ввести и шинировать ближайший к укусу сустав…

– Если вы врач, то почему стоите? – крикнул ему Алексей.

– Нужен новокаин, димедрол, анальгин, и все это внутривенно, – начал объяснять Доцент. – А еще требуется фурацилин…

Люди расступились, пропуская Матроса. Видимо, кто-то все-таки сбегал за ним.

– Ну, что тут у вас? – спросил он.

Посмотрел на распухающую прямо на глазах ногу женщины.

– Змея, что ли, укусила? Ничего, поболит-поболит и пройдет.

Затем повернулся к рабам:

– Что стоите? Я, что ли, за вас работать буду?

– У вас есть мазь Вишневского? – обратился к нему Доцент.

– Да пошел ты со своей мазью! Если бы у нас была здесь машина, я все равно не повез бы эту дуру в больницу, – махнул рукой Матрос, – Все, идите в поле и продолжайте работать! Те, кто не выполнит сегодня норму, останутся без ужина и с начищенной рожей.

Люди потянулись к выходу. Матрос посмотрел на плачущую девочку и обратился к Доценту:

– Что, ты говоришь, надо?

Из всего того, что назвал Доцент, нашли только поваренную соль и таблетки растворимого аспирина.

Компресс из соляного раствора наложили на распухшую ногу.

– У твоей мамы не было прежде сердечных приступов? – спросил Доцент девочку.

– У нее сердечная недостаточность, – еле вымолвила та.

Девочку оставили в бараке возле матери, а остальных погнали в поле. Вечером, когда вернулись, опухоль у женщины перешла на бедра и живот. И несчастная была без сознания. Лариса присела рядом и заплакала, понимая, что спасти больную не удастся.

Ночью женщина умерла.

Глава 11

– Я уже готова сказать Матросу, чтобы поскорее передал Юнусу, будто я на все согласна, – шепнула Лариса.

– Это ничего не даст, – покачал головой Алексей. – Юнус считает, что сам вправе наказывать, миловать, определять срок наказания, добавлять новый. Матросу он назначил год, а тот лишних два месяца здесь пересидел.

– Охранник тоже сюда сослан? – не поверила Лариса.

– А кто бы добровольно в такое гиблое место вызвался поехать? Нам-то тут вообще невмоготу, но и нашим стражам несладко, они тоже о лучшей доле мечтали. Да только мне этих гадов не жаль. Не о них надо думать, а как нам самим спастись и остальных товарищей по несчастью отсюда вытащить.

Верещагин и девушка притаились в ночной тишине за вздыхающим на разные голоса спящим бараком, беседовали, может быть, не о самом важном для себя сейчас, но самом необходимом, а собака тихо сидела рядом, охраняя их разговор. Вдруг пес, оскалив зубы, негромко рыкнул, и тут же из-за угла появился Сергей Николаевич.

– Проснулся, а тебя рядом нет, – подошел он к Алексею, – и так вдруг одиноко стало… Задумался в стотысячный раз о том, что нас окружает и здесь, и вообще в мире. Только сейчас понял, что разницы между этой каторгой и другим миром нет никакой. Везде то же самое. Только здесь все отчетливее и острее: там хочется жить, а здесь выжить, там хочется быть любимым, а здесь – чтобы тебя не били, там хочется разбогатеть, а здесь – хоть чем-то укрыться от жары. Вот и выходит, что и там, и здесь мы цепляемся за жизнь, которая не стоит того. Но там хоть видимость спокойствия и благополучия, а тут – все, как есть на самом деле, без лакировки и приукрашивания. Если жизнь не удалась и червь сомнения точит твое сердце, значит, в смерти тебе повезет. Кто-то умный сказал это. Ницше, кажется. Вы не помните?

Сергей Николаевич посмотрел на Алексея и Ларису, но те промолчали, и он вздохнул:

– Вот я и думаю, что умереть достойно – самая лучшая награда за мое терпение. Мне когда-то очень давно человек, прошедший нацистские лагеря, рассказал одну историю, суть которой я понял только сейчас. В лагере, где он находился, кто-то пустил слух, что к ним с проверкой приедет сам фюрер, для того, чтобы проверить, как содержатся заключенные. Вроде того. И все военнопленные в это поверили. Почему – непонятно. Но дорожки посыпали гравием, перед домом коменданта разбили цветник, покрасили стены бараков, и громкоговоритель стал передавать вальсы: все ждали. Спрашивается, чего? Как будто приедет Гитлер и распорядится всех отпустить на свободу… А у человека, который мне все это рассказал, был в лагере друг. Тоже наш, советский, молодой лейтенант, закончивший перед войной историко-философское отделение университета. Он был очень образованный, рассказывал про историю России, говорил, будто бы русскому народу много тысяч лет, и язык у нас древний. Парень произносил фразы на санскрите, и почти все в бараке их понимали – тот самый санскрит, мертвый ныне язык, понятным для всех оказался.

Сергей Николаевич посмотрел на сидящую рядом с Алексеем собаку и спросил:

– Знаете, например, как на санскрите будет «собака»?

– Нет.

– А я вам скажу. На санскрите это звучит как «шанака». Улавливаете русское слово «щенок». Но я отвлекся немного… так вот тот парень был хорошо образован, а главное – силен духом. И вот что лейтенант задумал. Нашел где-то здоровенный гвоздь, расплющил его и стал точить о камни. Короче, сделал длинную такую заточку. Ждал, когда приедет Гитлер. Тогда военнопленных построят, фюрер пойдет вдоль рядов, а он выскочит и убьет его…

– Не дождался? – спросила Лариса.

– Нет, конечно, – ответил Сергей Николаевич, – вы же историю не хуже меня знаете. А когда все поняли, что никакого фюрера не будет, лейтенант решил хотя бы коменданта лагеря убить и стал планировать, как к нему подобраться. А того ведь голыми руками не взять, начальника тоже охраняли… Но лейтенант надеялся, что когда-нибудь его отправят делать в доме коменданта уборку, потому что он, один из немногих военнопленных, в совершенстве знал немецкий. В общем, ждал, ждал, но однажды в их бараке капо… Знаете, кто такой капо? Это не надзиратель даже, а просто старший по бараку из таких же военнопленных, выслужившийся. Капо пришел в барак и увидел, что один содержавшийся там человек не может выйти на работу. А тот вообще был слабым и физически, и морально. В плен, кстати, сдался сам: когда его роту окружили немцы, бойцы поначалу отстреливались, а потом командиры погибли, и рядовые, кто жив остался, вышли из окопа и руки подняли. Так вот, начал капо этого ослабевшего избивать, и никто за него не вступился, лейтенант не выдержал и вонзил свою заточку в грудь гада капо. Потом его, конечно, казнили. И вышло, что он, лучший среди всех и самый достойный жизни, отдал свою собственную за самого убогого и беззащитного… Теперь возьмем, к примеру, меня. Сейчас я живу, как червяк: боюсь, что изобьют, не накормят. А кого я боюсь? Не людей даже, наши охранники – мелочь, пустое место… Короче, я понял: главное, надо уважать себя, свою жизнь и свою смерть. Жить надо так, чтобы умереть, а не сдохнуть. Ведь жизнь – это всего-навсего один поступок, за который не стыдно. Вот такая история…

– А что стало с тем солдатом, за которого лейтенант жизнь отдал? – спросила Лариса.

– Освободили их лагерь в сорок пятом войска 2-го Белорусского фронта. Посадили освобожденных доходяг в теплушки и отправили на родину – без пересадок до Магадана, в другой лагерь. Там до пятьдесят шестого года он и пробыл. Когда вышел, женился, потом уже с семьей приехал сюда – Узбекистан восстанавливать после землетрясения. Тот солдатик – мой отец, если вы не поняли. И он многие годы мучился ощущением своей вины, до последних дней переживал, почему ему, такому слабому, ничтожному, выпало жить так долго, а человек, которым могла бы гордиться вся страна, погиб, вступившись за него. Отец жил с этим чувством и умирал с ним, считая, что сделал для людей слишком мало, чтобы заслужить прощение Бога…

Сергей Николаевич замолчал, протянул руку, чтобы погладить собаку, но та зарычала, предупреждая его о том, что не допустит такой фамильярности. Мужчина отдернул руку и посмотрел на Алексея.

– Чуть было не забыл. Не знаю, какое завтра, то есть уже сегодня, число, но сейчас конец августа, а значит, у меня, возможно, скоро день рождения.

– Сегодня двадцатое, – вспомнила Лариса.

– Замечательно. Выходит, именно сегодня мне исполняется пятьдесят.

Вечером, когда вернулись с поля, ужина не оказалось. В этот день у казана остались те две девчонки, которых охранники постоянно таскали к себе, но им, видимо, не дали заняться готовкой. Костер не горел, казан валялся на земле, девчонок не было видно. На крыльце домика возле весов сидел Матрос, а рядом с ним на корточках трое узбеков с автоматами. Все были пьяны.

Рабы, выстроившись в цепочку, шли мимо и клали на весы собранные за день пакеты с пыльцой и травой. Шли бывшие чиновники, предприниматели, налоговые инспекторы, преподаватель медицинского вуза, который не принял экзамен у какой-то подружки Юнуса, бывший следователь, хромой, с выбитыми зубами и ослепший на один глаз после побоев, шли те, которые даже не знали, почему оказались здесь. Прошли Лариса, Алексей, Сергей Николаевич, девочка, у которой недавно умерла укушенная гюрзой мама…

Матрос схватил девочку за руку.

– Стой здесь. Сейчас вместе отдохнем.

Девочка сжалась, зная, что никто не вступится.

– Может, хватит? – не выдержал Верещагин.

Матрос поднял голову и обвел рабов взглядом, пытаясь определить говорившего.

– Кто здесь такой смелый?

– Ужин сегодня будет? – спросил Доцент.

Его Матрос разглядел, но голос был не тот, что пытался его остановить.

Охранник поднялся с крыльца.

– А ты, сявка парашная, не заслужил еды. Никто из вас не заслужил. Ну-ка все резко вернулись обратно! Конкретно говорю, быстро в поле и вкалывать до темноты…

Уставшие люди стояли, надеясь на то, что сейчас Матрос поймет, что до сумерек осталось менее часа. Конечно, он отменит приказание.

– Короче, так! – мотнул головой начальник охраны и передернул затвор автомата. – Все на поле бегом, а кто придет туда последним, получит пулю. Так что ты, мент хромоногий, – Матрос посмотрел на старого, полуслепого следователя, – постарайся быть первым.

Рабы повернулись и направились к полю. Матрос поднял автомат и дал очередь поверх голов. Люди пригнулись, ускорили шаг. Некоторые попытались бежать, но не могли, потому что устали за день.

– Вот так-то! – сказал Матрос и заржал.

Сидящие на корточках узбеки засмеялись тоже.

Верещагин шел рядом с Ларисой и увидел, как Сергей Николаевич остановился, обернулся на домик охраны.

А Матрос тем временем протянул руку и схватил девочку за плечо.

– Иди ко мне!

Та шагнула к нему, и Матрос посадил ее к себе на колени. Стал гладить и что-то шептать. Девочка сидела, не шелохнувшись, лишь немного дрожала под его огромной ладонью.

– Не могу уже это терпеть, – тряхнул головой Сергей Николаевич и направился к крыльцу.

Матрос заметил это только тогда, когда мужчина стоял уже совсем рядом.

– Ты че, раб, совсем страх потерял? – удивился Матрос, снимая девочку со своих коленей.

– Беги домой, – сказал ребенку Сергей Николаевич и подтолкнул к бараку. – Только быстрее.

– Ты че? – продолжал недоумевать Матрос, не понимая, как это кто-то мог его ослушаться. – Я же тебя прямо щас здесь урою, козел.

Он обернулся к узбекам:

– Смотрите, урюки, как я его…

И тогда Сергей Николаевич ударил его. Ударил сильно и резко – сверху в шею. Верещагин не понял, что было в руке друга, увидел только, как Матрос схватился за горло, покачнулся, начал отходить, шагнул назад и упал на спину. Кровь фонтаном била из его шеи. Сергей Николаевич наклонился за автоматом, успел поднять его и выпрямиться…

Узбеки вскочили и расстреляли его из трех стволов. Потом один из них подошел и дал короткую очередь в уже мертвое тело. Залаяли собаки и бросились вслед уходящим в бескрайнее поле рабам.

Лариса стояла, закрыв ладонями лицо. Верещагин взял ее мокрые ладони и прижался к ним губами. А потом поцеловал ее глаза.

Могилу Сергею Николаевичу он копал вместе с Доцентом. Узбеки стояли рядом, испуганные и злые, направив на них автоматы, видимо, понимая, что и лопаты в руках доведенных до отчаяния людей – тоже страшное оружие. Но лопат было всего две, а решимости в глазах Доцента Алексей не видел.

Матроса узбеки решили не закапывать, его труп так и лежал у крыльца – с пробитой большим гвоздем сонной артерией. Но когда над могилой был насыпан холмик, охранники все же приказали занести тело Матроса в домик.

Алексей с Доцентом затащили его внутрь и положили на пол. В комнате вдоль стен стояли четыре кровати, а посередине стол, заставленный водочными и пивными бутылками. Возле него сидели две голые девчонки. Аккумуляторные лампы на стенах рассеивали бледный голубой свет, и кожа девчонок казалась синей. Они уставились на мертвого Матроса, словно не понимая, кого сейчас принесли. И вдруг одна начала смеяться, смех перешел в истерический плач, девчонка уже орала и билась головой об стол… Узбеки переглянулись, а потом вытолкали обеих из дома следом за Верещагиным и Доцентом. Алексей отдал одной свой пиджак, а второй Доцент помог натянуть снятую с себя майку. Та была старой и грязной, с едва читаемой надписью «Новое поколение выбирает пепси».

Утром пришла машина с водой. Манипулятор опустил контейнер и забрал пустой. Охранники погрузили на платформу труп Матроса, чему пытался препятствовать водитель, тот самый, которому Верещагин помогал менять колесо. Увидев знакомое лицо, шофер подошел к Алексею и сообщил, что ему поручили забрать сегодня отсюда какую-то девушку, но потом сказали, что пришлют за ней другую машину.

– Кого именно? – спросил Верещагин, догадываясь, о ком может идти речь.

– Какую-то Шарофат.

Водитель явно боялся везти труп, но все же уехал. А к вечеру примчался пыльный «уазик», из которого вышли два высоких парня: русский и, похоже, казах. Видимо, их обоих прислали на замену Матросу.

Верещагин, решив, что сейчас могут увезти Ларису, принялся лихорадочно размышлять, куда и как ее спрятать. Но ею никто не интересовался, и «уазик» ушел пустым.

Глава 12

Утром после еды было общее построение. Рабов поставили в шеренгу перед крыльцом, на котором стояли лишь двое новых охранников.

– Слушайте сюда, – заговорил русский парень. – Слушайте и запоминайте, уроды. Теперь я здесь главный. Зовут меня Альберт Богданович. Обращаться ко мне можно только так. И то, если я разрешу. Если кто-то будет обращаться ко мне «ваше высокопревосходительство», то не обижусь. А это, – новый начальник охраны показал на казаха, – мой заместитель Серикбай. Его можно называть просто «ваше превосходительство». Усвоили? А теперь о распорядке дня. Работу начинаем в восемь утра, в восемь вечера заканчиваем. Норма – килограмм в день на рыло. За недосдачу наказание – двадцать палок мужикам. И бабам тоже двадцать палок…

Альберт Богданович засмеялся.

– Наказывать буду за все: за то, что плохо работаете, не так ходите, не так смотрите… Так что старайтесь вести себя правильно. А теперь, начиная с левого фланга, каждый по очереди делает шаг вперед и представляется. Начали…

Первым вышел изможденный узбек.

– Юсупов Ахмет, бывший директор аптеки номер…

– Ты че, урод, не понял? – оборвал его новый начальник. – Какой директор? Какая аптека? Распустили вас здесь. Ты не директор аптеки, ты – дерьмо. Следующий!

– Фарух Гусейнов, бывший заведующий кафедрой…

– Тупой совсем? – заорал Альберт Богданович. – Я же сказал, никаких бывших, просто дерьмо. Дальше.

Из строя вышла пожилая женщина.

– Я – Фарида Салахова, дерьмо.

Потом сделал шаг вперед бывший следователь.

– Али Исламов, дерьмо.

– Надежда Иванникова, дерьмо.

– Аминат Ассадулина, дерьмо.

– Александр Ломакин, дерьмо.

– Василий Шеин, дерьмо.

Из строя вышел пожилой человек в дырявом халате.

– Аслан Мусаевич Керимов, председатель хлопководческого колхоза «Завет Ильича», депутат Верховного Совета Узбекской ССР, Герой Социалистического Труда.

Альберт Богданович, который смотрел уже в сторону, повернулся: ему показалось, что он ослышался. Посмотрел на старика в халате.

– Что ты сказал? Повтори!

– Герой Социалистического Труда, – снова произнес старик, – отец пятерых сыновей, которые найдут меня здесь, а тебя, собаку, накажут.

Новый начальник спустился с крыльца и подошел к пожилому человеку.

– Ты думаешь, тебя найдут?

Альберт Богданович повернулся в сторону и вдруг, неожиданно развернувшись всем корпусом, ударил старика в лицо. Тот рухнул на спину и остался лежать.

– Размечтался, – усмехнулся Альберт Богданович. – Да кому ты нужен? Продолжаем перекличку.

– Константин Лапинскас, дерьмо, – произнес следующий.

– Короче! – закричал начальник охраны, которого осенила новая мысль. – У вас с этой минуты нет имен, просто выходите и говорите: «Я – дерьмо». Следующий!

Следующей вышла девочка, потерявшая маму.

– Я – дерьмо, – прошептала она и зажмурилась, ожидая удара.

– Я – дерьмо, – поспешила произнести женщина еще до того, как вышла из строя.

– Я – дерьмо, – сказал не старый, но седой человек.

– Лариса Бачиева.

– Что? – заорал Альберт Богданович. – Я же сказал…

Но тут до него, очевидно, дошло. Он посмотрел на Ларису, потом на оставшихся людей.

– А кто из вас Шарофат?

Никто не произнес ни слова.

– Я повторяю: кто здесь Шарофат?

Лапинскас показал на Ларису:

– Она.

Но начальник и без него уже догадался. К тому же он хорошо расслышал ее фамилию.

– Что ж ты такая тощая? – спросил он и шагнул к Верещагину. – Следующий.

Алексей вышел из строя, посмотрел на Ларису… А та глазами умоляла его.

– Я – дерьмо, – согласился он выполнить ее мольбу и вернулся в строй.

Вскоре перекличка закончилась.

– А теперь построились в походную колонну, – приказал начальник охраны, – и дружно на работу!

Лариса успела подбежать к лежащему без сознания старику, наклонилась над ним.

– Не трогай эту падаль! – отогнал ее Альберт Богданович. – И вообще можешь сегодня отдохнуть немного.

– Я лучше поработаю, – ответила девушка, становясь в строй рядом с Алексеем.

Конечно, килограмм зелья не собрал никто. Когда стали взвешивать собранное, новый начальник сначала разорался, а потом уставился на горку пакетов. После чего заглянул через плечо своего заместителя в тетрадку, проверяя общий вес, и оторопел:

– Двадцать девять кило не разбодяженной дури… В Москве за такое добро можно почти девяносто тыщ бакинских получить…

– Да не, – покачал головой его заместитель. – За ганджу, может быть, и дадут, в смысле, за гашиш, а это пока только трава, ее еще переработать нужно.

– Знаешь, как?

– Знаю, конечно. Надо вымочить, потом высушить, а можно, как в Индии, сразу в яму и через овечью шкуру, дырку в ней сделать, чтобы через нее смола уходила. Одного кого-нибудь с поля снимем, и я научу. Тут директором аптеки быть не надо.

– Точно! – обрадовался Альберт Богданович. – Вот этот козел и займется нашим производством. Только надо сделать так, чтобы Юнус Маджидович не просек, что мы тут, типа, крысим потихоньку.

В бараке лежал старик-хлопкороб. Лежал молча, потому что не мог даже стонать – новый начальник сломал ему челюсть.

Глава 13

Прошло две недели, а за Ларисой никто не приезжал.

Все так же приходила машина с водой, а раз в неделю «уазик» с вооруженной охраной увозил мешки со сбором. Но, видимо, те, кто принимал эти мешки, заметили, что количество присылаемого товара уменьшилось, и однажды нагрянула проверка. Прибывший посмотрел, как рабы собирают траву и соцветия, после чего присутствовал на контрольном взвешивании. Наблюдал за процессом молча, а потом, когда все мешки погрузили в его машину, предупредил Альберта:

– Не увеличишь сбор – сам в поле пойдешь. Матрос почему-то больше сдавал. Если узнаем, что крысишь, голову отрежем.

– Так солнце все выжгло, – объяснил начальник охраны. – Весной и в начале лета всегда больше собирается, это всем известно. К тому же поле уже сильно общипанное.

– Гоняй рабов туда, где травы больше, но чтоб в неделю двести кило было. Давай, старайся, а то вдруг дожди пойдут. Что тогда с тобой делать?

– Дожди? – удивился Альберт Богданович. – А разве они здесь бывают?

– Ты, Алик, еще не знаешь, что здесь может быть. Трава вся поляжет, и ничего не соберешь. Трава будет лежать, а ты – под ней… Запомни!

Проверяющий направился к машине, но остановился:

– Юнус Маджидович спрашивал, как тут девка его.

– Нормально, – развел руками Альберт Богданович, – работает вместе со всеми, ни на что не жалуется.

– Смотри, осторожнее с ней. Даже не думай чего… Юнус Маджидович скоро со своей русской развяжется и эту Шарофат заберет.

– Привезите еще десяток уродов, – попросил Альберт. – А лучше человек двадцать. Старик тут один загнуться собирается, потом еще девку заберете – кто работать будет?

– Поглядим, – пообещал посланец Юнуса.

После его отъезда начальник охраны словно с цепи сорвался, требуя увеличения сбора. Но больше не получалось, тем более что в поле теперь выходило на два человека меньше – бывший директор аптеки с утра до вечера занимался производством гашиша, а избитый Альбертом заслуженный хлопкороб не мог подняться. Старик лежал с распухшей левой половиной лица, почти ничего не ел, потому что не мог жевать пищу. Лариса кормила его рисовым отваром и супом, в котором плавали остатки разбухшей корейской лапши быстрого приготовления.

Под вечер стало прохладнее, солнце уже не жгло. Верещагин обратил взор к небу и удивился – вместо привычной ослепляющей синевы, которую обычно лишь изредка гасило высокое и прозрачное перистое покрывало, к горизонту спешил караван кучевых облаков, похожих на кучи хлопкового волокна. Потом ветер спустился ниже, волнами пригибая к земле стебли конопли. А когда люди возвращались к бараку, облака закрыли все небо от горизонта до горизонта.

– Неужели? – громко удивился Верещагин.

– Не надейтесь, – ответил чей-то женский голос. – Я метеоролог, поэтому поверьте, раньше декабря здесь не упадет ни капли. А бывают зимы, когда среднемесячное количество осадков настолько мало, что можно считать, что их не было вовсе.

Но впервые за все время своего пребывания здесь Верещагин почувствовал некоторое облегчение от того, что раскаленный воздух не раздирает легкие. Дышать стало легче, и снова появилась какая-то надежда.

Ночь пришла глухая до черноты, не было ни звезд, ни лунного света. Сна не было, несмотря на жуткую усталость. Да и боль в спине постоянно напоминала о себе. Рядом лежала Лариса.

– Не хотела расстраивать, – заговорила девушка, – но Альберт сказал, что меня через два дня заберут отсюда.

Он не стал ничего отвечать, а про себя подумал: спрятаться ей так и так не удалось бы, ни в поле, ни здесь. Да и смысла в этой попытке нет – все равно найдут. И потом, ее отъезд – единственная надежда на спасение. Верещагин уже засыпал, когда услышал дробь первых капель, прозвучавшую по нагревшейся за день шиферной крыше барака.

Утром дождь усилился, за дверным проемом стояла стена водяной пыли и тумана.

Просыпаясь, люди садились на нарах и обменивались радостными возгласами.

– Ну, где наш замечательный метеоролог? – крикнул кто-то. – Говорила, только зимой дожди бывают. А сейчас что, разве зима?

Люди надеялись, что сегодня их не заставят работать. Но пришел Серикбай и приказал выходить на построение. В поле шли под мелким и частым косым ливнем, ноги скользили по размокшей земле. Все быстро вымокли, но были счастливы. За дождем и туманом исчезли барак и домик охраны. Кое-кто начал снимать с себя одежду, надеясь, что дождь смоет въевшиеся в кожу грязь и пыль. Работать не хотелось, но люди привычно разбрелись по полю. А вскоре явился Серикбай, который, косясь на сбросивших одежду женщин, велел:

– Возвращаемся. Придете в барак, соскоблите с себя все, хотя…

Он махнул рукой и помчался назад, прижимая к груди автомат.

В барак никто не спешил. Возвращались туда маленькими группками. Мокрые люди сидели на нарах, а от одежды шел пар, перенасыщенный запахами человеческого пота и конопли.

К ночи ветер усилился, с крыши лились потоки воды, и земля перед бараком разбухла, очень быстро превратившись в глиняное месиво.

Около полуночи Алексей вышел из барака. Сгибаясь под ветром и прикрывая лицо от струй, хлеставших по глазам, добрался до мусорного контейнера, достал из-под него спрятанное ранее. Отошел в сторону и среди высоких сорняков отыскал автомобильную камеру.

Лариса ожидала его у дверей.

– Ничего не случилось? – спросила она. – А то уже волнуюсь: такого ливня я за всю жизнь не видела. И ведь не заканчивается!

– Даст бог, дождь будет еще сильнее.

Так и случилось: через пару часов вода в луже перед бараком поднялась настолько, что стала заливать земляной пол в помещении.

Верещагин разбудил Ларису и шепнул ей:

– Пора, надо идти.

Девушка поднялась сразу, не спрашивая, куда Алексей ее зовет.

Они подошли к мусорному контейнеру, почти полностью заполненному водой, на поверхности плавали полиэтиленовые бутылки. Верещагин достал из-за контейнера накачанную камеру, положил ее на раскисшую землю, сел сверху и прислушался.

– Кажется, нигде не пропускает.

Лариса сразу все поняла.

– Ты думаешь, что можно уйти по реке? – спросила, пытаясь перекричать шум ливня.

– Другого пути нет.

Алексей взял ее за руку, закинул на плечо резиновую камеру, и они побежали к полю, стараясь обогнуть домик охраны. Проскочили мимо, но тут услышали лай и сразу увидели, как к ним бросились разъяренные псы.

– Мы пропали, – шепнула Лариса.

Но лай мгновенно превратился в рычание и визг, по земле покатился клубок собачьих тел.

– Это Жонгинам за нас вступилась, – объяснил Верещагин, увлекая девушку к руслу реки.

Вскоре их догнал прирученный пес, и теперь они бежали уже втроем. Реку не увидели, хотя едва не свалились в нее: бурный грязный поток кипел и вспенивался у самых ног, унося вывороченный кустарник и вырванную с дерном траву.

Верещагин положил камеру на землю у воды и сел в нее.

– На воде это не получится, – объяснил он, – камеру унесет, и нам придется плыть самим.

– Я плавать не умею, – вздохнула девушка.

– Садись на меня и держись, а я буду держать тебя. Если вдруг перевернемся, хватайся за камеру, не за меня, я сам постараюсь тебя поймать.

Собака, словно понимая, что они уходят, подошла и начала облизывать их мокрые лица.

– Мы вернемся, – сказал ей Алексей, – обязательно приедем за тобой.

Потом оттолкнулся ногами от берега. Камера сползла в воду, мощное течение подхватило ее, закрутило и понесло. В темноте не было видно ничего, но поток не мог быть широким, не более тридцати шагов. По крайней мере, Алексей, когда впервые увидел высохшее русло, подумал именно так. Теперь же ему представлялось, будто вовсе не река, а бушующее штормовое море несет камеру. Резиновый круг швыряло из стороны в сторону, иногда подбрасывая так, что Верещагин боялся, как бы не перевернулся. А ведь глубина потока была не менее трех, если не четырех метров. Хотя им хватило бы и двух.

Когда камеру начинало крутить особенно сильно, Алексей подгребал руками, пытаясь остановить вращение. Вряд ли это помогало, но все же давало ему надежду на то, что он контролирует ситуацию и в любую секунду готов уцепиться за импровизированный плотик, если тот сбросит их и перевернется. Русло не было извилистым, и все равно порой их выносило то к одному берегу, то к другому, а однажды выбросило на отмель. Верещагин даже подумал, что они застряли, однако поток снова подкинул камеру и понес их дальше.

– Хорошо, что мы такие легкие, – крикнул Леша. – Если бы я весил, как раньше, восемьдесят пять килограммов, точно бы застряли.

– Мы вдвоем теперь меньше весим, – рассмеялась девушка.

Дождь заливал ее счастливое лицо. Лариса сидела, обхватив шею Алексея двумя руками и прижимаясь к нему, вздрагивая иногда то ли от холода, то ли от страха.

– Не боишься? – крикнул Верещагин.

– С тобой – ничего не боюсь, – ответила она и снова засмеялась.

Постепенно Алексей стал различать берега, с которых в реку лились потоки воды, обрушивая заодно глину, песок и землю вместе с травой. Иногда они проносились мимо впадающих в реку других речушек и ручейков. Постепенно русло начало расширяться, и течение немного замедлилось. Но все равно беглецы буквально неслись на своем плотике.

– Не думал, что помчимся так быстро и с такими удобствами, – признался Верещагин, – скорость километров пятнадцать в час, не менее. Если и дальше так будет, если река не сделает поворот в обратном направлении, то к утру будем далеко. Тем более что про камеру никто не знает, нас будут искать где-то поблизости, а мы тем временем двинемся вперед, на север…

– Там Казахстан, и везде такая же пустыня, – напомнила Лариса. – Но я не боюсь…

– Все равно гнаться за нами смогут только на машинах. А когда еще Юнус сюда пришлет свои джипы? Да и как они поедут? То, что вчера было, вернее, казалось нам даже не землей, а камнем, превратилось в болото! – крикнул Верещагин.

Теперь он не сомневался, что у них все должно получиться. Вдруг вспомнил, что именно завтра Юнус собирался прислать за Ларисой. Но это ничего не меняет: завтра будет завтра, а до того времени еще полночи, все утро и, возможно, целый день. К тому же на одной машине их не догнать, не зная вдобавок, в какую сторону ехать.

Постепенно дождь начал стихать, и течение реки резко замедлилось: теперь их несло почти ровно и не так быстро – Верещагин мог держать направление, помогая себе руками. Лариса тоже подгребала, когда камеру начинало разворачивать. И все же один раз их вынесло на берег. Лариса спрыгнула с камеры, затем выбрался и Алексей и сразу провалился по колено в грязь. Все же вдвоем они поставили камеру на воду, Верещагин залез в нее, а следом затащил и Ларису.

Теперь шли по реке ровно, вода покачивала и не трясла их плотик. Лариса замолчала, и скоро Алексей почувствовал ее ровное дыхание – девушка заснула. И продолжала спать, когда небо стало светлеть, а дождь прекратился окончательно. Веки Верещагина тоже начинали слипаться, но он боялся отключиться, постоянно тер веки мокрой ладонью, зачерпывал ладонью воду и брызгал ею себе в лицо.

Вдруг он почувствовал толчок и открыл глаза. Справа над горизонтом поднималось солнце – значит, восток там, плотик плывет на север. Вернее, не плывет, а стоит у берега. А долго ли стоит, Алексей не знал, потому что, судя по всему, задремал тоже. Хотя, вероятно, именно толчок о землю разбудил его. Он осмотрелся и – не увидел берегов. Вокруг была равнина, едва прикрытая водой, из-под которой торчали небольшие бугорки, поросшие черным саксаулом.

– Уже приехали? – спросила девушка.

– Похоже на то, – ответил Алексей. – Только не знаю, радоваться нам или звать на помощь. Боюсь, под нами болото из вязкой глины, а насколько оно глубокое, я сейчас попробую измерить.

Но первой вылезла Лариса и – провалилась в грязь выше колен. Потом выбрался и Верещагин. Заставил ее вернуться на камеру и начал толкать круглый плотик перед собой, стараясь уйти в сторону от направления течения реки. Иногда он проваливался в глину почти по пояс, кое-как выкарабкивался и дальше уже полз. Порой глубина воды позволяла некоторое время плыть, тогда они двигались быстрее. Однажды буквально из-под Алексея выскользнула огромная коричневая эфа.

Через час с небольшим оказались на твердой земле.

– Дальше – пешком ножками, – вздохнул Верещагин.

И они пошли, взявшись за руки. Не побежали, а именно пошли, не торопясь. Если бы кто-нибудь увидел их сейчас, то подумал бы, что влюбленная парочка никуда не спешит, а просто спокойно гуляет посреди пустого, безжизненного пространства.

Глава 14

Юнус прибыл к полудню, когда обессилевший дождь едва моросил. Бачиев сам управлял «Дифендером», а за ним следовал еще один, за рулем которого был Джафар.

Машины остановились неподалеку от домика охраны. Но никто не вышел встречать хозяина. Охрана или спала, или просто не слышала шума двигателей подъехавших джипов.

Джафар вылез из автомобиля, прошлепал по грязи к первому «Дифендеру» и открыл водительскую дверь, чтобы помочь выбраться Юнусу. Но тот посмотрел на раскисшую землю и скривился.

– Здесь посижу. Пусть Шарофат приведут – посмотрю на нее, действительно ли она исправилась, как мне говорили.

– Так мы ее заберем? – не понял Джафар.

– А зачем я, по-твоему, сюда тащился? Кстати, где все? И почему в поле народу мало?

На самом деле в поле вышли все, даже старик со сломанной челюстью. Ему сказали, что если он не будет работать, то тогда на его глазах убьют девочку. Все равно, мол, от нее никакого толку. Альберту Богдановичу она надоела, потому что все время плачет. Не было только Верещагина и Ларисы, исчезновения которых охранники, выгнав рабов в поле и поспешив вернуться в дом, почему-то не заметили. Правда, отправкой на работу в этот день командовали трое узбеков – Альберт и Серикбай решили поспать немного подольше. Люди, выходя из барака, оглядывались, думали, что Лариса и Алексей где-то рядом, а не увидев их, вопросов решили не задавать. Узбеки, короткое время понаблюдав за тем, как народ принялся за работу, вернулись под крышу. И только когда ливень прекратился, охранники вышли из домика, присели на корточки на краю поля, размышляя о чем-то, интересующем только их, и куря траву. От того места, где остановились джипы, их не было заметно.

Джафар видел, как злится Юнус, и понимал: хорошим это не кончится. Надавил на клаксон, но тут же отдернул руку, потому что увидел спешащих к ним узбеков.

Те сразу кинулись к домику, и тогда Джафар снова нажал на клаксон. И продолжал сигналить, подзывая охранников. Узбеки подошли осторожно, правда, не к самому «Дифендеру», остались стоять в нескольких шагах от машин, переминаясь с ноги на ногу, – они знали, кто такой Юнус. И тут на крыльцо выскочил заспанный Серикбай, а за ним, пытаясь придать лицу деловое выражение, Альберт.

Начальник охраны подошел к джипу и поприветствовал Юнуса. Но тот не удостоил его даже кивком.

– Я-то думаю, почему так мало товару присылаете… – сквозь зубы обронил Бачиев. – А вы, оказывается, спите!

– Только сегодня, – объяснил Альберт. – Нас всю ночь водой заливало…

Он посмотрел на Серикбая, ища поддержки:

– Скажи, Серик, что так и было.

– Да, да, – закивал тот. – Я такого ливня в жизни не видел. Двое суток подряд хлестало, целый океан с неба обрушился.

Юнус поморщился. Судя по лицам обоих, было ясно, что они всю ночь пьянствовали.

– Кто лучше, – спросил Бачиев у переминающихся с ноги на ногу узбеков, – Матрос или эти двое?

– Матрос справедливым был, – ответил один из охранников. И решил объяснить хозяину, который, по его мнению, многого не знал: – Только убили его. Нет теперь Матроса совсем.

Юнус взглянул на Джафара и промолчал.

– Дураки они, – хмыкнул Джафар. – Если не были дураками, разве ж оказались бы здесь?

– Пусть приведут Шарофат, – приказал Бачиев приятелю.

– Шарофат быстро сюда! – крикнул Джафар. – Мы ее забираем.

Альберт посмотрел на узбеков, которые даже не попытались сдвинуться с мета.

– Вы что, оглохли?

– А нет ее, – объяснил один охранник. – Убежала, наверное. Мы ее искали, но не нашли.

Юнус, услышав его слова, побагровел.

– Это шутка такая? – негромко произнес он, вылезая из «Дифендера». – Пригоните сюда всех. И поскорее! Кто-нибудь наверняка знает, где девчонка спряталась.

Через четверть часа пригнали рабов и выстроили в шеренгу. Юнус посмотрел на них, пошел вдоль ряда и вдруг вспомнил:

– Я не вижу Верещагина.

– Кого? – не понял начальник охраны. – Я ж их, уродов, имена не заучивал.

Но Альберт тут же сообразил.

– А-а, высокий такой…

Он посмотрел на притихших рабов.

– Кто знает, где этот гад прячется?

Люди продолжали молчать. А Юнус остановился возле старика со сломанной челюстью.

– Кто вас так, Аслан-ака?

Старик отвернулся, и за него ответила стоящая рядом женщина:

– Его высокопревосходительство лично своим кулаком уважаемого человека ударил, – сказала она, показав пальцем на начальника охраны.

– Кто здесь «уважаемый»? – удивился Бачиев. – Старый маразматик, который не захотел иметь со мной дело? Всю жизнь дружил с моим отцом, с его ладони ел и вдруг отказался мне, его сыну, хлопок продавать? Что ж, старик, поживешь здесь еще годик, тогда поймешь, кто здесь уважаемый, а кто ишачье дерьмо.

Юнус еще раз окинул взглядом строй.

– Кто знает, где девушка и этот русский?

Не услышав ответа, Бачиев посмотрел на женщину, стоящую рядом со стариком.

– Ну, госпожа Асаддулина, неподкупная начальница районной налоговой инспекции, может быть, ты мне скажешь, где они. Ты же такая честная.

– Возможно, в яме прячутся.

– В какой яме? – не понял Юнус.

– В которой его высокопревосходительство со своим помощником гашиш делают. Аптекаря нашего заставили этим заниматься.

Бачиев нашел глазами бывшего директора аптеки.

– Ты… Юсупов, кажется? Ну-ка, показывай свою яму!

– Какая яма? – изобразил удивление Альберт Богданович. – Впервые слышу. Так они, значит… А я-то думаю, кто крысит товар… Юнус Маджидович, вы не волнуйтесь, я сам с ними разберусь.

– А я и не волнуюсь, – усмехнулся Бачиев, – это тебе надо волноваться.

Бывший аптекарь повел Юнуса в поле. За ними шел Джафар, следом поспешали Альберт с Серикбаем и узбеки с автоматами. Потом уж потянулись и рабы, которым было интересно посмотреть, чем все это закончится.

Подойдя к яме, Юсупов снял с нее лист фанеры и показал:

– Сейчас здесь только вода. После дождя очень много воды, доверху. И никто не спрячется – места мало.

Бачиев заглянул в яму.

– Там вроде овечья шкура. А под ней, вероятно, емкость для сбора смол. Как в Индии, делаете?

Бывший аптекарь кивнул и указал на Серикбая:

– Вот, превосходительство научило, а высокопревосходительство приказало.

– Много уже изготовил?

– Килограммов пять.

– Качество хорошее?

– Не знаю, – пожал плечами Юсупов, – не проверял.

– Ну что, Алик, – произнес Юнус, – тащи, что ты там припрятал.

Альберт Богданович снова изобразил недоумение и посмотрел на Серикбая.

– Я, честно говоря, не знаю, о чем вы. Мамой клянусь!

– А если я найду сам? Или твоих подчиненных попрошу принести?

Начальник охраны понял, что отпираться нет смысла, и признался:

– Так это я… то есть мы все… для вас старались. Хотели сюрприз сделать. Типа того, что сами можем на месте производить…

– Беги! – поторопил его Юнус.

Альберт ринулся к дому охраны, поскользнулся на размякшей после дождя глине, чуть не упал, но устоял и поспешил дальше с удвоенной скоростью.

Бачиев посмотрел ему вслед, потом еще раз заглянул в наполненную водой яму и вздохнул:

– Здесь их точно нет.

Обернулся и обвел напряженным взглядом рабов:

– Если кто-то знает, где они, пусть сейчас скажет. Обещаю, что сразу отпущу этого человека домой. Сам отвезу и пять тысяч баксов дам.

Люди молчали.

– Ну, хорошо, – улыбнулся Юнус, – десять тысяч долларов. Прямо сейчас.

Ответом ему снова было молчание.

Бачиев перестал улыбаться. Наклонился над ямой, плюнул в нее и направился в сторону домика охраны. За ним потянулись все остальные, только рабы старались особенно не приближаться. А навстречу уже бежал Альберт, изображая на лице усердие и радость от того, что оказался полезным хозяину. Подбежал и протянул Юнусу пакет.

– Вот, – выдохнул он, – проверьте качество. Для вас старались, Юнус Маджидович!

Бачиев достал из пакета темный брикет, понюхал его, потом лизнул.

– Гашиш как гашиш, – буркнул, протягивая брикет Джафару.

Затем опять посмотрел на Альберта.

– Ты мне лучше скажи, где девушка и русский.

Начальник охраны пожал плечами и улыбнулся:

– Да куда они денутся? Найдем.

– Так чего ты стоишь? Ищи давай!

Альберт хотел сорваться с места, но Юнус остановил его:

– Погоди…

Начальник охраны замер в ожидании новых приказов.

– Пожалуй, я и сам их найду. И побыстрее, чем ты, – произнес Бачиев. Не оборачиваясь, протянул руку в сторону Джафара. – Дай-ка твой пистолет.

Джафар достал из кобуры под мышкой пистолет и вложил в руку Юнуса.

– Сам найду, – повторил Бачиев. – Без тебя. Ты мне больше не нужен.

Он поднял руку с пистолетом, прицелился Альберту в лоб и спросил:

– Страшно?

– Немножко, – ответил начальник охраны.

– Ну и дурак. Начальства надо бояться.

Прогремел выстрел. Альберт, не сгибая ног, упал на спину.

Юнус вернул пистолет Джафару и взмахом руки подозвал к себе перепуганного Серикбая:

– А ты мне нужен – в поле. С завтрашнего дня работаешь вместе со всеми. Хотя почему с завтрашнего? Начинай прямо сейчас. Давай, вперед!

Потом посмотрел на рабов:

– А вы покажите ему, как надо работать. Работа делает свободным – кажется, так написали когда-то умные немцы на воротах одного своего учреждения. Arbeit macht frei! Для вас эта фраза должна стать правилом – повторяйте ее по утрам и вообще всегда вместо намаза.

Глава 15

Верещагин ошибся, когда подумал, что искать их начнут не сразу, что у беглецов будет запас времени. В пустынях не действует сотовая связь, но у Юнуса имелся спутниковый телефон, и он сразу позвонил Рахиму. Приказал ему и Юлдашу собрать всех, кого можно, посадить на машины и объехать все поселки. А там объявить людям о том, что в розыске находятся двое опасных преступников, мужчина и женщина. Они покушались на самое святое – на жизнь президента Узбекистана, а потому за их поимку обещаны не только высокие правительственные награды, но и участок земли с домом, крупная денежная сумма и пожизненное освобождение от уборки хлопка. Преступники скрылись в пустыне, хотя могут оказаться где угодно. Всем, у кого есть внедорожники, вездеходы и тракторы, следует отправиться на поиски. Награждены будут не только те, кто задержит их, но также и те, кто даст любую информацию о злодеях. Когда весь народ ополчится против них единым строем, то деваться врагам нации будет некуда. Женщину приказано обязательно взять живой и невредимой, а вот мужчину, в случае оказания вооруженного сопротивления, жалеть не следует, потому что именно он – организатор и вдохновитель страшного преступления.

Юнус попросил Рахима повторить все сказанное, чтобы, разговаривая с народом, ни он, ни его люди ничего не перепутали. Но через пару минут Бачиев позвонил снова и добавил: награда объявлена за мужчину, живого или мертвого, все равно, а за девушку только живую. То есть если преступница пострадает, то награда выдаваться не будет. Кроме того, Юнус велел связаться с экологической службой, чья авиация контролирует пространство над пустыней, а еще сказал, что надо поднять в воздух самолеты сельскохозяйственного назначения и тоже направить на поиски беглецов.

Уже к пяти часам дня во всех населенных пунктах округи были проведены общие собрания населения, и народ узнал о том, что силами органов государственной безопасности предотвращено страшное преступление, однако двоим преступникам, готовившим ужасную акцию, удалось скрыться. Отксерокопированная фотография Шарофат раздавалась всем желающим, о русском же злодее сообщили только приметы – высокий, тощий, небритый и очень опасный. Десятки, а то и сотни машин тут же, невзирая на надвигающиеся сумерки, отправились на поиски. В пустыню выехали все, у кого имелись старенькие «Нивы» и «уазики», за руль сели обладатели дряхлых советских «Москвичей» и новых «Нексий» узбекской сборки, владельцы рейсовых микроавтобусов и всевозможных тракторов – от небольших и не очень надежных на жаре китайских, до огромных, на которых вспахивали поля. Первыми в пустыню умчались мотоциклисты.

Но еще раньше на плантацию прибыли восемь внедорожников с вооруженными людьми. Охранная структура, созданная еще Маджидом Наримановичем, прислала всех своих сотрудников во главе с бывшим полковником государственной безопасности. Суровый немолодой человек лично еще раз побеседовал с рабами, но не узнал ничего нового, кроме того, что сбежавший русский был очень хорошим человеком, а девушка доброй и красивой. Из чего экс-гэбист сделал вывод: если кто из рабов и знает что-то, то вряд ли признается. Пытать всех, как предлагал Юнус, бывший полковник не стал, посчитав это лишней потерей времени. То, что беглецы не могли уйти далеко, понимали все. Во-первых, они ушли ночью, когда трудно определить направление и придерживаться его в темноте, а во-вторых, много часов подряд на район обрушился страшный ливень и налетел шквальный ветер, при котором не только идти, но и стоять на ногах было почти невозможно.

Дождь уничтожил все следы, поэтому привезенная собака-ищейка оказалась просто бесполезной. Бывший полковник подошел к реке, постоял на берегу, наблюдая, как мимо проплывают клочья травы и щепки. Потом вернулся к мусорному контейнеру и приказал своим людям перевернуть его. Когда грязная вода растеклась, выплеснув мусор, он увидел старый велосипедный насос, который оказался исправным.

– Ну и что? – спросил Юнус.

– По реке ушли, – ответил бывший полковник. – Не знаю, на чем, но по реке, я уверен. Иначе отсюда не сбежишь. Что у них было – спасательный круг, надувной матрас или автомобильная камера, не так важно, но беглецы, если не утонули, уже далеко.

Руководитель операции открыл карту и почти сразу очертил карандашом район поисков. Юнус поглядел и удивился:

– Так далеко они не смогли бы уйти! Почти сто километров отсюда!

– Они не идут, а бегут, – напомнил экс-гэбист. – И потом, мы не знаем, где кончается река, вероятно, даже дальше, чем я предположил, а потому времени у нас в обрез. Остается надеяться только на жару. Если русский – человек опытный, то днем беглецы идти не будут, найдут тень и отсидятся, а передвигаться начнут вечером, чтобы ночью, ориентируясь по звездам, выбраться по возможности подальше.

Десять машин, включая два «Дифендера», на которых прибыли Юнус и Джафар, готовы были отправиться на поиски, когда примчался «Ренджровер» с братьями Джафара. Рахим и Юлдаш рассказали, что работа с населением уже началась, люди рвутся в бой, рассчитывая хорошо заработать. Но теперь это уже мало интересовало Юнуса – он был уверен, что настигнет Верещагина и Шарофат до наступления темноты.

Одиннадцать машин, вытянувшись в цепочку, двинулись вдоль русла. Почва была вязкой, на пути встречались многочисленные ямы, заполненные водой и грязью. Развить скорость не удавалось – бывший полковник приказал всем водителям держаться строго след в след за головной машиной, в которой находился он сам. Юнус шел вторым и злился, поглядывая на спидометр, показывавший тридцать, максимум сорок километров. Через полтора часа такого движения начали выстраиваться в широкую шеренгу, и почти сразу «Ренджровер» провалился в глубокую яму. Пришлось потерять почти полчаса, вытаскивая машину. После чего Юнус дал указание Джафару, как опытному водителю, перебраться в «Ренджровер», уступив Рахиму «Дифендер». Юлдаша же Бачиев позвал в свою машину, поручив младшему брату Джафара внимательно смотреть по сторонам.

Постепенно шеренга автомобилей начала растягиваться на расстояние прямой видимости – каждый должен был видеть только две машины, одну справа и одну слева. Связь поддерживалась по рации. Почва здесь была немного тверже, но начались холмистые участки, и потому опять же особо разогнаться не удавалось. А потом пошли пески. Правда, барханы оказались не слишком высокими, но все равно экс-полковник приказал осматривать каждый с теневой стороны, пояснив, что беглецы могут закопаться в песок, прикрыв голову одеждой, чтобы предохраниться от перегревания.

Юнус слушал его указания, сидя за рулем своей машины, и злился: за кого полковник принимает Верещагина – за спецназовца, который знает, как действовать в пустыне? Они были в пути уже три часа, однако никаких следов обнаружить не удалось. Бачиев связался с авиаторами, и ему ответили, что пилоты, которые находятся в воздухе, уже получили указание перейти на малые высоты, чтобы обнаружить двух людей. Только летали самолеты где-то в других краях, потому что за все время движения Юнус не увидел в небе ни одного летательного аппарата.

Приближался вечер, и это уже просто бесило Бачиева. Он переговорил по рации с бывшим полковником, предложив увеличить скорость. Но тот возразил, что так точно никого не найдешь. И еще добавил: если до темноты беглецов не удастся обнаружить, то стоит переночевать. Надо, мол, развести костры и ждать, когда те сами выйдут к ним: обессиленные и голодные, они обязательно пренебрегут опасностью. И не только, чтобы отдохнуть, поесть и утолить жажду, а потому, что встреча с людьми для беглецов сейчас – единственное спасение. Пешком вдвоем пустыню им не пересечь, русский с девушкой наверняка уже давно поняли это. К тому же им вряд ли придет в голову, что около костров сидят их преследователи, ведь по их логике идущие за ними не должны себя раскрывать, чтобы напасть внезапно.

Вполне вероятно, в словах опытного человека есть какая-то доля истины, подумал Юнус, может быть, так и следует поступить. Только он не хотел ждать ночи. Бачиев смотрел на опускающееся к горизонту солнце и, чтобы хоть как-то унять дрожь нетерпения и злости, раскачивался на сиденье, откидываясь на спинку, а потом почти касаясь грудью руля.

Наконец, не выдержав, нажал кнопку рации и громко крикнул сквозь треск и шипенье:

– Полковник, мне надоело тащиться, как черепаха, я ухожу вперед!

– Хорошо, – неожиданно согласился тот. – Возьмите еще одну машину – на всякий случай, оторвитесь километров на пятнадцать, а потом обследуйте район змейкой. Мне кажется, ваши друзья где-то рядом.

Бачиев отдал рацию Юлдашу и выругался: дурак-гэбист даже не понимает, что у такого, как он, не может быть друзей. Дружба – это общение равных, а кто может встать рядом с ним? Возможно, где-то и есть достойное его общество, но Юнус пока не встречал подобных людей.

Молодой человек вдавил в пол педаль акселератора, машина рванула с места, из-под колес во все стороны полетел песок.

– Я иду слева, – прозвучал из рации голос Рахима.

– Мы тебя видим, – ответил Юлдаш.

Две машины, покинув общий строй, рванули вперед, таща за собой шлейф песочной пыли.

– Если бы ты тогда, в Петербурге, не промахнулся, – буркнул Бачиев, не глядя на спутника, – не пришлось бы сейчас мучиться.

– Я специально мимо стрелял, потому что мог вашу девушку зацепить.

– Какая она моя? – взбесился Юнус. – Регина мне для дела была нужна! А без нее что-нибудь другое придумал бы. Забудь о ней, как и я забыл.

– Газели! – крикнул Юлдаш, показывая пальцем за окно.

Юнус повернул голову и увидел несколько пустынных антилоп, бегущих от машин.

– Это джейраны. Они меньше, а хвосты у них полосатые и длиннее.

Юлдаш обернулся и посмотрел на исчезающих позади животных. Потом похлопал по автомату, лежащему у него на коленях, и вздохнул.

– Надо было притормозить, я бы всех за пять секунд положил.

– А те, за кем мы гонимся, услышали бы выстрелы и спрятались, – напомнил Бачиев. – Сколько мы уже в пути?

– От плантации почти сто километров проехали.

– Ну, тогда смотри лучше: скоро нагоним.

Беглецы шли целый день. Сначала двигались почти без остановки, а когда начались барханы, стали время от времени останавливаться на небольшой отдых – ложились на узкую полоску тени. Лишь видимость укрытия от солнца, но земля и песок здесь были не такими раскаленными. Делали по глотку из литровой пластиковой бутылки, которую Верещагин прихватил с собой. Жажду это не утоляло, однако влага, едва смачивая рот, все же сохраняла остатки сил. Потом Алексей заметил, что Лариса не пьет вовсе, а просто прикладывает бутылку к губам, оставляя всю воду ему, и сказал, что тоже пить не будет. Только после этого девушка сделала маленький глоток.

С каждым километром идти становилось все труднее. Возможно, если бы они знали, куда надо идти и сколько еще осталось, стало бы легче преодолевать жару и расстояние, можно было бы рассчитать силы и продвигаться к цели, удерживая себя на ногах усилием воли. Но пустыня казалась бесконечной.

Лариса явно устала больше, и Верещагин предложил сделать более длительный привал, но девушка отказалась, сказав, что тогда вообще может не подняться. К тому же добавила, они вот-вот выйдут на какую-нибудь дорогу, где наверняка удастся остановить автомобиль. А Алексей уже не верил, что какие-либо дороги существуют в этих краях, потому что некому и некуда здесь ездить. За целый день пути им не встретилось ни машин, ни домов, ни людей. Видели только змей, желтых сусликов, черепах да пару раз джейранов. Но чаще всего на пути попадались тушканчики.

Когда солнце стало клониться к закату, Верещагин понял, что не может сделать и шагу. Последний час, а может, даже больше, беглецы не шли, а едва тащились, и теперь он понял, что силы у него закончились. Алексей остановился, и почти сразу рухнула на землю Лариса.

– Если честно, – прошептала девушка, пытаясь перевести дух, – мне надо немного отдохнуть.

Леша присел рядом и достал бутылку с остатками почти горячей воды. Протянул ей:

– Допей!

Но Лариса покачала головой.

– Не хочу.

Произнесла это так убедительно, как будто она не такой же человек, как Алексей, у которого давно уже высохло все внутри. Песок скрипел на зубах, и тех капель, что оставались на донышке, явно не хватит, чтобы хоть как-то смочить раскаленное горло.

– Потерпим еще немного, – кивнул Верещагин. – Вот выйдем на дорогу и допьем все на радостях.

Словно понимая, что ее спутник не верит в то, что говорит, Лариса сказала:

– Дорога должна быть. На юге Кызылкумов газовое месторождение, и к нему подвели дороги.

– Я сомневаюсь, что мы на юге, – чуть слышно вздохнул Алексей. – Но в любом случае надо идти вперед. Если до темноты никого не встретим, то отдохнем ночью. Надо отправиться в путь пораньше, пока нет жары. Должны же мы оторваться от тех, кто, возможно, пустился по нашему следу!

Беглецы лежали недолго. А когда поднялись, Верещагин понял, что едва передвигает ноги. Посмотрел на Ларису, и та улыбнулась ему. «Если она – такая маленькая и тоненькая, откуда-то берет силы, – мелькнула у него мысль, – то мне, сильному мужчине, тратившему столько времени на посещение тренажерных залов, грех на что-то жаловаться…»

Алексей встал впереди, а Лариса пошла следом. Разговаривать о чем-то сил уже не было.

Вскоре барханы закончились, начался пологий подъем на песчаный холм. Его решили не обходить, а, наоборот, взойти на вершину, чтобы осмотреть все вокруг. Пусть холм и не особо высокий, с него наверняка можно хоть что-то увидеть. Поднимались по склону долго, а когда оказались наверху и стали смотреть по сторонам, заметили небольшое светло-сиреневое пятно.

– Надо же, там цветы… – удивилась Лариса.

И первой начала спускаться.

Вся поверхность неглубокой узкой лощины была покрыта безвременником. Цветы держались на коротких стеблях, и их было так много, что они выглядели сплошным ковром. И среди пустыни это казалось чудом. Хотя безвременник рос не из песка, а из земли. Серой и сухой, но все-таки земли.

– Здесь вода близко, – объяснила Лариса, – так что, вполне возможно, скоро куда-нибудь выйдем.

Они продолжили путь, хотя сил уже совсем не оставалось. Опять шли молча, и каждый думал: скоро, очень скоро пытка пустыней должна закончиться.

Но вопреки всем надеждам снова оказались среди песков.

– Передохнем, – попросила Лариса, опускаясь на отлог невысокого бархана.

Верещагин сел рядом и пощупал пальцами песок. Тот оказался не таким крупным и кристаллическим, как во время их предыдущих стоянок, был скорее похож на превратившуюся в пыль землю. Возможно, это и говорило о чем-то, но о чем? К тому же в том месте, откуда они сбежали, земли было больше, а ведь там тоже была пустыня.

Алексей забрался на бархан, посмотрел по сторонам, однако кругом было все то же, что и раньше. Он обернулся взглянуть на близкий холм, который перевалили совсем недавно. На его вершине вдруг появились два пыльных шлейфа, двигающихся параллельно с одинаковой скоростью – два автомобиля спускались вниз и шли прямо на него. И тогда Верещагин подумал: надежды уже нет.

Глава 16

– Вы очень хороший водитель, – произнес Юлдаш, пытаясь перехватить взгляд босса. – Можно даже сказать, классный. Почему не хотите в ралли участвовать? «Париж – Дакар», мне кажется, как раз для вас придумали.

– Всему свое время, – ответил Бачиев и посмотрел на часы, а потом на солнце. – Догоним беглецов или нет, а ночевать в любом случае придется здесь.

– Чтобы завтра опять по жаре тащиться? – возразил Юлдаш. – Сейчас догоним, посадим девчонку в машину… Я за руль, а вы уж там, сзади, что хотите с ней делайте, я подглядывать не буду…

– Заткнись! – крикнул Бачиев. – Сам знаю, что мне делать.

Они перевалили через холм и начали спускаться.

– Смотрите, цветочки, – показал рукой Юлдаш. – Надо же! Откуда?

Парень поднес к глазам бинокль и обвел взглядом горизонт.

– Там человек! – крикнул он. – Правда, один. Давайте подъедем и спросим, может, видел кого.

– Ну ты и осел, брат, – рассмеялся Бачиев. – Откуда здесь человеку взяться? Это Верещагин и есть. Значит, девчонка где-то рядом прячется. Через пару минут мы их возьмем тепленькими…

– Горяченькими, – засмеялся Юддаш.

Включилась рация, и голос Рахима прокричал:

– Вижу человека прямо по вашему курсу.

– Да неужели? – притворно удивился Юлдаш. – Какой ты зоркий. Прямо сокол. А мы куда, по-твоему, едем?

Верещагин медленно спустился с бархана.

– Нас догнали, – стараясь оставаться спокойным, произнес он, – несутся прямо на нас.

Лариса вскрикнула и вскочила с земли.

– Надо бежать, спрятаться где-нибудь.

– К сожалению, пустыня не лес, за дерево не встанешь.

Алексей огляделся, надеясь найти хоть что-нибудь, чем можно обороняться, но ничего не увидел – ни камня, ни палки. Сел рядом с Ларисой, снял разваливающийся ботинок и вытряхнул из него песок, потом снял второй, но сделать то же самое не успел. Лариса обхватила его руками и, прижавшись, прошептала:

– Я не дам им тебя убить.

Он поцеловал щеку девушки, а потом осторожно смахнул с ее лица пыль. Произнес он со всей бодростью, на которую был сейчас способен:

– Никто меня убивать не будет.

Как раз в этом Верещагин уверен не был. Наоборот, даже не сомневался в том, что его убьет именно Юнус: застрелит сразу, как увидит. Наверняка ведь Бачиев несколько часов трясся в машине по пустыне, а для него, парня, привыкшего к роскоши, это чрезмерное испытание.

Раздался рев автомобильных двигателей, и тут же из-за бархана выскочили два пыльных «Дифендера». Джипы остановились в нескольких шагах от беглецов, но Верещагин даже не шелохнулся, продолжал сидеть, обняв прижавшуюся к нему Ларису.

Из машин вышли Юлдаш и Джафар. И только потом Юнус.

– И чего было бегать? – спросил он, ни к кому ни обращаясь. – От меня еще никто не уходил, вот ребята подтвердят.

– Так и есть, – засмеялся Юлдаш.

Юнус прошелся немного, разминая ноги, потом подошел к беглецам и опустился перед Ларисой на корточки. Начал рассматривать ее лицо. Девушка отвернулась в сторону.

– Ты вся в пыли, – произнес он, – настоящий Гульчанг, цветок в пыли. Был такой индийский фильм. Мои родители познакомились в кинотеатре, когда как раз шел этот фильм. Глупое название, правда? Кстати, ты в курсе, что отец погиб? Да, трагически погиб, такое возможно. Он из Ташкента очень спешил, но вместе с водителем и телохранителем сгорел в машине. Какой-то наркоман угнал «КамАЗ», тоже разогнался и врезался в папин «Мерседес». Вот такое несчастье у нас в семье…

– Я знаю, – произнесла Лариса, продолжая смотреть в сторону, – и даже догадываюсь, кто приложил к этому руку.

– Ты кого-то подозреваешь? – удивился Юнус, поднимаясь. – Тогда расскажешь по дороге. Поехали домой! Здесь так жарко, а там есть и холодные соки, и шербет, и вода есть – целый бассейн воды. Прыгнешь в него и наслаждайся жизнью.

– Я с тобой не поеду.

– Хорошо, поезжай в машине с Рахимом или Джафаром.

– Я поеду только с Алексеем.

– А твой друг никуда не едет, он решил здесь остаться, – усмехнулся Бачиев, наклонился и заглянул Верещагину в лицо. – Ведь правда?

Глаза его были злые. Алексей понимал: Юнус, судя по всему, решил немного поиздеваться, прежде чем убить его. Бачиев-младший слишком долго ехал, чтобы убить так просто. Он хочет сначала унизить, растоптать, а потом уж убить. И сделает это спокойно, не стесняясь присутствия Ларисы.

– Господину Верещагину надо возвращаться домой, потому что без него там черт-те что творится. На его фирму, то есть на фирму покойного родственника, упали огромные деньги, а господина Верещагина нет, и, главное, его вообще нигде нет… Кстати, директор там уже не он, а я. Потому что уважаемого господина Верещагина, как все считают, больше нет на свете. Согласно заявлению его жены Регины Эдуардовны, Алексей Васильевич Верещагин утонул, купаясь в озере Иссык-Куль. Супруги еще в мае решили съездить отдохнуть в Киргизию… места там невероятно красивые, как раз маки зацвели… а он выпил немного и полез в воду… почти целую бутылку виски один выпил… Когда его хватились, было уже поздно. Вода в озере холодная, вот сердце и не выдержало.

Бачиев вздохнул, изображая сожаление, а потом поднял руку, поднес ладонь к лицу и взглянул на свои ногти. Вздохнул еще раз и продолжил:

– Тело, правда, так и не нашли. Но все равно Регина осталась вдовой, и уже ничто не мешало ей выйти замуж снова… Знаете, за кого? Не знаете и потому молчите? Неужели никаких предположений нет? Так я подскажу: она вышла замуж за меня. Даже я поразился подобной внезапности. Любит меня, наверное. А пару дней назад Регина вдруг надумала навестить свою маму. Решила слетать к ней одна, потому что у меня куча дел. Мы приехали в аэропорт, а тут такой ливень начался, что все рейсы отменили. Тогда я предложил ей поехать поездом до Астрахани, а уж оттуда на самолете. И мы с ней помчались догонять какой-то экспресс. На границе она села в поезд, помахала мне ручкой и укатила. Только вот уже в Казахстане случилась неприятность. Там ведь проверяют пассажиров на предмет провоза наркотиков, и Регина попалась: оказывается, втайне от меня решила прихватить килограмм героина. А представляете, что было бы, если б его обнаружили в нашем аэропорту? До сих пор не могу понять, где она взяла такое количество… Наркоманов вообще трудно понять: зачем они себя губят? А Регина уже прочно сидела на игле, я ничего не мог поделать. Жалко ее… Я с ней очень давно знаком, и прежде она была совсем другой. Но после первого неудачного брака изменилась. Упрямая какая-то стала. Остановить практически невозможно: уж если вобьет себе чего в голову, считай, навсегда, до тех пор, пока…

Юнус наклонился и снова заглянул в лицо Верещагина.

– А тебя что, разве не волнует судьба бывшей жены? Ведь у вас вроде тоже любовь была… Мне даже отец мой, упокой Аллах его бессмертную душу, говорил: «Такая пара! Такая пара!» А я что-то не слышу от тебя сейчас слов сожаления и сочувствия. Кстати, у казахов зоны – не дай бог попасть! И когда Регина оттуда выйдет, никто точно не знает. Будет ей уже точно далеко за сорок: помятая, больная, нищая – жизнь прошла мимо. Муж, то есть я, не дождется ее возвращения, а общего имущества у нас нет – делить нечего. Вернется, бедняжка, к Брониславе Витальевне, у которой к тому времени уже не будет ни загородного дома, ни квартиры в центре Петербурга. Никогда Региночка уже не сядет за руль кабриолета, не родит детей… Вот что наркотики с людьми делают! Ну, хоть жива останется, и то счастье. Если, конечно, переживет ужасы заключения… Я вам не надоел своими разговорами?

– Надоел, – произнес Алексей, поднимаясь.

Лариса тут же встала и снова обхватила его руками, прижимая к себе.

– Ладно, – махнул рукой Юнус своим спутникам, – сажайте ее в машину.

Подскочили Рахим и Юлдаш и, схватив Ларису, оттащили ее в сторону. Верещагин попытался сопротивляться, но сначала Юнус ударил его по почкам, а потом Юлдаш нанес удар в лицо. Алексей лежал на песке, слышал, как кричит Лариса, и понимал, что для него уже все закончилось: еще несколько мгновений, может быть, минута или две, и его убьют. Убьют, скорее всего, на ее глазах, чтобы и Лариса потеряла всякую надежду. И от этой обреченности стало вдруг тошно и обидно.

Он попытался подняться, но удар ногой в лицо на мгновенье ослепил его.

– Тащите ее машину! – как сквозь вату донесся голос Юнуса. – Этого я сам…

Послышался шум работающего двигателя автомобиля, но звук долетал откуда-то издалека. «Впрочем, скоро все закончится – весь этот мир будет далеко», – мелькнуло в голове Алексея.

– Кто там? – спросил Бачиев.

– Наши, – ответил Рахим, – хотя всего одна машина. Может, Джафар?

– Движок не «Ренджровера». Да, собственно, какая разница…

Верещагин медленно поднялся. Обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на Ларису, и увидел выезжающий из-за бархана старый «уазик».

– А это еще кто? – удивился Юлдаш.

Машина остановилась, открылась дверь, и на землю спрыгнул молодой узбек в джинсах и в расстегнутой белой рубашке. В руках он держал «АК-47».

– Ты кто? – крикнул Юнус.

Юлдаш с Рахимом, оставив Ларису у джипа, шагнули навстречу незнакомцу.

– Я ищу тех, кто покушался на нашего президента, – ответил парень.

– Опоздал, – рассмеялся Юлдаш, – мы их уже взяли.

– Все равно, дайте ему денег, и пусть валит отсюда, – крикнул Бачиев.

Рахим достал из кармана несколько купюр и направился навстречу вновь прибывшему.

– Сто баксов тебе хватит?

– Погоди, – приказал ему Юнус. И обратился к приехавшему узбеку: – Мне твое лицо знакомо… Мы встречались с тобой прежде?

– Возможно, – ответил парень, разглядывая Верещагина.

– Встречались, точно, – продолжал всматриваться в лицо водителя «уазика» Бачиев. – У меня уникальная память на лица: если я кого видел хоть раз в жизни, запоминаю навсегда. Сам скажи, где мы встречались… Погоди, ты ментом был в Учкудуке… Ты лейтенант, приходил ко мне по поводу…

– Какая разница? – не дал ему договорить Рахим. – Вот его деньги, он все равно уедет. Ведь правда?

Рахим положил деньги в нагрудный карман расстегнутой белой рубашки и похлопал парня по плечу:

– Уедешь, правда?

– Правда, – кивнул приехавший. А потом вдруг поднял автомат и коротко ударил прикладом Рахима в лицо.

Рахим упал на спину. Юлдаш вскинул было автомат, но тут же короткая очередь прошила его грудь. Через мгновенье парень расстрелял лежащего на земле Рахима, затем, наставив дуло на Юнуса, начал приближаться к нему.

– Я в самом деле был ментом, только меня уволили по твоему приказу. Это я сжег твою машину. Хотел спалить вместе с тобой, но не получилось. Я тебя давно ищу, шакал, очень давно.

– Да кто ты такой? – удивился Юнус, пытаясь казаться спокойным. – Почему мне угрожаешь? Ну, застрелил этих двух дурачков, а меня-то зачем убивать? Оставишь меня в живых, будешь очень богатым человеком, а убьешь, останешься бедным, но ненадолго. Потому что за нами идет еще с десяток машин, в которых сидят вооруженные люди. Далеко не уйдешь…

– Мне не нужны твои деньги. Ты уже предлагал моей матери, и она швырнула тебе их в лицо…

– Мне в лицо? – притворно удивился Юнус. – Хотя что-то припоминаю. Ты брат того пацана, который повредил мне машину. Я его ударил, а он слабенький оказался и умер. Хотя, может, и не я ударил, тебя же там не было…

Включилась рация, лежащая рядом с телом Юлдаша.

– Ну вот, мои люди уже подъезжают, – усмехнулся Бачиев.

Верещагин наклонился и, подняв рацию с земли, сказал:

– Слушаю.

– Это кто, Юлдаш? – спросил голос. – Вы возвращаетесь или все еще вперед едете? Юнус Маджидович рядом?

– Нет, мы сейчас стоим. Юнус Маджидович пошел отлить.

– Передай ему, чтобы назад ехал. Солнце через час сядет, а у нас тут один движок закипел, так что мы на ночевку определяемся. Возвращайтесь.

– Хорошо. Мы обратно по своему следу пойдем, встречайте.

Алексей выключил рацию, посмотрел на Юнуса и усмехнулся:

– Кажется, никто не приедет за тобой.

Потом поднял автомат Юлдаша и тоже направил его на Бачиева.

Теперь уже видно было: Юнус понял, что его ожидает.

– Погодите, парни, только не спешите! Ты, Алексей, и ты, уважаемый. Не надо стрелять. Берите мои машины и уезжайте. Можете даже рации забрать. Я сам домой доберусь. А по поводу денег не переживайте. В любом месте и в любое время каждому передадут от меня ту сумму, какую вы сейчас назовете. Хоть миллион! Ты же знаешь, Алексей, для меня это не деньги.

Затем посмотрел на Ларису:

– Скажи им, чтобы не делали глупостей. Ты же все-таки сестра мне. Неужели позволишь, чтобы на твоих глазах застрелили твоего единственного родственника? Я дам любые гарантии вашей безопасности. Тебя я обманывать не собираюсь. Никого не собираюсь. Я вообще уеду из страны, если вам моя рожа не нравится. Шарофат… то есть Лариса, ты можешь вернуться в наш дом, то есть в твой… Ты не в курсе, конечно, но отец оформил его на тебя. Не знаю, зачем он так сделал, однако это правда. Клянусь! Дом твой, живи в нем одна или со своим другом, я там даже появляться не буду.

Говоря это, Юнус начал осторожно и медленно пятиться к джипу, возле которого стояла Лариса. Предполагал, вероятно, что, когда окажется рядом с ней, ни Алексей, ни бывший мент стрелять не будут.

– Уезжайте, – сказал молодой парень Верещагину, словно не замечая передвижения Юнуса. – Берите любую из машин, только «уазик» мой оставьте… Через тридцать километров, держите строго на север, будет трасса, по ней доберетесь до железной дороги… Кстати, мы уже на территории Казахстана…

Бачиев двигался очень медленно, но все же приближался к Ларисе. Алексей понимал: еще немного, и сам он стрелять не сможет. Незнакомый узбек, вероятно, тоже. Может быть, парень примчался сюда вовсе не для того, чтобы убивать Юнуса, возможно, у него другие планы. Верещагин готов был нажать на спуск, но – не сейчас. Вот если Бачиев бросится к Ларисе, до которой осталось не более десяти шагов, у него будет две или три секунды, чтобы остановить его, а потом пули могут зацепить девушку.

– Уезжайте, – снова произнес парень, – с этим шакалом я разберусь сам.

И тут же дал очередь. Взметнулись фонтанчики песка, и Юнус с коротким вскриком осел на землю – одна из пуль попала ему в колено. Бачиев упал на бок и тут же сунул руку за пазуху. Верещагин подскочил к нему и приставил ствол к его голове, предупредив:

– Дернешься – выстрелю!

Подошел парень, наклонился и вынул из руки Юнуса пистолет.

– Ты считаешь, я приехал сюда за деньгами? – спросил он Бачиева. – Ты убил моего брата и думаешь, что я оставлю тебя в живых?

– Это получилось случайно, – простонал Юнус, – я не хотел его убивать.

– Мальчишки залезли в твою машину, а Бахтияр просто рядом стоял. Ты заорал, и все убежали, кроме него. Но ты стал избивать его. Бахтияр хороший мальчик был и очень умный: учителя говорили, его надо везти в Ташкент в математическую школу, у него талант. А в шахматы Бахтияр играл так, что…

– Я не хотел, – прошептал Юнус. – Честное слово даю – случайно вышло!

Он снова застонал, но уже не от боли – а от того, что понял: живым его этот парень не отпустит, а подмога вряд ли подоспеет вовремя.

– Случайно? – воскликнул молодой узбек. – Ты сразу стал хлестать мальчика стеком по голове. Бахтияр упал, люди кричали, чтобы ты перестал, а ты бил и бил его и не мог остановиться.

Парень вытер глаза и обернулся к Алексею.

– Этот гад выбил моему брату глаз и проломил височную кость. Бахтияр умер через два дня. А потом пришел какой-то человек и предложил мне деньги от Бачиева. Конечно, я вышвырнул его из дома. Потом, когда меня не было, примчался лично Юнус Маджидович с охраной и выложил на стол перед мамой пачки сумов. Но мама швырнула в него этими деньгами. А уголовное дело по факту убийства ребенка так и не завели. Я пошел к своему начальству, но мне сказали, что свидетелей все равно нет, зато есть показания людей, которые видели, как мальчик упал с велосипеда и серьезно расшибся.

Парень отвернулся и снова провел ладонью по глазам. Потом, не оборачиваясь, почти выкрикнул:

– Уезжайте, прошу вас! Мне надо спешить.

– А-а… – простонал Юнус, держась за простреленное колено и пытаясь откатиться в сторону, – понимал, что его ждет. – Алексей, останови его: ведь я же тебе ничего плохого не сделал. А если и есть обида, то прости. Ты же европейский человек, а кровная месть – это пережиток и нарушение даже наших законов. Помоги мне!

– Уезжайте! – повторил бывший мент.

Затем достал из нагрудного кармана те деньги, которые сунул туда Рахим, и протянул Алексею:

– Вот, возьмите, вам они пригодятся. Других у меня все равно нет.

Верещагин положил на землю автомат, пошел к джипу, где стояла Лариса, открыл дверь и спросил парня:

– Что с этим будешь делать?

– Вам лучше не знать. Уезжайте – сейчас уже стемнеет.

– Прощай! – крикнул ему Алексей.

– До свидания, – сказала Лариса.

На трассу выбрались через полтора часа – она оказалась дальше, чем предполагал тот парень, брат убитого Юнусом мальчика. Солнце очень скоро закатилось за горизонт, пустыню накрыла тьма, а фонарей здесь, конечно, не было. Наконец фары выхватили из мрака дорожное полотно, и только тогда Верещагин поверил: все закончилось. Он остановился на обочине и попросил Ларису поискать в машине воду.

– Если не сделаю хотя бы глотка, умру.

Воды Джафаром было припасено много – почти полная двадцатилитровая пластмассовая бутыль. А еще на заднем сиденье обнаружились пакеты с персиками, виноградом, нашлась и сумка-холодильник с упаковками готовых обедов вроде тех, что подают в самолетах. Они пили воду маленькими глотками и думали, что в мире нет ничего вкуснее ее. Потом смыли с лица и рук песок и пыль.

– Ехать дальше опасно, – утолив жажду и голод, произнес Алексей. – Можно нарваться на дорожную полицию, а у нас никаких документов. Ни на машину, ни собственных паспортов.

Все же он поехал по дороге дальше, та вела вроде бы на северо-запад. Очень скоро объехал стоящую на обочине фуру. Остановился перед ней и потом вышел. Верещагин заглянул в кабину и увидел спящего водителя. Когда постучал в стекло, тот поднял голову:

– Чего надо? Не видишь, отдыхаю.

– Помощь нужна, – крикнул Алексей.

Шофер посмотрел на часы, потом на небритое лицо Алексея, бросил взгляд за окно и, увидев горящие габаритные огни «Дифендера», все же поднялся.

– Вообще-то по моему распорядку у меня еще полчаса должен быть сон. Потому что сегодня мне предстоит важная встреча. А что у вас случилось – вода закончилась?

– Заблудился, – объяснил Верещагин.

– Из пустыни, что ли, вылез? – не удивился водитель. – Скажи, куда тебе надо, я подскажу направление.

– К железной дороге.

– Прямо и езжай. Там как раз Бейнеу.

– А вы не довезете?

– Если заплатишь, куда ж я денусь.

Шофер увидел подошедшую Ларису и вот теперь изумился:

– Сколько в пустыне-то пробыли?

– Очень долго.

– А почему на своей машине ехать не хотите?

– Так она не наша, приятель одолжил. Хотите, забирайте ее в счет оплаты.

Водитель задумался.

– Транспорт у вас – лучше некуда для этих мест. Только как я на ней без документов? Это местные гоняют здесь без регистрации, они от всяких джипов сами не свои. А у вас какой?

– «Дифендер».

– О-о! Вообще мечта!

Верещагин подошел к Ларисе и сообщил, что дальше они поедут на грузовике. Стал вытаскивать из автомобиля сумку-холодильник, бутыль с водой, но тут подошел водитель фуры и сказал:

– Езжайте пока на своей за мной. А перед Бейнеу, где будет пост дорожной полиции, переберетесь в кабину.

– Бейнеу? – удивилась Лариса. – Выходит, мы Аральское море с юга обошли?.. Не может быть! Мы должны были пересечь Амударью, но вроде ее не было…

– Откуда же вы так бежали, что ничего не заметили? – спросил шофер фуры.

– Из ада, – ответил Верещагин.

Глава 17

Водителя звали Мишей. Не доезжая километра до поста дорожной полиции, он остановил фуру. Верещагин с Ларисой перебрались к нему в кабину. На посту никого не было видно, и Михаил вздохнул с облегчением. Но добавил:

– Только бы они «Дифендером» не заинтересовались. А то подъедут и встанут рядом, дожидаясь владельца. Ваша машина уж очень приметная.

– Ваша, – уточнила Лариса.

Шофер тяжело вздохнул, представляя, очевидно, какие испытания ему предстоят. А потом сказал, что в таком виде его пассажирам не стоит появляться ни в городе, ни даже в поселке, то есть вообще в приличном обществе. Но у него, совершенно случайно, есть подруга, которая держит на рынке возле привокзальной площади павильончик, где торгует именно одеждой.

– Сейчас, конечно, уже поздно туда, так я вас прямо к ней домой. А брат ее как раз машинами занимается. Надеюсь, он поможет мне, а моя подруга вам.

Когда поднялись на последний этаж блочной многоэтажки, Михаил предупредил, чтобы Верещагин и Лариса вели себя достойно, потому что его подруга очень серьезная и уважаемая дама. После чего нажал кнопку звонка.

Дверь отворила полная сорокалетняя женщина в блузке с глубоким вырезом. Увидев Мишу в компании оборванных незнакомцев, она тут же захлопнула дверь.

– Мы, пожалуй, пойдем… – сказал Верещагин, все понимая.

– Нет! – остановил его Миша. – Это уже дело принципа!

Мужчина надавил кнопку звонка и держал ее долго, пока дверь не приоткрылась немного.

– Галочка, – сразу заговорил Михаил, – я пришел с этими людьми, потому что им нужна помощь. Ребятам надо переодеться, но сейчас купить новую одежду негде. Они мои друзья, а ты же знаешь, что я с кем попало не дружу…

Последний аргумент, судя по всему, подействовал на хозяйку, она распахнула дверь. Первой в квартиру вошла Лариса, потом Верещагин, а затем уж проскользнул водитель. Он поцеловал Галину, извинился за то, что без букета, и добавил: его друзья подберут себе что-нибудь и сразу уйдут.

Квартира оказалась двухкомнатной. В гостиной стоял накрытый скатертью стол – Мишу здесь явно ждали, не случайно он упоминал о важной встрече нынешним вечером. А вторая комната, служившая, по всей видимости, не только спальней, но и складом, была заполнена полосатыми сумками, набитыми китайским товаром.

– Только вначале помойтесь, – предложила хозяйка, – а то от вас такой запах, что весь мой товар провоняет, я потом ничего продать не смогу. И вообще снимайте с себя все и к порогу бросайте.

Алексей сбросил пиджак. Галина поморщилась и покачала головой:

– А ведь хорошая вещь была когда-то… Сразу видно, стопроцентный хлопок. И производства не китайского.

Она наклонилась и посмотрела на замусоленную, почти стершуюся от пота и пыли бирку:

– Армани? Турецкий костюм, что ли?

Затем приказала Ларисе:

– Ты тоже скидывай свой халатик. И вообще, как ты, русская девка, можешь чучмекские тряпки носить?

Галина отвела гостью в ванную и вышла оттуда с ее грязной одеждой в руках.

– Что это вы такие тощие? – спросила женщина Алексея. – На твою девушку без слез смотреть нельзя. Больная она, что ли?

– Мы с ней рабами были на плантации. Почти полгода там пробыли, сейчас только случай подвернулся, вот мы и сбежали. Километров сто, а может, и больше, по пустыне шлепали…

– Правда? – не поверила хозяйка. – Я про такие случаи слышала. Вернее, у нас все знают – люди иногда пропадают. Но пока никто оттуда не возвращался. Этих плантаций столько везде развелось…

– Я же сказал, нам повезло.

Михаил тоже стоял растерянный.

– Что ж ты сразу не сказал? – упрекнул он Верещагина. – Думаешь, я не понял бы?

Вскоре из ванной комнаты вышла Лариса, утонувшая в огромном махровом халате хозяйки. Галина сразу увела девушку примерять вещи.

Теперь наступил черед Алексея отмываться. Он стоял перед зеркалом, разглядывая отражение незнакомого худого и небритого человека с черным от загара и грязи лицом, не веря, что видит самого себя. Слушал, как льется из крана вода, наполняя ванну, и наслаждался этим звуком. Потом долго лежал в едва теплой воде, вспоминал ливень и бурную реку, переход по зною пустыни, свой ужас, когда стало ясно, что беглецов настигли… Ужас не от страха смерти, а от того, что сейчас все закончится, что уже не будет того, о чем мечтал, сжигая свое тело под палящим солнцем Кызылкума, ради чего жил, надеясь вырваться из ада, спасти себя и Ларису, спасти всех остальных… А мечтал он только об одном: жить спокойно где-нибудь подальше от смертельной жары, но не одному, конечно, а с девушкой, неожиданно ставшей ему самой близкой и самой родной на всем белом свете.

Алексей долго смывал с себя всю грязь и весь страх, который пропитал его насквозь за последние месяцы, старался смыть даже память о том, что с ним было, и вода уносила его недавнее жуткое прошлое в узкое сливное отверстие ванны. Он посмотрел под ноги и, увидев толстый слой песка, удивился: неужели на нем его столько налипло…

Наконец в дверь постучал Михаил и протянул ему тот самый халат, который только что был на Ларисе. Одеяние хозяйки Верещагину тоже оказалось немного великовато, и это обстоятельство рассмешило. Смех получился тихим, сдавленным, словно запретным. Он давился им, стоя перед зеркалом, держа в руке бритвенный прибор. Смотрел на себя, захлебывающегося слезами, и вдруг вспомнил тех несчастных девчонок на плантации, одна из которых так же ревела от счастья, когда увидела мертвое тело своего главного мучителя.

Алексей побрился и смазал щеки лосьоном, почувствовал аромат, от которого отвык, которого даже не мог уже представить себе, потому что целых полгода задыхался от удушливого запаха конопли, пропитавшего воздух на плантации. Ведь и ветер, раскаленный ветер, пролетавший над ней, был пронизан этим духом, въевшимся во все, что там было, – в хлипкие доски нар, в стены рассыхающегося барака, в людей и в самого Верещагина.

Он выбрался из ванной и заглянул в комнату, переполненную полосатыми сумками, на которых уже лежали вещи, отобранные для него Ларисой. Девушка стояла рядом, одетая в голубенькие джинсики и белую рубашку из плотной марли, смотрела на него огромными счастливыми глазами и радостно улыбалась. Алексей поцеловал ее глаза, потому что в самые тяжелые дни долгих последних месяцев мечтал об этом. Мечтал обнять Ларису спокойно, не опасаясь услышать оскорблений и криков озверевших от вседозволенности охранников.

Переодевшись, Верещагин вышел к столу, поражаясь тому, что одежда ласкает тело, а не раздирает его в кровь. Увидел телефонный аппарат и попросил разрешения позвонить. Набрал номер квартиры родителей и почти сразу услышал голос отца.

– Это я, – произнес он, стараясь говорить спокойно.

Но в ответ было молчание.

– Это я, Алексей, – повторил Верещагин. – Меня хорошо слышно?

– Нормально, – донесся до него тихий, изменившийся отцовский голос. – Ты где?

– Я в Казахстане, думаю, как отсюда выбраться.

– Оставайся, где стоишь, – велел отец, – я прилечу завтра. Может быть, не один. Тобою тут следователь интересовался: этот парень не верит, что ты… Если народу нужно побольше собрать, только скажи…

– Все хорошо, – уже весело произнес Алексей, – теперь все очень хорошо!

Ночью опять начался сильный ливень. Едва тлевшие костры погасило сразу. Бывший полковник, перед самым началом дождя скомандовавший своим людям садиться в машины, чтобы отправиться на поиски Юнуса Маджидовича, отменил собственный недавний приказ.

– Дождь ненадолго, – объявил опытный человек. – С Бачиевым ничего не случилось, он просто отключил рацию, чтобы в тишине отдохнуть.

Но, похоже, экс-гэбист и сам в свои слова не верил.

К пяти утра, когда дождь уже едва моросил, к лагерю подкатил на старом «уазике» молодой узбек, который сообщил, что, как и все жители его поселка, выехал в пустыню на поиски опасных преступников. Ночной дождь не остановил его, и он кое-что обнаружил… Поверить в сказанное молодым человеком полковник не мог. По словам парня, который, по его уверению, еще совсем недавно был ментом, в тридцати километрах стоит сожженный внедорожник, в котором находятся три обгорелых трупа. Кто такие погибшие, местный житель не знает, он уехал сразу же после того, как заглянул в сгоревший джип.

Молодой человек вызвался показать дорогу и по колее своего «уазика» привел к тому месту.

Полковник увидел остов «Дифендера», но попытался себя убедить, что это неизвестная ему машина. Но когда осмотрел почерневший салон, понял, чьи трупы находятся внутри. Узбека обыскали, избили и допросили. Потом во все стороны отправились автомобили, которые возвращались один за другим ни с чем: ночной дождь уничтожил все следы. Напрашивался вывод: люди, устроившие засаду на Юнуса Маджидовича, скорее всего, выехали на находящуюся не так далеко трассу и скрылись. В какую сторону – теперь уже было неважно.

Полковник лично ломал пальцы молодому узбеку, требуя признаний, но тот, крича от боли, повторял, что произошедшее, как ему кажется, дело рук торговцев наркотиками, которые давно охотились на господина Бачиева.

Автоматных гильз возле сожженного «Дифендера» было немного: очевидно, с Юнусом, Рахимом и Юлдашем расправились быстро. Вызвали их из машин и сразу расстреляли. Потом загрузили в один джип, облили его бензином и подожгли. Хотя, судя по ранам на теле, Бачиева заперли в салоне живым, так что конец его был страшным. Кроме того, во рту у него обнаружился почти расплавленный брикет гашиша, который затолкали явно перед тем, как запихнуть Юнуса в машину. Так что рассказанное бывшим ментом очень походило на правду. А правда тем и отличается от лжи, что обходится очень дорого.

Джафар сидел черный от горя. И когда полковник поинтересовался, что он думает по поводу слов подозреваемого, признался, что, видимо, так все и было. Потому что Юнус Маджидович имел здесь ту самую плантацию, о которой теперь и полковник знает, без разрешения местных наркодельцов, а те хотели, чтобы Бачиев или убрался отсюда, или платил им. Юнус же ответил им, что никому никогда не платил и не собирается, а потом приказал убрать местного барона, что Юлдаш и сделал не так давно.

Встревать в чужие войны экс-гэбист, опытный человек, не пожелал: бывший полковник приказал своим людям рассаживаться по машинам. А перед тем, как сесть в свою, он подошел к парню, обнаружившему трупы, сунул в карман его рубашки стодолларовую купюру и сказал:

– Будет нужна работа, найди меня. Так уж и быть, возьму водителем.

Джафар уезжать отказался: все сидел на размокшей глине и плакал.

Днем туда прилетели два полицейских вертолета, которые забрали и трупы, и Джафара. Молодой узбек к тому времени уже уехал на своем «уазике» (непонятно только, каким образом парень управлял машиной со сломанными пальцами). Когда Джафара спросили, куда тот делся, ответить он не смог. Сказал только, что не видел, как исчез тот парень, – исчез, словно его не было вовсе.

Эпилог

Увидев подъезжающие полицейские машины, Серикбай помчался прятаться в поле. Узбеки-охранники сопротивляться не стали, отдали автоматы и сами направились к фургончику с решетками на узких окошках. Идти им пришлось мимо рабов. А те молчали, видимо, не веря в свое освобождение. И только когда за мучителями захлопнулись двери автозака, поняли – они свободны. Но сил радоваться у них не было: люди стояли и тихо плакали, словно боялись спугнуть свое счастье. Некоторые опустились на землю и уткнулись лицами в застывающую после дождей глину, пытаясь погасить раздирающие их души рыдания.

Алексей с Ларисой в это самое время находились в одном из кабинетов офиса «Кишлок курилиш» и беседовали с немолодым корейцем – вице-президентом банка. Вспоминать о плантации не хотелось, но в кабинете сидела еще молодая женщина – дочь старика Пака, умершего летом в поле. Она сжимала в руках выцветшую бархатную тюбетейку своего отца и плакала.

– Я завтра же найду вертолет и отправлюсь туда, – негромко произнес вице-президент, обращаясь к Верещагину. – Понятно, вам возвращаться в то место не хочется, вы только объясните, где похоронили моего учителя.

Алексей посмотрел на Ларису и ответил:

– Мы тоже полетим: у нас там остался еще один друг. Вернее, подруга, надо ее забрать.

– Не волнуйтесь, – попытался его успокоить вице-президент банка, – насколько мне известно, полиция уже там, значит, помогут всем.

– Речь о собаке, – улыбнулась Лариса, – мы хотим взять ее с собой.

Верещагин вышел из лифта и шагнул к дверям квартиры. Хотел достать связку ключей, даже нащупал ее в кармане, и вдруг замер – сердце сдавило радостное предвкушение встречи со счастьем.

Привычное дело – возвращение домой. Уже который месяц он каждый вечер вот так же выходит из кабины лифта, открывает дверь, заранее зная, что Жонгинам ожидает его, прижимаясь носом к стальной перегородке, разделяющей их. Алексей распахнет створку, войдет в квартиру, подставит ей ладонь, которую собака сначала лизнет, а затем подставит спину для ответной ласки. Каждый вечер одно и то же – знакомый и приятный для обоих ритуал встречи. А сейчас он остановился, прислонился лбом к прохладному металлу, потому что вспомнил – сегодня ровно полтора года, как он вместе с Региной улетел в Ташкент, даже не догадываясь, что ожидает их обоих…

Когда он с отцом и Ларисой проходил через зал прибытия в аэропорту Пулково, Алексей не видел ничего: отвык от такого обилия людей. На нем сразу повисла мама, покрывая поцелуями его лицо. Он прижал ее к себе и оглянулся… Чуть поодаль стояла Бронислава Витальевна, которая не плакала, а с удивлением разглядывала бывшего зятя – вероятно, не ожидала увидеть таким исхудавшим и почерневшим то ли от загара, то ли от выпавших на его долю испытаний. Потом подошла.

– Что, что, что? – спросила мать Регины, вглядываясь в глаза Верещагина. – Это ведь какая-то ошибка? За что задержали мою дочку?

– Мне пообещали разобраться, – ответил Алексей.

– Но ведь ничего подобного не может быть! Зачем Региночке связываться с наркотиками? Когда ее отпустят? Почему ты не забрал ее собой?

Бронислава Витальевна вдруг сообразила, что у ее дочери теперь другой муж, и отвела взгляд в сторону. И только теперь заметила Ларису. Поджав губы, сделала вид, будто не поняла, кто это.

– А Юнус? – вспомнила женщина. – У него ведь колоссальные связи. Бачиев наверняка сможет что-то сделать для Регины.

– Не сможет, – покачал головой Верещагин. – Его убили – какие-то бандитские разборки. Но именно Юнус и подкинул вашей дочери то, что нашли у нее в сумочке.

Мама взяла Лешу под руку, они вместе шагнули к отцу.

– Помоги, – прошептала Бронислава Витальевна, – вытащи дочку оттуда. Ведь вы не чужие друг другу. Прости ее.

Бывшая теща снова посмотрела на Ларису. Потом опустила глаза и вздохнула:

– Я все готова отдать. Забирай дом, квартиру, машину, только помоги Региночке.

– Помогу, – пообещал Алексей.

Конечно, он не забрал ни загородный дом, ни квартиру, хотя освобождение Регины обошлось в немалые деньги. Следователь Лаптев, который в Казахстане старался, как мог, когда озвучил по телефону названную ему сумму, от себя добавил:

– Озверели люди совсем.

Но Верещагин торговаться не стал. Как раз в это время в Европу один за другим уходили сухогрузы с хлопком, выручка от продажи которого переводилась в ташкентский банк «Кишлок курилиш» на счета фирмы, доставшейся Ларисе в наследство от Маджида Наримановича. Вице-президент банка Пак обналичил необходимую сумму и передал деньги приехавшим за ними казахам.

Дворец Бачиева в пустыне Лариса подарила детскому дому, объяснив Алексею, что желания побывать там еще раз у нее нет и вряд ли когда-нибудь появится. Верещагин не спорил. Они вообще никогда не спорили.

Регину освободили перед самым Новым годом.

Алексей как раз садился за праздничный стол, когда раздался очередной телефонный звонок.

– Опять кто-то про нас вспомнил, – сказал отец, снимая и прикладывая трубку к уху.

Затем посмотрел на сына и протянул ее тому.

– Молчат, – объяснил он.

– Слушаю вас, – произнес Верещагин.

Но трубка молчала. А потом долетел слабый голос, почти забытый уже.

– Спасибо, – еле слышно произнесла где-то очень далеко Регина.

Затем пошли гудки.

Алексей поднялся из-за стола, положил трубку на рычаг старого аппарата, обнял Ларису.

– Ошиблись, вероятно, – сказал он.

Больше Регина не звонила. Бронислава Витальевна тоже не давала о себе знать. А в самом начале весны Старая сова – пожилая секретарша, которая продолжала работать в офисе, как бы между прочим сообщила Верещагину, что Регина с матерью продали дом и городскую квартиру, приобрели недвижимость в Испании, куда и улетели на постоянное проживание. Их новым адресом Алексей не стал интересоваться: ему было все равно, где теперь находится его бывшая жена…

И вот сейчас он стоял возле двери своей квартиры, слушая, как дверь скребет лапой Жонгинам, не понимающая, почему хозяин не спешит приласкать ее. Наконец достал ключ, вставил в замочную скважину, толкнул створку. Вошел внутрь, погладил собаку, снял обувь. Осторожно ступая, направился по коридору дальше, заглянул в спальню и увидел на широкой супружеской кровати Ларису. Та лежала на боку, чуть согнувшись, и спала, прижимая к себе ребенка. Верещагин тихонько приблизился, опустился на колени, поцеловал жену в щеку, а потом едва коснулся губами светлого пуха на голове сына.

Content

Екатерина Островская
Путешествие по ту сторону

Татьяна Устинова Мираж – страшный и невообразимо притягательный одновременно

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог