Марианна Гончарова

Дорога. Записки из молескина

Вместо предисловия

Сначала я отослала заявку на Марс. Ну, НАСА объявило в Cети набор добровольцев, я и отослала.

Меня не взяли.

А потому что плохо прыгаю в длину и не знаю таблицу умножения. Нет, ну как не знаю. Знаю, конечно. Но долго думаю. И, чтобы понятней, считаю как в первом классе, в яблоках. Или зайцах. А там, на Марсе, надо ведь как – тревога, например, вдруг астероид какой-то, и командир тебе по громкой связи:

– Внимание, внимание. Астронавт Гончарова. Тревога. Срочно. – И как заорет: – Шестью восемь!

А ты села и тупишь. В уме фрукты пересчитываешь. Губами шевелишь. Брови подымаешь. Лоб морщишь. Команду свою подводишь. Негоже.

Короче, правильно, что не взяли. Еще написали, мол, вас много, а Марс – один. Вы, предложили они, лучше подпишитесь на наши рассылки и шлите нам регулярно немного денег, а в ответ мы будем вам сообщать разные наши новости. Я возмутилась и написала им: знаете что, лучше вы присылайте мне регулярно немного денег, а я буду сообщать вам мои новости, потому что, я уверена, они не менее интересны, чем ваши. Поняли? Вы, НАСА?! Потому что для меня любая дорога, любой город или страна – это целая неоткрытая неизведанная планета. Практически тот же Марс. Тем более таблица умножения и умение прыгать в длину в моих путешествиях не требуются…

* * *

Не то чтобы я тяжела на подъем, но выехать куда-нибудь мне на самом деле не просто. Во-первых – работа, дела. Кажется, что без тебя все остановится и все пойдет не так. Во-вторых, родные: у мужа на лице горькая обида, у мамы – тревога, у детей – «возьми-меня-с-собой». И тогда я, растерянная и раздерганная, включаю в телефоне своем стареньком Аллегро из «Музыки на воде» Генделя, и эта вот жига придает мне уверенности и настраивает на дорогу.

Ну и когда наконец я вырываюсь, будьте спокойны. Несмотря на чувство вины перед родными, волнения о работе, тревоги по поводу маминой тревоги, я уж постараюсь использовать это время на полную катушку. Едва выйдя из дому, совершая свой первый неуверенный шажок в новое интересное и неведомое, я уже с порога начинаю вертеть головой, рассматривать и прислушиваться. Так что мой робкий и нерешительный выход из дому – это для меня почти как первый шаг для Нила Армстронга, который, ступив на Луну, сказал: «Удачи, мистер Горски!..» Стоп! Нет, другое: «Это маленький шаг для человека и гигантский скачок для человечества».

А «Удачи, мистер Горски!..» он сказал (по легенде) своему соседу. Там была одна история, когда его, Нила, соседи ссорились в саду. И мистер Горски предлагал жене что-то там такое, а она, ханжа такая (по версии ее же мужа), такая неуважительная миссис Горски, сказала, что согласится на что-то там такое, если вон тот мальчишка (а Нил тогда был еще совсем юный) полетит на Луну. А Нил как раз все подслушал. Так что все-таки это «Удачи, мистер Горски!..» было адресовано одному человеку. А про маленький шаг – всему человечеству.

В моем же случае человечество – это считаные люди: мама, муж Кузьмич, мои сестры Таня и Лина, мои дети Даня, Ира и Ангелина, мой внук Андрей, мои племянницы Ульяна и Аэлита, лайка Амур, Скрябин-кошка и ее приемная дочь Розовое Ухо, маленький и одинокий Петрович-кролик. И еще – мои дорогие друзья, коих становится все больше и больше. Конечно, мой первый шаг не сравнится с шагом великого Нила, но иногда я выезжаю с таким же трудом, потратив столько же энергии, как и всемогущее НАСА и легендарный астронавт Армстронг.

Ну вот, и в этот раз я поехала.

Так это… Удачи, что ли, мистер Горски?!

* * *

Мы загрузились в машину – Кузьмич, чтобы меня отвезти, мой младший ребенок Лина, чтоб проводить, и я. И тронулись. Ну как тронулись… Как сказал бы Кузьмич: «Ралли «Париж – Дакар» знаешь?» Так вот наше «тронулись» – это оно. Только поближе к Дакару. И в тесных долгих пробках. Потому что дорог у нас нет. Кузьмич виртуозно объезжал ямы вслед за другими автомобилистами. А за нами по нашим следам тоже медленно ползла цепь машин. И если бы где-то в космосе какой-нибудь астронавт наблюдал за нашей дорогой в иллюминатор, он бы удивился и сказал своему товарищу по станции, предположим Стиву Маккейвину.

– Эй, Маккейвин, – сказал бы астронавт, – взгляни-ка вот сюда вооруженным телескопом взглядом, – как ты думаешь, почему это они так странно едут?

– Может, спорт такой? Командное фигурное вождение, например… – пожал бы плечами Маккейвин и залюбовался: – Как же красиво они извиваются… Эх, скорей бы на Землю… – мечтательно продолжил бы он, – съездил бы я в это прекрасное место, сам бы поучаствовал. Ну, или хотя бы понаблюдал.

И вот что – наверное, именно в ожидании тех самых астронавтов, а может, просто чтобы земля (то есть грунт) даром не пропадала, жители одного соседнего с нами городка взяли все вместе да и высадили в ямы большие яркие тюльпаны. И водители перестали чертыхаться – цветы все-таки приятней объезжать. Тем более и препятствия в виде ям так виднее…

* * *

Ну почему же они впускают нас в вагон с таким видом, как будто это их личный дом? И если они считают этот вагон своим личным домом, почему я, входя в вагон, там убираю? Достаю большие антисептические салфетки и протираю все пыльные поверхности. Мне иногда кажется, что в вагонах нашей железной дороги чаще всего убираю именно я.

Ну да ладно. Жалко этих странных людей в несвежей униформе, которые забыли, как улыбаться, забыли добрые слова еще в детстве, и скучно им, скучно, скучно всю жизнь: та-дах-та-та! Та-дах-та-та! Та-дах-та-та! И мы все почему-то должны зависеть от их вкуса. Потому что вынуждены слушать музыку, которая им нравится. И бегать по вагону, прикручивая радио, чтобы не свихнуться от этого чуть ли не круглосуточного поп-шоу.

Кстати, мой редактор как-то сказал:

– Ты знаешь, а вот западную поп-музыку я все же слушаю. Там хоть слова непонятны…

Ну ладно, вот и поезд тронулся. Мои машут мне с перрона. Они привыкли. Сейчас, как всегда, они сядут в машину, поедут в наш маленький город, сядут пить вечерний чай и будут мне звонить. И задавать привычные, но очень необходимые для меня вопросы: ну как ты устроилась, кто едет с тобой в купе? Не холодно? Не жарко? Ну, счастливо, мы позвоним еще. И ты звони. И мы позвоним. Обязательно.

Они мне нужны, эти звонки, эти разговоры ни о чем. От этого мой собственный мир стабилен, от этого я спокойна и счастлива.

Па-ееехали!

Алё?

Одесса

Поезд ужасов

Ехали мы в Одессу и смотрели от скуки дорожной на моем ноуте какой-то бесконечный мультфильм с каноническим сюжетом: добрая девушка, плохая девушка, принц и наследство (полкоролевства) на кону. Длинный фильм – от Коломыи аж до Львова примерно. Там, если в деталях, значит, так: злая колдунья с дочечкой, тоже не ангелом, ввели в заблуждение Принца, который вроде как сначала был влюблен в Добрую Девушку, опальную принцессу из какого-то обедневшего нефтяного королевства. Добрая Девушка, дура набитая – велеречивая, наивная, господи прости, ну ни хитрости у нее, ни интуиции…

Вообще, мне интересно – почему эти добрые девушки в сказках влюбляются обязательно в принцев, а? Почему бы им не влюбиться в простого трудолюбивого рыбака? Или кузнеца. В гренадера, в конце концов, красавца, который принцев дворец охраняет. Что это такое вообще? Обязательно, чтобы принц. Обязательно, чтобы конь. И обязательно, чтобы белый!

Не-не, я не расистка. Белый – это про коня.

Армия! Армия красивых, но некоронованных пеших мужчин совершенно не охвачена в этих идиотских сказках любовью и вниманием. Ну и конечно, интригами, как и полагается в обществе сказочных персонажей.

Да, о чем я говорила? А, о канве. Так вот. Этот Принц там был центральным ключевым персонажем, предметом, так сказать, любви, источником будущих доходов, из-за которого и разыгрались все эти страсти, интриги и козни. Эти принцы в сказках своей глупостью и доверчивостью не уступают добрым девушкам, я думаю… И если девушкам это простительно, то мужчинам… Им говорят на ухо:

– Ваше высочество, новоявленная принцесса – колдунья, воровка, изменщица и бастард.

И они верят. Сразу. Без инспекций, проверок, аудита, слежки, подслушки и видеонаблюдения…

…Ну и конечно, стая лебедей… (Вроде похоже на сказку Андерсена, но как бы по мотивам… Чтобы не сказать, что сюжет украден и переделан, теперь пишут так: по мотивам.) Лебеди, да, братья той самой Доброй Девушки – принцессы. Конечно, если бы это была восточная сказка, то эта стая крылатых джигитов быстренько порвала бы всех колдунов, дураков и прочих монстров, кто покушался на честь их сестры. А так они, эти лебеди, просто летали и курлыкали. Поскольку, когда были еще принцами и ступили на шаткий путь тотальной борьбы со вселенским злом, ведьма превратила их в обычных северных лебедей. Лебедь, конечно, птица красивая, но в хозяйстве бесполезная. Ни зарплаты, ни гвоздь забить, ни мусор вынести.

Словом, мы тупим в монитор, два взрослых человека, одна уже земную жизнь прошла до половины, вторая – неглупая барышня осьмнадцати лет (вообще-то на то время семнадцати, но «осьмнадцать» уж больно слово красивое). Короче, с напряжением смотрим. Обстановка нагнетается, просто мультик ужасов, причем чем дальше, тем ужаснее. И когда мы от страха уже хотим остановить поезд, наконец все разрешается: правда выплывает наружу, тайное становится явным, лебеди путем надевания им на шею крапивных сорочек превращаются обратно в принцев с коронами на головах, ну а принцессу практически в последний момент стаскивают с плахи буквально из-под занесенного опытным, но разнузданным палачом топора. Это вообще была та еще сцена. Он, значит, палач этот: ийеееех! Раззудись, плечо! Стал вертеть топором, чтобы показать свой профессионализм, а тут Принц как подбежал и шмырг! Девушку за юбку как потянул. Топор – да-даах! По пустой плахе. Ну а принцесса, представив все, что могло бы с ней сейчас случиться, перед тем как сознание потерять, как крикнет: «О, йоооо…»

– Представляю, что она чувствовала! – прокомментировала Лина.

– Думаю, что ни черта хорошего она не могла чувствовать, – стала я учить Лину жизни, параллельно не отрываясь от экрана. Поверь моему опыту, – внушала я Лине, – по крайней мере, чувства благодарности или тем более любви к этому принцу-полудурку после пережитого предательства уж точно не должна была.

А там, аккурат к Жмеринке, все вообще смешалось: королевство вслед за Принцем, попавшим под влияние злых сил, приковыляло в такой тупик, что все эти подданные его величества отбились от рук, всё вокруг пожгли и поразрушали. Кругом расцвело воровство и коррупция, дети перестали учиться и слушаться старших. Словом, хочешь не хочешь, а выбирайся из кризиса любой ценой и, что важно для истории, выясни сначала, кто виноват и что делать. Ну наконец, где-то поближе к Котовску, нашли все-таки крайних – злую колдунью и ее прыщавую дочечку-гота с гормональными перепадами настроения и мерзким нравом барышни пубертатного периода. Справедливость – а что поделать, финал же фильма, – конечно, восторжествовала, но никто этих двух интриганок на плаху не потащил, а, милосердия ради, просто выгнали обеих из королевства к их единокровной чертовой бабушке. «Наверняка старушенция будет рада», – подумал великодушный Принц и выгнал. И вслед им он (который свою невесту на плаху послал и велел ей голову отрубить, благородный чувак, чё!), так вот он старшей вслед назидательно молвил:

– Как вам не стыдно, госпожа колдунья!

И все.

И вот они, эти две ведьмы, ковыляют, как Наполеоново войско по сожженной совместно с населением территории (это у Принца была правильная тактика. Не спорю). Значит, идут они, а дочечка спрашивает:

– Мам, а что такое «как вам не стыдно»?

– А это заклинание такое… – ответила колдунья-мать.

Мы с моей дочкой одновременно покатились со смеху, напугав соседей по купе (мы в наушниках смотрели кино, так что эффект был внезапный и оглушительный), утерли холодный пот притворного ужаса со лбов… эммм… с челов своих…

Море. Пляж

Шестнадцатая станция Фонтана

…И вот они идут перед нами, эти две уточки, два пингвинчика, переваливаются, толстенькие такие, обе в шляпках, в безразмерных ярких трикотажных халатиках. И та, что потолще, говорит:

– Мы сейчас придём… пых-пых… Я разденуся… пых-пых… И вы увидите… Пых-пых… Скажете мне… пых-пых…

– Фух… Да, скажу… Когда придем… Фух… – отвечает тоже толстенькая, но поменьше.

– Скажете мне. Пых-пых… Хорошо, не хорошо… Может, не хорошо… Может, не надо… Пых-пых… Не знаю…

– Конечно, будет хорошо… Фух…

– Ой, не знаю! Пых-пых… Я так долго колебалася. Пых-пых… Брать – не брать. Пых-пых… там были другие расцветки… были черные. Но с белым. Были темно-синие… пых-пых… Были коричневые… пых-пых…

– Ну что вы, зачем коричневое… Лето же… Коричневое, оно же притягивает все. Фух-фух…

– Не знаю… Вот и я им говорю, что вы мне суете коричневое. Лето же… Выбирала-выбирала. Уходила домой, приходила… так наморочила им голову. Пых-пых… Посмутрите. Скажете мне.

– Фух-фух… Посмотрю, да…

– Скажете мне, да – нет… Не знаю. Только правду… пых-пых… А то я не знаю…

– Скажу… Скажу… Фух-фух…

Наконец мы все спускаемся к пляжу. Дамы впереди, тяжело по ступенькам. Мы полегче, тормозим. Я тоже хочу посмотреть «да – нет».

Дамы выбирают шезлонги, кладут сумки.

Мадам Пых-пых колеблется, оглядывает немногочисленных людей на пляже, потом медленно выбирается из своего халата, не расстегивая молнии по всей длине. И оказывается в цельном купальнике – не знаю, не знаю, – в большом обтягивающем купальнике салатового и розового цветов.

И со сдержанной радостью и смущением:

– Ну? Как?

Ее приятельница мадам Фух-фух несколько огорошена. Она ожидала, конечно, она предполагала, но не такое. Чтоб ярко-розовое и ярко-салатовое.

Мы почти рядом и тоже забыли себя контролировать, застыли потрясенные: какой симпатичный яркий праздничный дирижабль! В игривой шляпочке.

– Эммм… ну что… очень… очень… живенько, – не теряется мадам Фух-фух.

Обе потихоньку – пых-пых, фух-фух – идут к морю.

Море – шшшшшшшшххххх! – аплодирует.

* * *

7 утра. Пружинистой походочкой, рассчитанной на зрителя, поигрывая плечами, на пляж пришел Он. Явился. Сурово по-орлиному огляделся: из красавиц пока только моя дочь Линочка. А он привык к зрительницам. К восхищенным или по крайней мере заинтересованным взглядам. Почти лысый, но по центру головы – нескошенная борозда. Его купальные плавки не смогли найти талию и разместились верхней резинкой где-то почти под грудью. Этакий красотун!

И вот он расстелил полотенце, кинул Линочке нарочито низким голосом: «Присмотрите за вещами, ага?» – и пошел к воде, тяжело впечатывая шаг в песок, медленно перенося плечи правое-левое, правое-левое, экономно двигая кулаками.

Терминатор, ну чистый Терминатор.

Он направляется к морю, но глаз его, заползший почти на висок – как у курицы, – следит за реакцией единственной пока на пляже красавицы. Красавица демонстративно утыкается в книгу. Я же – не представляющая для Терминатора интереса красавицына мама – продолжаю наблюдать. И когда он, картинно глядя вдаль, ме-е-едленно подходит к морю, вдруг неожиданная «набежавшая волна» бесцеремонно обдает его чуть ли не до макушки.

Терминатор как-то неуклюже, суетливо отпрыгивает на одной ноге и взвизгивает:

– Иии! Ой! мамочки!!!

Но тут же приходит в себя, оглядывается, убеждается, что красавица не наблюдает, успокаивается, опускает руки в воду, обшлепывает себя по-стариковски ладошками – руки, плечи, – поворачивается к морю спиной и точно так же, уверенно, твердо, – играя плечами и животом, движется назад, всем своим видом демонстрируя усталость – мол, поплавал вволю. Рыбкой красиво падает на свое полотенце и замирает, исподволь наблюдая за реакцией Линочки.

Линка шепчет мне, еле сдерживая смех:

– У него на полотенце… ой!!! хихихи! У него на полотенце котята!!!

* * *

Вечером были приглашены на лодку. Вышли в море. Все купаются. Девушка загадочная, по имени Сусанна, сидит печальная, задумчивая.

– Почему вы не плаваете? – спрашивают ее.

– Видите ли, мне гадалка нагадала, – поводит плечиком Сусанна, – что я однажды буду тонуть и что меня, – манерничает красавица, – спасет мой будущий муж, а тут… – Она с сомнением оглядела гостей.

На лодке не было ни одного мужчины моложе пятидесяти.

– Значит, вы теперь тонете только с далеко идущими планами? – спросил один Сусанну.

А второй, один из тех мужчин, которые как раз повылезали из воды и как-то случайно встали в неровную шеренгу перед сидящей в шезлонге потенциальной невестой, прокомментировал:

– «Сусанна и старцы».

* * *

По дороге с пляжа – обычно приходила в семь утра, а уходила в девять – в одно и то же время встречала пожилого сеттера в ошейнике. Он двигался ритмично, с естественным достоинством. Трусил по прямой уверенно и деловито. Он знал, куда идет.

– Доброе утро, – здоровалась я, – вы куда?

– На море, – почти не поворачивая шоколадной лоснящейся головы с седым подбородком, отвечал высокомерный пес.

Однажды я вышла позже, а он вышел раньше, и я шла на пляж следом за ним. Он аккуратно прошел по песку к самой кромке воды, поводил носом, потрогал лапой воду и сел…

Я осторожно подошла и села рядом. Он даже не посмотрел на меня. Весь натянутый, вибрирующий, раздувая ноздри, жадно вдыхая морской ветер, он смотрел вдаль, туда, далеко, где на рейде стояли белоснежные корабли.

Так мы сидели долго. Молча. Ничто не могло нас отвлечь от ясной утренней медитации. Нас не отвлекали редкие купальщики, мы не лаяли на чаек, нас не пугали набегающие волны.

– А знаете, у меня ведь тоже была собака… очень хорошая собака, – прошептала я сеттеру.

Он повернул наконец свою надменную породистую голову, посмотрел мне в глаза и тяжело вздохнул.

Потом он отряхнулся и так же деловито и быстро ушел. Встречала я его потом еще пару раз, но он делал вид, что мы незнакомы…

Южный рынок

Молодой мужчина, яркий, загорелый, в сорочке с пальмами:

– Груши, груши, груши…

Замечает унылого дяденьку с двумя кошелками, который терпеливо стоит, ждет кого-то, видимо жену:

– Слышь, ты чё такой грустный, э! Мужик, купи грушу, слушай.

– Не, – лениво отмахивается тот подбородком.

– Купи грушу, я тебе говорю! Не пожалеешь, слушай, ну?!

– Не…

– Ты посмотри, какая груша! Смотри, какой аппетитный бочок, а? Эй, грустный, смотри, а?

– Не…

– Ты посмотри, какая груша, слушай, посмотри, какая она сочная, свежая, душистая, тугая, румяная! Да я бы женился на ней, такая груша!

– Так женись уже! – огрызнулся печальный.

– Да?! А что ты тогда кушать будешь?!

Круглый дом

Гигантский круглый дом в самом центре на Греческой переехал практически всем составом в новый район на Архитекторскую. Со своими фикусами, котами, собаками… Со своими привычками. Все друг друга знают. Детей воспитывают всем домом. Женят вместе, хоронят вместе… Цветы сажают вокруг дома. Отличный новый дом, хорошие люди.

* * *

Поздний вечер. Во дворе тетя Валя. Стоит одна. Говорит, закинув голову в небо, практически разговаривает с небом, обратив лицо свое уставшее к звездам:

– Вчера опять пришел в два часа ночи… Не спала. Впустила его, конечно… Сегодня еще только рассвело, сразу ушел… К своей этой… Я дверь на ключ закрыла, так он, гад такой, в окно! И если бы хоть у него одна была, чтобы постоянная… Так нет же!

Небеса понимающе мудро безмолвствуют, прислушиваются.

– Я же не высыпаюсь, – продолжает тетя Валя. – Все болит… А когда он ко мне пришел – где те времена, – какой же он был ласковый, какой же благодарный. А сейчас – как будто подменили…

– Ничего, – вдруг неожиданно раздался глас с небес (или с пятого этажа?), – ничего, наступят холода, угомонится. Куда он денется. Кому он нужен, кроме тебя, – успокаивают тетю Валю небеса. (Или все-таки Жанна?)

– Не думаю, не думаю… раз уж начал, так и будет гулять, – горестно отвечает небесам тетя Валя и кому-то в сторону: – О! Вот он, подлец! Идем домой, Шурик! А я говорю, идем домой! Я кому сказала?!

Тетя Валя открывает магнитной таблеткой подъезд, следом за ней в двери ныряет толстый бело-черный кот.

* * *

– …И, вступив в преступный сговор с соседским кобелем, эти две козы напали на Всеволода Владимировича, побили его, забрали все овощи, которые он с рынка нес, и сожрали, сволочи. Сожрали немытые, с косточками, хвостиками и листьями! Как тебе нравится, Марусенька? – возмущается Эльза Куновна, пенсионерка, которая всю жизнь проработала секретарем в суде.

Она живет на даче. Домой приехала полить цветы. И пожаловаться. А те преступники, о которых она рассказывает, действительно старожил дачного поселка, хулиганистый огромный пес и две козы. Потерпевший – муж Эльзы Куновны, интеллигентный близорукий рассеянный учитель астрономии Всеволод Владимирович.

* * *

На балконе курит Эльвира, девушка средних лет.

– Ну сколько можно, – сетует Эльвира, – ну шестой год уже! Я давно бы спросила его, что приготовить, что тебе постирать, но боюсь, что он просто удерет. Он же хронический никогда-не-женец.

– Холостяк, Эльвира?

– Еще какой холостяк!!! А сейчас вообще какой-то невнимательный стал, раздражительный такой. Ну дали мне на работе телефон одной гадалки, ну знаешь, привороты там всякие, заговоры… Да. Пришла. Рассказываю ей. Сколько можно, – я ей жалуюсь, – сколько можно встречаться под фонарями, – говорю…

А она в шар какой-то смотрит, говорит, мол, я с вас заклятье бэзбрачия сниму, а вы, в свою очередзь, попробуйце освежиць отношээния. Оживиць, так сказаць. Придумайце что-то такоооэ – ааааах! – отчего он придет сначала в нэдоумениэ, потом в экс-с-стаз, а потом и вообще поймет, что не может от такого отказаться. Только, предупредила, начнице с малого. Потоооньше, на самой грани, нюа-а-ансы, дзэтали… Понимаэцэ?

Ну хорошо, подумала я, – продолжает Эльвира, – и решила учиться. Кино одно посмотрела… Там как начинается: свечи так, дивная музыка, ну и, значит, девушка окунает кончики пальцев в его бокал с вином и потом проводит по его губам. А потом туфли сняла и стала его ноги своей ногой гладить. Ооооо! Ну вообще, да? Классно ведь, сексуально, вообще, да? Нюансы, да? Мне самой так понравилось.

Репетировала я дома. С водой сначала. С компотом. С зеркалом – чтоб видеть свое загадочное напряженное лицо. И вот встретились мы.

– Под фонарем?

– А где же еще… Короче, повел в ресторан. Свеча на столе. Вино в бокале… Я предварительно босоножки долой, под стул, пальцы ног размяла… И… А он глаза выпучил! Стал верещать, ты сдурела совсем, да? Ногу убери!.. И чего пальцами в мой бокал лезешь! Полоумная вообще, да?! Встал и домой пошел. Я сижу как дура. Еще и босая.

Освежила, называется. Дзэтали. Блин… Ну? Всю ночь проплакала. А потом дай, думаю, выясню, кто она такая, эта гадалка, которая мне такие советы дает.

А она – старая дева! Слышь? Это она мне заклятье безбрачия снимала, сволочь. Ничего! Я завтра пойду и пятьсот гривен своих, которые ей заплатила, отожму.

Эльвира выбросила окурок и сплюнула вниз.

* * *

К соседке приехал сын из Германии. Я его сначала не узнала. Такой крепкий, уверенный. Мы плетемся к морю расхлябанно, а он обгоняет нас – бежит трусцой. На пляже не валяется, как мы, а играет в волейбол с приятелями. Плавает подолгу. Потом опять играет в волейбол.

– Как Фима изменился! Какой стал красавец! – говорю его маме.

– Да, – отвечает она, – я тоже очень рада. Ты же не помнишь, каким он был в детстве: доходяга, ябеда и трус. Его же везде лупили. Даже девочки. Даже в музыкальной школе. Соученики. Скрипачи, между прочим…

* * *

Ленивый разговор, летним вечером во дворе, на лавочке…

– Не пуняла, они, эти новенькие с пятого этажа, опять с коляской?

– Так да, у них же родился третий ребенок.

– Ты подумай! Значит, у них все серьезно?

Небесный кот

Представьте: вот – дом, так? А перпендикулярно этому длинному дому – дорога. Нет, стоп.

Сначала.

Вот – дорога, так? И эта дорога как будто бежит от моря к дому. И в этот дом упирается. Нет, моря не видно. Море далеко. Дорога длинная, очень длинная. Но если смотреть в окно с третьего этажа, видно эту дорогу, убегающую далеко-далеко, ничто ее не загораживает, и наверняка, если бы я не была такой близорукой, я бы увидела море, там далеко. Потому что эта дорога так придумана, чтобы связывать дом и море.

Вставала я, когда еще было свежо и серо, варила кофе и усаживалась на широкий подоконник. За окном просыпалась дорога, и как по сигналу начиналось особенное шоу.

Сначала показывали что-то серое, угрюмое, пасмурное и в тумане. Но через мгновение там, в конце моей дороги, из-за горизонта вдруг появлялся оранжевый теплый свет, затем – острые лучи…

Для кого-то оно подобно апельсину. Для кого-то творожной ватрушке. Для кого-то половинке персика…

А я видела: первые его лучи похожи на два уха и тонкие вибриссы. И уже следом вдруг упруго всплывал не персик, не апельсин, не ватрушка. Из-за горизонта появлялась гигантская, радостная, хитрая, сытая морда рыжего кота. Я спрыгивала с подоконника, бежала на балкон и, подпрыгивая, махала ему обеими руками:

– Коооооот!!! Вот и тыыыы!!!

Он в ответ тихонько мурлыкал и жмурил глаза.

И так было почти каждое утро. Иногда вдруг вместо усатой его лихой башки над горизонтом появлялась его выгнутая рыжая спинка или толстый мягкий бок. А то вдруг кто-то густо разливал по небу сливки, и кот, кидаясь их слизывать с неба, являл мне только кончик своей божественной лапы или еще одной лапы.

Толкучка

Давно. Мы с моей старшей сестрой Линой (на самом деле она – младшая сестра моего папы, то есть моя тетя, но я привыкла считать ее моей сестрой) пошли на толчок покупать мне что-то, чтобы меня порадовать. Я никогда раньше не была на толчке, потому что меня не брали. А сейчас Линка меня взяла с собой. Я очень хотела посмотреть, что же это такое. И у меня сохранилось ярчайшее воспоминание, которое совсем не соответствует тому, что сейчас представляет из себя рынок.

Словом, мы пришли. И там была куча людей. Именно куча. То есть как будто огромную толпу обвязали веревкой, как букет, и за пределы этой вот веревки нельзя было выходить, и можно было передвигаться только в пределах этого букета. Кто-то передвигался осторожно боком, кто-то по-хамски, расталкивая всех локтями. И вольно, свободно, пританцовывая, там ходили только ужасные яркие коварные и смелые цыганки. Они приговаривали «жевачка-жевачка-жевачка-жевачка». Линка спро– сила одну, которая держала в смуглой, обвешанной бренчащими цацками лапе пачку жвачки в виде сигареток.

Сколько? – спросила Лина.

Столько-то, ответила цыганка.

– Много, – сказала Лина, – давай столько-то.

– Щас, – сказала цыганка, – ага.

– Тогда иди, – сказала ей Линка.

Цыганка осклабилась ужасными железными желтыми зубами и обозвала нас грязными бранными словами – и Линку, и меня.

Мы не купили ничего на этом толчке. Линка подхватила меня за руку, и мы выпали из того огражденного веревкой букета. Но у меня дух захватывало от полноты жизни, я с восторгом еще и еще перебирала в памяти детали костюма той цыганки, ее отвратительные цапучие с черными когтями руки, ее коричневое лицо с глубокими морщинами и каркающий громкий голос.

Линка тогда, уводя меня за руку, сокрушалась:

– Как ужасно!

А я думала: «Как прекрасно! Как интересно! Как ярко!»

На солнечной стороне

В Одессе у меня села батарейка в телефоне. Я одна в квартире, сестра уехала в санаторий, соседи, у которых можно взять подзарядку (я свою забыла), пошли на пляж. Рано утром я вышла искать, где подзарядить телефон. Вышла вроде предусмотрительно – пока не жарко. Но опрометчиво – уже было жарко, ужасно жарко, и при этом все магазины с телефонами и телефонными гаджетами и девайсами, магазины, которые раньше прямо кидались под ноги, так вот они или вообще исчезли, или были наглухо закрыты.

Я шла по солнечной стороне улицы и просто кипела и снаружи, и внутри. Я представляла, как мама звонит, а мой телефон отключен, и мама – у нее воображение – видит, что меня обокрали в лучшем случае, а в худшем еще и дали по башке, не дай боже. Я представляла, как мой муж звонит, а телефон отключен, и муж уже представляет, как я в дорогом отеле, в президентском номере, пьяная, в кружевных чулочках, с президентом… какого-нибудь банка… Или вот, например, мне звонит дочь моя или сын. Короче, мне звонят дети. А мой телефон отключен. И они сразу обижаются, сразу. Потому что у меня телефон должен быть включен и я должна по «мам, привет» догадаться, что ребенок хочет, потому что ну как, мам, ну я же намекал(а) один раз, ты же догадалась, ну привези мне это, ну мам. А тут телефон – бац! Ребенок расстроен. Или совсем плохо – мне звонит мой редактор, что-то уточнить, а мой телефон… ну да… И он думает, ах так, думает, значит. Мы не поставим этот материал в номер!

И вот я иду-иду-иду и сильно нервничаю, что вот они мне все звонят, а я в президентском номере, и меня ограбили… сам президент… ну пусть банка… стырил мой телефон и поменял там сим-карту…

У меня уже просто от волнения, от жары, от усталости, от яркого солнца темнеет в глазах.

И вдруг мне навстречу идут две девушки… Тоже по солнечной стороне, где закрытые магазины. И ведь я краем глаза (а мой край глаза для меня – это очень хороший товарищ, он все видит, все запоминает, мой край глаза) видела, что эти две вынырнули откуда-то из подворотни. Как будто им кто-то сказал:

– Фас!

Такие бодренькие идут навстречу. И вроде как продолжают начатый разговор. Так в моем театре на уроках по актерскому мастерству новички разыгрывают этюды в первые месяцы занятий.

Девушки, ой девушки, вы хоть поняли, на кого нарвались, девушки? Этот ваш наигранный тон, эти пустые напряженные глаза, эти неоправданные жесты, этот ваш вкрадчивый шаг…

Они были, видимо, из той привокзальной компании, которая окружает, уговаривает, одна пристально смотрит в глаза, просит, и ты добровольно отдаешь ей свой бумажник, свой телефон, свою сумку… И счастливая бредешь и напеваешь «омммм…», потому что в этой жизни тебе уже ничего не надо. И у тебя только одно желание, чтобы эти девушки были счастливы.

Какие девушки? А вот.

Первая. Темно-серые, льдистые, широко поставленные глаза, носик прямой, длинноватый, волосы подкрашенные, светлая шатенка. А брови черные, прореженные, неумело подкорректированные. Ярко-желтое платье. Вторая – цыганистая брюнетка. Лицо жуликоватое, глаза карие, бегают, кожа оливковая. Руки неухоженные, в цыпках.

И вот они подходят ко мне и фальшиво-ласково:

– Уделите нам минуту, пожалуйста…

Тон повелительный.

Уделить минуту – солнце печет, все прячутся, перебегая в тень. Просто остановиться и уделить?

И смотрит, смотрит упрямо мне сквозь глаза прямо в мозги, эта девушка…

Я ласково говорю им:

– Уделить минутку? Да легко…

И достаю свой разряженный телефон… сейчас вот позвоню и уделю… Девушки подходят еще ближе. Гораздо ближе, чем я могу выдержать (я не терплю нарушения частного пространства). Я нажимаю на своем разряженном телефоне кнопочку, чуть-чуть жду и спокойно произношу:

– Колесниченко! Они тут. Можно брать!

Вот что они умеют, так это удирать… Они и те их коллеги по бизнесу, что – спасибо краю моего глаза – шли следом, как будто с ними совершенно незнакомые. Они все как-то мгновенно рассосались по сторонам. Кто в подъезд нырнул, кто повернул резко или просто побежал в обратную сторону.

А девушки вообще как будто испарились.

Я пошла на рынок, и, хотя мне все говорили, что киоски с телефонами откроются только в 10 часов утра, я шла быстро и нашла какого-то парня, купила у него китайскую подзарядку, у него же подзарядила телефон и включила его.

Оказалось, мне никто не звонил…

Оказалось, меня никто не искал…

Оказалось, я никому не нужна…

Черновцы

Да, это мой родной город. Но бывает, что я смотрю на него глазами туриста, гостя, пришельца и как будто вижу все впервые…

А я сяду да поеду

В Черновцах на улице Ольги Кобылянской установлена старинная карета. Для фотографий. И как только девушка усаживается в карету, у нее сразу меняется выражение лица, осанка, манеры. Взгляд – «Неизвестная». И так со всеми. На глазах они становятся особами королевских кровей. А мужчины обычно впрягаются, как предлагает фотограф, изображая коня.

В жизни чаще всего наоборот.

«Так то ж в Голландии!..»

Вчера в пробке, прямо передо мной, стояла «скорая» с включенной сигнализацией. В кабине с напряженным лицом маячил водитель. Какие-то руки в белом там двигались широко за его спиной, появлялось лицо женщины – врач? Фельдшер? – и требовала она что-то, кричала, а водитель разводил руками, указывая на дорогу, и огрызался, и закидывал от беспомощности голову назад и стучал кулаком по рулю, и выскакивал на дорогу, суетливо закуривая, бегая вдоль целой колонны машин, умоляя, требуя, указывая на свою машину. И водители точно так же разводили руками – кто сочувственно, кто озлобленно, поглядывая назад, на «неотложку».

Катя пишет, что в голландской «скорой помощи» есть прибор, переключающий светофор. И не только из-за скорости, а еще и для того, чтобы не тревожить больного остановками и торможением. «Скорая» переключает светофор на зеленый, проезжает, затем светофор тут же переключается на красный. И все автомобилисты знают и ждут. Никто не срывается рядом или, не дай бог, обгоняя…

Потому что все понимают, что это машина «скорой помощи».

«Я вся такая внезапная, такая противоречивая вся…»

Когда я выхожу за порог своего дома, то, как я говорила, тут же начинаю искать приключений на свою голову. Я плохо вижу. У меня близорукость. И со мной часто происходят всякие, на мой взгляд, неожиданные и приятные события. Хотя моя семья так не считает. Они называют все это наоборот – неприятностями. Например, мы с ребенком – девочкой Л. – ходили на ярмарку. И я увидела там прекрасную вещь, такое небольшое татами с приклеенными камешками. Я схватила Л. за плечо, и стала восхищенно хвалить это татами, и предлагать громко:

– Давай купим это, ну давай, я на этом буду спать.

На что ребенок Л. вдруг ответил отстраненным мужским голосом:

– А вам что, больше не на чем спать?

Оказалось, я в это время плотно стояла на роскошном башмаке красивого молодого мужчины, который ко всему еще держал за руку прелестную, но уже обиженную на весь свет беременную красавицу. Выяснилось, что голос был именно его.

А потом мы проходили мимо ресторана, и, поскольку уже собирались пообедать, я туда свернула. Разглядывая по пути очень смешные, расписанные под хохлому стены, просто вытянула руку себе за спину, намереваясь взять ладошку Л., чтобы она не потерялась. В результате к столику я приволокла за руку симпатичного веселого хмельного дяденьку. Я оглянулась и спросила:

– А где мой ребенок Л.?

И дяденька, панибратски приобняв меня за плечи:

– А зачем нам ребенок?!

И под смех подбежавшего ребенка Л. он по-гусарски щелкнул пальцами и крикнул пробегавшему мимо мальчику-официанту:

– Девушка! Два пива!

La dame romantique…

Вчера утром вышла из маминой квартиры и захватила мусор, ну, выбросить чтоб. Побрела на почту. Была по-осеннему задумчива и печальна. Опять же пончо у меня интересное и ботиночки. И голову умею носить с наклоном легким.

На почте только обнаружила, что уже полчаса или более тягаю за собой по городу мешок с мусором.

Ошиблась

Рядом с маленькой пивной забегаловкой толпа расслабленных парней, лет по двадцать.

Громко галдят и хохочут. Думаю, ну вот как пройти мимо – пиво пьют, наверное, хмельные, наверное, оскорбят, наверное… Я настроилась, нацепила строгую маску на лицо, придумала уже, как ответить, если что, зажала в кулаке телефон на всякий случай, насупила брови…

Подошла ближе, а они – кто йогурт пьет, кто кефир… Спортсмены.

Оле-оле-оле!

Позвонил Даня. Говорит, что вчера на стадионе был футбольный матч между командами двух очень богатых сел. Одно молдавско-американское, второе – молдавско-итальянское (там и там живут мужья и жены уехавших в Америку и Италию на заработки). Милиции было – море, со всей области. Даня говорит, что все равно после матча футболисты и болельщики подрались, а потом он видел в окно, как обе команды объединились и погнались за судьей. А тот – бывший стайер, ушел от погони, и его спрятали в каком-то дворе, а потом туда вызвали милицию и его проводили к машине. Слава небесам, он из Львова. А наши многие не знают, где Львов. Они знают только Америку и Италию. А Львов – нет…

Скажет, что видел

Не люблю ждать. Но иногда приходится. Дочка Лина повадилась ездить со мной на интервью и встречи (мечтает после школы изучать такое подозрительное ремесло, как журналистика). Вчера мы ждали, когда соберется кворум в маршрутке, которая идет из одного глухого угла в другой глухой угол. Извоз давно стал приватным. И пока не наберется в автобусе народу, чтобы не продышать, водитель прячется у своей кралечки в киоске с фастфудом. Обычно мы с Линой в таких случаях играем. Вчера играли сначала в ассоциации. Потом в «угадай, кто или что». Все просто: один задает «Yes-No» вопросы второму и пытается угадать, что или кого задумал первый. Адронный коллайдер, Пабло Пикассо, Бермудский треугольник, Анна Болейн, Сковорода, Боря Гадай, бумеранг, Турбины2, «Квартет И», Пьер де Кубертен… И много еще чего. Играя, мы заметили, что какой-то паренек бандитского вида, весь в татуировках, с огромной грубой металлической цепью с крестом на черной майке, давно прислушивается, потом вообще развернулся и уставился на Линку, отвалив челюсть. Такое было непонимание в глазах, потрясение… О чем это они?! Уже когда кто-то из пассажиров крикнул водителю с угрозой в голосе: «Едзем, д’арагой, дэ?!» (у нас мультинациональный город, дэ) – парень все оглядывался с изумлением и недоверием, мол, не может быть… И хотя мы говорили, плавно переходя с русского на украинский и наоборот, парнишка этот, как нам казалось, не понял ни слова. Так он и вышел где-то по дороге, недоуменно почесывая затылок и оглядываясь, оглядываясь…

Линка, печально глядя ему вслед:

– Приедет он домой, скажет, видел я сегодня… Ой. Да ничего он не скажет, не сформулирует, – огорченно махнула рукой Линка.

Горы

Уверена, знаю откуда-то, просто знаю, что горы живые. Они дышат, радуются, страдают, сердятся. Даже если, как говорят, у маленького камня есть память, то что говорить о горах, которые помнят себя еще легким туманом, потом любопытной водой, потом многоопытной скалой, а следом – мудрым и вечным кристаллом…

Мамин студент Кискин Антон обожает туризм, альпинизм и часто повторяет: радость победы, радость преодоления. Покорить вершину, понимаете? – говорит, – как будто она теперь твоя!

Глаза его полыхают огнем горячечным, он смотрит сквозь нас, «матрасников», видит свою новую победу, бормочет о путях и судьбах…

А мне это и не надо совсем. Что за психология: побеждать, покорять, преодолевать. Как я смею лезть на эту гору? Зачем мне карабкаться, например, на Говерлу? Она, покоренная такими, как Кискин Антон, оглушенная песнями и криками, обожженная кострами, исколотая альпинистскими крюками, вроде бы и сдалась и покорилась, но нет-нет да и напомнит старые обиды… Тогда, Кискин Антон, держись!

Времена…

Мама вчера ездила в «Зоо» за едой для кошки Скрябин и кошки РУ. Мы все были заняты – младший мой ребенок Лина шла вчера в одиннадцатый класс, внук мой Андрей – в первый. Да, мы были заняты, и наша экономная мама, игнорируя такси, поехала в «Зоо» маршруткой. Рассказывает…

На обратном пути, в час пик, на какой-то остановке в автобус забежала женщина и взмолилась:

– Ждем… «скорую»… не едет… вот! Парень сломал обе руки!!! Пожалуйста, уступите ему место, пусть он сядет, доедет до травмпункта сам.

Парень вошел, обе руки кое-как неумело курткой привязаны к его животу, кривится от боли, стоит.

И НИКТО НЕ ВСТАЕТ.

Маршрутка едет. Парень пытается опереться на плечо. Боится упасть.

ВСЕ СИДЯТ.

Мама, конечно, встает и кричит:

– Молодой человек, идите сюда осторожно, садитесь.

Парень отрицательно машет головой – дама пожилая, седая – ему неловко.

ВСЕ ПРОДОЛЖАЮТ СИДЕТЬ.

В маршрутке двадцать человек сидят, человек пять стоят. В том числе и Поломанный. Молодые ребята и девушки сидят, все в наушниках. И два толстых пивных красномордых бочонка, лет по тридцать пять, – тоже не шевелятся.

Наконец мама, боясь, что парень упадет, потому что он балансирует без помощи поломанных рук, вытаскивает из сумки телефон и кричит:

– Водитель, остановите машину. Я вызываю милицию!

Не знаю, что именно мама хотела сообщить нашей доблестной милиции, с таким же успехом она могла бы вызвать министра образования или нашего президента, но автобус остановился, водитель гавкнул на молодого парня, сидящего впереди, тот обиженно поднялся, и Поломанный сел.

Ну не может такого быть, не хотела верить я. Может, это ехал какой-то определенный контингент? Например, всех их, кто ехал, как раз отпустили из КПЗ… Или был выходной в каком-нибудь… критическом отделении областной специализированной клиники, и они все забежали в один автобус… Или, может… Или… Или вообще что?! А если нет, тогда что происходит?

Прут

Однажды мы поехали на пляж. На Прут. У нас, если спрашивали, где ты так загорел, местные отвечали, а где ж – на Пруту. Мы всегда ездили на Прут, загорать и купаться. Автобус останавливался напротив нашего дома, и мы висели на заборе, караулили. Приехал, приехал, – кричали мы друг другу, усаживались и минут десять через весь город ехали на Прут. И автобус наполнялся жаркими людьми в сарафанах, в майках-сетках, с детьми, сумками, резиновым кругами.

Там, на Пруту, еще был источник с водой, и особым шиком было в купальниках пойти на горку к этому источнику со стеклянной бутылкой, чтобы набрать воды. А рядом с источником всегда сидели молодые ребята и разглядывали всех, кто шел за водой. Словом, исторически сложившаяся модель не изменилась – девушки идут за водой, только без коромысла, чтобы познакомиться с молодыми ребятами. Нэсэ Галя воду, короче…

Но это уже потом. А когда мы были маленькие, бабушка собирала нас на Прут, как в длительную экспедицию, – собирала нам котлеты, помидоры, булки, яблоки. А иногда и сама приезжала позже и привозила нам бидон со своим борщом.

Я очень скучала по тому месту, помнила там каждый кустик и дорогу к источнику. И все холмики и тропиночки помнила. И вот спустя долгое время мы поехали туда с моим папой и мужем моим Аркадием Кузьмичом. Просто поехали уже не автобусом, а машиной, поехали, чтобы проведать любимые места.

А там какие-то очень крутые люди ловили рыбу. Верней, стояли с роскошными дорогущими спиннингами по колено в воде. На вопрос, ловится ли, они только пожимали плечами. Не ловилось.

А мой папа и мой муж Аркадий Кузьмич очень азартные. Когда видят воду, сразу кидают туда удочку. И не было такого, чтобы они из любой лужи не вытащили рыбу.

А тут удочек, как назло, в машине не оказалось. Правда, была леска. Из подручных средств, выломав два прута, папа и А.К., как Робинзон Крузо, слепили себе две допотопные удочки и, даже не влезая в воду, забросили и, расслабленно расположившись на берегу, стали тягать рыбку одну за другой, одну за другой.

Мужики с дорогими удочками подошли, выставив челюсти, и сказали:

– Мужики, это наше место. Мы тут прикормили.

– Не вопрос, – дружелюбно ответил мой папа.

И они с А. К. перешли на другое место. Видимо, рыба тут же собрала манатки и переехала вслед за ними. Потому что у крутых продолжало не ловиться, а мои продолжали таскать в том же ритме – одну за другой.

Наконец стало темнеть, нам с сестрой стало скучно, и мы все отправились домой.

– А рыба где? – поинтересовались мы с сестрой.

– Та, мужикам отдал… А то срам ведь один…

– И что, взяли?

– Взяли. Сказали, мол, вы ж новички, а новичкам фартит.

И папа с А. К., переглянувшись, дружно заржали.

Москва

«Едуть и едуть!..»

Не котик начихал – триста долларов билет туда-назад. А в вагоне – жуть. Грязно было в вагоне. Пахло Гражданской войной и махновцами. (А махновцы же верхом, следовательно, и конюшней.) Вроде как Министерство наше путей наших сообщения приняло решение повысить, улучшить, увеличить. А вот что конкретно – это каждый в своей сфере решил сначала по-разному. Качество обслуживания? А что это такое?.. Условия временного проживания в купе поезда Москва – София? Нормальные условия!.. Скорость передвижения? А это еще зачем?.. Словом, ничего не получилось у них у всех, впрочем как всегда. Они пригорюнились, да и увеличили. Цену на билет.

До Киева ехала с горнолыжниками. Ввалились румяные. В ярких комбинезонах. Имена странные. Мальчик-горнолыжник визитку протянул, мол, я – Саша Мерседес, станция техобслуживания. Еще один, юный толстячок, кланяется:

– Женя. Женя Ламборджини.

А я им приветливо:

– Маруся. Маруся Хожу-пешком.

Они жалостливо, мол, что так? Я отмахиваюсь – зрение плохое, есть водитель.

– А-а-а! – Они мне: – Так и говори: «Маруся Фольскваген. Есть Водитель».

Горнолыжники! Пили. Правда, умеренно. Ничего не скажу. Спортсмены же, чё. Храпели, правда, нестерпимо. Все никак не могла вспомнить, что мне напоминает храп Жени Ламборджини: укрлллллльбррррлллрррллльк… А под утро в полудреме вдруг совпало: образ и звук. «Чужой». Он, этот гигантский инопланетный кузнечик, так мерзко булькал, когда готовился напасть на астронавта, чтобы отложить в нем свою личинку-детеныша. В Киеве вывалились все: люди, лыжи, хихикающие девушки с ямочками на щеках. Вагон опустел. В третьем купе – мальчик ехал, лет тридцати, в шестом – женщина с дочкой-подростком, я – в самом последнем.

Спрашиваю проводника – можно перейти в середину вагона? Он мне, нет, все билеты куплены по кампютэру, де кампютэр написал, знач, там и ложися.

Я ему:

– А в компьютере не написано, что вы должны убирать, там, в этом… Ну, в санузле… А?

– А там убрано, – ответил проводник.

– Нет-нет, – говорю, – посидите в моем купе, узнаете, убрано или нет.

– Убрано, говорю, знач, убрано, – отмахивается проводник, – едуть и едуть. Едуть и едуть. И куды едуть… – ворчит.

– Позовите, – говорю, – начальника поезда.

– На тебе! – Проводник коленками в стороны, присел и руки развел, как будто «кууу» говорит. – Чё эт?!

– Пусть придет и уберет.

Проводник постоял на полусогнутых, скрипуче проворчал «едуть и едуть», пошел возиться в этот… в санузел.

– Ну ничёоо, – потом бухтел, – скоро таможДня. Ничёооо… Едуть и едуть, едуть и едуть, – мстительно шипел проводник, расшвыривая грязным веником пыль в коридоре.

Пришла «таможДня». Сначала в купе влетел маленький серебристый спаниель и, деловито топая и пыхтя, строго обнюхал мои вещи на предмет запретного. (На обратном пути уже овчарка пришла, красавица, но я ниже расскажу.) Сурово взглянув на меня, спаниель почапал в следующее купе. Мягенькими лапками. Чего это он коготками не цокал, еще подумала я, но следом вошел таможенник. Менее приятный, чем тихий спаниель: откройте, покажите, это что, откройте то, это зачем… А из-за его спины маячил и подтанцовывал проводник с сияющей торжествующей рожей. В идеале он, конечно, хотел бы, чтобы меня не выпустили из страны, чтобы не впустили в Россию, чтобы ссадили где-нибудь на полустанке… Чтобы он, помахивая флажочком, проплыл мимо меня, растерянной в сугробе, косясь, мол, гы-гы, пуняла?!

Однако нормально все. Въехали в Россию. Песня осталась та же: чего едуть. Едуть и едуть, едуть и едуть.

Сервис. XXI век. Культур-мультур.

Проезжая мимо…

Проезжая мимо вокзалов, я частенько прислушиваюсь к объявлениям по громкоговорителю и думаю, что это за девушки там сидят, кто они такие, где живут, где учились. Вот, например, в Киеве объявления теперь на трех или более языках. Это после «Евро-2012».

Остановка Киев. Я осталась в купе одна и еще надеялась: а вдруг удастся ехать в купе до Москвы в одиночестве, так иногда бывает. Можно закрыться, читать вволю, спать, петь, есть, опять читать, строить рожи в зеркале… Но в это время голос, дающий объявления, прямо надрывался, умоляя совершить посадку в поезд София – Москва. Просил, уговаривал, настаивал на украинском, русском, польском, болгарском, английском, повторяя еще и еще, что продолжается посадка на поезд до Москвы. Мне прямо жалко ее стало, эту незнакомую мне надрывающуюся девушку. И я с опаской стала смотреть в окошко, а вдруг кто-то ее все-таки послушается да и сядет в мой вагон. А вот и нет!

Поехала я одна. И, как всегда на границе… (Ну смешно же! И обидно. Какая вообще граница! Это все равно что я забежала бы к соседям за луковицей, а они давай у меня проверять паспорт и карманы, не утянула ли я вместе с этой самой луковицей парочку картошек.) Да, на границе вошли сначала наши ужасно строгие пограничники с приветливой красивой овчаркой, затем через некоторое время – веселые российские с вертлявым насупленным кокер-спаниелем. А следом вошел знакомый мне по моим предыдущим поездкам обаятельный таможенник с хрипловатым голосом, который меня опять узнал, весело приговаривая необычное у таможенников и обычное у обычных людей: «А я смотрю, вы – не вы».

Время от времени по вагону проходил высокий красивый юноша в форменной ресторанной курточке и заученной скороговорочкой подвывал про возможность заказов горячих обедов в ресторане. В соседних купе с одной стороны ехали две девушки с апельсиновым шпицем, хорошеньким как игрушечка и злобным, каким только может быть маленькая трусливая собачка. В купе с другой стороны устроились бабушка с внучкой. У внучки была музыкальная открытка, которую она открывала и закрывала, открывала и закрывала. Открывала! И закрывала! И открытка старательно верещала: «We wish you a Merry Christmas».

– Лэеерочка, – ласковым теплым баском умоляла бабушка, – почитай книжечку, пусть музыка немножко отдохнет.

– А я хочу, баба! – капризно отвечала девочка и опять открывала и закрывала свою открытку, и весь вагон тихо зверел от этих несвоевременных неутомимых новогодних поздравлений.

К обеду девочка укачалась и уснула. И открытка заткнулась. В приоткрытую дверь я увидела девочкину бабушку, которая крадучись несла в кулаке злополучную открытку, перегибая, комкая ее, пытаясь порвать хотя бы напополам. Та не хотела сдаваться и вдруг истерично заверещала: «…and Happy New Yeaeaeaeaeaear!!!»

Когда-то у нас дома тоже была такая открытка. Только поздравляла она с днем рождения. Дети мои тоже любили неожиданно открывать ее, чтобы застать врасплох. Интересно же было, во-первых, поймать открытку на невыполнении своих прямых обязанностей, вот откроешь, а она спит, не поет. Но она исправно голосила: «May your birthday be bright from the morning till night». Пока кто-то случайно в застолье не вылил на нее шампанского и она, к радости взрослых и огорчению детей, умолкла.

Поздно вечером, убирая со стола, я запихнула злополучную открытку в мусорный мешок и, чтобы вынести его рано утром, затянула его покрепче, потому что наш кот частенько промышлял по ночам, копаясь в ведре для мусора. И не потому, что его не кормили, а просто из любопытства.

Тем временем открытка высохла и как раз к ночи, когда кот на мягких лапах прокрался на кухню, она прочистила горло и решила, что пора. И когда котик наш стал шуровать лапой, чтобы раскрыть мешок и всласть покопаться, открытка радостно заверещала: «Happy birthday to you!»

Я застала кота со вздыбленной на хребте шерстью, с круглыми от ужаса, сведенными к переносице, горящими зеленым огнем очами…

Так что от нашей музыкальной идиотки мы все-таки имели хоть какую-то пользу. Котик наш в мусорные пакеты больше ни-ни.

К слову, когда я наконец выходила в Москве из вагона, проводница как раз утрамбовывала мешок с мусором, откуда на самых низких регистрах, с рваными перерывами, фальшиво от севшей и отсыревшей батарейки, тяжело, пьяно, устало натужно, но – не-по-бе-ди-мо! – орало по-английски про Новый год.

* * *

Я так благодарна моим родителям! Считаю, что мне очень повезло, потому что я родилась с особой аномалией: есть в моем организме в районе солнечного сплетения какой-то нерв, который реагирует на… не знаю даже, как объяснить, – он реагирует на хорошее, доброе, интересное, забавное, милое, смешное. На красивое. Парадоксальное. И да, на печальное, трагическое – тоже, и очень мучительно.

В детстве я пыталась объяснить это доктору нашему Розалии Михайловне. Я ей говорила, тыкая указательным пальцем себе под нижние ребра – тут, объясняла я ей, начинает дрожать. Или болеть. Она только улыбалась и гладила меня по голове, такую блаженную.

Тем не менее, зная, какое наслаждение я получаю от встречи с прекрасным и неожиданным, все мои родные, близкие, друзья и хорошие знакомые тащут мне в клювиках всякие восхитительные подсмотренные сцены. И звонят в любое время, чтобы порадовать.

И вот я еду в поезде и уже сплю, как звонит мне дочь моя Ангелина Аркадьевна и хохочет. И я в предвкушении усаживаюсь поудобней:

– Рассказывай!

– Иду домой, – рассказывает с удовольствием Лина, – мимо милиции. А в этот момент туда подъезжает милицейский внедорожник, как его, бобик, что ли? И оттуда сначала выскакивает сержант с овчаркой, холеной такой, в наморднике, на поводке, а следом вываливается пьяный мужичонка, руки в наручниках.

Сержант растерянно крутит головой, принимает какое-то решение и потом заматывает длинный брезентовый поводок вокруг спинки скамьи у отделения и там же усаживает пьяного, который тут же разваливается на лавке и, откинув бессильно голову, засыпает. Собаке сержант отдает приказ: «Рекс! Охранять!» Рекс, вытягивая черную спину, садится на хвост, не отводя строгого, пристального взгляда от пьяного.

Сержант, несколько раз оглянувшись, забегает в отделение.

Пьяный еще лежит расслабленный. Потом весенний ветерок делает свое дело, мужик немного приходит в себя, осматривается мутным взором и сосредоточивается на собаке.

«О! Сабаджька…» – мычит он, пытается поднять руку, видит, что обе кисти закованы в наручники. «Оооо…» – тянет он удивленно. Оглядывается вокруг, видит, что сидит около отделения милиции. Сидит, размышляет, что-то спрашивает у собаки… Собака продолжает сидеть, но чуть-чуть бьет хвостом, что у собак знак расположения. Пьяный неловко подымается, сопя, разматывает поводок, берется за него обеими руками и спрашивает у собаки: «Пожли?»

Мне казалось, – рассказывала Лина, – что собака была не прочь и кивнула.

Короче, пьяный с собакой побежали в ночь. Правда, бежали медленно, неуверенно, виляли и петляли, поскольку пьяный был еще пьяный и в наручниках.

Сержант выбежал на порог, увидел эту удаляющуюся сговорившуюся парочку беглецов и фразой «Э?! Я не понял…» вернул предательницу-собаку на место, хотя та сначала и остановилась в нерешительности, но потом, приветливо мотнув башкой, потащила подельника назад, мол, пошли, друг. Тот безропотно развернулся и пошел назад.

Подъехала машина-автозак, собака быстро, стыдливо пряча глаза, заскочила в кабину. Пьяный хотел залезть следом, но его тычками отправили в кузов. С решеткой на окошке. Собака высунулась почти всем корпусом, перегнулась назад, чтобы посмотреть где… Но от крика «Сидеть, я сказал!» вздрогнула и виновато убралась в кабину.

Линка еще невесело посмеялась, вспоминая подробности, и отключила свой мобильный.

Я лежала и под стук колес с теплой благодарностью думала о ней.

Девочке моей достался по наследству мой нерв в районе солнечного сплетения…

Однажды она прочла письмо, не ей предназначенное. Нет, чужие письма читать нехорошо.

Я помню, у меня был случай, когда одно мое электронное письмо без моего ведома прочли всем дружным коллективом одного офиса. Благодаря секретарше, которая это письмо открыла, скопировала и разослала подружкам и знакомым.

– Ты и вправду считаешь, что С. не прав? Я прочла в твоем письме.

– Как? Ты прочла письмо, не тебе предназначенное?

– Ну да… Но не суть. Ты..

– Суть! Это некрасиво.

– Да, это некрасиво, но ты действительно считаешь, что С. не прав?

Как это все было… Как это было необъяснимо гадко и противно. Особенно потому, что от этих людей такого не ждешь.

Ну да ладно. Короче, Линка прочла чужое письмо.

А как было.

Мы приехали в Одессу и побежали на выставку японской портретной гравюры. Там выдавали интересный входной билет. Он состоял из двух половинок, разделенных напополам дырчатой полоской, чтобы удобней отрывать. На одной половине была лучшая гравюра выставки, название, сведения об авторе. А вторая половина была пустой, чистой. Только мелкими буковками на английском, японском, русском, немецком и еще каких-то языках было написано: «А тут может быть портрет человека, которого ты любишь. Не умеешь рисовать, напиши ему письмо».

Посреди зала организаторы соорудили манеж, в котором лежали сотни, тысячи оторванных по линии половинок. С рисунками и письмами на разных языках. И мы с Линкой, тогда еще совсем не взрослой, но уже серьезной и рассудительной, уселись там на бортик манежа и несколько часов, запуская в манеж руку и выуживая, читали и рассматривали одно послание за другим.

Там были в основном портреты женщин «My love», нарисованные мужчинами. Там были нелепые искренние и очень добрые картинки, нарисованные детьми. И там были слова – короткие письма, посылаемые в космос, летающие вместе с этой выставкой из города в город, из страны в страну, с континента на континент. Слова, в отличие от картинок и портретов, разыскивающие, ждущие своих адресатов.

С трепетом мы перебирали эти карточки и читали, читали друг другу восхитительные строки. Конечно, только на тех языках, какие знали. И одно из посланий поразило в самое сердце.

– Ма, смотри, – сдавленным голосом позвала Линка и подала мне карточку.

Там не было портрета дорогого кому-то человека, там не было стихов, слов любви или симпатии. Там была всего одна строчка:

«Миша, заплати алименты!»

Линка зашмыгала носом, подержала ее, эту открыточку, потянулась и положила ее назад в манеж, на самый верх – пусть побудет на виду. А вдруг.

* * *

А при выезде из Брянска поезд наш вдруг проехал под радугу. Очень яркая, пятицветная, огромная дуга от края до края сначала разлеглась слева. А потом поезд вдруг развернулся и – та-дах-та-тах! Та-дах-та-тах! – покатил прямо под радугу справа, под радостный небесный мост, как в сказке, как в мультфильме, как в самом лучшем в мире мультфильме, который смогут понять и взрослые и дети 0+.

Иванников

(Гостиница «Холлидей Инн»)

– Да-да, номер вам забронирован, да-да, – девушка водит пальчиком по монитору, – вот, 1018. Вы будете жить с Иванниковым.

«Полночь, – думаю, – мне послышалось».

– С кем?

– С Иванниковым.

Сонный мальчик хватает мои чемоданы, я устремляюсь за ним.

– Почему с Иванниковым?

– Ну так там записано…

– Где?

– Там… – мальчик кивает головой в сторону ресепшн и входит с чемоданом в лифт.

– Но я не хочу с Иванниковым.

– Почему не хотите с Иванниковым? А с кем хотите? – опять растерялся мальчик. Он, по-видимому, ужасно спать хотел, а я вообще плохо спала в дороге. Мы оба были на одной волне. Оба в тумане.

– Я? С кем я хочу?! О-о-о! Я хочу с… О-о-о-о… Ну, с… С… – в моем воображении рапидом мелькали лица, имена, фамилии, звания, чины, титулы…

Мальчик с любопытством уставился в мою мечтательную физиономию. Я пришла в себя от его слишком откровенного взгляда.

– Да мало ли с кем я хочу! С Иванниковым точно не хочу. Я его даже не знаю.

– Как это – не знаете?! Он же вам номер заказывал и, главное, оплачивал! – мальчик ответил строго, мол, где же ваша совесть.

Мы поднялись на десятый этаж, открыли номер, я с опаской заглянула – никаких следов Иванникова. Ни штанов его, ни носков разбросанных. Все чисто, тихо, пусто.

На следующий день поехала в издательство, с нетерпением спрашиваю:

– Иванников? Кто он? Где он? Какой он?

– Аааа! – говорят. – Есть такой. Иваааааанников! Тебя. Ты где, Иванников?

Кто-то отвечает:

– Да вышел он. Сегодня уже не вернется.

На следующий день спрашиваю:

– Иванников кто?

Мне говорят, да вон же, в двери вас пропустил, только что с вами поздоровался. А вы в это время в телефон свой смотрели. Уехал он уже. Он питерскую актрису поехал устраивать в гостиницу. А он вам зачем…

– Да так… – почувствовала я укол ревности, значит, он не только со мной в один номер селится…

На третий день я уже готова была закатить Иванникову скандал, мол, в чем дело, где ты шляешься, Иванников, чего домой не приходишь, почему в своем номере не ночуешь. Но спросить было не у кого, пятница, все разбрелись кто куда.

Так я его ни разу и не увидела. Так я его и не встретила.

Теперь жалею. Надо было соглашаться. А вдруг Иванников – судьба моя? Ах, Иванников, Иванников.

«Эмма, за эти слезы я люблю вас еще больше!..»

(Театр «Квартет И»)

Честно я вам говорю – плакала. Не то чтобы прямо навзрыд, но потянуло больно внутри сначала, а потом как будто освободилась от чего-то и, когда осталась одна (так хотелось остаться одной!) – как плотину прорвало. Вот как та самая Эмма из «Веселых ребят», счастливыми слезами плакала. Только она, хитрая, – потому что наконец сняла тесные туфли, а я – потому что моя душа растерялась. Она, душа моя, когда спектакль шел, так, знаете, вдруг принялась участвовать: то взлетала, то ухала вниз, потом опять парила над зрительным залом, жужжа радостно как пчела, то вскипала, играя пенно, как согревшееся шампанское, кололась едко в горле и глазах. Я, зритель опытный и закаленный, вдруг, оглядываясь на себя самое, просто не понимала, что это со мной происходит и как вообще тут реагировать!

Еще я переглядывалась с Ю. Очень люблю переглядываться – сверять реакцию. Мы переглядывались, и выражения лиц у нас были одинаковые, то растерянные, то счастливые, то как будто в глазах щиплет, то невозможно перевести дыхание от смеха.

А мой сосед слева – тоже, сначала смеялся, кивал как болванчик китайский от постоянных попаданий и совпадений с его мыслями, с его жизнью, с его представлениями, а потом вдруг, смотрю, засопел, надулся и стал тихо ворчать и возмущаться, как будто требовал:

– Прекратить!!! Прекратить открывать мои секреты!!! Как узнали?! Где подслушали?! Вы! Вы!!! Выыыы!!! Не смейте так обо мне… Про то, в кого я верю, а в кого нет. Про мои потери, любови, про когда я маленький был… Про маму еще. И про Улисса этого самого, который Джойса. Да! Я не смог. Не смог. Не одолел. И что?! Да, я тогда тоже сказал, что это лучшая книга века. Все так говорят. И я сказал. Но вопрос. Как вы догадались?! Или… Или мы такие… все???

Ах, как же я была счастлива. Как же я была довольна. Это в «Разговорах мужчин» – и первых и вторых – я обижалась на них, я печалилась и соглашалась, да – такие они, изменщики, обманщики и слабаки они. И все женщины в зале смотрели с подозрением и на них, и на своих мужчин – это что, правда? Ну что они говорят? Действительно правда?!. А сегодня, сейчас пришла их! мужчин! их очередь пришла! – соглашаться, невесело хмыкать, жаловаться, а потом прийти домой, сесть в уголок, скукожиться, обидеться. На себя, на них… За эти вот их вопросы. Нет, ну я же за ответами пришел, я же хотел знать, почему, отчего, как быть… А они… И потом опять рассмеяться, вспоминая Моисея и Достоевского с мобильником – аааа-ха-ха-ха!!! – ну как они попадают, вот они дают, ну они вообще!!!

* * *

«Письма и песни мужчин среднего возраста времен караоке, дорожных пробок и высоких цен на нефть…»

* * *

Ну что сказать. Про то, что написано это все мастерски, блистательно отточено и без единого лишнего случайного слова или действия, что это новый жанр, я писала. И форма новая. Что?! «Какая форма?» «Нету формы?» Это кто сказал?! Кто это у нас такой умный, такой искушенный, такой-прям-растакой опытный критик-театровед сказал с сигареткой или рюмочкой в пальчиках, а?

Классик писал, классик, почитаемый мной и многими людьми Великий Загадочник Льюис Кэрролл, к системе символов почитателей коего принадлежу: «правильность формы – несущественна!» – так говорил Зарату… нет-нет, Додо, который из «Алисы в Стране чудес», когда круг вышел не очень-то круглый.

Да? Разве? Круг вышел не очень-то круглый?

А я думаю, что ужасно, скучно, и нудно, и предсказуемо, когда круг – круглый. Как везде. Нет, ну ненормально это – круглый круг. Даже звучит отвратительно, а если еще смотреть на это?! Гладкий, ровненький, причесанный на пробор, круг – это просто ужасно. А надо, чтоб он был колючий, со щупальцами, с глазами, лапами и ногами в гигантских кроссовках. Нет, не пьяная я, нет. Веселая я. И печальная я одновременно. И легкая я, как не знаю – как облако в плаще с серебряной подкладкой. Ну, это меня уже несет. А все почему? Потому что эти вот письма-песни – это они меня заразили как вирус: не хожу, а бегаю, ношусь практически, не говорю, а пою. И – черт побери, никто не придумал другого слова! – живу. Живу жизнь. Радостно населяю планету. Прекрасно сосуществую с соседями, милицией, таможней и пограничной собакой, которая пришла меня обыскивать в купе поезда Москва – София.

Вот, к слову, о песнях.

Прямо передо мной сидела в берете. Вот все, кто к ним в театр приходит, – узнаваемые. Глаза такие, знакомые. Можно составлять портрет зрителя театра «Квартет И». А она вдруг совсем другая пришла. В берете огромном, прямо средневековом. Синем, с пуговицей перламутровой на затылке. И говорит своему спутнику – а спутник ее какой-то услужливый, суетливый – Эммочка то, Эмма сё. Не муж, нет. Вернее, муж, но не ее, Эммы. Чего эта Эмма пришла, думаю, зачем? В берете тем более. Капризная. А она громко, уверенно, плотно усаживаясь:

– А я и не скрываю, Толик. Я на Кортнева пришла. Вот он – да!

Нормально. «Он – да». Нет, никто же не возражает. А вот кто – нет?

Ну ладно. Сидела она тихо. Почти не шевелилась. Не смеялась, когда смешно, не вздыхала, когда «ой, да!», не шмыгала носом, когда… ну понятно. Только когда Камиль про уйти от жены или не уйти, а потом еще и сюжет «Что? Где? Когда?», она в этом берете дурацком повернулась и в упор своему спутнику в лицо. Молча. Эта Берет – чисто беретта. Молчала тяжело. А потом опять сидела с прямой, жесткой, как у гувернантки, спиной. Но как только Кортнев начинал петь, она принималась растроганно раскачиваться. А я ведь тоже хотела смотреть на Кортнева. И страшно нервничала, а Беретта: туда-сюда, туда-сюда.

В какой-то момент я поймала ее амплитуду и стала тоже раскачиваться, но противоположно, ну, то есть наоборот: она влево, я вправо, она вправо, я влево… Качаемся две…

При малейшей возможности

быть кем-нибудь – надо быть.

При малейшей возможности

смыть эту муть – надо мыть.

И не плакать без веских причин,

мальчик мой,

Ибо слёзы мужчин разрушают

озоновый слой.

И тут, почти в финале, она как разрыдается…

Вслух, с причитаниями, всхлипами, как ребенок кулачками глаза трет, берет этот треклятый сбился… А он ей:

– Эмма, Эммочка, Эмма…

Ну, я, конечно, тоже… Но – уже потом. Вспоминала, думала, ну и, что греха таить, тоже всплакнула.

Такие вот у меня спутанные впечатления.

Да, вот еще… Мне кажется, что они, Слава, Леша, Камиль, Саша и Кортнев, ребята Кортнева такие естественные, раскованные, непосредственные, такие неподдельно искренние, такие органичные, пластичные и чуткие… такие… Что это тот редкий случай, когда им легко можно играть вместе с детьми и животными. И они друг друга не переиграют.

* * *

Да для меня это был тот самый нормальный юмор, который вызывает добрые чувства, от которого не всегда смешно, а иногда даже хочется плакать. Чистыми такими детскими слезами, давно-давно забытыми где-то во времени, горячими, искренними невесомыми слезами. Посмеиваясь…

«Ардис»

(Студия звукозаписи)

Там такая есть одна девочка по имени Женя. Ну, принцесса Милисента, как я ее себе представляла, когда еще фильма «31 июня» не было и книжку Пристли в детстве читала на английском языке. Она, эта Женя, сидела напротив меня, за стеклом, во второй половине кабины, слушала запись в наушниках и временами осторожно делала замечания, мол, тут написано «…а следом…», а вы прочли «…и потом…».

Тоненькая, с прозрачным точеным нежным лицом, как на картинах Гейнсборо или, лучше, Хогарта и с глубокой вежливой неяркой, но очень вечной ласковой красотой.

Ах да, так вот «Ардис».

Мои домашние меня упрекают, мол, почему ты не с самого начала начинаешь, а рассказываешь все с середины.

Вообще-то я действительно выпаливаю сначала то, что поразило мое воображение. В «Ардисе» – это Женя, редактор Илья Валентинович, студия звукозаписи и в самой студии – кабина, где есть черная дыра – там исчезает время. То ли оно там ускоряется: несется со свистом и с бешеной скоростью завихривается, то ли ворует его там кто, то ли какой-то филиал бермудского треугольника. Но вот только засядешь записываться, а тебя уже выпихивают в спину, мол, иди уже домой, мы от тебя страшно устали вообще.

– Как, – спрашиваю, – я же только начала? Я еще могу.

А мне говорят, да уже рабочий день закончился, нам домой надо.

Вот такое.

Короче, если сначала, а не с середины: издательство «Ардис» пригласило меня записать диск моих рассказов. Потому что лучше я сама запишу свои рассказы моим в тот момент хрипловатым, простуженным насморочным голосом, чем та чужая тетенька с акадэмычэскым поставлэнным голосом без тени насмешки или иронии в пиратских версиях моих книжек.

И я приехала к ним. Класс! Сначала Илья. Главный редактор. Он в ранней юности был Добрыня Никитич. На коне. Потом замаскировался под обычного москвича, типа, сижу, примус, то да сё. Короче, он притворяется обычным редактором, а как взглянет, как сверкнет глазом ярко-синим из-под брови – опа! – бааа! вы ли это, Добрыня Никитич, раззудись плечо! И есть подозрение, что где-то там, на парковке рядом с издательством, стоит, пофыркивая… Как его? Бурушка? Или Белюшка? Конь.

Потом, там вокруг была молодежь, заносчивая, по-видимому, очень грамотная, ответственная и очень-очень-очень красивая. Где он, генеральный «Ардиса», этих детей набрал, как отбирал – но точно, что не только по уму, но и по красоте. Красивей мальчиков там были только девочки. Ну и синий искристый глаз редактора Новикова. А генеральный, тот вообще – чисто князь Гвидон.

Это оказалась очень, очень, очень интересная работа – записывать книжки голосом. Конечно, с моими комплексами я бы тыщу раз все переписала – но было поздно, и меня деликатно выпроводили под белы рученьки.

Теперь боюсь. Как оно получилось. Как оно записалось… Я бы все переписала. Все переписала бы. Все шесть часов…

День святого Иоанна

И еще про таинственный «Ардис», в котором книги начинают говорить человеческими голосами. И такое иногда они в этом самом «Ардисе» придумывают!..

Вот, говорит мне Илья Валентинович, их главный редактор, мы тут диск с новеллами нероссийских писателей XIX века на русском языке задумали. А давайте-ка, Марианна, вы запишете новеллу Ольги Кобылянской, кому, как не вам. Ну и правда, кому, как не мне: мы же с Ольгой Кобылянской обе из Черновцов. (На этом кому, как не мне заканчивается. Не то чтобы я была фанатом Ольги Юлиановны, ну, скажу честно, иногда меня в ее произведениях угнетает такая тяжелая, настойчивая, угрюмая серьезность. Хотя разве я могу судить вообще? Где Ольга, а кто я…) Илья Валентинович вручил мне распечатанную книжку Кобылянской на русском языке. Но, при этом сказал Илья Валентинович, – тут, видите ли, есть одна трудность. Книга старинная, сделана до реформы, поэтому она с ятями.

А мне, как я уже говорила, так понравилась эта работа – сидеть в студии, бубнить тексты в микрофон и больше ничего не делать, – что я с радостью согласилась.

Не знаю, не знаю, – перечитывала я в отеле рассказы один за другим – все серьезные, все с трагическими сюжетами и финалами, все какие-то как будто под моросящим холодным дождем написанные.

Ну никак я не могла выбрать новеллу: вроде и эта была хороша, поэтична, и та… Уже в машине по дороге в издательство решила, что буду читать «Аристократку» или «Пресвятую Богородицу», но вдруг уже в кабине звукозаписи неожиданно для самой себя раскрыла рассказ «У святого Иоанна» и уверенно начала его читать. И прочла без единой заминки, как потом сказали, очень взволнованно и тепло, как читают хорошо знакомые стихи. Хотя и на тот момент чуть охрипшим на третий день сплошных записей голосом. Объяснить себе, почему я стала читать именно этот рассказ (другие должны были читать известные актеры), я могла только тем, что в рассказе была песня на украинском языке, песня о правде, которую исполнял нищий лирник, и я могла ее озвучить на украинском.

В этом рассказе шла речь о дне святого Иоанна. В церковь идут и едут разные люди: и бедняки, и богачи в бархате, и тут же нищие стоят и просят у входа. И все хотят чудесного облегчения страданий, и просят святого Иоанна, чтобы вылечил хвори, вернул здоровье. И через какое-то время выводят из дверей ослабевших от духоты, вот уже вынесли одного уже ушедшего в мир иной парня, болевшего чахоткой…

А рядом с храмом, прямо на земле лирник сидит, поет о том, как и где правду искать… Старик запыленный одинокий поет, и народу вокруг много, и никто его практически не слушает. И только маленькая девочка прислушивается к словам этого старика и все спрашивает и спрашивает бабушку, что такое правда и где она.

Странный рассказ вы выбрали, вроде как будто и без сюжета – кто-то мне сказал. А у меня, наоборот, крепла уверенность, что выбрала я этот рассказ правильно. Причем умом я понимала, что надо было записывать другой, выигрышней, ярче, а сердце подсказывало – нет, все правильно, все ты правильно сделала.

И потом, когда мне непонятно, я всегда задаю вопросы: себе, окружающим (как правило, они все гораздо умней и образованней меня), а если никто уже не может на вопрос ответить, я задаю его куда-то вверх, в небеса. А поскольку издавна, всю свою долгую жизнь читаю разные знаки, то и мироздание не заставило себя долго ждать.

По дороге в отель купила книг. И, уже уставшая, сонная, открыла одну из них. Просматривала вяло, пролистывала, и вдруг…

Речь шла об изобретении нот.

Это было на рубеже X и XI веков. Один монах, его звали Гвидо, обучал других монахов пению. Ну, если проще говорить, вроде как вел у них, у этих бенедиктинцев, хоровой кружок. И это тогда было очень сложно – попробуй каждому спой его звук, каждому – а там ведь целый хор. И все хотят петь. И, думаю, слух там был не у каждого, а институт кастингов и всяких там конкурсных отборов тогда еще был не так популярен, как сегодня. И он, этот монах, так умаялся бегать от одного певчего к другому и с каждым тянуть его личный звук, что ночью попросил помощи у милосердного Всевышнего. И услышал голос.

– Гвидо, ну ты что? Чего ж проще, – сказал ему голос, – представь, если бы у монахов не было имен, как бы ты называл своих братьев? Брат с карими глазами, брат с черной бородой, брат с курносым носом… и так далее? Да? Так что послушай меня, Гвидо, – дай-ка ты имя каждому звуку, да и все.

– Оооой, спасибо… – пал ниц монах.

– Та ладно, не за что, – ответил голос и замолк.

(Кто-то серьезный и насупленный, который считает себя истинно верующим и воцерковленным, обязательно попеняет мне, что святые, а тем более Сам так никогда не разговаривают. А я им отвечу, а вы слышали? Слышали, как они разговаривают? Разве только в кино, где с небес звучит бас, подправленный эхом из синтезатора хмельного звукорежиссера. Да знаете ли вы, что они потому и святые, и всепрощающие и милосердные, что говорят с каждым так, чтобы их поняли, чтобы их услышали. Разговаривают. А иногда и поют…)

Короче, этот Гвидо Аретинский действительно так и сделал. Он выбрал один из многочисленных монастырских гимнов, где каждая строка на тон выше предыдущей, и каждому звуку дал имя по первому слогу

UTqueant laxis (чтобы слуги твои)

REsonare fibris (голосами своими)

MIra gestorum (смогли воспеть)

FAmuli tuorum (чудные деяния твои),

SOLve polluti (очисти грех)

LAbii reatum (с наших опороченных уст)…

И последняя строчка – я прочла и подскочила как ошпаренная:

Sancte Ioannes.

Что означало – святой Иоанн.

Начертил мой Гвидо четыре линеечки, нарисовал точечками и подписал все эти ноты (что означало на латинском «знаки»). И дело обучения монахов пению пошло быстрей. И уже потом, через четыре или даже пять столетий неудобный первый слог UT заменили на DO, от слова Dominus, что означает Господь.

Но ведь я здесь пишу не о нотах и не о Гвидо из маленького итальянского города. Хотя так он мне стал мил, этот Гвидо, так часто я стала о нем думать, тепло, с симпатией, какой он умница, этот парень, – невысокий, полноватый, с тонзуркой на макушке, в полинявшей, выцветшей на солнце, под ливнями и снегами рясе, подпоясанной свитым из старых веревок канатиком, и представлять, как он, ерзая от радости на холодной каменной монастырской лавке, рисует перышком лесенку нот.

До чего же восхитительные сюрпризы, подсказки и совпадения преподносит мне жизнь!

И тогда, в номере отеля, до меня наконец дошло – что имела в виду Ольга Кобылянская (а может быть, я сама это увидела, ведь недаром же говорят, чем талантливей текст, тем больше смыслов можно в нем увидеть). Лирник-то этот, печально и негромко певший о том, что такое правда и что обязательно надо ее искать, старик, которого услышал по-настоящему только ребенок, – это и был святой Иоанн. Это и был он. И кто смог, кто захотел, тот его и услышал, кто жаждал, тот его и увидел. Кто мечтал, тот его и понял. Кто спрашивал, тот и услышал ответ.

Вечером поздно, одна в моем номере отеля, сидя на широком подоконнике, наблюдая ночную зимнюю заснеженную уставшую Москву, я тихо пела: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, дооооо…» – что практически означало: «Чтобы слуги твои голосами своими смогли воспеть чудные деяния твои. Очисти грех с наших опороченных уст, святой Иоанн»…

Феличита

Встретились в Москве с сестрой Таней. С ней и ее дочкой – моей племянницей – мы пошли поужинать в ресторанчик. Не помню, что мы там ели, но приносили нам быстро, на тарелках было много и аппетитно. Правда, запомнилось другое.

Во-первых, девушки все были хотя и кавказские, но при этом крашеные блондинки, невероятно, не по-столичному, а по-домашнему радушные, приветливые и милые. И они не передвигались, не ходили, не плыли – они бегали, носились и летали. И без конца лучезарно улыбались. И ловили наши взгляды. И по первому вопросительному или растерянному движению глаз бежали спрашивать, что надо.

В центре восседал перед синтезатором музыкант с черными мечтательными глазами, немного скучающий и немного утомленный, каким и должен быть ресторанный музыкант. Я бы не обратила на него внимания, ну, докучал бы он какое-то время громким пением, ну, мы поели бы и ушли, так нет же. Все было как я люблю! Пел он, наоборот, совсем негромко, пел – как он думал, или как он хотел бы – на английском, на французском и, конечно, на итальянском.

Благодаря именно ему я упросила своих девочек остаться и заказать еще что-нибудь и послушать этого симпатичного волоокого афериста. Почему афериста? А вот…

Ну, например, исполнял он «Yesterday». И пел примерно вот так:

Йестэдээээй оотаб сиса азэй

Эйзеэмэленэ эмэмэй

Оу, ай биы ы йестедей

(Так мои дети, когда маленькими были, пели перед зеркалом со щеткой вместо микрофона в руке.)

Милый какой он был, какой же милый… Меджид его звали. Я немедленно поинтересовалась. И пел он эти песни таким негромким голосом и с таким оторопелым лицом. А за дальним угловым столиком расположился один дяденька, с конторским журналом и старыми раритетными бухгалтерскими счетами, сидел, пил чай, такой толстый, и ножки висят под столом, до пола не достают, в шапке и пиджаке сером. Он делал вид, что работает. Но ничего он не работал, не считал на своих счетах, а слушал и кивал головой в такт музыке и плакал. И все официантки подходили к нему, и заглядывали в лицо, и почтительно что-то спрашивали. И он отмахивался бессильно пухлой ручкой: «Уйди, женщина, ничего не понимаешь».

Я со своим неуемным любопытством, конечно, выспросила у одной из девушек, а кто это там сидит и плачет над чайником с зеленым чаем: слезы же текут по его круглому лицу, и он вытирает их белой матерчатой салфеткой, а они опять текут непроизвольно. В чем дело с этим человеком? И девочка ответила, что это хозяин ресторана Азис. По-русски если перевести – Азис Керимович. А певец Меджид – это его троюродный племянник, Азиса Керимовича.

– И почему он так расстраивается, когда племянник поет? – поинтересовалась я, хотя тоже бы расстроилась, если бы мои дети так ужасно артикулировали иностранные тексты песен: «Феличита! Эм-най-най-най-ры, эм-лай-лай-лай-ры, феличита!»

– Зачем расстраивается, дорогая? – мягко возразила девушка. – Он совсем – нэээт, а наоборот, о-чинь ему нравится, о-чинь! – как его троюродный племянник Меджид играет и поет всемирно известные популярные заграничные песни.

Он, этот Азис Керимович, сидит и думает, наверное, что вот, мальчик из глухого дагестанского аула, где воруют людей для выкупа, где не знают даже, что такое пианино, не говоря уже об электронном синтезаторе, где даже и не предполагают, что в мире есть какие-то другие языки, кроме дагестанского, такой мальчик, его троюродный племянник Меджид научился – сам! – играть на этой сложной музыкальной штуке и петь песни людей с других берегов на их иноземных языках. Такой талантливый этот Меджид, совсем как этот ихний заграничный композитор, которого вчера в кино показывали, Моцарт! Вот, Моцарт почти… Выступает мальчик перед людьми сейчас в центре Москвы и поет песню на французском языке: «Томбэ ля нэжэ, тэне-най-най пасы суаааар…»

И все это сделал для Меджида он, Азис Керимович, толстый печальный человек в шапке и сером пиджаке, помог своему племяннику, сыну своего троюродного брата, чтобы воплотил его, Азиса, давнюю мечту… Это мечта такая была с тех пор, как Азис Керимович, когда был молодой и пришел в клуб записаться в самодеятельный ансамбль народных инструментов «Молодость Дагестана» играть на барабанах, но его не взяли за отсутствие чувства ритма.

И вот что он сделал для Меджида – забрал его в Москву («Давай приедешь, Меджид, туда-суда, работать будишь, играть будишь, ладно»). И музыку электронную купил ему, потому что мальчик, еще когда маленький был, подавал надежды. И что потом! Меджид достиг таких высот, что даже родственникам написали в Дагестан, что Меджид теперь выступает в Москве! Поет и сам себе играет.

Не написали, что в ресторане, ну так и что? Зато мирно мальчик живет себе в искусстве, ну, милиция иногда зайдет, спросит, Меджид, давай скажи, ты как, не вносишь ли ты, случайно, свой вклад в нашу криминальную обстановку. А Меджид худенький, нежный, «как цивиток», куда ему, какие правонарушения, он сам всех боится, никуда не ходит, музыка – это для него все. И всё.

Пока мы слушали невнятные песни дагестанского Моцарта и объяснения симпатичных кавказских блондинок, мы заказывали у гостеприимных официанток еще и еще и ели-ели-ели. Так наелись, что я даже тихонько расстегнула брюки, потому что они стали давить мне в талии. А когда надо было уже вставать и уходить, я поняла, что встать не смогу, потому что брюки могут просто съехать с меня на пол и случится конфуз. И дамская комната была далеко, до нее не добежать. И я заметила рядом почти с нашим столом уголок, огороженный ширмой, – для курящих посетителей. Поскольку курящих в ресторане не было и там было пусто, я, придерживая локтями штаны, тройным баскетбольным прыжком заскочила за ширму и спокойно застегнула пуговичку на талии и расползшуюся молнию на брюках и вообще покрутилась и так и этак, поправив и брюки и пригладив везде, со всех сторон кофточку. Но чего я совсем не ожидала, что весь зал при этом будет хохотать и аплодировать, когда я выйду. Оказалось, что ширма, за которой я стояла, хоть и была матовой, но оказалась прозрачной и я невольно устроила за ней теневой театр. Ну и что, подумала я, зато грустный человек в шапке и сером пиджаке перестал унывать над чайником, а весело что-то крикнул и поцеловал горсточку пальцев восхищенно: «Уааа!» И погрозил мне игриво указательным и похлопал в пухлые свои ладошки.

Феличита! Эм-най-най-най-ры, эм-лай-лай-лай-ры, феличита!

Таллин

Почему вдруг Таллин и как я там оказалась?

Пожалуй, начну издалека. Из далека-далёка. Так вот, издалека, из одной северной прибалтийской столицы приехал однажды в Одессу молодой человек. Просто приехал, любитель путешествий и радостных открытий. Звали его Меэйлис Кубитс. Приехал, походил по городу, повертел головой туда-сюда, пооборачивался восхищенно на одесских девушек, подышал морским воздухом, поел, как кормят в Одессе. И что?.. Нет, ну и что?! Да влюбился, конечно. Молодой. Любопытный. В Одессе. Весной. Он что, ненормальный, чтобы не влюбиться при таких обстоятельствах места и времени? Ну, во-первых, как уже было сказано, девушки. Но не только, не только. Потом оперный театр, конечно. Привоз. Приморский бульвар. Дерибасовская. Море… Короче, он влюбился во все. То есть в саму Одессу. И, чувствами переполненный, вернулся в Таллин. Чтобы через короткое время вернуться обратно. Но уже не одному. К делу подошел серьезно: зафрахтовал самолет и привез в Одессу сто своих близких друзей – артистов, журналистов, писателей, музыкантов, бизнесменов, чтобы они тоже влюбились. Вроде как устроил смотрины. Мол, дамы и господа, друзья и родственники, прошу любить и жаловать, это моя любовь. Ну и все эти люди, конечно, тут же втрескались в Одессу по уши. И не только из полного доверия и благодарности Меэйлису за то, что он их пригласил, привез, придумал им программу. Но и еще – они вдруг открыли для себя, эти с первого взгляда холодные северные люди, что, независимо от возраста, они все еще вполне в состоянии не только кем-нибудь увлечься, но и влюбиться навсегда. Что ж, любовь во все времена была заразительна. И если говорить о Меэйлисе – то главное в нем именно любовь. И заразительность. А еще доброжелательность. А еще щедрость. А еще надежность. А еще талант. Прежде всего талант дружбы. А еще, а еще, а еще… И всем этим он мгновенно заражает всех, кто оказывается в поле его внимания. Такой себе вирусоноситель добрых чувств… И дел… Недаром любимое слово Меэйлиса, когда ему что-то очень нравится, – «ДУШЕВНО».

Так вот, на прощальном вечере «Таллин едет в Одессу» он, растроганный и благодарный, пообещал, что ровно через год состоится обратный визит: «Одесса едет в Таллин».

Меэйлис сказал – Меэйлис сделал.

Так в составе одесской делегации в июне 2012-го я и попала в Таллин. И этот рассказ о моей любви. К Таллину.

* * *

Мы с компанией хороших людей ждем в Борисполе начала регистрации на наш таллинский самолет. К нам подсаживается дама, полная, нарядно одетая, в боевой раскраске. Ей явно скучно. Она наклоняется к Л. и, тыркая пальцем в плечо, говорит:

– Слушайте, девушка, вы – чистая цыганка. Типичная цыганка. Вы цыганка, признайтесь, да? Да?

А потом наклоняется через Л. ко мне:

– А вы – ее мама. Вы – цыганкина мама, да? А? Как я угадала?! А?

Потом почти ложится к нам с Л. на колени и, потянувшись шеей и лицом, обращается к Б. Н.:

– А вы – папа.

Б. Н. укоризненно поджимает губы.

– Я-то да! – серьезно отвечает Б.Н. и кивает на меня: – А вот она вообще не из нашего табора.

Дама:

– Да? Хм…

Б. Н. ей, очевидно, нравится и вызывает доверие. Опершись о наши колени, она ему говорит, перекрикивая шум и объявления аэропорта:

– А вы знаете, как я в молодости цыганочку танцевала?! Э? (Показывает руками. Оп! Оп! Чавелла!) Меня цыгане научили. Рядом с нашим домом табор стоял. Мы туда бегали покупать петушков! На палочке таких! Ну, петушков! Из жженого сахара! Только нас мама к ним не пускала! Потому что цыгане воровали.

Я:

– Так это ж наша работа. Что ж вы хотите. Мы вот тоже воруем. Сейчас как раз аэропорт чистим…

Дама резко садится ровненько, испуганно прижимает сумочку плотно к животу, а ногой нащупывает свой чемодан.

Б. Н.:

– Да вы не бойтесь! Мы, цыгане-то, в основном коней воруем.

Дама:

– Да?

Б. Н.:

– Вы что, нам не верите? Не верите?! Да вы посмотрите вокруг! – Б.Н. выбрасывает вперед руку и широко поводит ею по новому международному терминалу F аэропорта Борисполь: – Вы здесь хоть одного коня видите? Видите?

Дама: (растерянно) Не…

Б. Н.:

– Так это ж мы их всех и угнали! И продали. – Показывает на наши сумки: – Во – сумки с деньгами… – И с гордостью: – Мы – потомственные конокрады. – И нам: – Да, ромалы?

Л. и я (хором):

– Да, барон!

И тут звучит объявление, мы все подхватываемся и, гордо задрав головы, пританцовывая, поигрывая плечами, мотая воображаемыми юбками, направляемся гадать и попрошайничать на регистрацию.

* * *

Эстонская пограничница недовольно поджала губы и шваркнула печать в мой паспорт. Ей очень не хотелось пускать меня в свой дом. Очень. Я широко улыбнулась и мысленно пообещала, что не буду пьянствовать, бить посуду, сорить, загрязнять воды акватории, обзывать эстонцев плохими словами. Она брезгливо закатила глаза. Не поверила. Мол, т-т-та… все так говорят, а сами пьянствуют, бьют, засоряют.

* * *

Едем из аэропорта.

– Присттегныттес, пожА-Алусттта, – говорит водитель (руки лорда, одет с иголочки), – у насс сс эт-тым отт-тчен ст-т-т-троко!

Едет 50 километров в час. Вообще все автомобили передвигаются по проезжей части дороги чинно, степенно, вежливо, с реверансами друг другу, как в полонезе на балу.

Мы, похоже, не успеваем в Русский театр Таллина на открытие фестиваля и музыкальную программу Ирины Апексимовой «Одесситка».

– Мы опаздываем, что делать, – пискнула я в спину водителю.

– О’кэй! Нэ волнуйтттес, сссчас мы прытопым! – пообещал водитель, напрягся и наклонился к рулю. Притопил. Едем уже не пятьдесят километров в час, а целых пятьдесят пять! Прямо ветер свисстттыт! Нессссооомссса! Стттрэммытттелно!!!

Чисто «Формула-1». Шумахер за рулем.

* * *

Ирина Апексимова. Очень элегантная, очень музыкальная, очень пластичная. Видимо, кто-то ей намекнул, что у нее красивая спина. На спине восхитительный вырез от и более чем до. На самом деле, ну очень, очень красиво.

Несколько песен актриса спела практически спиной.

* * *

Afterparty. Чаще всего звучащее слово за всю неделю. Сначала Афтерпати после концерта Апексимовой на крыше высокого здания. Лифт не работает. Гости с дробным топотом бегут на фуршет вверх по ступенькам. На крыше холодно, откуда-то появляются яркие мягкие покрывала. Все женщины ходят, сидят, стоят, укутанные в синее и розовое. Как младенцы в роддоме. Рядом с нашим столиком застыл молчаливый, элегантный плотный мужчина в изысканном костюме с бабочкой. И хотя он тоже держит рюмочку с чем-то, но не пьет, а только время от времени нам с Л. сдержанно улыбается. Видимо, артист. Затем поднимает рюмочку, рисуя ею в воздухе маленькую петельку Мёбиуса: «Ваше сторофье!» Мы с Л. тоже поднимаем наши бокалы и тоже улыбаемся. Наш визави удовлетворенно кивает. Через какое-то время он опять поднимает свою рюмочку: «Ваше сторофье!» Мы тоже хватаем со стола наши бокалы и отвечаем тем же. Так, приветливо помахивая друг другу сосудами с разного градуса спиртным, мы молчаливо общаемся. Потом, махнув последний раз бокалами на прощание, мы с Леной снимаем свои яркие одеяла и с компанией едем в отель.

На следующий день выясняется, что наш молчаливый симпатичный собеседник – вице-мэр Таллина.

Ваше здоровье, господин вице-мэр!

* * *

Нас поселили в резиденцию мэрии Таллина. Управляющая всей этой прекрасной усадьбой – Рэт. Прямо как будто из какого-то кино. Вышколенная, умелая, очень вежливая. Как и все эстонцы, с кем мы успели познакомиться, говорит «по-русскому» с неповторимым обаятельным прелестным акцентом.

* * *

Из моей комнаты окно выходит на небольшой разговорчивый фонтанчик. Белые ночи. Цветет и благоухает бледная местная сирень. Поет какой-то сумасшедший, видимо по уши влюбленный соловей. Оттого, что вечером почти не темнеет, кажется, что время остановилось на семи тридцати. Ну, восьми. Пьем чай, тихо разговариваем. В гостиной часы бьют полночь. По старинному деревянному дому начинают шастать духи прежних хозяев. Они кряхтят, охают и стонут, они бренчат ключами, скрипят ступеньками. Они недовольны. Нам показывали их портреты. Суровые скандинавы. Викинги. Бюргеры. Лицеисты. Все серьезные. Не то чтобы у них были скверные характеры, но предчувствия их не обманули. Попробуй быть душевным, когда внезапно приходят вооруженные люди, отнимают у тебя наследное поместье, в котором ты рос, играл в солдатиков, принимал гостей, влюблялся, женился и строил планы на будущее своих детей и внуков. А тебя арестовывают и отправляют на Енисей, убирать снег «весь» © и валить лес.

Рэт за ужином рассказывает, что, когда Эстония объявила реституцию, то есть предложила бывшим хозяевам собственности вступать в право владения своей землей, хозяева этой резиденции не объявились. Где-то затерялись их следы?

Я подымаюсь к себе в комнату под крышей, где могу послушать соловья, где мне приснится, что кто-то взял на себя все мои заботы, что кто-то меня любит больше жизни, кто-то говорит мне: «Ты поспи, а я покараулю… А ты поспи». И снится еще, что мне спокойно за день завтрашний, и папа жив и здоров, и все экзамены на правильные поступки и верную линию жизни сданы на «отлично», и у меня каникулы, и мама купила мне пять книг и новые туфли синего цвета, и завтра утром можно подольше спать, и… Да. Я иду и иду по лестнице вверх, я подымаюсь к себе в комнату под крышей. Падаю в постель, и мне ничего не снится. Засыпаю мгновенно и просыпаюсь через четыре часа, потому что внизу включают фонтанчик и он начинает весело журчать.

* * *

Вечером мы накупили себе разных видов сыра, творога и йогурта. Расставили на столе. Ждали, когда закипит чайник. Мы с М. и Л. в нетерпении ходили вокруг. Ах-ах, какое изобилие эстонских качественных молочных продуктов. Сыр такой и сякой, сырки и творожки, йогурты и прочее неопознанное, сделанное из эстонского молока.

Хотелось мяукать.

* * *

С утра было прохладно и шел мелкий дождик. Все как я люблю. Этот бисерный дождь очень подходит к старинной усадьбе резиденции.

В тот день на территорию приехала съемочная группа. По договору они приезжают каждую пятницу и снимают там безразмерный детективный сериал. Рэт в четверг утром за завтраком рассказала, что ей очень нравятся съемки и очень ей симпатична группа девушек, играющих следователей. Красивые и умные.

– А, я понял! Значит, они не детектив снимают. А фантастику, – заключил московский режиссер Р.

Из-за съемок на первом этаже нам накрывают послеобеденный чай на втором этаже. А мы носы воротим. Привыкли за четыре дня. К хорошему. К очень хорошему. К прекрасному. А тут вот, чай подали на второй этаж… Как-то это… Хм…

Вот мы нахалы, да?

Интересуюсь то ли у продюсера, то ли у режиссера – словом, у единственного сидящего в раскладном кресле:

– А вам не нужен статист, изображающий таинственно исчезнувшую миловидную женщину средних лет?

– Конечччно нужен! Конечччно! Тавайтэ, исчезайтэ! Исчезли? Мотор! Экшн!

Здесь все называют меня «госпожа». И главный по фантастическому детективу так и говорит:

– Конеччччно, касапажа, конечччно, исчэзнытэ уже!

* * *

Девочки, М. и Л., приехали в резиденцию радостные, возбужденные. Они бродили по базарчику рядом с ратушей. Там было весело, интересно, там было превосходно. И Л. не удержалась – купила себе роскошный фетровый цветок. И он удобно поселился на лацкане ее бархатного пиджака.

– И еще сумочка, – опустив глаза, сказала Л.

– Прекрасная, прекрасная сумочка! – хвалит М. …

– Почему ты огорчаешься? – это уже я.

– Алешенька скажет: «О! пятнадцатая!»…

– А на самом деле?! – уточняет М.

– Восемнадцатая, – обреченно вздыхает Л., поглаживая милую розовую, такую незаменимую сумочку на цепочке, так подходящую к цветку, ласково прильнувшему к груди Л.

* * *

Старый Таллин. Мощеная мостовая. Гуляют люди, размеренно. Дети чистенькие, дисциплинированные. Над узкой улицей, ровно по центру мееееедленно летииииит упитанная чайка, старательно пихая крыльями воздух и глядя на меня свысока. Мол, чё стоишь, смотришь? Иди делом займись, понаехали тут. У них даже чайки – дисциплинированные. В Эстонии…

* * *

– А кто вы такие, что живете в гостевой резиденции таллинской мэрии? – спрашивают ревнивые «русские эстонцы». И ехидно добавляют: – А зато там такие комары!

– Нету у нас комаров, – возражаем мы.

– А ничё. Скоро будут, – обещают «русские эстонцы». – Сирень есть?

– Есть.

– Соловей есть?

– Есть.

– Маргаритки есть?

– Есть.

– Значит, комары уже на подходе. На подлете. Скоро будут.

До этого заявления комары летали где-то в других местах. Но в этот вечер в мою комнату явился один, мордатый такой комарище, видимо из старожилов, откормил же рожу на свежей крови гостей таллинской мэрии! То есть ему позвонили, он прилетел разобраться, кто мы такие, что живем в резиденции мэрии. По-хозяйски посновал туда-сюда по комнате, не прячась, в шкаф заглянул, в ванной пошуровал, пошарил в сумочке моей, покричал для виду «з-зыыыы», уселся на карниз, сложив ногу на ногу, посмотрел без особого интереса мои прыжки с газетой, а потом, чё время тянуть, укусил прямо в ладонь. В правую. Прихлопнула его левой. Он гербарием разлегся на укушенной ладони, сытый, глупый, самодовольный. Дернул крылышком, охнул разок и отошел. Ох…

Вот, убила комара. Не в бою, не на охоте, а в домашней остановке… Убила эстонского местного большого немолодого комара… Убила эстонского местного немолодого… Убила эстонского…

А ведь обещала той суровой таможеннице.

* * *

Такие трудные названия на эстонском… такой сложный язык. Кажется, он состоит из звуков те-те-сте-та-то. Красивый такой северный язык. Угро-финская группа. Самая, на мой взгляд, сложная группа языков.

Помню, у меня была подруга Мавра. Она жила в поселке Хуухканмяаки Лахденпохского района. Я год ее адрес учила. А она, дура, взяла да и переехала.

* * *

Восхитительный пикник у искусственного озерца. Расслабились, едим, выпиваем. И вдруг из озерца рожа с красными ушами выныривает:

– Флоп!

Шею морщинистую тянет, смотрит надменно, но с любопытством.

Я (удивленно):

– Ой…

Она (заносчиво):

– Что «ой»?

Я (радостно):

– Ха-ха!!! Красноухая черепаха!!!

Она (надменно):

– Ха-ха, белоухая женщина…

– Ну, ты как тут? – спрашиваю.

– А раасвэ мы на «ты»? – Черепаха фыркнула, медленно проплыла в другой конец пруда и, не попрощавшись, нырнула, оставив на воде аккуратный круг очень правильной формы.

Тут даже черепахи эстонцы…

* * *

Концерт Раймонда Паулса на острове Сааремаа.

Маэстро играет, аккомпанирует, хвалит рояль, говорит, такой звук, такой чистый, такой густой, сильный звук… Латышский Маэстро по-русски хвалит рояль «Эстония». Какая интеллигентность, какая образованность, какая толерантность.

* * *

Старый заросший парк в городе Куресааре на острове. Концерт в летнем театре рядом со старинным замком. Ласковая такая погода. Косое вечернее сквозистое солнце раскрасило сосны в оранжевое и фиолетовое… Прозрачный теплый вечер. А со сцены чарующая музыка Паулса, и мальчик тихо, проникновенно поет:

«Когда… меня… не… будет…»

И каждый в этом огромном театре – и зрители, и фоторепортеры, и птицы, и сосны вокруг, и ветер – все замерли, все слушают и думают: «Когда… меня… не… будет…»

Песня закончилась. И зал сидел в тишине. И где-то зловеще отозвался ворон. Раз, другой. Замолк. Вечный мудрый эстонский ворон.

Когда… меня… не будет…

* * *

Добрая, ироничная Рэт, управляющая гостевой резиденцией мэрии Таллина, говорит:

– О, если бы я была связана с «политтикой», я бы не пережила здесь 16 мэров.

– Необходимость сущесттвованыя обосттряет способностти.

Рэт кивает на портрет за своей спиной на стене:

– Для простого человека нетт никакой разниццы, кто т-там висит-т.

– Свобода для инт-теллектуальных лютэй важнее, чем для тех, кто в шахт-тэ или в полэ.

– Самое любимое блюдо эстонцев – короховый суппчык, а характерное свойсттво личностты – нетороп-пливост и сдравый смысыл.

Б. Н. говорит:

– Скажите, Рэт, а когда у вас президентские выборы?..

– Нэ скорро… А чтто?

– Вы вполне могли бы в них участвовать!..

Мы все, не сговариваясь, хором:

– И выиграть!

Рэт смеется:

– Сделатт вам суппчык?!

* * *

Нам пришлось ежедневно общаться с представителями власти – с мэрами, вице-мэрами, с министрами, депутатами…

Все приходили или приезжали без свиты, без толпы сопровождающих бойких ассистентов или секретарей, спичрайтеров или имиджмейкеров, тем более без охраны, часто сами за рулем или пешком. Вице-спикер парламента Эстонии Лайне Рандъярв, бывшая министр культуры, пришла на встречу под руку со своей элегантной мамой, была весела, сидела со всеми за столом, шутила, пела, даже сыграла на фортепиано что-то изысканное и мелодичное из эстонских композиторов. Сыграла профессионально, легко и чувственно. Просто так вышла к эстраде, села за фортепиано и сыграла, вне программы, от избытка добрых к нам чувств.

А в аэропорту Меэйлис – наш добрый друг и хозяин – говорит:

– Познакомься!..

Девушка стройная, в джинсах и яркой курточке, очень симпатичная брюнеточка. Уверенное крепкое рукопожатие.

– Министр экологии, – говорит Меэйлис.

Она подкатила свой огромный чемодан к стойке регистрации, легко подняла его, опустила на весы и почти вприпрыжку побежала на посадку. Министр экологии Эстонии.

Кстати, в этом году Таллин по чистоте воздуха признан первым городом Европы.

Плюс чистота на улицах – садись, сиди, ложись, лежи, отдыхай. Почти все время шли дожди, но мои сандалии новые остались чистыми абсолютно, чуть стерлась кожа от прогулок по брусчатке.

* * *

Часто у меня бывает так, будто я стою сбоку, с краешку, как будто меня здесь нет. И я смотрю собачьими глазами на эту жизнь со стороны. И сама становлюсь прозрачной, и меня никто не видит. Я делаюсь абсолютно невидимой, и люди проходят сквозь меня, не замечая.

Что я тут делаю? – такое иногда возникает ощущение. И я стараюсь уйти, убежать, спрятаться и уже где-нибудь в норе полностью отдаться страданиям и слезам, что я здесь чужая и никому не нужна. Это очень страшно, это очень больно, когда сквозь тебя проходят.

А вот на базарчике рядом с таллинской ратушей я вдруг почувствовала себя живой, радостной, вдруг поняла, что я тут делаю, почувствовала себя частью этого доброго и веселого карнавала. Шляпки мерила, к сувенирам приценивалась, с продавщицами разговаривала, под музыку пританцовывала. И вдруг стала замечать людей прозрачных, с остановившимися лицами «что-я-тут-делаю», людей, сквозь которых проходят как сквозь туман. Людей, чье время рассеивается у меня на глазах и уходит, уходит. Смотрела им прямо в глаза, отвлекала прикосновением легким к плечу или локтю, будила, приводила в чувство… И на их вопрос «Что мы тут делаем?» отвечала четко, прямо и ясно:

– Радуемся!..

А они говорили, скукожив мордочки:

– Хм… Марципаны… Да разве это полезно? Для печени там, для кожи там, для сосудов там… Разве это полезно? Для организма?

Да, отвечала, полезно.

Марципаны. Веселые лакомства ручной работы. Для чего они? А ни для чего, так, исключительно для радости, чтобы минуту или две поудивляться жизни. Марципан. Штучка такая забавная, про детство. Из детства. Для детства. Пингвин. Машинка. Сердечко. Зайчик. Хочешь – ешь, хочешь – играешь, хочешь – любуешься. И то, и другое, и третье – чистое наслаждение. Бесцельное, ребячье, очень-очень полезное…

* * *

Времени было мало. Мы попросили у организаторов полчаса, забежали в «Viru», гигантский торговый центр, и за семь минут купили мне дивные синие, к концертному платью, маленькие, ну прямо как игрушечные, туфельки.

Водитель, увидев нас, не поверил своим глазам:

– Эээээ… Купппылы?

– Да.

– Эээээ… Туфлы?!

– Да-да…

Водитель долго молчал, но напряженная спина красноречиво говорила о том, что он озадачен. А потом все-таки не выдержал. И на светофоре, пока стояли, повернулся к нам всем корпусом и уточнил:

– А мерылы?! Туфлы? Или так-к-к купылы?

* * *

Опять афтерпати. Уже после концерта, в котором участвовала сама. Афтерпати в армянском ресторане. Хозяин – Миша. Его в ресторане нет, но повсюду чувствуется его присутствие: в домашней атмосфере, в поведении официантов – дружеском, как будто знают тебя сто лет и ты наконец пришел, в блюдах армянской кухни, приготовленных по-домашнему, в запахах чистоты и уюта.

– Ты хочешь покушать этот вкусный баклажан? Хочешь? – Тебе приветливо заглядывают в глаза. – Покушай, только возьми зелень – стой, стой, вот, зелень, а теперь кусай… Ну?! Вкусно?! А?! Давай, кушай-кушай хорошо.

Миша, Миша. Он нанимает повара и в начале испытательного срока взвешивает его. Через два месяца, когда оканчивается испытательный срок, когда вроде бы понятно, что повар старался и справлялся со своей работой, он, этот повар, просит надбавки к зарплате. Миша ставит повара на весы. За испытательный срок, за те два месяца повар поправился на 12 килограммов… Надбавки не будет. Это мои 12 килограммов – разводит руками Миша.

Последний вечер в Таллине. Естественно, афтерпати. Одесситы в армянском ресторане.

Вдруг кто-то из наших туристов, уже во хмелю, залез на эстраду, вырвал в непродолжительной схватке с музыкантами микрофон и заголосил:

– Мурка! Ты мой Мурёоооночик!!!

Ай-ай-ай… Мы переглядываемся. Как-то неловко.

Вдруг ясный, четкий, поставленный голос известного, любимого всеми артиста Р. К. Голос прорезает шум гостей и громкое фальшивое «Оц-тоц!», и мы слышим:

– КАВАРАДОССИ ДАВАЙ!!!

* * *

Экскурсия. Наш гид Самуил, профессор кафедры истории Таллинского университета, тягает нас по булыжным мостовым и поет осанну своему городу. Слушать его – наслаждение. Мы трусим за ним с детским любопытством по старому городу, благополучно пережившему столетия и сохранившемуся вопреки времени. Он заставляет нас задирать головы на крыши и флюгера, приседать и рассматривать как под микроскопом фрагменты средневековой мостовой.

Мы подымались вверх по узким улицам и спускались под старые мосты, касались древних стен храмов, которые и по сей день охраняются тенями монахов-доминиканцев, убиенных представителями папы римского. Мы слушали пряные, настоянные на времени истории и легенды о героях и королях, о легкомысленных прожигателях жизни и богобоязненных целомудренных девицах, о том, как, кто, для чего, и для кого, и в честь кого строил эти соборы, храмы, башни, целые улицы. Самуил рассказывал о них всех в таких подробностях, с таким уважением и в то же время с мягкой доброй иронией, как будто кого-то из них знал лично, как будто был тогда там, кому-то в толпе таких же, как он, горожан кланялся при встрече, кем-то любовался и не мог отвести глаз, кого-то даже похлопывал по плечу и поднимал с ним рюмочку за долгое существование гильдий и братств, – рассказывал с таким жаром, как будто сам состоял в них.

А после экскурсии Самуил повел нас в ресторанчик, и там мы ели драники с соленым лососем и чесночным соусом. Чесночного соуса было много. Мы его ели с лососем, с драниками, с черным хлебом, с белыми булочками…

Хороши же мы были в выделенном нам той же мэрией «лексусе», когда по-драконьи дышали на интеллигентного нашего водителя чесноком и рыбой.

Вкусно было. И очень весело сидеть в компании Самуила, его жены и в компании одесситов, которые продолжали и продолжали задавать Самуилу вопросы.

* * *

Думаю, мы – эта наша компания: М., В., Л., А., Б. Н. и я, мы, прожившие неделю в жестком ритме вместе, в одном доме, теперь после поездки в Таллин запросто могли бы попроситься на необитаемый остров, например, играть в последнего героя. И выиграли бы! А чё? Я знаю, что если будет конкурс на «съесть толстых серых червяков с черными глазами», то мы все разделим этих червяков поровну, нет, В., и Б. Н., и А. возьмут себе больше, чтобы мы, девочки, поменьше мучились. И мы все, глядя друг на друга, мужественно сожрем эту пакость.

А если будет конкурс на красоту, то М. со своим безупречным вкусом выберет туфли, наряд, посоветует прическу, Б. Н. придумает веселые слова для выхода, я отрежиссирую этот выход, А. сыграет Караманова так, что дух у всех перехватит. Л. будет горячо поддерживать, угощать, поить водой (запросто отдаст свою, ну на нашем же острове наверняка будет мало пресной воды). Да, Л. будет очень сопереживать и активно помогать всем, носить костюмы, следить за порядком, а перед самым выходом претендента на мисс или мистера Острова, выдвинутого от нашей сплоченной группы, она, то есть наша Л., придумает что-то такое, чего ни у кого и никогда не было. А наш В. все это талантливо снимет на свою камеру, поставив ее на штатив, который мы чуть не потеряли, но потом оказалось, что мы забыли его в армянском ресторане. Хоть не были пьяные, а просто устали и потеряли бдительность. (А что, вот недавно премьер-министр Англии ребенка в пабе забыл. И тоже вернули, слава богу.)

Ну а потом, чем черт не шутит, мы уже потренируемся вместе – и в космос. А пока поездим по нашей планете.

«Жииииизнь – кибитка кочеваааая. Песня вдаль несет…»

* * *

В самолете мы с Л. опять были очень заняты – мы боялись. После бесконечных полутора часов заячьего страха мы наконец приземлились в Борисполе: жара, суета, горластые болельщики «Евро-2012». А мы расслабленные, мы спокойные, мы еще в куртках и свитерах, мы из Таллина.

Я попрощалась со всеми нашими, заторопилась и тут же села в автобус, идущий на железнодорожный вокзал. И вот я еще в вежливом Таллине, я еще не отвыкла, а меня уже пихают, рядом со мной бухается большой рыжий швед-болельщик. Очень большой и очень рыжий. Нет, я к рыжим с большой симпатией, но он же сел мне на колени! Он сел, расставил внаглую свои обтянутые ярко-клетчатыми шортами ноги, навалился мне на плечо и захрапел. От него пахло сладкими амбровыми духами и водкой. Сильно, одуряюще. Как в рекламе – «аромат соблазна, который сводит с ума». Да, этот запах меня сводил с ума, да, у меня был соблазн – врезать рыжему по шее, выпихнуть его из автобуса. Я не поддалась соблазну – я просто разревелась. Слезы неконтролируемо текли по моему лицу. Диссонанс! Я-то душой была еще в прохладном Таллине, а тут на моем плече жарко по-хозяйски дрыхла косматая огненная голова. Рыжий поднял башку и спросил по-английски:

– Ты плачешь, потому что Украина проиграла англичанам?

– No.

– Ты плачешь, потому что я – рыжий?

– No.

– А почему ты плачешь?

– Я плачу, потому что мне тесно, неудобно, жарко. И ты занял слишком много места.

Швед заерзал и сделал вид, что подвинулся.

Автобус тронулся, я продолжала лить слезы. Меня ужасно раздражали всякие мелочи – скрежет старого автобуса, жара, сквозняк, хихиканье юных дурочек с подвыпившими мальчиками в футболках «Дякую Боже, що я не москаль». Говорят, если человека раздражают мелочи, у него тут же начинаются крупные проблемы.

Уже на вокзале я обрушилась на милиционера, почему он грубит, хамит и воротит морду в центре Европы практически. Потом отмахнулась от молодого попрошайки, крепкого, наглого, с полным набором рук, ног, глаз и прочего. Потом спросила у проводницы, почему не убран вагон, почему она так неряшливо одета – ведь столица же, ведь чемпионат же. И почему в вагоне такая жара. Ведь лето же! Ведь XXI век же! Почему в Эстонии могут, кричала я, обычные эстонские проводницы, нарядные, вежливые, а у нас – нет?! Выйдя из вагона и сев в машину, наорала на своих, которые меня встречали. Когда есть ограничение скорости, орала я, надо сбавлять скорость! Почему в Эстонии сбавляют, а мы – нет?! Почему в Эстонии соблюдают законы, а мы нет? Почему?!

Почему всё?

* * *

В последний наш вечер в Эстонии мы ехали вдоль моря. Оно, это эстонское море, такое же спокойное, неторопливое, как и жители побережья. Мы видели, как оно спокойно, доверчиво дышит и укладывается спать на ночь, мягко укачивая большие лайнеры, рыболовецкие суда, маленькие лодки…

Так же обстоятельно и не спеша в море опускалось исполинское солнце, багряное, мрачноватое, уставшее…

– Закат, госсспода! Закат! – объявил известный эстонский режиссер Э. Т. – Исполняется специально для наших гостей из солнечной Одессы! На добрую память. На долгую и верную дружбу!

Солнце долго пыхтело, умащивалось, копошилось, переваливалось то на бок, то на спину, недовольно колыхалось в воде и, наконец, мягко выдохнуло теплым и утонуло.

Солнце исчезло, но темней не стало. Началась выходная партия Белой Ночи. Исполнялась она тоже исключительно для тех, кто прощался с Эстонией. На добрую память. На долгую верную дружбу…

* * *

В процессе написания этттой главы мой компютттэр научился автоматттычески утраываттт букву «т» во фтором, трэтттьем и заключитттелном слоге слова. А так же приглушаттт свонкийэ согласныйэ свуки…

Попутчики

Помню, мы ехали…

…из Черкасской области от одного деда к другому, в Одессу. И я была безумно счастлива – лето, каникулы, меня везут одну, Танька у бабушки осталась в Черкасской области, впереди Одесса, дед, Илюшка и его девушки, театры, прогулки, зоопарк, где знакомая лама, похожая на Берту, бабушкину сестру, море.

И вот мы сделали пересадку в Вапнярке, там мы были два часа, в этой Вапнярке, пыльный, жаркий городок, но в нем был просто восхитительный книжный магазин, и я бегала по нему как ненормальная, мне было 11 лет. И я хватала книги и ныла: купи-и-и-и, купи-и-и… И мне покупали без ограничений все, что я хватала. И еще что-то, о чем я еще не знала, что это тоже хорошие книги. И потом продавщица, увидев такую страсть в моих глазах, вытащила из ящика своего стола еще книги, отложенные. И одна из них была «Дневник Анны Франк». Но мама сказала, что она купит эту книгу, но на потом. Не на сейчас. Тогда, я помню, купили сказки Биссета, книгу из какой-то серии «Непознаваемое, загадочное». Ой, какая это была книга! Лингвострановедческий словарь «Британия», огромную редкость, и еще много хорошего, не помню что.

Когда мы сели в поезд, я все книги собрала к себе на колени. И потом я стала клянчить у мамы свои очки, у меня их отбирали, потому что ограничивали чтение, ко всему я должна была пройти обследование у профессора Кальфы в Одессе. Покопалась в новых книгах, порассматривала, полистала. А напротив на деревянное сиденье из мелких реек подсел к нам сухопарый седой интеллигентный человек, молчаливый. Он из-за газеты наблюдал, с каким бешеным аппетитом я рассматриваю книжки, просто наслаждался. Очки мне дали. И я стала присматриваться к Анне Франк, посмотрела фотографии… И наконец после долгих колебаний мама решила, что уже наступило ПОТОМ. Мне уже можно ее читать? И тогда этот дядечка улыбнулся и сказал:

– ВАМ уже можно читать все!

И мама не возразила. И я тогда улеглась на сиденье, а он подложил мне под голову свой элегантный серый пиджак. И я читала. К слову, начала читать советской пионеркой, а закончила читать – настоящей дедушкиной еврейской внучкой. Я все разгадала и почувствовала просто за те пять-шесть часов, что мы ехали. И очень стеснялась плакать. И этот дядечка видел. И на остановке он вышел и принес мне такую палочку, на которую были привязаны гроздья черешни, початок черешневый. Я почти ее не ела, эту черешню, так было мне горько и совершенно непонятно. Мне непонятно сейчас еще больше…

Двое

Вхожу в купе. Пара, такая странная, какая-то несовпадающая. То есть, когда муж и жена, когда люди давно вместе, видно их общее спокойное поле… А тут другое – между ними тревога, искры. Он похож на отсидевшего бывшего интеллигента. Довольно потрепанный, моего возраста, но сер лицом. Она – бойкая фальшивая блондинка, с лицом обиженной продавщицы.

Когда он открывает пластиковую коробку с заботливо уложенными бутербродами, открывает термос с кофе, блондинка заявляет, практически декламирует, закатывая глаза:

– Даже не доставай. Я это ни есть! ни пить! не буууду.

Он послушно прячет коробку в сумку и начинает жевать жареные отбивные и вареные яйца, которые она уверенно выложила перед ним из своего пакета.

Затем она выходит куда-то, и он воровато шепчет в телефон:

– Ну, я поехал. Закрывайтесь там. Буду звонить. Не волнуйся, я скоро приеду. Целую. Да. Хорошо. Целую. Да. Целую.

Входит блондинка. Смотрит на него с подозрением. Достает мобильный, набирает номер и громко, уверенно, строго:

– На английском был? Ага… На тренировку идешь? Умгууу… так, ну, слушайся бабушку. – Потом долго молчит, слушает. Из телефона – детский голос с просительными интонациями. Она отвечает: – Можно, но недолго. Кто тебя встретит? Бабушка так далеко ехать не может, ты что, не понимаешь? Чтобы к семи часам вечера был дома, понял?

Они вежливо попросили меня выйти, переоделись. Когда я вошла, они молча лежали на своих полках. Ничего не делали. Молча лежали и думали каждый о своем.

В Киеве вышли. Она впереди, по перрону, красиво идет, ноги длиннющие, слегка покачивая бедрами. Потрепанный следом с багажом, суетливо.

Все в их жизни можно угадать или додумать. Вся их жизнь за несколько часов от Брянска до Киева. Их тайна, их ложь, вранье – семьям, друг другу – все как на ладони.

Лянка

Прекрасная румяная молдаванка Ляна-Ленуца ехала из Москвы, куда возила «яблъаки симиреньк». То есть яблоки Семеренко.

Молодежь в молдавских селах уже совсем не говорит по-русски. Так только, чуть-чуть.

Говорит Ляна:

– Жёльтинькии-жёльтинькии. Так брали гарашо, – напевно-нежно звонко рассказывает Ляна. – Жёльтинькии-жёльтинькии!

– Как же желтенькие, Ляна, что ты обманываешь? Симиренко же зеленые. Всегда зеленые.

– Ээээ, нееет, – качает пальчиком Ляна, – у наз ы жёльтинькии, патамужта яблъака долъго сиделъа на дерево. А патом я ставилъа их на темная место. Такая подвал ы… как дом ы, белила стеньк, чиста – там яблъака сидеееелъа, ждаааалъа. Вот ехала в Москве, всё чиста прадала.

– Так вот стояла на рынке и продавала?

– Ну! Три узбеки пришел, яблака куууушал, денги даваал и забрал все. Или танжик. Ни знаю. Ну такая… Эта… А! спомнила – китаиц!

Соседи

Не очень я любила в детстве учителей. Вернее, не то чтобы не любила, скорее, боялась. А если что действительно не любила – так это химию. И вот, когда я еще ехала на вокзал, то думала вслух, хоть бы какая-нибудь учительница со мной в купе не оказалась. Со стажем. Хоть бы не учительница. Допросилась. В купе сидела строгая дама. Учительница. Мало того – учительница химии. Которая ехала в Киев, а из Киева должна была лететь в Австрию к своему сыну, который там работает великим ученым. Именно так она сказала, эта учительница химии по фамилии Оса. И ее муж ехал тоже. По фамилии Ос. Так они представились. Она: Имя Отчество Оса. Он: Имя Отчество Ос.

Я помаялась чуть-чуть. Ну и сразу спросила. Обычно я спрашиваю все, что мне непонятно, сразу – а чего мучиться, голову ломать.

– А почему, – спросила я, – вы – Ос, а супруга ваша Оса? Вы, – поразмыслила я и добавила, – из Литвы?

У меня друзья там в Шяуляе живут, и у них фамилии тоже меняются в зависимости от пола и матримониального статуса, замужем, например, женщина или девица. Думаю, может, эти химики, родители великого ученого (тоже, по-видимому, по фамилии Ос), как-то замысловато перевели свою литовскую или какую там фамилию и так себя называют, следуя традициям своих литовских предков.

– Нет, – строго прервал мои размышления Ос, – просто если вы учились в школе, то должны знать, что есть женский и мужской род, поэтому моя супруга Оса, а я, поскольку мужчина, – Ос, – так сказал Ос и поджал губы.

Я пристально смотрела ему в лицо, пытаясь угадать, шутит ли он, и ждала, что вот жена его сейчас как прыснет, как рассмеется!

И жена его, Оса… Нет, она не прыснула, не засмеялась… Она кивнула.

«Оооо… – подумала я, – Оооо… О, сколько нам открытий чудных…»

Хорошо, что ехали ночью. Хорошо, что Осы выходили в Киеве. Хорошо.

А еще – интеллигентный такой с нами ехал и юный. Эколог по профессии. Какой-то потерянный. Одинокий. И носки разные. Один черный, другой темно-серый. Точно, одинокий. Молчал-молчал в задумчивости и говорит вдруг человеческим голосом, указывая в окно, вот посмотрите, раньше вдоль железной дороги росли полевые цветы. Росли-росли, кивает эколог головой, а люди их срывали, срывали. И потом еще эти тяжелые металлы на железной дороге… И все цветы исчезли. Потому что нельзя, понимаете, нельзя срывать цветы?! Он прямо взрыднул и посмотрел на меня.

А я на него тоже смотрю, на этого милого, немного чокнутого эколога в разных носках, и вспоминаю, что вот мы как-то стояли все во дворе и тоже говорили о цветах. То же самое говорили. И мама вдруг:

– Нас, подготовительную группу детского сада, водили на прогулки. Это было в Уфе. Но я, – призналась мама, – все время срывала колокольчики. Такие синенькие, нежные, с хрупкой головкой на тонкой ножке. А сейчас их нет. Я давно их не вижу.

И мы все посмотрели на маму хмуро и с осуждением. Как будто это именно она в детстве уничтожила все плантации колокольчиков на планете, засорила реки и проковыряла в атмосфере озоновую дыру. И не знаю, как дальше после этого признания сложились бы наши с мамой отношения, если бы вдруг Линка радостно не закричала откуда-то из-за деревьев:

– Ой, вот он! Колокольчик! Ее-есть!

И мы хором, не сговариваясь, крикнули:

– НЕ СРЫВАЙ!!!

Настоящий полковник

Входит в купе дядька в старом камуфляжном бушлате, с широченными плечами, как будто специально вытесанными природой или физической работой под погоны.

– Здравия желаю. Полковник Васильев! – командным голосом заявляет он и добавляет: – Еду в Брянск.

– Рядовой Гончарова, – вякнула я. – Еду в Черновцы.

– Ну молодец, – похвалил полковник Васильев, как будто разрешил ехать дальше. – В гости ездила? В Москву?

– Нет, – ответила я, чуть не брякнув «никак нет, ваш блгрдие!».

– Работала? – продолжал допрос полковник.

Имея в виду мою работу в студии звукозаписи «Ардис», я кивнула.

– Хорошо, что работала. Хохлушки, они… Ты ж хохлушка?

– Эээм…

– Я ж вижу, что хохлушка. Хохлушки, они… они очень трудолюбивые. И такие заводные, шустрые. А где работала? В магазине?

– Эм… Ам… – поерзала я и, решив не объясняться, согласилась, чтоб отстал: – Да.

– В каком? В супермаркете? – додумывал за меня полковник. – В каком отделе?

– В… в… отделе детского питания, – мигом придумала я, и фантазия стала подсказывать мне судьбу женщины из Западной Украины, которая работает в Москве, в супермаркете, в отделе детского питания среди баночек с розовощекими младенчиками, среди ярких коробок, одетая в бордовый специальный фартук и такого же цвета пилотку… А сейчас вот едет в отпуск. К семье. Ненадолго.

– А звать тя как? – поинтересовался полковник.

– Ма… Маша.

– А меня Васильев.

Тут он быстро встал, вышел и через минуту вернулся с двумя стаканами чаю. Я смутилась:

– Ну что вы… Ну зачем же… Не нужно было… Я сама могла…

– Сидииии! Сама она могла, – по-доброму ворчит полковник, – ты, Маша, ж весь день на ногах. Бедная. Давай вон, пряник ешь тульский с корицей, давай-давай.

И так хорошо мы посидели до Брянска, посплетничали. Полковник про семью рассказал, про любимую внучку – просто остановиться не мог, столько про нее рассказывал:

– Она грит, деда, пошли в магазин. А я ей грю – слушаюсь! Чего, грю, пожелаете, мой генерал! А она смеется, заливается, говорит, ну ты, деда, прямо клоун какой-то.

А вот у нас один прапорщик в отставке, – продолжает полковник, колотя ложкой в стакане с чаем, – ходит по Брянску с кабаном на веревке. Вроде как люди с собаками гуляют, а этот с кабаном. Идут медленно, важно. Кабан – здоррровый, как мамонт. И такой этот кабан, знаешь, значительный, величавый, как будто на трибуну идет слова говорить. Я так заинтересовался, говорю ему: «Рябинин, – говорю, – куда ты все со своим кабаном ходишь?» – спрашую ево, значть, Рябинина, значть, – полковник отхлебнул чаю, – а он… Чо-т так засмущался, ну как барышня все одно. И говорит шепотом чего-то… А я ж артиллерист, Маша, ты ж не знала, а я артиллерист, слышу ж плохо, переспрашую: «Чево?» И этот Рябинин опять шепотом. Я ему, мол, говори, грю ему, громко! И он как по команде, но так конфузливо: «Свататься ходим, товарищ полковник! До свиней! А оплату берем поросёнками».

Видала, Маша? Ничё не делает. Нигде не работает. Токо кабана водит туда-сюда. На эти… Сказал бы, дак ты ж…

Выходил, попрощался, честь отдал, сказал:

– Ну, отдыхай, Маша, отдыхай.

И мучает меня совесть, что наврала я невольно. Такому хорошему человеку наврала. Настоящий полковник.

Дагмара

И она говорит, вся в слезах:

– Отца похоронила, мужа похоронила, пил, а сын… – Тут она бессильно махнула рукой. – Работу потеряла. Я же ветврач! Ветврач! Сфабриковали все! Судимость условная… Выплатила полностью. Вот, езжу теперь проводником. Все смены беру, без выходных работаю – долги отдавать, зубы надо сделать, за младшего сына кредит… Дочь тянет из меня и тянет. Не знаю, когда смогу отдохнуть, когда… Меня бывшие однокурсники не узнают. Одна встретила, говорит, Дагмара, как ты постарела, Дагмара, и кто бы подумал, что ты, полковничья дочь, будешь проводником ездить, чай подавать, с веником да шваброй по вагонам бегать. Да, конечно. И никто не думал. Мой отец знаете, кто был? Ого! Он и правда был полковник! Нет, ну честно! Строгий до ужаса, жесткий, упрямый как танк, он только из-под бровей мог посмотреть косо, и все. Мать все время молчала. Подавала на стол и молчала. Я на танцах ни разу не была. Ни разу в своей жизни! Если опаздывала с прогулки на пять минут – потом месяц никуда выйти было нельзя, туфли в сейф запирал и работу давал тяжелую. Попробуй не сделай. Нет, он не бил, нет. Он только смотрел. И все. А жили мы, конечно, шикарно. Мы же в Крыму жили. В татарском доме. Почему в татарском? Так мой отец же татар из Крыма выселял. Я ж говорила, что он полковник? Как чего… нет, не танковых войск. Это вы неправильно поняли. КГБ полковник. Ага. Так он и выселял, да. Ну как не сам? Он, как бы это, решал, кого выселять. Приказ получит из Москвы и смотрит, кто еще остался. И сначала разрешали им брать что-то с собой: давали пару часов на сборы, они что могли, то забирали. А потом сразу выселяли – солдаты приходили и гнали в чем есть – в тапочках, в домашней одежде, без ничего, даже поесть взять не давали времени, с детьми, стариками – выгоняли, даже прикладами, если сопротивлялись, загоняли в грузовики и увозили. А нас, значит, отца с мамой и сестру (я уже потом родилась) как раз в татарский дом и поселили. Такая красота – ковры повсюду, столько всего, посуда шикарная. Там, видно, девушка была в той татарской семье, а то и не одна, столько приданого было накоплено всякого, я до сих пор пользуюсь. Чего? Не, не вернулись, нет. Сгинули, наверное, в Сибири, они ж теплолюбивые, татары. Ну и потом, тиф свирепствовал в те годы. Могли просто не доехать в теплушках до поселения. А дом был богатый. Вот – колечко ношу, видите? О! Старинное колечко, очень старинное, видно, что ручная работа. Буквы эти такие тут татарские, вот, видите? Как? Вязью? А, наверное, вязью татарской. И другие есть у меня. Это колечко попроще, я его всегда ношу. А есть другие, еще лучше. Тоже из того приданого. Из татарского дома. Но я их не продаю, берегу. Может, для внучки будет. Не знаю когда.

Да. Ну ладно, девочки… Чай-кофе? Пиво есть. Только чшшш! Сама подторговываю. Долги! Столько долгов. Столько долгов. Ну жизнь, что за жизнь! Ну за что мне, а? Мужа похоронила, отца, сын – вообще…

Ночная котлета

Они вломились в купе и, чтобы не терять времени, сразу сели покушать. Вжик, вжик, вжик – три сумки были мгновенно раскрыты, и из каждой из них появилось по увесистому пластиковому контейнеру. В одном были овощи, в другом хлеб, а третьем, плотно утрамбованном, – что-то мясное. Она выуживала вилочкой то ломтик сала, то колбасы, то котлетку. И медленно, вдумчиво, с любовью ела. И совала мужу:

– Будешь этот кусочек.

Причем это не вопросом. Это приказом.

– Э эагу уэ!!! – возражал муж с набитым ртом.

– Скушай, я тебе говорю, кусочек! – командовала. – Пропадет. Оно не доживет до утра. Оно же задохнется в этой коробке, в пластике, до утра.

– Ничего не задохнется. Ты не закрывай. Пусть оно дышит. Остальное съедим утром.

– Хорошо, – согласилась она, – съедим остальное утром. Надо же будет утром тоже покушать. А то что же мы будем кушать утром?

И она не закрыла. И оно стало дышать.

Оно так дышало, просто ужас.

В вагоне выключили верхний свет. Вот эти наши местные поезда! Прямо как в пионерском лагере. Десять часов. Отбой. Хочешь не хочешь, ложись.

Я не хотела, но легла. Лежу. А контейнер дышит. Жареным. Да еще с чесноком. Я этот запах не переношу. Я не могу, когда дышат жареным, да еще с чесноком. Она напротив:

– Ухр-р-р-р-р, хр-р-р…

Ее муж сверху:

– Хр-р-р-ахр-р-р…

На столе – пластиковая коробка. Там – которое не должно задохнуться. Его съедят утром. Оно пахнет. Оно пахнет жареным. Жареным-пережареным. Пахнет и пахнет. Да еще с чесноком. Как ни повернись, как ни ляг, – пахнет.

Я прикрыла глаза. «Завтра у меня такой тяжелый день, – думала я. – Нет, не высплюсь. Потому что оно – это ужасное – дышит…»

Из контейнера вдруг послышалась какая-то возня, раздалось чье-то кряхтенье. В тусклом свете показалась одна маленькая мультяшная ручка, вторая, потом, ловко подтянувшись и перекинув ногу через бортик, из контейнера вылезла Котлета. Она постояла на столе, покачиваясь в такт поезда, и села на край, свесив ножки. Затем, закинув ногу на ногу, обратилась ко мне:

– Ты посмотри на них. Как тебе нравятся эти двое? – мотнула Котлета рукой себе за спину. – Им выходить в шесть утра, а они еще планируют покушать. На рассвете. Мясо. Видала? А? Жареное. А? С чесноком.

Я молчала.

– Чё не спишь? – участливо спросила Котлета.

– Тут поспишь… – вздохнула я, – завтра такой день… Столько всего… А тут… Пахнет.

– Она волнуется, я вас умоляю… – закатила глаза Котлета. – Если размышлять логично, то волноваться нужно мне. Завтра меня съедят.

– Не факт, – пробурчала я.

– Да! – согласилась Котлета. – Да, я уже буду не так свежа. Не так молода, – с пафосом и некоторой грустью продолжала она, – но что остается? Ты видела эту фигуру? Ты видела этот аппетит? Она меня точно съест. Проглотит и не подавится. Экая прорва.

– Конечно съест. Для себя же готовила!

– М-да-а-а-а. Не о том я мечтала, – покачивая ножкой, вздохнула Котлета. – Вот, помню, еще в кулинарии… – Котлета помолчала минуту. – За мной ухаживал один… Люля-кебаб его была фамилия. Из восточной кухни. Красавец! Горячий такой…

– Постой-постой, какая еще кулинария? Так ты что? Ты… ты полуфабрикат?!

– Ну и что? – возмутилась Котлета. – А если и полуфабрикат? Я что, и понравиться уже никому не могу? Да ты знаешь, как я пою?! Мы с пацанами знакомыми, с двумя, – Котлета кивнула рукой за окно, – знаешь, как пели? «Течет река Во-о-о-олга… А мне семнадцать лет», – тихо, тоненько завыла Котлета.

– А те двое – кто?

– Ну… один, он из бифштексов вроде. А второй – тот шницель. Точно шницель. Или лангет? Не помню. Но вроде из породистых… «Я не грущу-у-у-у а той весне было-о-о-ой. Взамен иёо-о-о-о тва-а-а-ая любовь са мной. Издалека-а-а-а до-о-о-олго…» – фальшиво и мечтательно скулила Котлета. – Ах, лангет-лангет, где же ты сейчас, лангет? Почему ты не скрасишь мои последние часы, лангет? А пойдем покурим?

– Я не курю.

– Так и я не курю. Просто вынеси меня в этот… Как его…

– Тамбур.

– Да. Вынеси меня туда.

Я встала, надела шлепанцы, нащупала салфетку, усадила туда Котлету, и мы с ней тихонько вышли из купе.

В тамбуре Котлета совсем скисла.

– Ты понимаешь, – с жаром сказала она, – я ведь все-таки не глупа. И не дурна собой. Румяна, пышна, округла, аппетитна. И неплохо воспитана, между прочим, хоть и начала свое существование в этом мире как полуфабрикат. Правда, должна тебе признаться, я… как бы это сказать… у меня есть один недостаток. Я, видишь ли… у меня клаустрофобия, не могу долго оставаться в закрытом помещении. Без воздуха.

– То есть?

– Ну вот открой дверь… Ну открой, а?

Я с трудом открыла дверь. Тугой воздух ворвался в тамбур. Поезд – та-дах-та-тах! та-дах-та-тах! – стучал и, смело прорезая сумрачную мглу, несся вперед. Котлета вдруг с усилием развернула за спиной два небольших крылышка, подняла их, как параплан, вытянулась, оттолкнулась и сиганула с моей руки в темную прохладную ночь. Ветер подхватил Котлету и понес ее все выше и выше, а поезд поехал дальше.

– Странно, я ведь помню, – разбудил меня женский голос в шесть часов утра, – что здесь была одна котлета и два жареных куриных крылышка. Куда они делись?

Она с подозрением посмотрела сначала на сонного мужа, а потом на меня.

– Что? – спросила я. – Что такое, мадам? Я не ем мяса, мадам. Я не ем жареного. Да еще с чесноком.

– А где же тогда котлета?

– Ну, не знаю… Может, она выбрала свободу?

Золотые штаны

Каждый зарабатывает, как может.

Он заглянул в купе и под видом немого положил на стол кипу изрядно потрепанных старых журналов и газет. Я его тут же узнала. По штанам.

Мы с дочерью недавно стояли в очереди в приемную комиссию университета. Подошел дяденька, похожий на кабачок, коротконогий, с набитыми чем-то пакетами в обеих руках и в сверкающих золотых штанах. Истинную правду говорю я вам: штаны, пошитые из ткани, которая как «багрец и золото». Ей-ей!

Интимным шепотом он прошипел, почти не разжимая губ, не глядя на меня:

– Киев. Гарантия поступления. Не желаете?

– В цирковое училище? – не в силах отвести глаз от его искристых штанов, спросила я.

Он продолжал топтаться на месте, а его сияющие штаны разбрасывали солнечных зайчиков во все стороны. Таких симпатичных наивных мошенников, которые и не скрывают, что они пришли вас одурачить, я не встречала никогда. Не расслышав мое ехидное бормотанье, этот безукоризненно хрестоматийный законченный жулик похлопал глазенками без ресниц, потыкал себя толстым пальцем в живот и заверил:

– На мое слово можно положиться!

После чего деловито подмигнул, скосил глаза вправо и мотанул туда же головой, мол, отойдем.

Боже мой, задумалась я, глядя на эту его неловкую суетливую пластику, – как же он живет, кто же его так вырядил, в эти ужасные штаны.

– А вы женаты? – неожиданно для него спросила я.

– Н-ну… – уклончиво ответил он и завозил короткой ногой.

Цирковые эффекты продолжались: он был в ярко-желтых носках и черных сандалиях.

Пока я находилась в ступоре, он вспомнил, зачем подошел.

– Доверьтесь профессионалу! – заученно провозгласил жулик.

– А вы кто? Ректор?

– Я? Нет, – ответил Кабачок, – я – спортсмен.

– Да ну??? – развеселилась я.

– Да. Я – тренер по баритсу.

– По чему, по чему тренер?!

– Такая борьба – баритсу.

– И как в нее борются? – в полном недоумении спросила я.

– Пальцами борются. В нее.

– Пальцами? – Я посмотрела на его пухлую ручку с нежными толстенькими короткими розовыми пальцами.

– Да-да. У меня третий дан.

– Какой?

– Вт… вт… А третий! Какой-какой?! Дан.

Ах ты, мой красавец, жаль, не было времени поговорить с ним еще – подошла наша очередь. Но издалека я увидела, что он повел куда-то в кусты четырех доверчивых женщин, чтобы устроить их детей в университет.

Нет, ну как же можно доверять человеку в таких ужасных штанах?

Никогда не думала, что встречу его еще раз. После того как мы наконец подали документы дочери и подписали все бумаги, зашли пообедать в любимый маленький ресторанчик. Смотрю – опять он. И как же я была счастлива, когда вдруг увидела моего героя!.. То есть вначале я увидела плывущее в нашу сторону сияние. Потом над сиянием появился он. Кабачок! В своих выдающихся безумных штанах. Он меленько трусил прямо к нам, сидящим на террасе, а за ним в ярком этом июльском дне прыгали по асфальту уже знакомые нам солнечные зайчики, неслись, скакали, слепили глаза и несколько петляли, наверное, тоже были жулики.

– Пока вы тут ждете заказ, – не узнав нас, бойко затараторил он, – поговорим о том, чем вы стираете…

– Вы попали к тому, к кому надо! – его же бойким тоном ответила я. Правда, у моих вытянулись лица.

– Доверьтесь профессионалу! – немного растерянно воскликнул он.

– Уже! – вскричала я, чуть не обнимая его в таких красивых штанах. – Мы готовы!

– Вот замечательный стиральный порошок. Экологически чистый, безвредный. И даже если по ошибке его глотнет, например, ребенок или домашнее животное, то он не принесет вреда. Потому что в нем только растительные белки. И, кстати, – жулик уже знакомо заиграл глазами, – специально для женщин! Растительные белки и никаких жиров и углеводов!

– Ну? И почем этот ваш малокалорийный диетический стиральный порошок? – спросили мы.

Кабачок назвал такую сумму, что даже мой воспитанный ребенок присвистнул.

– Что «фью»? Что «фью»?! – возмутился Кабачок и прижал коробку к животу, он был просто влюблен в этот свой волшебный стиральный порошок. – Его купили все три жены высокопоставленного N.

Мы присвистнули еще громче:

– У N три жены?

– Это вас удивляет. А то, что все эти три дамы, которые ненавидят друг друга, все-таки единодушно купили у меня этот прекрасный порошок, вас не удивляет?!

– А вы что, нас не узнаете? – поинтересовалась дочь. – Вы же час тому назад предлагали нам совсем другой товар.

– Ну! – даже не смутился Кабачок. – На каждый товар есть свой покупатель.

Нам принесли еду, Кабачок, поняв, что с нами дело не сладится, перебрался за другой столик, активно помахал там коробкой с порошком, и две женщины достали кошельки, отсчитывая суммы дрожащими от нетерпения руками. Побыстрей бы бежать домой и стирать, стирать, стирать!

А Кабачок, победно глянув на нас, медленно и устало побрел со своими торбами к выходу с террасы.

Позже мы видели его еще не раз, он предлагал то лечебные носки, то устроить ребенка в садик, то мясорубки. Однажды он явился прямо к нам домой в компании радостных людей – представителей какой-то конфессии, угрожал концом света и предлагал купить книги с инструкцией по спасению. «Доверьтесь профессионалу!» – каждый раз при этом провозглашал он.

И всегда и везде он мотал в сторонку головой, подмигивая, и всегда уводил с собой нескольких доверчивых граждан.

И вот он явился ко мне в купе. И я узнала его, постаревшего, поистрепавшегося. По его сверкающим неувядаемым золотым штанам…

Мотя-Мотя

Всех детей, которые ехали в июле в этом поезде на море, собрали в нашем третьем вагоне. Или почти всех. Наверное, человек восемьдесят. Или даже больше. По крайней мере, нам так казалось.

На самом деле малышей от двух до пяти в вагоне оказалось всего-то человек пять или семь. Но! Всю эту горластую, отчаянную шайку возглавил Мотя. Мотя-Мотя. Да, тоже ребенок. Маленький двухлетний щуплый мальчик с соской-пустышкой в зубах. Но он оказался главным.

Нет, ничто не предвещало. Вошли двое: оба молодые, довольно крупные, плотные, высокие, мама Зина и папа, имени которого мы так и не узнали. Два больших, смертельно уставших человека. Они пришли и улеглись на свои полки, отпустив сына в свободное плавание. Мальчик, мусоля своими шестью-семью зубами соску-пустышку и возякая ее сбоку набок, как гопник – чинарик, сначала медленно прошелся по всему вагону, хмуро, но с любопытством оглядывая пассажиров. Я лично оробела под его серьезным оценивающим взглядом. Без церемоний он заходил в каждое купе, усаживался, где понравится, и произносил сквозь соску-пустышку пространный монолог на своем языке, из которого мы понимали только «На мойе!», из чего заключили, что конечная цель Моти не то, что потом мы все испытали на себе, а именно Черное море, куда его везли родители.

Заодно Мотя не отказывался от угощения, иногда сам требовал «пакусить цунь-цунь» и в результате немножко перекусил. А именно отведал: куриную котлетку (выбросил), яблочко (надкусил), бутерброд с сыром (послюнявил), просто кусочек сыру (выплюнул), печенюшки (раскрошил). И мало того что он перехватил сам, он еще и подкормил своих родителей. Его папа изредка выглядывал в коридор и кричал:

– Мотя-Мотя! – Он кричал имя сына дважды, с первого раза сын, как мы поняли, не реагировал. – Что у тебя в руке? Слива? Тебе нельзя! Дай сюда! Зина, будешь сливу? Не будешь? На, хорошая слива. Точно не будешь? Тогда я.

Затем, заморив червячка, Мотя-Мотя потер ручки, внимательно осмотрел поле деятельности и опять обошел каждое купе, за руку выводя всех детей, которые уже умели ходить. Так он объединил под своим маленьким, но крепким началом всю малышню третьего вагона. И на своем примере взялся учить их орать, прыгать и раскачивать вагон.

Люди, которые садились к нам по дороге, уже через пять минут в панике начинали искать обмен на другой вагон. С доплатой.

Когда поезд остановился во Львове, Мотя-Мотя чухнул к открытой вагонной двери. В сумерках у входа в вагон маячила сонная проводница. Моти-Мотины родители, видимо, спали. Я кинулась за ним и успела схватить за капюшон футболочки, когда он уже занес ножку над ступеньками и по-ленински выбросил вперед руку с криком «На мойе!». С колотящимся сердцем и орущим Мотей-Мотей наперевес я ворвалась в купе его родителей.

– Ребята! Ваш ребенок только что собирался покинуть вагон.

Зина и безымянный ее муж только тяжело вздохнули:

– Мотя-Мотя, ну куда?

– На мойе, – сквозь соску-пустышку уточнил Мотя-Мотя.

– Мотя-Мотя, на море – завтра, – с тоской и предвкушением новых Моти-Мотиных подвигов произнесла Зина.

Весь остаток вечера дети во главе с Мотей-Мотей прыгали и орали. Орали и прыгали. Из некоторых купе пахло валерианой и корвалолом. Закаленная проводница сломалась: намотала на голову мокрое полотенце и слегла. В полночь кто-то обнаружил Мотю-Мотю спящим стоя в коридоре: ножки на полу, голова и плечи на откидном сиденье. Ребенка аккуратно взяли на руки, отнесли в купе и сдали родителям. Во сне он пробормотал: «На мойе».

Утро началось с яростного вскрика. На прощанье Мотя-Мотя укусил проводницу. Где достал, там и укусил. Поезд приехал в Одессу. Дети на руках родителей горько рыдали и тянули ручки вниз, никто не хотел уходить из вагона без Моти-Моти. Моти-Мотин папа нес чемоданы. Моти-Мотина мама держала сына за злополучный капюшон. Мотя-Мотя сучил ножками, бежал на месте, выбрасывал вперед руку и сквозь соску-пустышку в уголке рта орал: «На мойе! На мойе!»

– На мойе! – кричали дети на прощание сквозь слезы. – На мойе!

– Хотите, я его подержу? – предложила я Зине и безымянному папе Моти-Моти.

– Зачем? – заинтересованно спросил папа.

– Вы успеете добежать до канадской границы, – ответила я.

Огонек надежды блеснул и погас в глазах Зины и Моти-Мотиного папы.

– Аааа… Не, – обреченно отмахнулся безымянный папа. – Не успеем.

Я поняла, что они пытались. Догнал.

В этом году Черноморское побережье в районе Одессы буквально трясло. Вызывали дополнительные наряды милиции и охраны. Каждое утро над Ланжероном раздавалось звонкое «На мойе!». И эхом вторили дети на других одесских пляжах: «На мойе! На мойе! На мойе!..»

Она

Она вошла в вагон и сразу очень уютно поселилась, такая очаровательная дама средних лет, фальшивая блондинка с высокой уложенной прической и строгим учительским лицом. Сначала она, как это и бывает в поездах, присматривалась ко мне, покашливала, раскладывала какие-то буклеты, как бы невзначай поворачивая их ко мне так, чтобы я могла прочесть, что написано на обложке. Наконец, когда проводница принесла чай, дама решила, что самое время открыть карты. Ее звали Августина Олеговна.

– Вы куда едете?

– В коман… – рассеянно ответила я.

– В командировку. Я ви-и-ижу, – странно и прозрачно глядя сквозь меня, подхватила Августина Олеговна. – А как вас зовут?

– Мариан…

– Марианна. Да-да, я ви-и-ижу.

Лицо ее и вся фигура выражали: «Спроси меня, спроси, куда еду я. Ну?! Ну?! Спроси же немедленно!!!»

– А?..

– А я! – подхватила мой вопрос Августина Олеговна. – Еду! На форум! Форум расширения сознания.

В голосе ее сквозили превосходство и плохо скрываемая радость. Я с такими общалась, поэтому тут же заглотнула собственный язык – вот здесь, предупреждаю вас, надо быть очень осторожной, вот не надо ничего спрашивать – предупреждаю, не надо! – а зачем вам расширять сознание там, а что на форуме будет или а что потом… Нет-нет! Ни в коем случае. Надо тут же вставать, бежать мыть руки, потом к проводнику – и меняться на другое купе. А еще лучше – на другой вагон! Немедленно.

Я этого не сделала. В купе было на удивление чисто, светло и тепло. Я расслабилась и спросила: «А?..» И все! С этой секунды я провалилась куда-то в тягучее, нудное, пресное и серое, как кисель в пионерском лагере… Иногда я выныривала оттуда и пыталась что-то спросить или сказать: «А?..» Она движением руки останавливала меня: «Можете не говорить, я и так ви-и-ижу».

Наконец я взмолилась:

– Я спать хочу. У меня голова болит.

– Да-да, – в последний раз подтвердила волшебница, – я вижу, я все ви-и-ижу. Ложитесь, – разрешила она.

Словом, это была ужасная поездка. Августина Олеговна все во мне ви-и-идела – мои скрытые пока еще болезни, мое прошлое и мое будущее, загадочно хихикая, она на что-то такое намекала и таинственно умалчивала.

Прошло какое-то время, может, месяц или два. И вдруг я встретила Августину на нашей улице.

– А!..

– Не спрашиваю тебя ни о чем, – тут же застрекотала Августина, – все ви-и-ижу и знаю! Все ви-и-ижу – и твои успехи, и твои огорчения.

Она была, как всегда, полна энергии, весела и очень привлекательна. Правда, левая рука, зафиксированная шелковым платком, была в гипсе.

– А?..

– Ви-и-ижу, хочешь спросить, что с рукой? Перелом, – ответила Августина, вдруг поменяв свой величественный тон на бытовую кухонную скороговорку. – Слушай, тут такое было! Вечером, значит, шла с приема, жрать хотела, умирала просто, прям бежала бегом, а фонари-то в городе и не горят! Экономят, сволочи! Шла, шла, и камешек не разглядела под ногами. Ка-ак споткнусь, нога за ногу зацепилась! Не видно же ни черта! Совсем одурели! Двадцать первый век – на улице темно! Вот я и упала.

– Не уви-и-идели, значит? – вкрадчиво спросила я.

Лицо Августины вдруг окаменело, она отряхнулась и, обиженно поправив прическу здоровой рукой, ушла не попрощавшись…

Сапоги

– И ничего ведь тогда не было в магазинах. Ничего. А меня на симпозиум послали. Это было просто чудо. В Москву, меня, молодого, начинающего. Ну да, у меня были изобретения, были. А жена и теща стали ныть, мол, привези сапоги из ГУМа, привези. Мол, подруги говорили, что там есть один такой специальный армянский обувной магазин. Как-то он назывался… Короче, это была кооперативная мастерская, как сейчас говорят, хендмейд, но обувь была красивая и крепкая. Ну вот.

Я смотрю на них и думаю, а сапоги мне как, на себя мерить, что ли?

Хотя, если честно, у моей тещи нога в то время была больше моей на полразмера. А они подготовились – обрисовали ступни, вырезали, а теща… не поверите, она… Она ногу принесла! Гипсовую. Сказала, на! Вот на нее померяешь – как раз мой подъем, ширина, полнота и размер мой. Приятельница Дуся подарила. Она в магазине работала, где ткани. Там манекены в ткани заворачивали, драпировали, типа платье. И закрыли магазин. Зарплату не платили. Тогда Дуся от злости манекен утащила домой, чтобы на огород поставить вместо чучела. И вчера мы померили на него мои сапоги и Дусины сапоги – как раз. Так полдня ногу ей – этому манекену отпиливали, чтобы тебе задачу облегчить. За это Дуся тоже просила ей сапоги взять. В том армянском магазине.

И как я мог возразить. Я не мог. Взял я ступни и эту ногу, поехал. А настроения же вообще нету никакого. Я ж ученый! Изобретатель. В костюме, галстуке. Там же полно иностранных ученых. Может, изобретение у меня купят. А я с этой ногой. Уже ни симпозиума не надо, ничего. Потому что все время думаю, что надо теще с женой сапоги идти покупать. И Дусе.

А там коллега был один, сам из Одессы. Со мной в одном номере. Как ученый – так себе, теоретик. Но он – общительный. И бойкий. На заседания почти не ходил. По магазинам бегал, что-то доставал, покупал, договаривался. Так он заметил, что я – ну никакой совсем. Он говорит, друг, коллега, ты чего? А мне даже стыдно признаться, но один день остался до отъезда, как мне домой с пустыми руками. Без сапог. Я покопался в чемодане и вытаскиваю. Ногу тещину. И следы. Жуть какая-то. Объясняю все. А он мне – что за дела, пошли, все купим. Заодно и пива выпьем с рыбкой.

Пошли мы в ГУМ. Какой парень оказался, а?! Со всеми продавщицами перезнакомился, с кем про погоду, с кем про здоровье, с кем про любовь. Вешалок нам надарили, ну плечиков. Всяких пакетов. Тогда ж не было. И наконец в обувной магазин пришли. Он достает ногу и следы. Спрашивает, как зовут тебя, друг? – это продавцу. А тот сидит кислый, съежился. Холодно. А он же человек южный. Скучно ему. Он тихо, мол, Сурен зовут.

– Слушай, Сурен-джан, – говорит весело одессит, – а подбери нам обувь на самку снежного человека, а?

Сурен как рассмеется. И отвечает:

– А чего это у вас такие снежные люди мелкие? У нас и побольше обувь есть.

Короче, мы посмеялись, купили и теще, и тете Дусе, и жене я такие купил – игрушечки просто. И Сурен нам еще рожки для туфель подарил. И потом с нами пошел пиво пить. С рыбкой. Закрыл магазин свой и пошел.

Вот какой легкий человек был. Мы потом еще пару раз встречались. Слушай, он все мог достать! Все! В институт устроить. В детский сад. А потом он в Америку уехал. Не знаю, как он там живет. Его талант же мог расцвести только на территории, где дефицит, понимаете? А там же все есть, в Америке. Как он там живет? Скучно, наверное. Наука, конечно, ничего не потеряла, но все мы – да. Много.

Домашний любимец

Остановка. Коломыя. Красивый старинный городок. Поют у нас «Коломыя – нэ помыя. Коломыя – мисто. В Коломыи дивчаточка як грэчанэ тисто». И что мне нравится: вот – вокзал, а тут же центр. Потому что у вокзала – большая площадь. Там гуляют. Кто-то с детьми, кто-то с собаками. А одна дама в бархатном домашнем бордовом костюме и газовой косынке на большой высокой прическе бережно катает коляску. В коляске – прозрачный, то ли стеклянный, то ли пластиковый, цветочный горшок. В горшке – нежно-фиолетовая орхидея. Пожалуй, цветков десять на ней.

– Продает? – предполагает попутчик.

– Нет, – уверенно отвечаю, – просто выгуливает.

Орхидеи – существа нежные, хрупкие и, как мне кажется, не совсем земные. Вот она, эта дама, например, котика взять не может – внуки, аллергия, не дай боже, собаку – тем более, соседи сердиться будут ну или сил, времени нет гулять. А тут купила она цветочек или подарили. На День учителя. И такой он был трогательный, маленький. И дала она ему имя. Например, Офелия. Да, Офелия. И что с того, что Офелия молчит? Не плачет, не мяукает, не ноет, не скулит? У меня Петрович-кролик тоже молчаливый. И тоже милый, обаятельный и одинокий.

И вот эта дама так полюбила свою воспитанницу! Разговаривает с ней, подкармливает ее витаминами, купает ее как положено. Знаете? Орхидею надо купать. И Офелия в знак любви и признательности как расцвела нежным цветом. По-другому она отблагодарить ведь не может. И вот они так подружились, что уже тяжело расставаться. И дама эта, в спортивном костюме бархатном, берет ее с собой, например на концерты классической музыки. Или как сейчас – на прогулку.

Попутчик пожал плечами и вышел, бубня себе под нос:

– Что ж мне так не везет. Все какие-то чокнутые попадаются.

И вдруг влетел обратно радостный в купе:

– Вон! Вон! Смотрите! Продала она цветок! Продала!

И действительно, какая-то полная очень нарядная женщина уже тащила Офелию куда-то, прижав к груди, наверное кому-то в подарок. Офелия дрожала и по лепестку, по лепестку теряла фиолетовый цвет. А моя бархатная спортсменка трусила довольно резво в другую сторону с пустой коляской. Ах, боже мой, я цеплялась за последнюю надежду:

– Ну, может, у нее много. Как котята, знаете? Жалко отдавать, но их же много. И она отдала… в… в…

– Ага!

– В добрые руки!

До сих пор мне жаль Офелию. За те десять минут, которые поезд наш стоял в Коломые, я успела ее полюбить. И первое, что я сделала, когда приехала домой, купила маленький цветок. Хрупкую орхидею. Мама назвала ее Эмма. Мама ее купает, подкармливает витаминами, разговаривает и любуется ею. Эмма в знак признательности цветет нежным фиолетовым цветом.

Да, и вот еще что: надо бы мне моему кролику Петровичу где-то добыть приятельницу. Совсем он у нас одинокий, печальный. И не цветет.

В метро

Москва. Метро. Страх и ужас для меня, провинциалки. Я совсем не умею быстро строем, чтоб насупиться – и топ-топ-топ, бум-бум-бум.

А потом подарок судьбы. Напротив пара. Он читает-читает-читает сосредоточенно газету, просто весь там, в статье, которую читает. При этом бережно прижимает локоть, под которым ее ладонь. Они сидят рядом. Она дремлет, но ладошкой держится за него. На нем обычное пальто и шляпа. На ней невероятной красоты фантастический черный капор с высокой тульей и белым пером и потертая широкая шубка колоколом. Оба красивые какой-то аристократической элегантностью. Она дремлет. Чувствуя себя абсолютно защищенной… Обоим уже под восемьдесят, на первый взгляд. А то и больше…

Осень

Вдоль железнодорожной полосы идет аист. Шагает бодро. Поезда не боится. Идет и идет деловито и бесстрашно. Даже спешит. Как на работу или с работы. Потом идет быстрей, разбегается и вдруг взлетает.

– О, кому-то скоро рожать, – мечтательно говорит одна.

– Нет-нет. Это просто осень, – вздыхает кто-то другой.

Из подслушанного в пути

– Нет, он хороший. Когда трезвый. Но почти не зарабатывает. Сейчас балетмейстеры не особо получают, знаете. Зато его повсюду приглашают на мастер-классы. В нашем Рязанском управлении культуры он считается лучшим специалистом по кадрили…

* * *

– Такой был неглупый парень, с чувством юмора, душевный. А какие пальцы, какая техника! Конкурс «Новые имена» выиграл слету! Шопена играл – зал плакал. И что – полез в депутаты. Ну вот надо было ему? Это все его папаша: «Надо расти. Надо расти. Вот вылезешь наверх, все сможешь решить. И тогда будешь в Париже на роялях играть». И что? Вырос. Дальше некуда. Наглый стал. В телевизоре мелькает. На трибуну полез. Короче, теперь рояль можно досками забивать. Крест-накрест. Зато папа его счастлив. Вылез. Наверх… Боже мой, и как низко пал. Как же низко пал…

– Ну что вы, девушка! Ну что вы убегаете! Я хоть и военный, но добрый. Я ведь покушать люблю. Голубцы, например. Вы умеете готовить голубцы? Чтобы маленькие-маленькие? Ну вот!

Запомните, девушка, есть такой закон: тот, кто любит маленькие голубцы, тот не опасен!

* * *

– Она уезжала на целый месяц и попросила кормить ее старенького мужа. По чуть-чуть, диетическим, потому что он у нее больной, такой больной. И я кормила этого больного. Я наливала этому больному миску борща, я лепила этому больному вареники, я отбивала этому больному во такие отбивные!

И через месяц он у меня был здоров!

* * *

– Как быстро несется жизнь. Моя дочь пятнадцатилетняя отдала мне эту блузку и говорит, что она уже не актуальная. Это они так сейчас говорят. Не вышла из моды, а неактуальная, понимаешь? А я думаю, что за всю мою жизнь блузки такого кроя и такого силуэта уже трижды входили в моду. И выхо… становились неактуальными.

* * *

– Ооох! Пошел с семьей собирать грибы. Взрослый человек. Два сына. Трезвый. Вроде нормальный. Ну так мне казалось. Увидел гадюку. Захотел с ней сфотографироваться. Нормально? Нет, ну нормально? Вся морда в укусах. Жгут хотели наложить, пока до больницы довезем, так не на что – только на горло!!! Еле выкарабкался.

Поехали на море. Пошли в океанариум. Полез к тюленю. Говорит, хотел потрогать. Тот его плавником по уху. Как залепил, слушай! А у тюленя плавники же короткие, это ж надо было подлезть так близко, чтобы от всей тюленьей души схлопотать, ну?

Полез вчера за мячом к соседям. Зачем? Мяч уже рваный, никому не нужный. Нет, полез. Коза, мирная вроде, спокойная, погналась за ним, чуть рогами ему все не проколола. Успел на забор вскарабкаться, штаны порвал.

И вот это вот все безобразие – мой единственный и любимый зять. Ну? Как выдержать…

* * *

– Куда едешь?

– В Киев. П’атом обратно – в Москву, да.

– А ты сам откуда?

– Узбек’стан, да.

– Хорошо по-русски говоришь. Учился где-нибудь?

– Да. Техник’м, да училс’, да.

– А звать тебя как?

– Мах’нджан, да.

– А что в Москве делаешь?

– Работаю. Да.

– Кем?

– Таджиком, да.

– ???

– Улиц убирать. Да. Снэг. Мусор. Листья, да. Когда – что. Главный гaвaр’т: «Таджик, на работ’!» И я иду. Да.

* * *

– И вот, короче, ночью вона и до нас в село прыйшла. Кроликов всех подчистую, потим курэй. И усё. Вси по хатбх сыдять, дитэй на дискотеку в клуб не пускають, а воно – знов. Прыбигло, всэ поризало. Люды взагали на шкафи позалазылы з ногамы, сыдять отамо. Оот.

А то шо було, знаешь шо то було?

Шоооо?!

Побийся Бога, ты дурный! То було – хорь! Ну той, хорёк обнаковенный. Налывай давай, чупакабра, шо сыдыш!

* * *

– Я – летчик-испытатель. Извините, я не могу не пить. У нас очень опасная работа. Извините, не пить я не могу.

* * *

– Раньше люди в поездах были очень откровенны. А теперь если и откровенны, то только в поездах…

* * *

А проводница кому-то сказала:

– Вчера купыла три килограмма слив.

Помолчала, тяжело вздохнула и добавила сокрушенно:

– Бильш нэ хучу.

* * *

Едем. В соседнем купе большой папа с трехлетней дочкой, неугомонно любопытный, ну просто крайне любопытный. Задает бесконечные вопросы, на которые мы отвечаем односложно, потому что устали и спать хотим. Наконец он удивляется:

– А почему у вашей дочки вуха нэ проколоти?

(У его трехлетнего ребенка по две дырочки и по две сережки в каждом ушке.)

– Атавизм, – отвечаю…

– Шо?!

– А-та-ви-зммм.

– Шо?! (Тревожно и сочувственно.) Болезь така?

– Ээээээ… Нет, это…

– А! Рэлигия?!

– Да!

Идет, переваливаясь, в свое купе, перед собой, держа за ручки, подталкивает дочку, мотает ушами:

– От люды… Понадумуют отых религий… Еговисты, атависты… Тьфу!

На перроне, когда прощались, говорит назидательно, видно, думал всю ночь:

– А вуха надо проколоты! Цэ ж нэ грих! То ж яка краса! А колы до вашого храму пидэтэ, так можно ж платочок надиты, та й не будэ выдно…

* * *

– Я теперь знаю, как проходит любовь. Между двумя, которые сначала стоят тесно-тесно, очень тесно, начинают откуда-то появляться камешки. Знаете, как в обуви. Маленький камешек попал в туфель, а мешает ходить, натирает ногу до крови. Так и тут. Сначала маленький камешек. Незаметный. Потом еще и еще. Потом побольше. И опять маленький. Вроде сначала они и не мешают стоять вот так вот, тесно-тесно прижавшись друг к другу.

Вы меня не понимаете? У вас нет воображения. Камешки и камни – это ложь, разочарование, невнимательность и пренебрежение, равнодушие, подозрительность и ревность. Не знаю, то ли они падают сверху, как метеориты, то ли появляются сами собой. Ну есть же в какой-то пустыне кочующие камни. Может, это как раз они? Они валятся, задевают плечи, ноги, оставляют ссадины и синяки. Постепенно гора камней между этими двумя становится все больше и больше, выше и выше, шире и шире. И тебе приходится карабкаться по этим камням, чтобы ее увидеть. Или ей приходится, обдирая руки в кровь, лезть, чтобы дотянуться, погладить. А потом вдруг карабкается только она. А тебе надоело. Тяжело. Ты устал. Тебе некогда. И потом сначала карабкайся наверх, потом спускайся с другой стороны к ней вниз – это ведь усилия. И карабкаться ведь надо не с пустыми руками – что-то там ей надо нести. А как – руки-то заняты, ты же за камни цепляешься, чтобы не упасть. Нет, конечно, бывает, что эти двое карабкаются с двух сторон одновременно и потом стоят на вершине этой горы, выросшей из их ошибок, стоят, обнявшись тесно-тесно. И эти все камни служат им опорой, постаментом. Но это редко. Так бывает очень редко.

А иногда кто-то, пытаясь спасти другого, карабкается один. И стоит потом, ветрами обдуваемый, на вершине. Один. И спуститься на другую сторону – незачем. Его там не ждут, и делать ему там нечего. В него полетят камни, булыжники, метеориты – озлобленности, недоверия, лжи, равнодушия, безответственности и презрения. И эта гора камней… Вы понимаете, что на ней же никогда ничего не вырастет. Никогда и ничего.

Куда едем? Да вот – внук. ДЦП у него. Хороший добрый мальчик. Видите, с планшетом лежит. Это он не в игры играет, он читает. Там просто буквы крупные. Шрифт увеличили ему, чтобы удобно было. Платонова он читает сейчас. «Чевенгур» называется. А лет ему тринадцать. Он просто маленький, растет плохо. Мы с дочкой с ним занимаемся постоянно. Если он не спит, мы с ним занимаемся. Он у нас все может, все умеет. Поет. Лепит. Вот этими вот скрюченными пальчиками лепит, и вы бы видели! Он своих ровесников опережает по развитию. Но уж очень болезненный. Очень. Вот, еду подлечить его. В Крым. Месяц я буду с ним, месяц – дочка, потом опять я. Потом дочка. Что делать, больше у нас никого нет. Только наш мальчик, дочь и я…

* * *

Едем-едем из Одессы. С нами в купе двое – юноша и девушка. Они оба выпускники престижной школы – золотые медалисты. Юноша наверху разгадывает кроссворд. Ну как разгадывает? Объявляет задание, количество букв, а разгадывает этот кроссворд девушка. Но тоже не всегда.

Он:

– Друг степей!

Она пожимает плечами.

Я:

– Калмык.

Он (удивленно):

– Подходит.

И, не сговариваясь, они, эти золотые медалисты, хором:

– А вы откуда знаете?!

* * *

В три часа ночи бодрый женский утренний смех из купе проводников. Диалог:

– Свежо чё-то на уличке, Тоня, свежо, зайка…

– Так ты ж схудла. От тоби и холодно.

(А обе плотненькие довольно.)

– Я вот тоже… попрыбырала, тухли поскладувала, а вин прыходыть и гэто, плаття таке краснэ мэни… Каже, ми2рай, Тоня! Я й поми2рала, а воно завэлыкэ… А вин засмиявсь та й кажэ.

– Росты, Тоня, ширше!!!

Я их так полюбила, этих теток. Милые…

Британские города и веси

Британия – родина первой почтовой марки и первой подземки. В Англии появились первые шезлонги, аквариумы, пенициллин, компьютерная томограмма. Здесь были изобретены запонки для манжет, цилиндр и котелок, юбки и платья в складку, сэндвичи, портер, насос для пива, тоник с содовой.

Британия – страна волшебника Мерлина и принцессы Дианы, родина «Битлз» и Питера Пэна. Британия подарила миру камертон, «Мессию» Генделя, «Роллинг стоунз», «Квин» и яхтенный спорт, регби и монорельсовую дорогу, гофрированное железо и бокс, классический крикет и Армию спасения, школьные гимны и, внимание, уважаемый редактор, авторские гонорары. Снукер и Христианский союз молодежи, телевидение и концертино, искусственные красители и поло.

Великобритания – родина Чарли Чаплина и Агаты Кристи, Вебстера и Фрая, Дживса и Вустера, Алисы и Гарри Поттера.

* * *

В маленьком городе на севере Англии я брела по мощеной улице и вдыхала аромат юной зелени и желтых даффодилов, брела в тот день беспечная и счастливая. И все, кто шел мне навстречу, – то ли так было принято в этом маленьком городе, то ли физиономия у меня была уж очень блаженной – улыбались мне и бросали приветливое, немного насмешливое «Hello!».

Я жалела только об одном – что мои родные и друзья, мои любимые университетские преподаватели, а главное, моя мама и сестры Таня и Лина, – что они не испытывают этого вот полного абсолютного счастья в незнакомом маленьком городе на севере Англии. Нет-нет, я жалела совсем не о том, что они не видели Лондона или Эдинбурга, не посещали музеи или картинные галереи, – а вот именно о том, что не ощутили они вместе со мной блаженства такой вот безмятежной прогулки по древней узкой мощеной улочке мимо домов с черными перекрещенными балками, мимо закопченных каминной сажей стен под звон колоколов на городской ратуше. Навстречу бежали приверженцы здорового образа жизни, яркой стайкой просеменили малыши с воспитателями из школы для самых маленьких, прошел солидный, похожий на Санту господин с молодым игривым лабрадором и юная мама с коляской, где спал годовалый малыш. Торжественно проехали мальчик и девочка, подростки, верхом на стройных лошадках, прошмыгнули велосипедисты в смешных шлемах и в темно-синей с серым форме, в галстуках цветов школы, к желтому автобусу прошагали дети с ранцами на спинах.

Ненадолго, на какие-то минуты, я вдруг избавилась от своих обычных страхов и тревог, не испытала никакого внутреннего сопротивления радости, как бывало только в детстве…

И вечером, усевшись писать письмо, вдруг поняла, что не в силах передать на одном-двух стандартных листах все, что чувствую. Необходимы нюансы и детали, я должна размахивать руками и показывать в лицах, таращить глаза, орать, петь или говорить шепотом… И рассказывать, рассказывать. И про то, как мы с гидом Ханной прятались от дождя под старым мостом, и про то, как от большой реки родился вдруг в центре огромного города нежный, звонкий, чистый ручеек и жители бережно проложили ему, такому юному, глупому, доверчивому, удобную каменную дорожку, чтоб не высох, чтоб не испачкался, чтоб не потерялся. И про то, как незнакомая прежде собака в незнакомом прежде доме в первый же день нашего знакомства положила голову мне на колени, как будто сказала: «Ты неплохой человек, девочка, я тебе доверяю…» И хозяйка, взглянув краем глаза, суетясь на кухне, вежливо попросила ее:

– Sashya, darling, why wouldn’t you give a smile to Marie-Аnnа? (Сашя, дорогая, почему бы вам не улыбнуться Марианне?)

И Сашя умильно растянула огромную плюшевую свою морду цвета белого меда с черным кожаным носом в восхитительной искренней человеческой улыбке.

Нортумберленд

В Нортумберленд – первый город, в котором мы остановились, я приехала почти ночью, немного посидела с хозяевами у камина и пошла спать. В моей комнате на туалетном столике стояла фарфоровая плошка с лепестками розы и самодельная открытка с надписью: «Хороших снов, Мэриэнн». Старинная кровать была такой высокой и массивной, что напоминала грузовик «Урал». Мне приходилось подставлять стульчик, чтобы на нее вскарабкаться. А если я была в хорошем расположении духа в тот месяц, что жила у Максвеллов, я разбегалась, взмывала над кроватью и бухалась на спину или на живот прямо в центр, раскинувшись морской звездой, счастливая и беззаботная, в предвкушении следующего утра в любимой стране на любимой работе. Один раз, так разбежавшись от персиковой стены с вышивками прабабушки Джейн Максвелл, прищурив близорукий глаз и примерившись, я, уже не девочка, а солидная мать семейства, дипломированный солидный переводчик, пролетела через кровать и – слава небесам – удачно, но со страшным грохотом приземлилась на пол, опрокинув прикроватный столик и чуть не выбив головой окно. Стекло и на первый взгляд хрупкую раму спасло то, что кто-то оставил на подоконнике толстый вязаный, закрученный валиком плед, в который я и врезалась своей непутевой башкой.

Через минуту кто-то царапнулся в двери, и вежливый голос иронично поинтересовался:

– Мэриэнн?.. Плед, надеюсь, пригодился?

Как потом выяснилось, перед искушением полетать перед сном не могли устоять и другие гости Максвеллов, и посолиднее, чем я. Именно для таких вот гостей и был предназначен плед, предусмотрительно уложенный для страховки на подоконник.

Но в первое свое утро, рано-рано, я сползла спиной со своего гигантского ложа, подошла к окну, потянула раму наверх, накинула на плечи тот самый колючий плед и застыла.

Свежий, чистый, холодный, без всяких лишних примесей воздух ворвался в комнату – за окном лежали светло-зеленые поля и холмы. На горизонте, как в кино, просматривались неотчетливо сизые в тумане горы. На ближнем пастбище бренчали колокольцами овцы с удивленными высокомерными лицами пожилых английских леди, три черно-белые собаки на первый взгляд хаотично носились вокруг стада, как будто играя… Несколько десятков гладких красивых бело-рыжих коров бродили по полю чуть дальше. И живая изгородь вокруг дома, и теплеющий на солнце воздух, и яркие даффодилы, как наши одуванчики, – везде… И вот только тогда – не в Лондоне, среди памятников, мостов и величественных соборов, не в Оксфорде в разношерстной компании студентов, не в других городах с их историческим наследием и неповторимой красотой, не на безупречных фирменных дорогах, или в музеях, или на выставках, именно в то утро, первое утро в Нортумберленде, я вдруг с удивлением осознала, что это вот – это и есть Великобритания, что мечта моя сбылась.

У жениха – ноги

Приехала в колледж города Ковентри. Ждала группу, бродила по колледжу, занятия уже окончились, и координатор встречи предложил посетить их очень интересные курсы.

Оказалось, курсы для домохозяек.

Вел их очень строгий, при этом прямо сказочный старичок-гном, шотландец, с раскатистым р-р-р-р. Один из тортов на свадьбе принцессы Дианы и принца Чарльза был изготовлен им. В тот день темой занятий были украшения тортов для детских праздников. И для одной пожилой женщины это занятие окончилось слезами. Преподаватель поставил ей «Е», самую низкую оценку, потому что ее украшение «утенок» было на утенка не похоже.

– Должен быть маленький, легкий, задиррррристый, желтый!!! А у вас, Мэрррри, толстый, тяжелый, серрррый и с больной печенью!!!

И я прррредставила, как бабушка придет домой, и ей не дадут сладкого, потому что на курсах она получила плохую отметку…

– А завтра, – увлеченно ррррасказывал кондитеррр, – мы будем учиться делать невесту.

– А жениха когда? – интересуюсь я.

– Ну, жениха не скоро. Невеста в кринолине из глазури. Это легко. А жениха делать сложнее. Деталей больше… Ноги. Две. Туфли опять же.

«Прингл»

Мы приехали на шотландскую фабрику «Прингл». Ходили, смотрели процесс: свитера, пуловеры, женские, мужские, детские. И везде на левом рукаве вышито – «Pringle». И Роберт говорит, пойдем, посмотришь закрытую лабораторию. И мы спустились по ступенькам вниз, Роберт, мой муж Аркаша и я. А там микроклимат, и несколько девушек перед ручными станками сидят, все в одинаковых платьях с надписью на карманах «Pringle». И бедж на груди с именем и фотографией. Прямо как в НАСА. Оказывается, в лаборатории они создают эксклюзивные модели ручной работы. И выяснилось, что одна из девушек сплела на станке свитер для принцессы Дианы. А можно посмотреть, спросила я. Конечно нельзя, ответила она, и показала на плечиках образец, сделанный ею на машине, черный с исландской отделкой вокруг шеи и на рукавах, а на груди – три розы: красная, фиолетовая и бордовая. Свитер короткий и стильный. Ах, какой свитер! Не могла от него оторваться… Я вообще-то не тряпичница и не шопоголик, но тут вот я прямо влюбилась в этот свитер. И я спросила робко: а можно себе купить такой свитер? Нет, резко ответила девушка, только через год после того, как ее высочество получит свой свитер, и только в том случае, если она его наденет.

С сожалением я ушла с фабрики и села в автобус, и была грустна ужасно. И не потому, что свитер. Что у меня, свитера нету, что ли? Или потому что.

А вечером был бал, а потом мы обменивались прощальными подарками. Я подарила Роберту бескозырку, а Роберт мне – семь томов Шекспира с иллюстрациями ручной печати 1803 года издания. Я подарила Максвеллам акварели моей подруги Лены Бирюковой, а они мне – два тома Роберта Бернса. Я – разные гуцульские украшения и вышитые предметы одежды, а Джейн сунула мне в руки подарочную коробку, и уже не было времени ее открывать, потому что я спешила на автобус к отелю «Вуллер Инн». И только в автобусе, открыв ее, я обнаружила тот самый свитер с тремя розами. Думаю, я надела его чуть раньше, чем ее высочество получила свой такой же, но ручной работы… Но об этом никто не узнал. Мне ни разу не попадалась фотография леди Ди в таком свитере. Я же свой – надевала, и носила долго. Он и сейчас жив-здоров и выглядит как новенький.

Олтоурп

Кстати, о принцессе Ди.

Однажды меня пригласили сопровождать группу в Олтоурп-кэсл, имение лорда Спенсера, где родилась принцесса Уэльская.

Мы бродили сначала по саду, прошли к озеру, посмотрели замок с его старинными портретами Спенсеров, мебелью, книгами. Мы славно погуляли по замку, и тут один из наших туристов, Севастьянов, отвел меня в сторонку:

– Маринк, это… Пойдем, Маринк, поможешь мне… Тут… такое… Купить… надо мне… кое-что…

– О! Где, – спрашиваю, – в сувенирной лавке? О! Мне тоже надо.

А он засмущался и пробормотал:

– Та не… Там… Это… Выставка одна есть продажа… «Де Бирс». Так называется – «Де Бирс».

– Де что? Чтооо?! Бри… лли…

– Чшшшшш… Тихо! Да-да!!!

Напомню, это было еще такое странное время, когда государство решало, сколько денег можно взять с собой за границу и какую родину любить всем сердцем, какой просто симпатизировать, а какую люто ненавидеть.

Я там чуть в обморок не грохнулась от блеска и сияния.

Я-то думала, он сейчас скромненькое колечко выберет. А он сразу пальцем – тырк – в браслет, усыпанный камнями. И мечтательно:

– От это. Для Рады…

Так звали его любимую женщину – Рада.

А вообще, история Севастьянова – это тема большого сентиментального романа. А в этом, пора признаться, я совсем не сильна. Но если коротко, или, как сейчас говорят, синопсис, то вот: обычный курортный роман, потом, как в моем любимом кино, они поняли, «что обрели друг друга», что это любовь. Ну такое вот. И он все резко перевернул в своей жизни. То есть не шуровал где-то там под кустом, не шатался по баням или еще каким-нибудь злачным местам, или, как другие, на курсы не ездит. Повышения квалификации. Он – нет. Все разрубил, оставил жене и детям ВСЕ, а Раду с ее детьми забрал из ее города, сначала жили на съемной квартире, потом он поднатужился. Словом, настоящий мужчина был. Ну и любил, конечно…

Короче, мы купили Раде этот бриллиантовый браслет. И я тогда еще подумала, что к этому браслету надо бы и платье, и обувь, и автомобиль, и охрану, и виллу… А потом посмотрела внимательно на Севастьянова и подумала, что главное у нее есть, у Рады. Остальное уже не важно. Как говорится, она и без черевичек…

Ну, словом, ослепленная блеском «Де Бирс», покачиваясь, я еле выбралась из магазина и вдруг увидела прекрасную картину. На белой лошади верхом въезжал во внутренний двор поместья крупный, полноватый дяденька в высоких, узких сапогах для верховой езды, зеленой шерстяной кофте на пуговицах и в жокейской кепочке. А лошадь под уздцы вел совсем древний, но очень стройный красивый дедушка в поношенном, странного кроя сюртуке. Всадник спешился, аккуратно ступив ногой на специальное деревянное приспособление, опираясь на руку деда, и спустился в подвал.

И несмотря на то что мне тогда уже было ого сколько лет, я впервые в жизни погладила лошадь. И с ужасом подумала, что могла бы упустить такой шанс. И тут же навсегда это запомнила. И теперь, когда мне выдается удача погладить лошадь, я всегда вспоминаю ту белую лошадь в Олтоурп-кэсл. И как фыркала тихонько, как ее спинка подрагивала мелкой волной. Это потрясающее ощущение, и, если бы я умела писать стихи, я бы написала что-то о ее велюровой теплой шкурке и шелковистой, но жесткой гриве, о мягких влажных губах, о лиловых чернильных влажных глазах… И еще о том, как лошадь кивала и шаркала ножкой: Hello! Hello! И в тот момент я вообще забыла, где я, какие у меня обязанности, кто я… так бы и обнимала лошадь за шею. А она бы ножкой шарк-шарк и головой: привет! Привет!

– Что ты тут стоишь?! Побежали за ним! – подскочил и схватил меня за руку запыхавшийся Дуглас. – Вот удача! Он приехал! К счастью, мы знакомы, он патронирует нашу молодежную организацию, бежим, я тебя представлю! Быстрей! Давай! Ну пошли, оставь уже эту лошадь. Лошадей ты еще увидишь, а лорд Спенсер – один!

– Сэр, – сказал Дуглас, – это Мэриэнн. Мэриэнн, это лорд Спенсер.

(Алиса, – это пудинг. Пудинг, – это Алиса.)

– Как поживаете, Мэриэнн? – поздоровался лорд в домашней зеленой кофте.

– Спасибо, сэр, хорошо, – ответила я, пожимая большую теплую ладонь и чуть-чуть приседая. – А вы как поживаете?

И тут – внимание! Притом что я безобразно близорука, моя зрительная память очень цепкая. И вот она, прямо как компьютер, перебрав все варианты, подсовывает мне картинку, где этот самый дяденька ведет свою дочь-невесту к алтарю. Ну да, ну да! Это был отец ее высочества принцессы Уэльской леди Дианы лорд Спенсер.

– Позовите Майкла, – распорядился лорд куда-то в двери через плечо. – Сейчас придет Майкл, – потирая ладони, пообещал сэр Спенсер и кивнул на что-то странное, лохматое, висящее на боковой деревянной панели над большим основательным и высоким столом.

Пришел маленький, робкий, стеснительный Майкл, тот самый дедушка в длинном сюртуке, щуплый мальчик очень преклонного возраста.

– Кам он, Майкл, – сказал лорд, – начнем.

Майкл прошел за стол, снял лохматое с панели и нацепил себе на лицо. Это была искусственная, довольно потрепанная, лохматая, видавшая виды седая борода.

Что-то в этом всем действе было нереальное – пожилые достойные люди, один в домашней кофте, тем более зеленой, второй – в ветхом сюртуке, устраивают какое-то детсадовское шоу. А оказалось – как всегда – тра-ди-ци-я.

Да, да, банально. В тысячный. В миллионный раз говорить, что Британия – страна традиций. Но поражает это удивительно бережное отношение ко времени, к прошлому своего дома – чтоб ничего и никого не забыть, чтоб и дети, и внуки…

Отец невесты Дугласа Вуда, адвокат Саймон Беннет, сказал как-то за обедом с почтением и скорбью в голосе: мы, британские адвокаты, носим черные мантии не просто так, а в знак траура по безвременно умершей королеве Мэри, супруге Вильяма Третьего.

– А… а когда ее величество… эээ… упокоилась? – осторожно спросила я, такая печальная тишина повисла над столом от слов мистера Беннета.

– Как это «когда»?! – возмутилась его дочь, невеста Дугласа. – В 1694 году, конечно!

На мой немой вопрос адвокат Беннет развел руками:

– Ну и что?! Да, это было давно. Но мы все равно носим траур. Потому что так принято. Такова традиция.

Майкл разлил вино и раздал всем чуть влажные запотевшие бокалы, я сделала глоток, поставила бокал на поднос и полезла в сумку за платком, чтобы вытереть влажные пальцы. Но в этот же миг ко мне подскочил Майкл и, вытянув вперед подбородок, подставил бороду: вытирайте, мисс. Так принято. Такая традиция…

Потом мы снова вернулись в замок: Рубенс, Ван Дейк, Рейнольдс. Старинная керамика и мебель. Большая библиотека с кожаными креслами, гостиная с галереями, дубовые лестницы и зал, где для посетителей в Рождество наряжают елку и угощают рождественским обедом. Бизнес – налоги на землю, сад и конюшни, и овес нынче дорог…

Словом, ничего особенного, по сравнению с винным погребком, сэром Джоном Спенсером, его белой лошадкой и фальшивой бородой старого чопорного лакея.

Туристы, ожидавшие своей экскурсии, весело играли, бросая друг другу соломенную шляпу с большими полями. Лужайка зеленела и манила, в огромном саду перекликались птицы, удобные тропинки вели к старому пруду… И ее высочество леди Диана тогда была еще жива, молода и восхитительна, но уже несчастна…

А восьмидесятилетний лорд Спенсер был печален и думал, вот если бы хотя бы пятьдесят… Ну шестьдесят… Ну ладно, ну пусть хотя бы семьдесят… И не знал тогда, что через несколько лет так трагично и нелепо рухнет жизнь его любимой дочери.

Автобус наш выехал за ворота имения, прекрасный день клонился к вечеру, а над утомленным Олтоурп-кэсл сгущались тучи. Англия: утром – солнце, в полдень – дождь. Радуйтесь доброй погоде, ваше высочество принцесса Уэльская, радуйтесь, лорд Спенсер. Над вашим домом собирается буря…

Оксфорд

Оскар Уайльд учился здесь, а вот Льюис Кэрролл и учился, и преподавал. Он стучал мелком по доске, выводя математические формулы, а в это время Алиса уже бежала в обратном времени, чтобы догнать настоящее, а из-за угла выплывала пока еще не видимая никому улыбка Чеширского кота.

Отец маленьких бесстрашных обаятельных ушастых хоббитов и создатель прекрасного фантастического мира Толкиен тоже учился здесь, в Оксфорде, и преподавал студентам медиевистику. То есть историю Средних веков.

Оксфорд мне запомнился толпами молодежи и объявлением: «По газонам не ходить. Исключение – для преподавателей и для старост факультетов». И я представила, как идет компания студентов по дорожке к своему факультету на лекцию, или практическое занятие, или коллоквиум, или экзамен. Идут, оживленно обсуждают что-то, и вдруг один из компании отрывается и заносчиво чешет по лужайке. Все – по дорожке, а он – по траве чавкает ногами (на лужайке автоматически включается и выключается фонтанчик для полива). И понятно, вот эти вот – веселые, дружные – простые студенты, а вон тот заносчивый одинокий дурак с мокрыми ногами – староста факультета.

А вот еще – уникальный колледж, который мои британские приятели называли «Last dance». Есть в английском такая поговорка «Last dance – last chance», что означает «Последний танец – последний шанс». Колледж Раскина принимает на учебу исключенных из других учебных заведений студентов, которых по каким-то причинам не принимает ни один колледж Великобритании. Как благородно – дать молодому человеку еще один шанс. И многие его используют, уж поверьте мне.

Подмосковные вечера в Бервике

Что бы там ни говорили, британцы – очень гостеприимные ребята. И очень ответственно относятся к приему гостей. Например, те семьи, которые принимали у себя наших фермеров и так называемых фермеров, за несколько недель до приезда выясняли по телефону их кулинарные предпочтения и узнавали, нет ли среди них вегетарианцев. К тому же все они приобрели яркие и очень смешные англо-русские разговорники разных изданий, где латиницей были написаны самые необходимые для общения фразы (списано дословно из раздела «беседы в ресторане»).

Цитирую:

«Russky lubyat blini i vodka. Русские любят блины и водку.

Ukraiski lubyat svinski zhir i gorilka. Украинцы – свиное сало и горилку.

Angliski lubyat visky, ovtsa i pudding. Англичане – виски, баранину и пудинг».

И очень, ну просто очень стремились угодить. Столько раз за месяц слышать песню «Подмосковные вечера» в разных местах, в разных исполнениях мне не приходилось даже дома и за всю жизнь.

Как только мы приехали в Нортумберленд и вошли в здание местного колледжа, по местному радио стали транслировать «Подмосковные вечера» в исполнении Вэна Клайберна.

Как только мы заходили в какой-нибудь паб, где были запланированы встречи, радостный хозяин или официант немедленно бежал к аппарату, вставлял жетон, и мы опять наслаждались «Подмосковными вечерами». На концерте кантри-группы ведущий торжественно объявил, что группа приготовила гостям сюрприз, и в странной песне-сюрпризе мы смутно различили знакомую мелодию и слова «Нэслишньи садюуу дазе щё-о-охэ…». Объяснить, что мы имеем к песне очень косвенное отношение и у нас другие музыкальные предпочтения, было невежливо: ведь британцы старались изо всех сил, хотели, чтобы мы чувствовали себя как дома и чтоб, не дай боже, нас на островах не замучила ностальгия.

Однажды мы приехали в Бервик-эпон-Твид, старинный город, который знаменит тем, что долгое время фактически находился в состоянии войны с Россией. В 1852 году Британия объявила России Крымскую войну. Под документом «Иду на Вы» стояла подпись «Виктория – Королева Британии, Ирландии, Бервик-эпон-Твида и всех британских доминионов». Но когда, одумавшись, стороны подписывали мирный договор, Бервик-эпон-Твид в списке сторон забыли. И еще долго, наверное, около ста лет город гордился тем, что находится в состоянии войны с таким могущественным противником, как Россия. Думаю, что в России об этом и не догадывались.

Примерно в шестидесятых годах прошлого столетия Роберт Нокс, мэр города Бервик-эпон-Твид, решил восстановить справедливость. Сколько можно воевать, леди и джентльмены! Пора и мирными делами заняться! – воскликнул сэр Нокс и пригласил представителя СССР (который ни сном ни духом), чтобы подписать с ним перемирие.

И вот, когда формальный договор был уже подписан, Роберт Нокс в своем спиче на праздничном обеде в честь перемирия обратился к советскому дипломату и сказал: «Ну что же… Передайте всем русским, что отныне они могут спать спокойно».

– Да мы, собственно… – пытался возразить дипломат, но супруга его, умная женщина, тихонько пнула его ногой под столом.

Так было, правда. Ну, или примерно так.

– Хотя, – шепотом заметила моя новая приятельница Айрини, – некоторые юристы говорят, что договор о перемирии недействителен, потому что мэр города не является преемником королевы Виктории и не имеет права подписывать такие документы и заключать такие договора от имени королевы. Так что… – глаза ее хитро заблестели, и она указала рукой на плакат в пабе, где мы пили кофе, – там британский воин в клетчатом килте попирает ногой и длинной пикой с британским флагом на конце лежащего и связанного огромного медведя в красной шапке с серпом и молотом…

Мэрия Бервика встретила нас очень торжественно. Гостей привели в нарядный и гулкий зал для приемов и попросили чуть-чуть подождать. В открытой боковой двери я видела какое-то движение, какие-то люди препирались и суетились, а через пару минут оттуда важно, не торопясь, очень торжественно и гордо к нам вышли трое старичков во главе с мэром города, все одетые в старинные костюмы, бархатные мантии, парики и шапочки с кистями и перьями. На специальном помосте они произнесли короткие и емкие речи в честь гостей и пригласили нас на тут же накрытый фуршет. Мэр и его свита так и бродили среди гостей в своих жабо, чулках, туфлях с пряжками и на каблуках, украдкой почесывая головы под старыми париками и шапками. Один из помощников мэра глотнул виски и так расшалился, что позвал нас всех в башню ратуши, завел в довольно тесное помещение и попросил выйти семерых, желающих участвовать в его какой-то затее. Наши капризничали и отпирались, тогда я вышла первой, а остальных старичок выволок за руку, расставил нас по кругу и вручил каждому в руку висящий сверху канатик, который, как оказалось, вел к колоколам. Тыкая энергично рукой в каждого из участников по очереди, изгибаясь, как дирижер большого симфонического оркестра, и покрикивая на нас командным голосом, в своих сползших чулках и пыльном парике он приказывал резко дергать за канатик, и после небольшой репетиции с колокольни городской ратуши зазвучала мелодия. Над старинным непокоренным городом Бервик-эпон-Твид, местом приграничных войн Шотландии и Англии, городом, однажды разрушенным до основания Эдуардом Первым, городом, переходившим из Англии в Шотландию и наоборот 13 раз, городом, население которого в основном составляют горячие независимые шотландцы, поплыла величественная мелодия, исполняемая на колоколах гостями с Западной Украины под руководством помощника мэра Бервика, – хорошо узнаваемые и уж очень сильно поднадоевшие «Подмосковные вечера».

Шотландцы

Главный смысл жизни шотландцев – доказать всему миру, какие они, шотландцы, классные парни и какие остальные – непутёвые ребята. Шотландец шутит с абсолютно серьезным, а временами скорбным выражением лица. Когда все хохочут, он с кривой скептической ухмылкой безрадостно пережидает, становясь еще печальнее, и шутит опять, вызывая новые взрывы смеха.

Шотландцы любят отличаться от англичан. И восторженно эти отличия подчеркивают. Если у англичан утренняя овсянка сладкая, значит, у шотландцев – соленая, если англичане пьют кока-колу (фффу!), то шотландцы – айрон-брю (тоже, между прочим, фффу! – но зато местного производства, хоть и производится из бревна). У англичан файф-о-клок, где гостям подадут чашку чаю клауди, пахнущего тряпкой, и маленькое печеньице, ну хорошо, ради праздника, с орешками. У шотландцев же – high tea. Это трапеза, которая длится долго, начинается с горячего супа и оканчивается горой сладостей. До чая как такового могут и не дойти, потому что выпили уже достаточно пива, а то и виски.

На праздники англичанин надевает брюки, а шотландец их снимает.

Как известно, шотландец надевает килт, то есть клетчатую юбку, белую сорочку и короткий жакет и в придачу жуткие толстые шерстяные гетры. Между юбкой и гетрами на кривоватых ногах торчат бледные коленки, все абсолютно несовместимое, при этом вид у шотландца бравый и умопомрачительно элегантный.

Остров Скай

Как раз перед поездкой в Шотландию у нас по телевидению транслировали фильм «Горец» о шотландцах клана Маклаудов, которые были бессмертными. Правда, бессмертными они могли быть при одном условии – если никто не покушался на их головы. Если уже их обезглавливали, то все. Зато тот, кто снимал противнику голову с плеч, как раз и получал силу и энергию погибшего. Словом, обычная нынешняя голливудская бодяга.

Однако – как мне пришлось тогда убедительно приврать – основанная на реальных событиях. Почему приврать? Да потому что надо было выбирать – или поездка на остров Скай, или вечеринка в пабе и концерт кантри-мюзик. Причем вечеринка была бесплатная, а за замок Донвеган надо было заплатить пять фунтов.

Боже мой, как бы я хотела когда-нибудь приехать сюда одна, без равнодушных высокомерных и довольно состоятельных, но очень экономных дяденек и тетенек!

Конечно, не все согласились расстаться с небольшой сравнительно суммой, чтобы рассмотреть потертый серый кусочек выцветшей материи, благодаря которому, как гласит легенда, Маклауды и наделены букетом всяких магических возможностей.

Это знаменитый флаг феи. Говорят, что эта фамильная драгоценность, которую кто-то из Маклаудов привез из Крестового похода. А другая легенда гласит, что один из младенцев клана то ли потерялся в саду и замерз, то ли его почему-то решили бросить его же няньки, и жалостливая добрая фея, услышав плач мальчика, завернула его в эту волшебную ткань.

Словом, именно этому вот кусочку материи и обязаны Маклауды своей славой. Конечно, я пошла в замок с тайным умыслом встретить хотя бы одного из представителей рода. Я ожидала встретить гордого красавца с точеными чертами лица, стройного, ловкого, ну как минимум в зале для тренировок, где он острым мечом сшибает головы у манекенов на тот случай, если кто-то из таких же вечно живущих соперников заявится на предмет пополнения жизненных сил путем снимания у Маклаудов головы.

Но не повезло. Хотя и представили нам толстого дедушку-гида как одного из Маклаудов, но кто ж им поверит. Подстава. Все Маклауды уже, наверное, где-то мотаются по времени туда и назад в поисках такой же вечно живущей невесты или какого-нибудь зазевавшегося источника жизненных сил.

Железный Джон

Я приехала в Стратфорд с группой и лестью и уговорами, а также с помощью ложных посулов уговорила водителя ехать сначала в театр.

Кстати о водителе. Этот изысканный худощавый блондин Джон в синем блейзере, в новых блестящих башмаках, при галстуке, в ослепительно-белой сорочке меньше всего походил на водителя обычного туристского автобуса. Ну что ж, какие дороги, такие и водители.

Вот, допустим, наш сопровождающий говорит, скажите вашим людям, что вон там находится полуостров… ну и так далее… Я прошу: Джон, пожалуйста, дайте мне микрофон. Джон замедляет ход автобуса, достает из кармашка ключик, открывает ключиком какую-то дверцу в нише у руля, оттуда достает микрофон с аккуратно свернутым и закрепленным шнуром, разматывает шнур, вставляет штекер в гнездо, поднимает тумблер на «ON» и передает микрофон мне. Я сообщаю всем сидящим за моей спиной: семь минут назад мы проехали узкую тропинку, ведущую на полуостров, где расположен старинный монастырь. В этом монастыре испокон веков монахи делали эль. Во время прилива тропинка заливалась водой, но изобретательные английские пропойцы не ждали милостей от природы, а пробирались к монастырю на утлых лодчонках и плотиках и уже там дожидались, когда монахи вынесут им новые порции хмельного напитка.

Все мои слушатели приподнимаются на своих местах, тянут шеи:

– Где?! Где это? А как? А что?

А ничего. Пока скрупулезный Джон подключал микрофон, шанс отведать эль был упущен.

Кстати, после того как я заканчивала очередной перевод, Джон протягивал назад руку, не отрывая взгляда от дороги, я вкладывала ему в ладонь микрофон, и он проводил ту же процедуру в обратном направлении. И так продолжалось несчитаное количество раз: ключик, дверка, ниша, микрофон, провод, штекер, тумблер на «ON», перевод скороговоркой рассказа о месте, которое мы уже все равно давно проскочили, протянутая холеная ладонь, микрофон, тумблер на «OFF», штекер, шнур, ниша, дверка, ключик в кармашек – и ни разу! ни разу! терпение и выдержка не изменили ни Джону, водителю, ни… ни… м… м… мне, перррррреводчику-ку-ку-ку!..

Вивьен Ли

Когда-то в музее Шекспировского королевского театра было придумано замечательное освещение – чтоб человек с неустойчивой психикой уже окончательно свихнулся там от всяких впечатлений. Ну, например, хожу я медленно, рассматриваю портреты всех этих красавцев и красавиц, которые Гамлета играли, всяких уродцев и карликов – Ричардов Третьих и вдруг понимаю, что я в этом тупичке, куда забрела, что я там – не одна… Что нас там – несколько, по крайней мере – двое. И тот, второй, пристально и в упор на меня смотрит. Я повернула голову, и – из темного угла на меня шла прозрачная фигура в легком дымчатом наряде. Она молитвенно сложила руки на груди и… АААААА!!!

Я не люблю восковые фигуры, но эта была сделана с таким обожанием и нежностью, что нельзя было ею не восхищаться. Вивьен Ли в роли Джульетты. Из-за ее спины дул вентилятор, развевая легонько ее тонкие одежды, на волосах традиционная сеточка, боже, как же она была хороша, такая изящная, такая похожая на оригинал.

– У нас в музее есть услуга, – предложила испуганная консультант, когда я пришла в себя, – за отдельную небольшую плату вы можете примерить платье Вивьен Ли и в нем сфотографироваться.

Я в ужасе представила, как с бедняги сейчас сорвут платье, и мне придется натягивать его на себя, и то и другое было очень неприятно.

– Нет-нет, вы меня не поняли, – успокоила консультант, – вы будете примерять копию платья, только копию, но очень точную.

И платье принесли. Сзади оно зашнуровывалось и завязывалось сверху донизу, поэтому при желании его можно было надеть прямо на собственную одежду. Но только не платье Вивьен Ли! Вы ее талию, надеюсь, помните? Я выдохнула воздух и влезла руками в рукава. В то время талия у меня была очень узкая, но и те 64 сантиметра не могли сравниться с талией Вивьен Ли. Меня затягивали сзади и шнуровали-шнуровали, и чем туже меня затягивали, тем больше портилось мое настроение.

Фотографироваться я так и не решилась. Какой бы тоненькой и хорошенькой ты ни была, все равно никто не сравнится с Вивьен Ли, так зачем же…

Продам недорого

В Кентербери мы однажды поехали с мужем. Причем он хотел в Ливерпуль, потому что оттуда «Битлз», а я хотела в Кентербери, потому что там аббатство и кентерберийские привидения. И мы по дороге ругались, ругались. И когда приехали в Кентербери и зашли в турагентство, девушка, оформлявшая нам проездные талоны, вдруг сообщила, что в 1820 году здесь у них на Кентерберийском рынке один суровый кентербериец продал свою жену за 5 шиллингов.

И мой муж сразу как-то оживился и спросил:

– А где-где этот рынок у вас здесь расположен?

А я спросила:

– И как, его бывшей жене понравилось в новой семье?

И девушка сначала внимательно посмотрела на Кузьмича, потом на меня и строго заметила:

– Не знаю, понравилось ли ей, но он всю жизнь не смог избавиться от угрызений совести и сошел с ума.

И задумчиво добавила: почитайте рассказ Харди. Там подробно описано, КАК он мучился.

Ну а потом мы пошли смотреть Кентерберийское аббатство. И я совсем повеселела.

Лондон

И вот однажды мы приехали в Лондон.

Я столько о нем читала, столько посмотрела фотографий и фильмов, что ощущение, что я не просто сюда приехала впервые, а вернулась, не покидало. На гиде организаторы решили сэкономить, и нас сопровождал водитель автобуса. С книжечкой про Лондон, путеводителем. Он туда заглядывал, прежде чем что-то рассказать, и пересказывал в двух словах. Чувствовалось, что иногда то, что он рассказывает, для него тоже является новостью, чуть ли не откровением…

* * *

Последний вечер в Лондоне решили провести с толком – то есть как следует выпить. Но, видя мою кислую физиономию, друзья-британцы предложили: ну хорошо, можно пойти на ужин в «Бифитер».

– Там знаешь что, – увлеченно агитировал Майкл, – там рыцарский турнир, там подают еду, которую готовят, как в Средние века, – на открытом огне, там старинные баллады поют лучшие музыканты, а хозяин этого вечера сам Генрих Восьмой и все его жены. Вот увидишь, будет очень весело!

– Ага, – мрачно ответила я, – учитывая, как плохо закончили эти женщины, благодаря своему похотливому мужу… Ооочень будет весело.

– Ну… – растерянно парировал Майкл, – зато там алкоголь без ограничений.

И мы поехали…

* * *

Генрих Восьмой, тот еще тип, отличался завидным постоянством – медовый месяц с очередной своей женой он проводил в замке Хэмптон-корт.

Говорят, там до сих пор бродят привидения двух его жен – леди Сеймур и леди Ховард. Интересно только – они бродят вместе, взявшись за руки, или все еще из ревности враждуют друг с другом? Хотя вряд ли. Там есть еще одна особа, которая прогуливается по замку, – няня единственного сына Генриха Восьмого – Эдуарда. Говорят, что в замке сохранилась ее комната, и что там есть прялка и веретено, и что иногда – в полнолуние, или новолуние, или в канун Дня Всех Святых – она приходит в движение и вертится, вертится…

А вот в очень интересующий меня зеленый лабиринт Хэмптон-корта я не попала – группа не пустила. Боялись остаться одни и встретиться с Джейн Сеймур и Кэтрин Ховард.

Действительно, как бы они стали с ними беседовать? Без переводчика.

Кстати, о Генрихе Восьмом. Какого черта его портрет пририсован на том самом Круглом столе короля Артура в Винчестере? За какой такой пудинг?

* * *

В соборе Святого Павла в галерее шепота я приложила ухо к стене, а Говорушко повели в другой конец галереи, и оттуда он шепнул. И я действительно услышала, как и обещали гиды. И очень смеялась. Ну, я думала, что он скажет что-то такое неуловимое, как у Чехова: «Я люблю вас, Надя». А он сказал басом:

– Так хучу мамыного борща з смэтаною та часныком, аж не мужу!

К слову, когда я прилетела в Москву, я позвонила маме и попросила:

– Так хочу борща, мам. Нормального, со сметаной.

* * *

Подумала, стоит ли рассказывать тут о Тауэре. Ну что нового я могу написать после того, как о Тауэре писали все кому не лень, а кому лень – просто рассказывали. Ну что?.. Ну, короли, предатели, палачи… Знатные узники, интриги, братоубийства…

Гидам, которые водят экскурсии по Тауэру, очень повезло. Им практически запоминать ничего не нужно, главное, помнить имя австрийского композитора. Ну, например, ты экскурсовод в Тауэре, состарился и забыл все на свете. Чтоб удержаться на работе, твоя задача помнить одну музыкальную фразу. Ну, например, из турецкого рондо. Или из «Волшебной флейты»… Ну, или на худой конец из Реквиема, Лакримозу… Странно вам? Думаете, у меня крыша поехала? А ничего подобного! Мама моя в таких случаях говорит: не нервируй меня! куда ты клонишь? А вот куда… Главное, если ты забыл все на свете, ухитриться запомнить и воспроизвести эту вот загадочную музыкальную фразу и поинтересоваться у туриста игриво: не помните, кто композитор? Моцарт, конечно, ответит любой турист. Ну, почти любой, оговорюсь я, вспомнив моего Говорушко или Виктора Васильевича на каблуках.

И все становится на свои места. Гид, который водит экскурсии по Тауэру, должен знать всего одно слово – MOZART. И дальше – как по маслу:

М – монетный двор

О – обсерватория

Z – зоопарк

А – арсенал

R – резиденция монархов

Т – treasure, сокровищница

А там уже можно ничего и не объяснять, и так все видно.

Да, в Тауэре есть выставка королевских драгоценностей. И в некоторых местах бархатная подушечка пуста, и на ней лежит карточка – «в пользовании». И сразу представляешь себе жемчужную диадему на прелестной головке принцессы Дианы.

Конечно, мои туристы кинулись смотреть на «Кохинор», легендарный бриллиант, обладание которым оборачивается смертью для владельцев. (Дам просят не беспокоиться – он опасен только для мужчин.)

Вороны Тауэра. Не воро́ны, а во́роны, которые живут за счет статьи бюджета и совсем не бедствуют. Причем опять же, только лишь оттого, что легенда предупреждает: если вуроны покинут Тауэр, тот падет.

Тут же ходит Рэйвенмастер в средневековом костюме с перчаткой за поясом, на которой он носит воронов, чтобы птицелюбивые туристы могли с ними и с ним сфотографироваться. На руке – шесть птиц с подрезанными крыльями, крупные, как бройлерные куры. Шесть основных игроков и две птицы – на скамье запасных. Легенда легендой, традиция традицией, а все предусмотрено – во́роны с подрезанными крыльями никогда не покинут Тауэр. Поэтому Тауэр будет стоять вечно.

Званый обед у лорда W.

Какие британцы все-таки серьезные, обстоятельные люди. Вот, скажем, присылают они бизнесмену письмо-приглашение на деловую встречу, расписывают время, когда, что, с кем, и уточняют, что в программе еще особенный пункт – званый протокольный обед. Отдельно прилагается приглашение от леди и лорда Винсон – в красивом конверте на шелковой бумаге с вензелями. В пригласительный вложена бумага, где четко указано – время обеда, количество приглашенных человек и несколько простеньких условий: черный пиджак (заметьте, не смокинг, а просто пиджак), smart dresses – это для дам, чтоб не в джинсах пришли, а в вечернем наряде, и, пожалуй, самое важное – спич по случаю. То есть тема обеда указана – заключение и подписание договора, то есть по этому случаю и спич.

Распорядитель, нарядный, в килте, заглядывая в огромный свиток, провел меня на мое место. Столы в зале были расположены параллельно друг другу, и за ними уже сидели гости. А меня посадили за головной стол, расположенный перпендикулярно ко всем другим столам в зале, между лордом Винсоном и Говорушко.

Столы были украшены цветами и свечами в подсвечниках.

Справа от тонких белых тарелок с маленьким золотистым вензелем отеля лежало, нет, покоилось, несметное количество ножей, слева такое же количество вилок разных конфигураций, перед тарелкой несколько разных ложек.

– Оооо! – разочарованно протянул Говорушко. – А де ж само питание?!

* * *

У них сначала едят. И все. Едят и тихо беседуют. Первая перемена блюд, вторая, третья… Едят красиво, медленно, аккуратно. Все невкусно. Но есть мне не приходится – так, отщипнуть пару раз.

А потом леди Винсон перегибается и через спину Говорушко спрашивает, не хочу ли я помыть руки. Ну я конечно же хочу, раз она спрашивает, мало ли что у меня там с руками. Мы встаем, а оказывается, это знак такой. Когда первая леди, которая этот обед дает, встает со своей первой гостьей, тогда все могут встать. И мы с первой леди пошли мыть руки. Мимо нас пронесли торты с клубникой и со сливками. Я только вздохнула. И правильно.

Как только мы вернулись к столу, все тоже сразу вернулись. Леди Винсон сначала стояла недалеко от входа и держала меня за локоток легонько, мол, еще постоим, еще не время, а потом, когда все уже почти собрались в зале, она прошла на свое место, и я за ней. Н-да, сложная работа протокольный обед. Девушки стали разносить торты, кофе и шоколад «After eight», как уточнил лорд Винсон, любимый шоколад ее величества, с мятой. А распорядитель, Джон в килте, торжественный, возвышенный, как голубь, вдруг объявил:

– Леди Винсон, лорд Винсон, леди и джентльмены… Разрешите поднять первый бокал вина из подвалов… ля-ля-ля… тэ-тэ-тэ… – И потом выдержал паузу и выдохнул: – За королеву!

Ой, мамочки, как все рванули со своих мест! То ли потому, что королеву так свою чтят, то ли потому, что наконец настало время, когда можно выпить.

Ну и пошли тосты – один ярче другого. Что они там ели, что пили, не знаю, – я все это время стояла.

Ну и уже после всех речей, обмена подарками встал Роберт Максвелл и, выставив грудь, попросил тишины и стал говорить:

– Лорд Винсон, леди Винсон, леди и джентльмены, комрадз… Я предлагаю поднять бокалы за человека…

(Ну, думаю, все, последний тост, теперь наверняка за Горбачева, британцы к нему с большим уважением – о, Горби, Горби…)

– Благодаря которому мы сегодня так хорошо поняли друг друга…

(Перевожу.)

– Благородного…

(Перевожу.)

– Хорошего воспитания…

(Перевожу.)

– Образованного

(Перевожу.)

– Красивого

(Ну, тут он, конечно, перегнул, какой там Горбачев красивый, ну, вопрос вкуса, перевожу. Мое дело – маленькое в данном случае.)

– Даже, я бы сказал, – игриво добавил Роберт, – хорошенького…

(Тут я заподозрила неладное, потому что сказать о мужчине «pretty» – это значит его сильно обидеть. О мужчине в таких случаях говорят «handsome».)

– Оказавшего нам честь…

(Перевела, но насторожилась, о ком это…)

– Моим родителям, моим братьям и мне…

(Ну, тут я уже почти задохнулась, потому что я поняла, о ком это – весь месяц я жила у родителей Роберта Максвелла, в их родовом поместье. Но перевела.)

Роберт высоко поднял свой бокал, сделал им неуловимое движение, как будто бокалом нарисовал в воздухе замкнутую петлю, и понизив голос, кротко, мягко и торжественно провозгласил:

– For Marieann!

И тут весь зал (ну, кроме наших, конечно) рванул опять, и все сто с лишним человек встали и сотворили в воздухе такую же петлю Мебиуса, хором повторив вслед за Робертом «For Marieann!».

Я ужасно растерялась, смутилась, закрыла рукой лицо и чуть не разревелась от этого всего, и больше всего в жизни жалела, что этого не видит декан нашего факультета Ярослав Иванович Пащук, чтобы он мог убедиться, что правильно не выгнал меня когда-то из университета за устроенные мной в общежитии ночные гадания в крещенский вечер, моя преподавательница и руководитель моей научной работы Жанна Аркадьевна Моргулис, а главное – моя мама.

Сразу после этого тоста (который наши мне уже никогда не забыли и не простили) леди Винсон опять спросила про помыть руки (прям санэпидемстанция какая-то). И я обреченно побрела за ней мыть руки. И за пять минут все столы были убраны, и начался бал.

* * *

Бал требует отдельного рассказа. То ли столов во время обеда было так много, то ли кто-то, как у Булгакова, умел расширять пространство, но, когда мы вернулись, только где-то там, далеко, на маленькой эстраде настраивался небольшой оркестр, а зал был бесконечен, паркет празднично блестел в предвкушении праздника. Раздалась народная кельтская музыка, и член палаты общин британского парламента, обаятельнейший Алан Бииз, прилетевший на этот бал специально, на вертолете, легонько скинул пиджак, прямо под музыку переменным шагом подскочил ко мне и, протянув мне руку и заложив за спину другую, весело и несолидно подпрыгивая в такт, пригласил меня на танец. И мы с ним, идя первой парой, как поскакали вместе! Там у них во время танца есть специальная леди, которая громко в микрофон объявляет фигуры, и мы под ее выкрики менялись местами, партнерами, скакали по кругу, делали «ручеек», пробегая под поднятыми аркой руками других танцоров. И мне так было весело: во-первых, ничего уже не надо было переводить, во-вторых, Алан очень забавно разбрасывал ноги в разные стороны, и кажется, что весь вечер он не мог дождаться этой вот самой минуты, когда ему, такому солидному члену парламента, можно будет безнаказанно носиться по залу, выкидывая всякие коленца, таская меня за руки и прокручивая в разные стороны.

И был бал, настоящий бал. Пожалуй, первый и пока единственный настоящий бал в моей жизни. Несколько достойнейших мужчин Соединенного Королевства были готовы отдать мне свое сердце, отводя меня в уголок (причем почему-то в один и тот же) и, признаваясь, что прежде никогда… никогда… просили мой номер телефона и мой адрес и говорили, говорили… (Даже один аукционер сообщил, что я ужасно понравилась его родителям и дедушке и что даже его дедушка не прочь на мне жениться, так что уж говорить о нем.) Леди-распорядительница все время объявляла перед началом танца: «Нужно шестнадцать пар, в первой паре идет Мэриэнн и…»

И тогда ко мне подлетали желающие идти в первой паре…

Тут вот надо признаться, что я в своей жизни ни разу, подчеркиваю – ни ра-зу! – не была на танцах. Ну, там, в клубах, домах культуры, городских садах или на дискотеках… ну ни разу. Не потому, что мне не разрешали, просто находились дела поинтереснее. Правда, я ходила на школьные вечера и вечера в университете, танцевала в клубе бального танца. Но все это, конечно, не сравнится с балом в «Вуллер Инн».

Боже мой, как же я была счастлива и весела тогда!

Потом Джон и Джейн Максвелл везли меня в своей большой машине домой. Шел нарядный дождик, полноправный и чопорный участник этой волшебной ночи, сыпал бисером на стекла. От его торжественного неторопливого шествия засверкали в свете фонарей чисто умытые улицы, крыши домов и листья деревьев, запахло весенним цветением, и растворился постылый туман. На мне все еще было вечернее платье цвета бледной сирени, все еще свежее и не помятое, мои блестящие новые туфельки, машина все еще не превращалась в тыкву, а водитель был все так же хорош, хоть его торчащие усы и напоминали отдаленно что-то крысиное. Мы с Максвеллами, родителями, сыновьями и их друзьями-соседями еще долго сидели на просторной кухне, обсуждали прошедший вечер, и я смущенно проигрывала в памяти еще и еще, как вдруг встал весь зал, и все подняли бокалы, и разулыбались – члены парламента и фермеры, фабриканты и профессора университета, домохозяйки и художники, ученые и наемные сельхозработники, студенты и журналисты – все, с кем свела меня такая удивительная и нелегкая работа, а скорее судьба, когда Роберт провозгласил тост «For Marieann!». И все взгляды вдруг скрестились на мне, смущенной до слез, с замершим от благодарности сердцем.

Через день, уже в Москве на Киевском вокзале, я попрощалась с группой и, опаздывая на поезд, прямо на ходу впрыгнула в вагон, куда у меня был давно куплен билет, но не было времени его показывать, потому что поезд набирал ход. Проводница – большая, суровая, с отекшим лицом, маленькими злыми глазами, несчастная и, видимо, очень одинокая, собрала в горсть куртку у меня на груди и не без удовольствия энергично вытолкнула меня из вагона на перрон. Прямо на ходу. Я почему-то из всего этого помню только ее толстые пальцы с покрытыми облезшим розовым лаком и грязными ногтями…

Но, как пишут обычно, это уже другая история…

Дорожные рассказы

А ну-ка мне!

Мама с папой уехали в Ленинград в свадебное путешествие, когда-то давно отложенное на потом. Они долго не могли в это свадебное путешествие поехать. Сначала учились. Потом папа сдавал государственный экзамен по коню и брусьям. Да, я забыла сказать: папа мой – гимнаст. Мама должна была сдавать теорграмматику, а тут и я – здрасте вам, явилась не запылилась, ребенок по кличке Мыша. Мыша – потому что маленькое, писклявое и девочка. А дальше пошло-поехало. Мы с мамой сдаем экзамен по научному коммунизму. Мама – в аудитории, я в коляске в университетском дворе. Папа уезжает на Спартакиаду народов СССР.

– А как же свадебное путешествие? – интересуется мама.

– А как же спартакиада? А как же народы СССР? Без меня? Я ведь один из нас, из народов СССР, – резонно парирует папа. И едет.

И правильно. Привез кучу всего: связку целую звонких медалей, стопку дипломов, книжку для меня, чтоб ее раскрашивать, туфельки для мамы и руку в гипсе. Свою. Съездил, порадовал народы СССР своим участием.

Словом, они все откладывали и откладывали это свое свадебное путешествие. А тут мудрая наша бабушка как топнет ногой: «А ну-ка мне, дети!!! Немедленно поезжайте в свадебное путешествие! Немедленно!»

И мама с папой поехали. Такие привлекательные оба там гуляли. Мама – в роскошной белой юбке колоколом в крупных цветах, в черной бархатной кофточке, а папа в белом чесучовом костюме «Дружба» из братского Китая и в белых башмаках, кучерявый и гордый, что он в Ленинграде с такой красавицей. Тем более это у них был в том году последний шанс. Потому что должна была появиться на свет моя сестра Танька, которую я выпросила себе на день рождения. Мама так и сказала, что если я буду хорошая, то у меня будет сестра или брат. Я сказала: «Зачем мне брат? Я буду очень и очень стараться, пусть лучше будет сестра Таня». И стала ныть и ныть, чтоб была сестра Таня.

– А ну-ка мне, Мыша! Кто будет, тот будет, – сказала мудрая наша бабушка.

Я страшно волновалась, а вдруг, когда мама и папа будут в Ленинграде, в это время сестра Танька появится, и что мы с бабушкой с ней делать будем без мамы?..

И вот родители уехали, а я уселась на пол поудобней и стала реветь. А что еще было делать? Если отсутствие папы я еще могла терпеть, сцепив свои молочные зубы, то маму я должна была всегда держать за руку или хотя бы за полу халата. А когда меня водили в детский садик несколько дней – скажу сразу, ничего у них с этим не получилось, потом ко мне пригласили няню, – то я с собой тайком прихватывала мамину юбку, чтобы за нее держаться. И в саду я надрывалась страшно, но с маминой юбкой не расставалась.

Короче, я стала причитать что-то вроде: «Да на кого ж вы меня, бедную Мышу, оставили одну всего лишь только с бабушка-а-а-а-й!»

– А ну-ка мне, Мыша! – топнула ногой мудрая наша бабушка, сняла со стены портрет Хемингуэя и повесила на освободившийся гвоздь мамин ситцевый халат. Я перестала всхлипывать, кинулась к нему и все десять дней, пока мамы и папы не было дома, простояла рядом с этим халатом, прижималась к нему и шептала: «Мама… Мама…»

Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.

Прошло много лет. Очень много лет прошло. Ну просто века прошли-пролетели! Мне предложили поучиться и поработать в Великобритании. Я долго колебалась. Пока моя постаревшая мудрая бабушка, как всегда, не топнула ногой:

– А ну-ка мне! Немедленно собирайся в Англию! Немедленно!

И что? Я засобиралась, конечно.

Забежала к родителям попрощаться и забыла там свою спортивную куртку с австралийским флажком на груди… А потом уехала. Далеко. И надолго. А курточка моя осталась висеть на спинке стула…

Мама с папой подходили к ней, гладили и шептали:

– Мыша… Мыша…

Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.

Бабушка тоже гладила мою куртку и шептала:

– Мыша… Мыша…

Свадебный круиз, или Шашлык с выносом

Как-то после нашей свадьбы мы с мужем заспорили, где лучше медовый месяц провести. Я тянула его в горы, чтобы в связке одной понять, кто такой. Но он был иного мнения: «Подумаешь, горы! Вот круиз! Круиз! Круиз!» Муж уговаривал: мол, море, белый теплоход, ты – в платье вечернем зеленом, с бокалом шампанского, на палубе. Над головой звезды, ты их затмеваешь… Сухуми, Батуми… Города-легенды… Я уши развесила, согласилась.

Говорила мне мама: думай, думай! Не послушала. Поехали. Верней, пошли. В круиз, на «Армении». Слышали? На «Армении» в Грузию! Только это должно было нас насторожить! Нет. Куда…

Говорила мне мама…

Действительно – белый теплоход, море, палуба, – все как договаривались. И муж: сейчас-сейчас, скоро-скоро, вот-вот будет Сухуми! Бу-удет… Вот и уже!

В Сухуми в первую очередь вели куда? Правильно: в обезьяний питомник. Там мой муж – экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт – схлестнулся с шимпанзе. С шимпанзе по имени – ах! восторг! – Образина. Спрашивается, что мой муж не поделил с шимпанзе? А белый кабачок! Он взял у служительницы кабачок и протянул его через прутья клетки Образине. Шимпанзе тут же руку навстречу – мол, дай, дай быстрей, есть хочу. Муж мой любопытный цап шимпанзе за эту самую руку – и держит. Образина находчивый, недолго думая, изобразил морду глубокомысленную, охнул испуганно и уставился куда-то за спину моего мужа: ой, а что там?! Муж оглянулся, потеряв бдительность. Образина выпростал вторую руку из клетки и как саданет по уху моему экономисту! У того просто искры из глаз… А шимпанзе еще успел свой кабачок урвать. И ну хохотать из клетки! И другие шимпанзе хохочут, умирают. И я тоже… немного смеялась. Тогда муж на меня обиделся. А потом я на него обиделась, что он на меня обиделся. Так мы вернулись на теплоход. И я все время ворчала, что вот, говорила мне мама…

Поужинав, муж помягчел и сказал, что Сухуми – это еще не то, вот ты Батуми не видела, о!!! Вот увидишь Батуми! Тогда все!

Теплоход в Батуми пришел рано-рано, я еще спала. Муж выскочил на берег. Прибегает – глаза шалые, кричит восторженно: «Батуми! Батуми! Яркий! Шумный! Солнечный! Машины едут, нигде пешеходам дороги не уступают!» – упоенно так орет. Ну хорошо. Натянула я сарафанчик коротенький, шляпочку маленькую от солнца, – пошли твою легенду смотреть! А там действительно около порта такая дорога! Машины – вжик-вжик, вжик-вжик… Туда-сюда с бешеной скоростью. Муж говорит: нет смысла переход искать, машины все равно не остановятся, надо между ними лавировать, лавировать и вылавировать – рисковать, словом, – зато потом, когда мы выживем, будет что вспомнить. Но я человек законопослушный: говорила мне мама, что дорогу надо переходить только на переходе и на зеленый свет! Остановилась рядом со светофором, муж – чуть в отдалении, смотрит, как у меня это получится. А я стала ждать, когда светофор, сдохший еще во времена Мцыри, вдруг, на счастье мое, зеленым засветится. Оказалось – и не надо. Все машины остановились, водители из окошек по пояс высунулись, блестят зубами разного металла, руками машут, кричат восхищенно, головами качают – переходи, дорогая, переходи. Я и пошла опасливо, засеменила быстро. Почти побежала. Машины сигналят, водители разочарованно языками цокают… А один водитель даже из машины выскочил, подбежал ко мне, кричит обиженно: давай теперь обратно переходи! Только мэд-лэн-но!!!

Ну тут уже мой муж, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, не выдержал и ко мне через дорогу побежал…

– Вах!..

Ой, говорила мне мама: одевайся скромно!

И пошли мы гулять дальше, правда, муж мой как-то приуныл и уже не радовался так беспечно, а меня за руку держал и ворчал, что платьице надо было надеть подлиннее и с рукавами, и не шляпку, а платок… И мы стали ссориться, и я, как всегда, процитировала свою маму. Муж, про мою маму вспомнив, на всякий случай сдержался и спросил, что мне купить на вещевом рынке. Я ответила, что, конечно, паранджу! Но лучше не надо!.. Потому что я в моем сарафанчике и моей шляпочке и в юности моей двадцатилетней дорогу назад к порту все-таки перейду. А он на этот раз – вряд ли. А значит, и на теплоход опоздает и останется в своем легендарном Батуми навсегда!

Ой, куда мои глаза смотрели! В лихую годину я эти слова произнесла… Но об этом ниже.

А пока мы пошли в дельфинарий. Туда тоже надо было дорогу переходить. (Переходи мэдленно!.. Переходи мэдленно!..) В дельфинарии мой муж, повторюсь, студент пятого курса, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, был облит водой с ног до головы лихим юным дельфином за то, что вместе с маленькими детьми нетерпеливо топтался у борта бассейна, чтобы потрогать дельфина, а не сел, как все взрослые люди, на лавочку для зрителей. В этот раз я уже не смеялась, потому что чувствовала себя неуютно: за моей спиной сидела целая группа немцев, они хлопали в ладоши и радовались дельфиньим трюкам, одобрительно покрикивая: «Я-а! Я-а! Га-га-га! Я-а!» Все ждала, когда они закричат: «Хенде хох!» Так и просидели: я – настороженная, муж – мокрый.

Потом пошли в ресторан у моря. В меню был шашлык. Верней, написано было все, но в наличии был только шашлык. Это ж был самый расцвет советского курортного бизнеса, да такого, что даже грузинское гостеприимство меркло перед силой нашего туристического сервиса. Поэтому в центральном ресторане у моря был только он. Шашлык такой, шашлык сякой. А я его, шашлыка, не ем. И все. Почитала меню, чтоб как-то развлечься, – я вообще читать люблю, – смотрю: какое-то блюдо интригующее… Спрашиваю официанта сонного, равнодушного, что это такое дорогущее – «Шашлык с выносом». А стоимость – как хороший праздничный ужин для прожорливой многодетной семьи! Официант лениво объяснил, что это такое шоу и что он готов его показать, только «плацице, да?». Шоу – понятное вам слово, да? – важно, не подымая век, переспросил официант. Я послушно кивнула. И напрасно. Говорила мне мама – не сори деньгами! Если бы знала, что оплаченное моим мужем шоу окажется тем же ленивым официантом с тем же непроницаемым лицом!.. Но все это было одето уже в пестрый национальный костюм (грузинский? аджарский?). И под стилизованно-грузинское треньканье такого же ленивого гитариста это вышло с подносом, на котором валялся шашлык, на цыпочках трижды обошло по кругу наш стол и шваркнуло поднос с мясом перед моим носом.

Что это было? – спросила бы моя мама. А ничего. Ничего не было! Шоу! «Шашлык с выносом»! Плацице, да?..

Совсем невеселые мы вернулись на теплоход. Я повторяла мантры: «Говорила мне мама… Говорила мне мама…» Очень качало. В порт зашел еще один теплоход, «Собинов», но я уснула.

Проснулась от крика женщины, колотившей в дверь нашей каюты. Из того, что она орала, я поняла, что «Армения» уже в море и что мой муж остался. Я похолодела. Остался! Остался! В голове спросонья промелькнули балетные из Большого, Максим Шостакович, Ростропович с Галиной Вишневской и еще многие и многие, которые остались… На палубе все обсуждали «того самого мужика», который остался в Батуми. Мужиком называли моего мужа, тонкого, умного, талантливого, экономиста по образованию, поэта, романтика, дуэлянта. Я была в отчаянии!

Оказалось, на «Собинове» в Батуми зашли знакомые мужа. Эти знакомые схватили его за руку, провели на свой теплоход и посадили в салон слушать, как поет группа «Ялла». Мой муж, очарованный восточными подвывами «Яллы», опомнился и выскочил на пирс, когда «Армения» уже давала прощальный гудок, и боцман на страшные призывные крики с берега равнодушно кинул: «Шо я тебе, лодка канонерская – туда-сюда маневрировать?!» А я в это время мирно и доверчиво спала. Говорила мне мама: не спи на закате!

Муж мой, в шортах, без бумажника и документов, с подаренной друзьями бутылкой напареули, не стал обращаться к пассажирам в зале ожидания морского вокзала – мол, я сам не местный, отстал от теплохода, поможите, кто чем может… Нет. Он пошел сразу искать, на чем догонять «Армению». И нашел. Буксир «Радость». Капитан буксира дядя Ашот, чтоб он был всегда здоров, парил ноги. На просьбу немедленно догнать и перегнать, на клятвенные заверения отдать душу, заложить дом, отдаться в рабство дядя Ашот повел внушительным носом и сообщил, что без береговой охраны шагу не сделает. Мой экономист помчался в береговую охрану. Что он уж там говорил, как описывал свою спящую красавицу на «Армении», но давил на самое больное: если он сейчас не догонит теплоход, его молодую жену уведут! Уведут!

Вах!!! Мужская солидарность, согретая батумским солнцем и грузинским вином напареули, сделала свое дело. Пограничник проникся, включил радио, вызвал «Армению» и отдал команду: «Стоп, машина! Лечь в дрейф, спустить трап и ждать!» В этот момент мы все, кто находился на палубе, почувствовали, что теплоход остановился. И через десять минут на горизонте показался буксир «Радость». Мой муж, экономист по образованию, романтик, поэт и дуэлянт, стоял на носу гордо и независимо, как капитан Немо в фильме «Капитан Немо».

Потом я ему, конечно, долго пересказывала, что мне мама говорила. А мама мне за двадцать лет успела многое сказать. И мы долго не разговаривали. Минут двадцать.

Зато этот круиз, Образину, Батуми, дельфинов, дядю Ашота мы запомнили навсегда. И потом жили долго и счастливо…

Едем в Одессу

1

В часе езды от Черновцов есть маленький город на Днестре – Жванец Хмельницкой области. Едем рано утром. Прохладно. Осень. По дороге весело несется стайка мальчишек лет семи-восьми. Останавливаемся. Спрашиваю у самого маленького, вихрастого:

– Куда вы так рано?

Вихрастый:

– Ми? На річку. Рибалити.

Я:

– А чей же ты такой?

Вихрастый:

– Я? Жванецький.

Я:

– Ты смотри, такой маленький, а уже Жванецкий.

Вихрастый:

– А мы тут усі жванецькі.

Едем через Жванец и планируем приезд знаменитого землевладельца к себе в вотчину. Тут повесим лозунги: «Истинному хозяину Жванца – достойную встречу!» Вдоль трассы поставим красивых девушек с цветами. Они будут визжать: «Ах! Барин Михал Михалыч сами пожаловали!»

Планировали мы вдохновенно. Дошли даже до права первой ночи. Но потом нас остановил гаишник. Я на всякий случай спросила:

– А вы – жванецкий?

Он сурово ответил:

– Нет. Я – хмельницкий. Ваше водительское удостоверение и техпаспорт, пожалуйста…

2

Вдоль дороги люди торгуют самым невероятным товаром: фруктами, овощами, синькой, цементом, водкой, кирпичами, пирожками и смехом рябой кобылы в мешке. Нажимаешь на кнопку – из мешка что-то ржет.

Недалеко от заправочной станции стоит замерзший маленький человек в тюбетейке и кутает нос в воротник пальто. Стоит как большая замерзшая птица. Продает что-то загадочное. На самодельной картонке надпись: «Восточные сладости».

Пока муж заправляет бак машины, подхожу. Спрашиваю:

– А что это у вас?

– Восточные сладости, – отвечает человек-птица.

– А где их делают?

– На Востоке.

– А конкретнее?

– Слушай, женщина, ты читать умеешь? В школе училась? Читай? Ва-сточ-ны-и!!! На Востоке!

– А где? Где?

– Север-юг знаешь? Запад-восток тоже знаешь? Тэм-м!!! – Птица маханул рукой на запад.

– Вы меня не поняли. Я…

– Э-э!!! Ты кушать хочешь, а? Или поговорить, а? Если поговорить, летом приходи! Летом!!!

– Да я…

– На, женщина! Так даю! Не надо деньги! Только уйди!!! Уйди!!! – И ворчит мне в спину: – Лю-бо-пит-ная!..

3

Подъезжаем к Одессе. Плутаем и никак не можем заехать так, чтобы не пересекать весь город, а сразу попасть куда надо. Останавливаемся у придорожного кафе, спрашиваем у старика с пронзительно-синими глазами, который сидит на террасе и нежится под солнышком, как заехать в Одессу. Синеглазый:

– Извините, я не могу с вами поздороваться. У меня жирные руки. Я кушал рыбу. У меня врачи нашли гастрит. Я – больной. Чуть-чуть. Теперь мне надо кушать часто, и это хорошо. Но понемногу, а это плохо. Ну ладно. Счастливого пути.

Синеглазый поворачивается и уходит. Я:

– Уважаемый! А как же нам заехать в Одессу?!

Синеглазый через плечо:

– А что вам? Садитесь в машину и едьте себе. Здесь все дороги ведут в Одессу.

И действительно, мы поехали по первой же дороге. И быстро попали куда надо. Может, это был ангел? Такой одесский синеглазый ангел… Чуть-чуть больной гастритом…

Левый автобус

Однажды мы с мужем были в Умани (мы там в знаменитом парке гуляли) и опоздали на обратный поезд. Случилось это по моей вине, потому что я все время путаю. Ну и пошли мы искать, чем бы уехать домой.

Муж мой шагал решительно, а я трусила сзади и скулила, что это я виновата, я виновата. И что я больше никогда не буду. Хотя сразу скажу: слово свое я не сдержала и потом еще много раз в жизни все путала.

На Уманском автобусном вокзале объявление висело, что в связи с указом от такого-то числа и с целью борьбы против чего-то или за что-то все ночные автобусные рейсы отменяются. Вот такой ужас. Но муж мой находчивый Аркадий Кузьмич воскликнул, что рейсы, может быть, и отменяются, да люди все равно как-то едут. И повел меня к микроавтобусу с витиеватой надписью по-немецки «Кнурен ден маген?». Дальше было стерто. «Кнурен ден маген» означает «бурчание в животе». «Кнурен ден маген?» – кокетливо вопрошал автобус. И это был знак. Я очень верю в знаки. И вижу их на каждом шагу. И тут я поняла, что и дальше все пойдет интересно.

Рыцарь ночных дорог водитель мини-вэна Миша содрал с нас, по мнению мужа моего осведомленного Аркадия Кузьмича, по пять номиналов за билет. И пока к нашему левому транспорту подтягивался народ, я подсела в кабину к Мише выяснить для себя, почему такие интимные подробности человеческого здоровья, как бурчание в животе, выписаны ярко-оранжевой люминесцентной краской на всеобщее обозрение.

Оказалось, что мини-вэн, который служил раньше в каком-то медицинском учреждении, Миша пригнал из Германии, но в Германию автомобиль тоже был перегнан – то ли из Бельгии, то ли из Голландии. Я всплеснула от радости ладонями и тут же окрестила наш левый транспорт Летучим Голландцем.

Миша очень нервничал, оглядывался, дергался, всматривался в темноту. Еще бы. Его сейчас мог повязать кто угодно – хоть налоговая, хоть уголовный розыск, хоть дорожная милиция, хоть бандиты. И в порыве признался он, что когда нервничает, то, бывает, громко поет, чтобы успокоиться. Я чуть не бросилась его обнимать – потому что сама я пою, даже когда не нервничаю. Но остановило меня то, что Миша сказал, понизив голос, что когда боится, то бредит матом. Сдержанно, но многоступенчато.

– А тут священник сел, – досадливо и уныло добавил он к своим признаниям.

Я оглянулась на священника, лишившего Мишу своим присутствием свободы слова, и прошептала водителю: мол, давай, матерись сейчас, батюшка дремлет.

– А матушка? – по-шпионски поинтересовался Миша, не поворачивая головы.

Я снова оглянулась. Батюшка, румяный и круглый как булка с изюмом, большим стогом съехал на спинку и спал, а матушка, изможденная, сухая, ладошкой отгоняла от батюшкиного лица последнего осеннего комара, планировавшего над аппетитным батюшкиным носом. Кстати, этот комар потом всю дорогу нами питался. И никто его поймать так и не смог.

В микроавтобус села пышная красавица в блестящей кофте, с множеством котомок и узлов и с миниатюрным мальчиком лет трех. Они так были непохожи, мать и сын, что подумалось: это как раз тот случай, о котором писал Михаил Светлов, что за неимением королей маленьких принцев рожает простой народ. Такой он был нежный, тепличный и красивый, этот мальчик Илюша, хрупкий как стебелек. И такая лучезарная была у него улыбка, такая чистая и доверчивая, что я просто растаяла от блаженства и возблагодарила судьбу за то, что все путаю. Потому что опоздать на поезд стоило только ради сияющего личика этого ангела.

Как только автобус тронулся, Илюша уютно свернулся в объятиях своей большой матери и засопел доверчиво и сладко, как медвежонок в берлоге. Мать-Медведица нависла над ним огромными плечами и сотворила Илюше теплую крышу.

Еще в автобусе с нами домой поехали девушка с юношей – сладкая парочка, вероятно студенты, все в джинсе, коже и металле, две бойкие молодушки с баулами да дядька криминального вида.

Я так устала за день, так умаялась от красоты Софиевского парка, что задремала на плече надежного моего мужа Аркадия Кузьмича. А потом оказалось, когда я проснулась, что мы уже два часа плутаем по Умани и никак не можем выехать из города. Водитель Миша виртуозно бредил и оправдывался, что не знает города, не знает, как выехать, и что вообще он впервые ведет автобус, раньше он работал на мусороуборочной машине в Винницком комбинате коммунального хозяйства, и что в этот город попал потому, что вез сюда из Винницы группу хасидов на какой-то их форум.

– Но, товарищи пассажиры, – обратился Миша к нам, оторопевшим, испуганным в ночи, в его автобусе с бурчащим животом, – раз я хасидов вез, то вас и подавно отвезу, – тоном сказочника пообещал он, – отвезу я вас туда, куда вы и собирались, гарантирую.

Миша бил себя в грудь, иногда впадая в свой характерный бред. И знаете, он был такой убедительный, что все ему поверили. И никто не вышел из автобуса. Потому что просто некуда было.

Начался мелкий дождик, и наш Летучий Голландец приехал назад на автовокзал, и мы там стали ждать хоть кого-нибудь, кто может нам показать, как выехать на трассу. Батюшка стал молиться, чтоб Всевышний послал нам кого-нибудь. Всевышний услышал и послал тех, кто был сейчас не занят сном, работой, любовью, воровством, разбоем… Он послал цыганский табор. Шумные горластые цыгане стали ломиться к нам в салон, бить в дверь ногами, стучать в окна.

Миша испугался, громко запел:

– В Ватикане прошел мелкий дожжи-ик… – и рывком снялся с места.

Страх вывез нас на главную киевскую трассу. Все успокоились и снова задремали. Но счастье наше длилось недолго. Голландец стал замедлять ход. Муж мой раздражительный Аркадий Кузьмич начал ворчать:

– Все из-за тебя! Из-за тебя!

А я ему ответила, что надо было в автобус подсадить какую-нибудь цыганку, Шмель Мохнатую. Тогда бы ему было все равно, куда ехать, с ее юбками и плясками.

Наш спор прервал Миша. Он остановил автобус и опять обратился к пассажирам: мол, граждане, нет ли среди вас водителей с хорошим зрением, потому что он не успевает знаки читать, из-за тумана, и не привык он еще к автобусу, и надо еще следить, чтобы дорожная инспекция нас не сцапала. Ну, конечно, в кабину штурманом пошел муж мой глазастый Аркадий Кузьмич. Он стал громко читать все знаки.

А туман становился все гуще. И уже не видно было ни зги. И становилось страшно. По этому поводу запаниковал батюшка. Судя по всему, он вот-вот собирался объявить общеавтобусный молебен.

Аркаша командовал Мише:

– Семьдесят километров ограничение! Сплошная осевая! Обгон запрещен! Крутой поворот! Населенный пункт!

Миша на каждую Аркашину команду тихо бредил. И тут Аркадий Кузьмич, муж мой решительный, скомандовал:

– Идем по осевой! Лево руля!

Миша повернул. Аркадий опять скомандовал:

– Лево руля!

Миша снова повернул.

Аркашку как заклинило:

– Лево руля! Лево руля! Лево руля! Лево руля!

Миша все поворачивал и поворачивал. Все насторожились, Миша громко запел:

– Туман я-а-ром! Ту-уман долыною!..

И тут муж мой догадливый Аркадий Кузьмич хорошо присмотрелся и понял, что мы, оказывается, уже пятый раз объезжаем по кольцу стеклянную будку ГИБДД. Мирно катаемся по кругу, словно мотыльки вокруг огня.

Мы все вывалились из автобуса и через стекло увидели, как два озябших сержанта едят что-то горячее из сковородки, запивая чем-то из чашек. И так аппетитно, что мы все, глядящие снизу на эту уютную картину, захотели есть и в тепло, и если не домой, то хотя бы к этим уютно сидящим милиционерам.

Миша нырнул в туман, побегал по кольцу, почитал знаки, потер руки, загнал нас всех обратно по местам, – и мы опять вздохнули облегченно. Поехали.

Спокойно прошли полчаса. Снова наш Голландец встал как вкопанный.

– Бензин! – констатировал Миша и отчаянно забредил.

И муж мой находчивый Аркадий Кузьмич понял, что, если не возьмет ситуацию в свои руки, мы домой не доедем. А будем скитаться по дорогам страны в своем Летучем Голландце, то там, то тут таинственно появляясь и исчезая. Одежда наша обветшает и оборвется. Илюша подрастет. И мы по очереди будем обучать его в дороге. Кто чему сможет. Я – английскому и музыкальной грамоте, батюшка – слову Божьему, Аркадий Кузьмич, муж мой талантливый, – математике, изобразительному искусству и начальной военной подготовке.

– Так, – сказал командным голосом муж мой инициативный Аркадий Кузьмич, – у тебя канистры есть?

Миша кивнул и выдал нам десять канистр, чтобы взять бензин на сейчас и на потом. И во главе с мужем моим бесстрашным Аркадием Кузьмичом мы – батюшка, матушка, я, сладкая парочка, молодушки и дядька криминального вида – выступили глубокой ночью на тропу охоты за бензином. У каждого в руке была пустая канистра. Мы шли организованно, колонной по одному, строго в затылок, в поисках обещанной дорожным знаком заправки. Миша и Большая Медведица со спящим Илюшей остались стеречь автобус.

Живописная группа из Летучего Голландца так потрясла сонного заправщика, что он еще долго стоял и глядел нам вслед, когда мы бесшумно и собранно уходили в непроглядную мглу один за другим с заполненными канистрами. Он смотрел нам вслед, размышляя, сон ли это, глюки ли, и не стоит ли ему с этого момента начать новую жизнь.

Канистры были тяжелые. Мы останавливались отдыхать. И на одном из привалов студенты – сладкая парочка, о чем-то пошептавшись, объявили нам, что так в нормальной жизни не бывает, что, скорее всего, в нашей поездке замешано телевидение и это все – реалити-шоу. Все загалдели – мол, и правда, давайте проверим, поищем камеры. Их обычно цепляют на окна и под крышу…

Когда мы вернулись к автобусу и когда Миша, распевая песню про девочку-сиротку, заправил бак, муж мой предприимчивый Аркадий Кузьмич, перемигнувшись со всеми, кто в походе за бензином принимал участие, сказал Мише как бы невзначай, что вот, уронил, понимаешь, ключ от дома, теперь найти не могу. Включи, Миша, свет. Ничего не подозревавший Миша ополоумел, когда увидел, как все пассажиры ретиво кинулись искать Аркашин ключ, но не на полу, как ожидал включивший в салоне свет Миша, а на окнах, панелях и на потолке, тщательно ощупывая обшивку автобуса. Нет. Камер реалити-шоу не было нигде, и мы двинулись дальше.

Несколько часов ехали совсем без приключений. Правда, в ожидании оных никто, кроме маленького Илюши, не спал. Томительная тягостная тишина обещала что-то неприятное.

Первой не выдержала Большая Медведица. Она вдруг заголосила, что все поняла: нас всех выкрали, нас везут в рабство, нас закроют в подвале, и мы будем делать подпольную водку, и у нас заберут паспорта! А у нее ребенок, ангел Илюша! И надо звонить в милицию! У кого есть мобильный телефон?!

Мобильные телефоны были почти у всех. Мы схватились за них, как ковбои за кольты.

Больше всех этой истерики Большой Медведицы испугался криминальный мужичок. Он тоже заверещал-забился, что он, Бабученко Николай Петрович, не для того выходил на свободу с чистой совестью, чтоб опять попасть в тюрьму. И Большая Медведица так горько расплакалась, как будто плакала последний раз в жизни.

И, уставшие, уморившиеся, отупевшие, мы уже не знали, кого и чего нам бояться – то ли водителя мусоровоза Мишу, то ли бывшего уголовника Бабученко Николая Петровича.

– Граждане! – вскричал Миша в который раз, сверзился со своего водительского сиденья и рухнул на колени. – Половину денег вам верну, только не звоните никуда, клянусь мамой, отвезу куда надо и каждого. Слышите? Всех развезу по домам! Пощадите!

Мы пощадили Мишу и поехали дальше. Я села рядом с Большой Медведицей и шептала, что скоро-скоро… И что какой у нее замечательный мальчик. И что мы это все будем еще вспоминать и смеяться. И что будем потом всю жизнь дружить нашим автобусом. И гладила ее по большой нелепой голове и по плечу. И у меня на ладони остались чешуйки от ее блестящего наряда. Как будто Большая Медведица была рыбой. Потом я перехватила у нее спящего Илюшу. И мы с матушкой уложили его аккуратно на заднее сиденье, подложив ему под голову большой черный батюшкин плащ. Матушка перекрестила мальчика и стала следить, чтобы он во сне не перевернулся и не упал. А молодушки раздали всем печенье и яблоки. И Миша тоненько, негромко и нежно запел про пьяного мачо, который плачет. И студенты – сладкая парочка – стали подпевать.

И стало мне так жаль всех нас. И я рассмеялась. Сначала тихо. Потом смех стал душить меня, я схватилась руками за живот и повалилась на сиденье, откуда муж мой ответственный Аркадий Кузьмич пересел вперед к водителю Мише, чтобы вовремя считывать дорожные знаки. И так лежала я там, свернувшись в клубок, и дивилась приключению, предвкушая, как расскажу о нем всем своим любимым людям.

И вот я подошла к самому счастливому событию в моем повествовании.

Это случилось тогда, когда у нас спустил скат на заднем колесе. И мы чуть не перевернулись в кювет. Но, закаленные и отважные, мы выбрались из автобуса, чтобы девочкам (то есть молодушкам, студентке, матушке, Большой Медведице и мне) пойти направо, а мальчикам – в обратную сторону. И мы, автобусные девочки, побрели куда-то в заросли, в кусты. И вы знаете, что я увидела?! Сначала я подумала, что это какая-то концептуальная выставка, но это оказался старый, заросший, заброшенный парк. Там были девушка без рук с веслом, плотная такая комсомолка в трусах, потом, пионер с горном, тоже в трусах палаточной ширины, пограничник с фрагментами собаки и пара счастливых колхозников со снопом. Все эти фигуры стояли на каменном раскрошенном заборе у входа на стадион. А на стадионе!.. А на стадионе я наконец встретила корову своей мечты. Корову-в-тумане.

– Здравствуйте, корова! – весело кивнула я корове.

Корова тихо-ласково улыбнулась и кивнула в ответ.

Мы обе замерли – и вдруг почувствовали такое ликующее единство друг с другом и с этим миром, такую любовь к этой забавной, нелепой, цветастой, разнообразной жизни, что вот тут, на заброшенном стадионе, можно было и завершить мое повествование. Но внезапно, без всякого объявления и предупреждения, из-за лохматых неряшливых старых ив вышло солнце. Вернее, упруго всплыло. А-а-а-ап! И раздался тут голос.

– Ах, вот ты где?! А мы тебя всю ночь ищем, – молвил.

Искали не меня. Потому что зачем меня искать. Все, кто хотел бы меня найти, знают, где я могу находиться. Кричали корове. Кричали радостно и облегченно. Корову любили. Ее искали и нашли.

Мы с коровой бросили друг на друга прощальные взгляды и разошлись навсегда. Она – на голос. Я – назад к автобусу. Нужно было ехать дальше.

И вот тут, уже при свете утра, утомленные и успокоившиеся, все в автобусе уснули. Только муж мой бдительный Аркадий Кузьмич сидел рядом с водителем и развлекал его разговорами.

Мы ехали степями, полями, лесами и окончательно уже не понимали, где мы и как жить дальше. Мимо нас в окнах проплывали рыцарские замки, пещеры отшельников, монастыри кармелиток, немецкие кирхи. Мелькнула где-то вдали Эйфелева башня, потом глухо в утреннем тумане пробил Биг-Бен. Медленно и важно ступая, прошло огромное стадо верблюдов, пролетела летающая тарелка. В городах, которые мы проезжали, на площадях уже мигали огнями новогодние елки, а мы все ехали и ехали, в нашем автобусе была осень, и хитрый изобретательный комар вел счет своим победам…

Проснулась я, когда муж мой спортивный Аркадий Кузьмич пытался взять меня на руки, чтобы вынести из автобуса.

Миша развез нас всех, как и обещал. Пытался отдать половину денег. Но никто не взял, кроме Бабученко Николая Петровича с чистой совестью.

Мы выходили последними. С нами вышли батюшка с матушкой. И тут до меня дошло, что мы – все, кто ехал в автобусе, – не обменялись адресами и телефонами.

– Как же так? – спросила я. – Мы же столько пережили вместе…

– Бог даст, свидимся еще, – устало на прощание ответил батюшка, – все в руках Божьих… Свидимся, Бог даст.

Там, где мы живем

Нет, город, где мы живем, уникален. Ну и что, что я писала об этом тысячу раз? И буду, буду, буду. И вот почему.

Через наши места всегда, слышите, всегда проходила дорога из России в Европу и наоборот. Торговый и пассажирский пути. А также из России в Молдавию, в Румынию, к Черному морю… Через наш город проходят все эстафеты, марафоны, автопробеги и олимпийский огонь. И все, кто едет через наши места, любуется в окошко и восхищается: слушай, вот это да! А дай-ка задержусь тут ненадолго, что-то мило мне тут… И это ненадолго растягивается надолго – на века.

Раньше еще национальность местного жителя можно было различить по чертам лица или обычаям. А сейчас – куда… Все смешалось, люди из разных краев научили друг друга хорошему: своим традициям и обычаям, как лучше строить, как готовить еду, что петь, во что наряжаться, как принимать гостей, научили хорошим манерам, отмечать национальные праздники, а главное, радоваться жизни. Словом, глобализация на отдельно взятой маленькой территории, в отдельно взятом маленьком городе.

* * *

Замечу, люди у нас, на первый взгляд, несколько странные… Например, очень любят работать. Нигде не любят, а у нас – ну прямо как муравьи, особенно строить и облагораживать. А потом идти вечером с работы и любоваться тем, что в их доме окна больше, забор выше соседского на пять сантиметров, плиточка во дворе аккуратнее положена, деревья растут быстрее, хотя посажены в одно и то же время, куры, гуси и собаки дисциплинированнее.

Вот вы, когда отпуск берете, что делаете? Покупаете шлепанцы, шорты, купальник, сборник кроссвордов. И на моря. А наш человек – что? Он берет отпуск и, не мешкая, немедленно покупает себе цементу целый грузовик, а то и два, кирпичей гору, досок, бревен и других стройматериалов и сооружает дом. Не верите? Ладно.

Вот, допустим, отпуск, купили все для новой стройки. Вечером ходят-ходят вокруг этого богатства нетерпеливо, потирают руки в нетерпении, и прямо душа вибрирует: «От порабо-о-отаем! Ну и порабо-о-отаем! Скорей бы утро!»

И, что таить, бывали нередкие случаи, когда человек срывался, да, срывался, не выдерживал такого напряжения… и начинал работать ночью. Утром соседи вставали, а у него уже опалубка готова под новый дом, а сам сидит растерянный и виноватый. Но счастливый. Родственники и соседи ему: «Ну что ж ты, Федя, ты ж обещал, что мы к тебе поработать придем, ну ты же обещал! У нас же совсем дома работы не осталось! Как ты мог?!» Обижаются, завидуют… Ищут, где бы еще поработать, пока отпуск…

Да наконец выстраивают дворец, терем, такая красота неописуемая, дворик плиточкой, цветы везде, львы с кольцами в носах на воротах. А сами всей семьей поселяются в крохотной времяночке рядом с новым домом, затаиваются и ждут, выглядывая регулярно в окно – не идут ли к ним гости. А как только гости во двор, они свой новый дом нараспашку – нате! Заходите! Любуйтесь! Будьте как дома! Вот какая красота!

Потом им надоедает, и никак нового отпуска дождаться не могут, чтоб еще один дом построить, или новый колодец выкопать, или бассейн…

И так у нас все. А национальность, вернее, корни можно определить, только когда напиваются. Вот тогда где-то на рассвете можно услышать песни на разных языках, бабушкины и дедушкины протяжные и тоскливые песни…

А имена у нас! А фамилии! Музыка, просто музыка: Роберт Аиоани… Амина Аиэрини… Марк Подурару… Дохлый Роман… Что? Фамилия такая, Дохлый Роман Васильевич, заведующий клубом… Что вас удивляет? «Аиэрини» вас не удивляет, а «Дохлый Роман Васильевич, заведующий клубом» удивляет. А вот пара молодоженов – Марин и Романа. Ничего я не путаю! Он – Марин. Она – Романа. Да, что хотят, то и делают. Есть даже Ричард и Джон. Джоник Шишерак. А папа его Флориан. Флорий… Джон Флорианович Шишерак. А? Как? Прямо радуга из звуков, водопад, ветер весенний!

Как-то в горах слышала, как из хаты женщина высунулась, пышная, в кораллах на шее, сорочке вышитой и босая, на крепких ногах. Роскошная. И зычным голосом завопила:

– Ричардэ! Анжелико! Йдить варэныкы йисты!

А Ричард и Анжелика ей в ответ:

– Зарэ! – то есть «сейчас».

Это лэмки. Такая есть народность у нас в горах – лэмки.

А пару лет назад вообще семья турок по соседству поселилась. Хорошие предприимчивые ребята, лаваш армянский пекут, хачапури грузинские, лепешки узбекские, французские круассаны, прибалтийский хлеб с изюмом, интересовались, не знает ли кто технологии выпечки мацы…

Влились в нашу культуру очень быстро, друзей завели, выпивать научились… Затейники…

Звонит один из них к нам домой, говорит так витиевато:

– Здравствуй в веках, Марианна-ханум, свет очей твоего мужа, уважаемого Аркадия Кузьмича, да продлятся дни его за то добро, которое он для нас сделал, когда добыл нам секрет выпечки молдавского калача! Марианна-джаным, а сын твой, Даниил-бей, дома е-е-есть? Это Адам звонит, скажи, звонит, чтобы спросить его что-то важное, только не приставай с расспросами, не для твоих глупых ушей, женщина…

Адам значит по-турецки «человек».

* * *

Да… Чудное, загадочное место… Теплая и щедрая земля столько красивых талантливых людей миру подарила. А сколько знаменитостей посетило эти места и оставило в нашей истории свой след…

* * *

Ну вот, например, дороги…

– Король Румынии Фердинанд из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов со своим внуком кронпринцем Михаем объезжал задворки своего королевства. И вот, карета колесом – хруп! – и застряла в огромной непросыхающей луже, – с неподдельной гордостью вспоминают наши старожилы. – И тогда его величество распорядился проложить здесь у нас хорошие ровные дороги. Из ровненького булыжника. Так что хорошие дороги у нас – это благодаря румынским королям.

* * *

Наши таланты – от Пушкина. Что «ха-ха»?! Чего «ха-ха»?! Кто придумывает?! Я придумываю?! Говорю же вам, от Пушкина Александра Сергеича таланты наших людей! Конкретно – людей в Красноильском районе Черновицкой области. Рассказываю…

Когда Александра Сергеевича выслали в Кишинев, дорога из России в Молдавию была одна. Кстати, плохая дорога, грунтовая и пыльная, еще не облагороженная румынскими монархами. Именно по этой дороге как раз и ехал Пушкин в ссылку, возможно даже проезжая как раз мимо того места, где течет речка Ракитнянка и стоит сейчас дом, из окна которого я в данный момент смотрю на дорогу. Он проехал по нашей области и тоже оставил свой след в истории здешних мест. Нет, ну вы меня удивляете, ну какой след мог оставить Пушкин Александр Сергеевич?! Ну? Ну-у?! Потомков, конечно! Потомков оставил своих Александр Сергеевич, вот кого!

Есть одно село здесь, называется Паланка. Это рай, верите? Оазис! Там люди все в основном смуглокожие, курчавые, низкорослые и темноглазые. Но даже не в этом их особенность. За что бы человек из Паланки ни взялся, все у него получается талантливо. Стихов не пишут, нет, не скажу, стихи – нет, чего врать-то… Но дома строят, колодцы с минеральной водой выкапывают, сады сажают, из бисера плетут, песни поют, новую технику изобретают, вышивают, мебель делают, рисуют… И что удивительно – пьют мало. Так, вина чуть-чуть, говорят, чтоб сердцу стало веселей. И даже говорят, что в сельсовете испокон веков на стене за председателевой спиной висел портрет не великого вечно живого Ленина, не глубоко уважаемого и легитимно возлюбленного советским обществом Леонида Ильича, а Пушкина Александра Сергеевича. И когда приезжие инспектора делали замечание, мол, что за своеволие, почему повесили портрет великого русского поэта Пушкина Александра Сергеевича, он что вам, дедушка ваш, что ли, что вы его тут вот повесили… А председатель отводил глаза и уклончиво-загадочно:

– Ну как сказать… Ну-у… Это…

Вот в других местах народ как-то еще, может, и ленился работать, чтобы «жила бы страна родная, и нету других забот», а здесь на вопрос строгого инструктора райкома партии Скоропада В. В., который ничего не умел другого, только пальцем с трибуны угрожать (и где их на это учили-то, слушайте, а? Вот загадка!): «А работать кто будет, Пушкин, что ли?!» – все Пушкины:

– Конечно, а кто же еще?!

И сливались в едином порыве, испытывая подъем от принадлежности к великому поэту, и работали, потому что кому же работать в нашей стране, как не Пушкиным, правильно?

* * *

А как было… Значит, ехал-ехал Пушкин, а в Красноильске остановился ночевать у местного головы красноильского. И ведь предупреждали его, этого начальника с усами, мол, дочку спрячь, Мыкола Игнатич, ховай паненку свою, бо знаем мы этого Пушкина, охальник он, не успеешь оглянуться, и все!..

А Пушкин ни сном ни духом, у него и настроения-то – ноль, даже девушки не радуют совсем, потому что главное что? Не пишется. Сидит невеселый такой, а дочка начальника любопытная сама пред его очи черные, Александра Сергеича, явилась, разодетая, сорочка ручной выделки и вышивки, все как полагается, румянец во всю щеку, ресницы мохнатые, конфузливая, ленточка, коса… (Нет, а кто бы не предстал, когда случай такой раз в сто лет – Пушкин у тебя в доме – нет? Я бы – да!)

Пушкин (слабеньким голоском печальным):

– О-о… Барышня…

Девушка:

– Здрассссте… пан Пушкин…

Пушкин:

– Честь имею…

Ну?! И согласитесь, разве после такого можно устоять?!

Словом, Пушкин на следующее утро – дай, Никита, мне одеться, / в митрополии звонят… – уехал, изрядно оживившись. Уезжал быстро, мол, гони, Степан! Потому что у наших хлопцев нравы суровые – хоть ты и гений там, а отвечать придется, вот поэтому Александр Сергеич почти ничего о наших краях и не успел написать, ноги уносил. И голову свою буйную. А девушкин папенька, разгневанный, через несколько месяцев по-быстрому выдал дочь за управляющего своим имением и выслал в ту самую Паланку, а еще через некоторое время там появился на свет смуглый чернявый хлопчик с точеным носиком.

И что-что?! И пошло-о!

Нет, ну так говорят. Так рассказывают. И потом, люди, люди! Приезжайте и смотрите сами. Смотрите, любуйтесь, учитесь…

Заблудившийся состав

Железнодорожная быль

– Уйми свое воображение! – сказала мама.

– Прекрати уже! – приказал муж.

– Хва-а-атит… – взмолились дети.

– Не на-а-адо, – преследуют меня в моих ночных кошмарах толпы героев из придуманных мной сюжетов, – мы не хоти-и-и-м!!!

Беда в том, что все, что создается моим воображением, рано или поздно материализуется. Вот написала рассказ о том, как одесские пенсионеры перепутали дату и время отъезда поезда, – бах-трах, и мои родители, ласково со мной попрощавшись перед отъездом из Одессы в Черновцы, отправляются на вокзал, но через полчаса предстают с каменными укоризненными лицами на пороге с семью килограммами потекших персиков в коробке: они – заметьте, не я! – они перепутали дату и время отправки поезда.

Вот придумала и написала однажды, что к нам пришла гусыня в гости и мы искали дом, откуда она сбежала, стучась в каждый двор. Теперь косяком приходят хозяева соседних дач и усадеб в поисках пропавших домашних животных и подозрительно рыщут у меня во дворе глазами, не я ли это стянула у них гуся, курицу, кота или корову.

Хотя, чего кривить душою и жаловаться, бывали и очень приятные материализации. Попросила Дедушку Мороза в одном из рассказов, чтобы он принес нам новенького мальчика, р-р-раз – и у моего Дани с Ирочкой родился сыночек Андрюша, как по заказу!

Или, например, написала рассказик, как Мишка Гусин, наш сосед, вылечился от алкоголизма, и через некоторое время этот самый Мишка вдруг странно помрачнел, посерьезнел, ходит нарядный, чистенький, cтрогий и придирчивый. И за период своей непонятно откуда упавшей трезвости уже третий раз женится! Вот как! Разборчивый стал.

Надо бы, конечно, придумать и написать что-то такое, для дома, для семьи полезное. И чтоб сбылось… Ну, скажем, о том, как мой муж, светлая голова, чей труд по исследованию общественных и природных процессов наконец оценивают по достоинству, Нобелевскую премию получает, торжественный во фраке и лаковых штиблетах; а я стою в зале такая – ого! – в легких вечерних туфельках и шелковом палантине на загорелых плечах, прядка завитая на затылке, аплодирую вместе с венценосными особами Швеции и ужасно горжусь…

Да, так я о материализации.

Вот совсем недавно был опубликован в нескольких журналах мой рассказ о том, как мы с мужем сели в какой-то старый автобус и по неопытности водителя странного, не сказать полоумного, Миши заблудились и ездили-ездили всю ночь по всей Украине, заезжая в страны Европы по пути, меняя за ночь времена года…

Так вот. Провидение рассказ прочло, почесало репу, пожало плечами и… на тебе, Маруся, коли не шутила. Случилось то, что бабушка моя называет словом «накликала».

* * *

Голос судьбы:

Вам хорошо? Вам уютно в новеньком прохладном вагоне поезда номер N, следующего из Одессы в Черновцы, в вагоне со всеми немыслимыми удобствами, в котором, как оказалось, путешествует САМ. Ну почему сразу президент? Ну кто в этом поезде президент? САМ – это САМ НАЧАЛЬНИК ПОЕЗДА и весь его штаб.

Вам радостно, что у вас такие приятные и надежные попутчики? И теперь тоном Антона Мухарского, рекламирующего отбеливающий стиральный порошок:

«Тогда мы идем к вам!!!»

* * *

Прошло несколько часов после отправления поезда, все уже переоделись в майки и шорты, запахло огурчиками и котлетами, некоторые даже успели разгадать пару-тройку сканвордов для особо одаренных пассажиров (вопрос: слово из трех букв «Бюро технической инвентаризации». Ответ: БТИ). Скучающие дети громко считали вагоны товарного поезда, проезжавшего рядом с нами, тяжелого длинного поезда: «Сорок один… сорок четыре… – считали дети… – Ого! Шестьдесят!»

– Бабушкэ!! Шыздисят! Бабушкэ!!! Вагонав шыздисят, бабушкэ!!! – радостно вопила девочка моей соседке по купе обаятельной бабушке Гале.

Вдруг наши вагоны завизжали, как живые, и поезд резко встал. Где-то раздались вскрики и плач – от резкой остановки народ попадал с полок.

Из соседнего купе, где ехала наша доблестная милиция, выскочили четыре молодых сержанта в форме – два тощих и два поплотней, выпрыгнули из вагона и, как и положено милиции в чрезвычайной ситуации, забегали туда-сюда вдоль поезда.

– А что это там, командир? – спросила я забежавшего за второпях забытой фуражкой худого веснушчатого.

– Анна Каренина местная под поезд кинулася! – лукаво поглядывая, объявил сержантик.

– Чтооооо?! – вскрикнула я.

– Саечка за испуг! – игриво потянулся сержантик к моему подбородку, но тут у него на боку заворчала рация.

Оказалось, что тот самый товарный, где на самом деле и оказалось шестьдесят вагонов с минеральными маслами, сошел с рельсов и развалился на сотни метров по обе стороны от железнодорожного пути, как детская игрушка.

Может, и жизнь нам этим спас…

* * *

Часа через четыре наш поезд, тяжело вздохнув, после сложных маневров поехал обратно. Пассажирам никто ничего не сказал.

Девочки-проводницы нашего вагона ходили с разобиженными и надменными лицами и на наши вопросы пожимали плечами и с досадой закатывали глаза.

Поздно ночью мы набрались мужества и, собрав народное ополчение, пошли делегацией к начальнику поезда, чтобы выяснить, куда нас везут и когда привезут. Делегатов было трое – баба Галя, она везла родителям совершенно невыносимую внучку, пронзительно без перерыва на отдых орущую по любому поводу «Бабушкэ! Бабушкэ!!!», парень спортивного вида, который опаздывал на соревнования, и я, как представитель массмедиа.

Надо сделать тут отступление. Меня в качестве парламентера избрали только потому, что на моей майке, купленной в Москве в фойе театра «Квартет И», на спине была надпись «День радио», частенько выручавшая меня в дорожных и прочих разборках: стоило, ничего не объясняя, повернуться к оппоненту спиной и уходить медленно, чтобы он успел прочесть надпись, как ситуация мгновенно менялась, причем не в пользу моих оппонентов. Объяснять этот феномен не берусь. Никакие журналистские удостоверения, никакие визитки не действовали так магически быстро, как надпись на этой майке.

Мы подошли к двери с табличкой «Начальник поезда КоСтантин МихаИлович Флорочка» и деликатно постучали. Никто не открыл. Тогда спортсмен дернул за ручку, и дверь медленно отъехала в сторону. В купе было абсолютно темно, хоть глаз выколи. А в темноте плавали глаза.

– Мама… – сказала я.

– Ой, мамочки! – испугалась баба Галя.

– … … …! – Спортсмен тоже вспомнил маму.

К глазам подплыли зубы, белые яркие зубы.

– Хеллоу, – проговорили глаза и зубы. Они еще немного поплавали, затем взмыли вверх, зажегся свет, и мы увидели негра, африканца то есть. Худенький, курчавый, иссиня-черный, в оранжевых порточках и красной футболке с надписью «NIGERIA».

– Иисусе! – вскрикнула баба Галя и мелко перекрестилась.

– Нэт-нэт, я нэ Иисусе, я – Оджо из Абуджи, – мультяшным голосом возразил африканец.

– Ой! А что ты тут делаешь? – Мы трое задали этот вопрос, я удивленно – на английском, баба Галя ласково – на украинском, спортсмен – агрессивно и с напором почему-то на румынском.

– Тебя тут что, эксплатирувают?! – с тревогой уточнила баба Галя.

Оджо кое-как объяснил, что поступил на подготовительный курс Одесского мединститута, а сейчас едет к соотечественникам, поступившим на такой же курс Черновицкой медакадемии.

– Слышь, ты, Шоколадный Заяц, – продолжал играть мышцами спортсмен, – а начальник поезда где?

– Ни знаю, – улыбнулся растерянно Шоколадный Заяц, – я эта комната купиля, и она ушля. – И грустно добавил: – А сейчас еду-еду, еду-еду, дольго еду… И мине скучаля… Я скучаля маму и папу скучаля…

Оджо откуда-то выудил фотографию, где стояла нигерийская женщина, завернутая в яркую тряпочку, в тюрбане и с большим оранжевым тазом на голове.

– Красивая… – ласково протянула баба Галя.

– Да-да! Я похожая на моя мама! – гордо заявил Оджо – Шоколадный Заяц и протянул нам другую фотографию: – А это моя папа!

На фотографии была опять Оджина мама, в такой же яркой тряпочке, в тюрбане, но без тазика на голове.

– Ага, и на папу тоже, – догадался спортсмен.

– Ых, – Оджо расчувствовался и застрекотал: – Я сиделя-сиделя сама, скучаля маму и папу. Папа – король арахис в Нигерия!

– Да ну?! Ты гонишь! – удивился Спортсмен.

– Зубь даю! – обиделся Шоколадный Заяц.

– Сынок, а ты ел чего-нибудь? – спросила сердобольная баба Галя и стала рыться в своей сумке, с которой не расставалась. – Шоколадку хочешь?

– Да, хочешь, – смиренно вздохнул Шоколадный Заяц.

Баба Галя вытащила из сумки шоколадные фигурки Деда Мороза, матрешки и… ну да, шоколадного зайца в цветной фольге. Мы, затаив дыхание, ждали, что выберет Заяц. И он нас не разочаровал.

Шоколадный Заяц схарчил шоколадного зайца, не переставая стрекотать про арахисовую папу.

Спортсмен задумчиво наблюдал, как Шоколадный Заяц откусил зайцу сначала уши, потом голову, аппетитно хрупая, и задумчиво, ни к кому не обращаясь, констатировал:

– Каннибал. Своих жрет.

* * *

Поезд шел и шел всю ночь, потом обнаружилось, что мы просто наматывали круги по Одесской области и утром оказались от пункта отправления на расстоянии в часовую неторопливую велосипедную прогулку.

Девочки-проводницы не говорили, куда мы едем и когда приедем. Точного маршрута не знал никто. Пассажиры заскучали и оголодали. Милиционеры-соседи сообщили, что скоро будет Жмеринка, а там продают вареники.

Да, долго будут жмеринцы помнить поезд N. И долго будут сниться им толпы набросившихся на их вареники пассажиров. Когда во главе изголодавшихся мчались, придерживая кобуру, сержанты милиции, бабы, продающие вареники, чуть не удрали с перрона – атас, милиция! – но наши блюстители порядка свое дело знают четко:

– Заходи с другой стороны! Окружай! Бери в кольцо! Держи! Пассажиры, в очередь стройсь!

– То-о-нь, а То-о-онь, – быстро шуруя вилкой и накладывая варенички с картошкой и луком в пакетик очередному покупателю из поезда N, – цену пидиймай! Цену! Дывысь, шо робыться, га?! Дывысь, як люды йидять, га?! Дзвоны до Светки, шоб варыла усэ та й бигла сюда!!!

– Ба-буш-кэ!!! – вопила из двери вагона бабы-Галина внучка. – Ба-буш-кэ!!!

Последним из вагона вывалился сонный КоСтантин МихаИлович, начальник поезда.

– О! Начальник! – радостно развел руки спортсмен, как будто хотел его обнять.

Флорочку тут же окружили плотным кольцом и загалдели каждый о своем.

– Ти-ха!! Тиха, люди! Говорите по очереди! По-ва-гон-но!

Это вот военное слово «повагонно» как-то подействовало магически, и мы стали орать повагонно. Но на все вопросы героический наш командир пожимал плечами и разводил руками. Люди шумели и скандалили, бабы-Галина внучка не переставала орать «ба-буш-кэ!», вареники закончились.

С удивлением и печалью на все это глазел в окно наследный арахисовый принц, не рискнувший спуститься на перрон.

* * *

Поезд подъезжал к Тернополю. Кто не знает, это часа два-три езды до Черновцов. Вагонное радио вдруг перестало транслировать любимые песни начальника поезда («Владимы-ры-ский цынтра-а-ал…»), зашуршало и домашним говорком забубонило, что в Тернополе всем придется выйти и пересесть на пригородный поезд, в который нас посадят по нашим старым билетам.

– А я?! – испугался Оджо, едва ему объяснили, что предстоит. – Я не купиля билет, я купиля толко комната…

– А если кто зайцем едет? – громко спросила баба Галя, и все посмотрели на Шоколадного Зайца.

– Ну… Что ж… – Начальник привычно пожал плечами и развел руками.

В Тернополе была суббота и летняя асфальтовая жара. На перроне напротив нашего поезда стояла огромная толпа, ожидающая пригородной электрички. Некоторые, не теряя времени зря, спортивно разминались перед штурмом. Наши пассажиры возроптали, мол, как мы с вещами и детьми туда поместимся, и вообще…

Меня злить нельзя. Нельзя. Но не все это знают.

– Слышь, Флорочка, – взяла я КоСтантина за форменную пуговицу, – а наш поезд куда поедет?

– А мы назад, в Одессу… – весело и легкомысленно ответил Флорочка.

– В Одессу? – ласково переспросила я.

– Ну да, в Одессу, – подтвердили наглые девушки-проводницы.

– А то, что в Черновцах вас ждет 500 человек народу, уважаемые девушки и уважаемый начальник поезда, которые за месяц купили билеты на этот ваш клятый поезд, это как?

Флорочку, как оказалось, тоже нельзя было злить.

– А хто это у нас тут такая умная?! А хто это у нас тут такая крутая? А шо это она тут у нас позволяет?! А не выкинуть ли ее на путя?!

Девочки-проводницы загалдели в поддержку своего начальника.

– Ша! Мочалки!!! А ну ты, потише! Мочалок командир! – вступился за меня спортсмен.

Когда меня обижают, я становлюсь… Нет, не дай бог вам увидеть, какой я становлюсь, когда на меня орут. Я становлюсь спокойной, собранной, сосредоточенной и расчетливой, как сапер перед ответственной работой.

– Все-все. Тихо! Не ори, спортсмен! Так и быть. Ты, Флорочка, – победил. Молодец. Поезжай в Одессу, Флорочка. Поезжай. Только побрейся и рубашонку погладь.

– Аэы?! Ты чё?!

– Радуйся, командир, готовь улыбку, командир! Тебя в Одессе будут телекамеры встречать.

И я стала набирать на своем мобильном телефон тележурналистки Марины, телевизионной укротительницы хамов и невежд.

– А вот та-ак, значыть… Ага! Все пассажиры – на выход!!! – скомандовал начальник и показательно быстро выдворил из вагона нигерийца Оджо, подталкивая его ладонями, глядя мне в лицо.

Оджо покорно вылез, ничего не понимая, и застыл у входа, уныло и с надеждой глядя снизу вверх.

– Оджо! Давай назад, а то ты потеряешься! – закричала я ему сверху по-английски.

Оджо по-обезьяньи ловко впрыгнул на ступеньки.

– А вот умничать тут не надо! – продолжил свое Флорочка и потянул Зайца вниз.

– А вот своевольничать – тоже! – ответила я и потянула Зайца вверх.

– А ну, слышь, Обама! Давай на улицу! У тебя билета нет! – заорал еще громче Флорочка.

Оджо безропотно потрусил вниз, жалобно озираясь.

– Все, будет международный скандал! Его папа – нигерийский арахисовый король!

– Опять гонишь! – разозлился не на шутку Флорочка.

– Оджо! – позвала я сверху.

– Зубь даю! – с готовностью, но из последних сил пискнул снизу многострадальный арахисовый принц.

Пассажиры тем временем топтались с вещами, с детьми, с яркими пляжными зонтами и матрасами в жарком коридоре и не знали – выходить им или не выходить и что будет дальше.

Ох и терпеливый же у нас народ, скажу я вам, ох и терпеливый!

Я вам уже говорила, что злить меня нельзя?

– Ну все, пацаны, ославлю на всю страну! – с абсолютным спокойствием сказала я и повернулась спиной. Взгляд Флорочки упал на надпись на моей майке «День радио».

Можете мне не верить, но после недолгих переговоров поезд пошел в Черновцы…

* * *

Бедный Оджо плотно поселился у меня в купе и по сюжетам классических романов за свое спасение смиренно служил до конца поездки верой и правдой – дежурил у розетки, где подзаряжались мой и бабы-Галин телефоны, играл с надоедливой бабы-Галиной внучкой, ел черешню и огурцы, чтобы все это не испортилось от жары.

В Черновцы из Тернополя мы ехали восемь часов.

Стояли мы с Оджо в коридоре, глядя в темное окно.

– Приехаю и кушить буду, – мечтательно произнес Оджо.

– А что кушать будешь?

– Ни знаю пока. Хотеля бы что-то вкусное, – повел бровями Оджо, плотоядно оглянувшись на пробегающего мимо начальника Флорочку, и хитро захихикал: – Гы-гы-гы!!!

* * *

Через неделю вдруг на мой телефон пришло загадочное сообщение:

«Papa mine kupila poizd. Pazvani kada tibe nada. Atvizu tibya v Odessu. Bisplatna».

И замечательная подпись:

«Shikaladny zaitc».

Личинка, британцы и принц Ацдрубаль

Есть в Карпатах такой маленький городок – Вижница. Город художников, поэтов и авантюристов. В Вижнице заканчиваются цивилизация, время, мир. И начинается вечность. Дальше, то есть выше, ходят не в туфлях, а в постолах, ездят не на автомобилях, а верхом на крепких лошадях, лечатся не таблетками, а травами, поклоняются духам воды, леса, гор и привораживают любимых. Привораживают, заговаривают, пришёптывают любимых на всю жизнь или на время. Это уже кто как любит. А если от любви страдают, если страдают от любви – распускают косы по плечам, идут в горы и ищут в лесу старую ворожку, что готовит зелья горькие, отворотные. Да мало ли… Сколько там еще загадок и тайн! В Вижнице заканчиваются рельсы. Обрываются – и всё. Дальше – тишина, небо, горы, таинственный звон и синий цветочек чебрик.

Именно туда, в загадочную Вижницу, и собрались приехать британцы. Точнее, жители Манчестера. Их интересовали белые грибы, травы, местные живописцы, водопады, старинные автокефальные соборы и – горы, горы, горы.

Толмачей для англичан пригласили из нашего агентства. Должны были ехать Асланян, Розенберг и я. Но Асланян и Розенберг подрались в магазине «Дружба народов». Из-за «Беовульфа». На староанглийском. Это было еще тогда, когда книг не хватало и интеллигентные люди даже дрались за право обладания. Асланян и Розенберг подрались, повалив несколько стеллажей. Их забрали в милицию, и мне пришлось одной ехать за англичанами в Ленинград, а потом сюда, в Вижницу. Конечно, если бы я была в тот момент в магазине «Дружба народов», я бы тоже подралась с Асланяном и Розенбергом. И не исключено, что победила бы. Потому что «Беовульф» – редкость большая и на дороге не валяется.

* * *

Вместе со мной в Ленинград за гостями от общественности Черновицкой области выехала самая серьезная женщина города Черновцы Стефания Федоровна Личинка. Личинка – самая серьезная женщина не только потому, что у нее абсолютное отсутствие чувства юмора. Нет. Самая серьезная женщина – это общественный статус. Объясняю. Каждый год в канун Восьмого марта в Черновицком областном драматическом театре проходит торжественное собрание, посвященное этому международному дню, о котором другие народы, кроме бывшего советского, имеют смутное представление. В президиуме собрания сидят суровые дядьки в пиджаках, с ответственными лицами. В виде исключения в этот день в президиум сажают трех женщин. Как правило, одних и тех же. Это профсоюзные деятельницы в костюмах джерси, с навеки залакированными прическами со следами бигуди. Личинка была одной из трех. Испокон веков в нашем городе их называют самыми серьезными женщинами Черновцов. А кого же еще можно посадить в такой президиум?

Вот в такой компании я и выехала поездом в Ленинград. У Личинки в полиэтиленовой сумке под кожу лежала наличность, выданная ей городом для встречи британцев: посещения дворцов, музеев, театров и ресторанов.

Всю дорогу Личинка рассказывала мне, как в юности она не поддавалась на происки империализма. И в ГДР, и в Польше, и в Болгарии. Она поучала меня долго, больно тыча в мое плечо твердым профсоюзным пальцем и подозревая меня во всех грядущих грехах. Она воспитывала меня, бесцеремонно называя на «ты», пока в соседнее купе не вошли офицеры. Глаз Личинки заблестел, она завершила воспитательный час, поправила перед зеркалом прическу, вышла из купе и мечтательно уставилась на проплывающие за окном пейзажи. Офицеры зазвенели бутылками и возбужденно загалдели, приглашая меня и Личинку принять участие в военных увеселительных мероприятиях. Я отказалась резко и сразу. Личинка поломалась и согласилась. Еще через час Личинка сняла пиджак. И всякую ответственность. Она пела песни своей юности и хохотала. Офицеры поскидывали обувь, бегали к проводнику за стаканами и штопором. И босиком, в форменных брюках и распахнутых кителях, были похожи на пленных немцев.

Гусарская попойка длилась до Ленинграда. Гусары перешли с Личинкой на «ты» и хором пели песню: «Хорошо в степи скакать, свежим воздухом дышать». Личинка разгулялась, но с заветной сумкой при этом не расставалась. Молодец.

* * *

Британцы из Манчестера благополучно прилетели и накинулись на Ленинград без объявления войны.

– Скажи им, что я от профсоюза, – требовала Личинка.

– Личинка – от профсоюза! – констатировала я британцам.

– Хорошо, – безразлично кивали британцы.

– Ты сказала? Ты сказала им, что я – профсоюз? – настаивала Личинка.

– Да.

– Ну и что они ответили?

– Они ответили, что хорошо, что вы от профсоюза.

– И всё?! – недоумевала Личинка. – Может, у них есть ко мне какие-нибудь провокационные вопросы?

– У вас есть вопросы к мисс Личинка? – поинтересовалась я.

– Есть! – вдруг активизировался старший группы Дэвид, как оказалось – опытный путешественник, побывавший в СССР несколько раз. – Можно не идти к «Авроре», в Музей революции и в Музей Ленина?

– Можно?.. – спросила я Личинку.

Личинка подняла глаза к небу, посчитала сэкономленные на политической пассивности англичан средства, выданные ей наличностью, и, сказав, что это крайне подозрительно, разрешила.

* * *

В магазине «Сувениры» на Невском я купила огромный отбойный молоток для своего папы. Это был такой сувенир – шариковая ручка в виде почти метрового отбойного молотка. Папа будет смеяться – решила я и купила это уродище. Личинка прикупила себе бюстик Есенина и осуждающе шипела, что я веду себя крайне подозрительно. Британцы по моему примеру купили отбойные молотки и себе. А потом еще веревочные авоськи и меховые шапки-ушанки. Отбойный молоток был громоздкий, хоть и пластмассовый, и не влезал в сумку. Я полдня таскала его на плече. С ним же поволоклась в Кировский театр на «Гаянэ». Уставшие британцы плелись за мной со своими отбойными молотками и в меховых ушанках, похожие на махновцев-стахановцев, только что вышедших из забоя.

– Крайне, крайне подозрительно! – осуждающе кивала головой Личинка и делала вид, что она не с нами.

Пока мы пытались сдать в гардероб авоськи и шапки (молотки у нас не взяли), Личинка пропала. Мы нашли ее отбивающейся сумкой от какого-то «не нашего» империалиста, который, приняв ее за театральную служащую в ее форменном костюме джерси, на разных языках спрашивал, как ему пройти к своему месту. Придя на помощь Личинке, я объяснила империалисту по-английски, куда ему следует пройти и где сесть.

– Скажи ему, что я из профсоюза! – Личинка возмущенно, по-куриному отряхивалась.

– Она из профсоюза, – послушно отрекомендовала я Личинку.

– А! О!..

Империалист бросился целовать Личинке руки. Она от возмущения вновь замахнулась на него сумкой. Империалист, прижимая руки к сердцу и без конца кланяясь, убыл в указанном ему направлении.

В антракте он появился в нашей ложе, снова кланяясь и извиняясь, и церемонно преподнес мне красиво запакованную коробочку со словами: «Сувени-и-ир! Португа-а-алия!» Личинка цапнула коробочку и, ловко вытащив из-под кресел папин отбойный молоток, протянула его португальцу: «Сувени-и-ир! СССР!» А мне зашептала:

– Та-а-ак! Вот мы и влипли! Это же приспешник Салазара! Фашист!

– Но в Португалии уже давно нет фашизма! – возмутилась я.

– Может, и нет, но это не дает тебе права общаться с салазаровским наймитом!

Я горько вздохнула. Наймит был интеллигентен, хорош собой, и во лбу у него явно было несколько качественных высших образований. С изяществом юного князя он поволок отбойный молоток к себе в ложу, послав на прощание такой отчаянный взгляд, что у меня перехватило дыхание.

В следующий раз приспешник Салазара выскочил на нас в Эрмитаже. Радостно и удивленно, с сияющими глазами он подпрыгивал и ликовал за спинами моих британцев, размахивая ярким платком, пока я старательно переводила англичанам сведения об экспонатах рыцарского зала. Португалец и сам выглядел бы как рыцарь при дворе короля Артура, если надеть на него доспехи, дать в руки щит и меч Эскалибур. Хотелось называть его «милорд», – он похож был на принца, не осознающего своего высокого положения. Принца по крови, по духу и по воспитанию.

– Та-а-ак… – заподозревала Личинка. – Крайне странно… Ты ему сообщила, что мы собираемся в Эрмитаж?

– Не-ет…

Я сама была удивлена. И обрадована. Империалист наконец назвал свое имя – Ацдрубаль. Его звали Байо Пинто Ацдрубаль. Это было не имя. Песня. Поэма. Через несколько часов шатания по Эрмитажу мы с британцами собрались идти отдыхать в отель. Ацдрубаль увязался за нами. По дороге он пел. Изображал тореро. Танцевал. И без конца целовал мне руки. Личинка шипела и негодовала. Британцы хохотали. У гостиницы под бдительным профсоюзным оком мы с португальцем снова расстались, теперь уже навсегда. Не приходится говорить, что он уносил в своей тонкой и сильной руке мое сердце…

* * *

…В цирке шапито, куда мы приехали с англичанами, на арену вышел верблюд. Заносчивый и облезлый, он вышел явно в дурном настроении, всем своим видом демонстрируя презрение к зрителям. Плохо ему было, этому верблюду. То ли несварение, то ли полнолуние, то ли вообще – а ну ее, эту жизнь. И я его очень хорошо понимала. Верблюд надменно оглядел публику, выбрал Личинку, оценил ее костюм джерси и плюнул. Верблюжий плевок пеной расположился вокруг Личинкиной шеи и улегся липким боа у нее на плечах. Личинке стало плохо. Она повалилась ко мне на руки, не выпуская сумку с деньгами из цепких пальцев.

– Врача! Врача! – закричали вокруг.

На крик прибежал врач… Им оказался потомок лузитан и Генриха Мореплавателя Байо Пинто Ацдрубаль, принц и воин, отважный рыцарь короля и хранитель Ордена справедливости, правды и красоты. И, откачивая мою Личинку, он зашептал:

– Это судьба… Судьба! Третий раз! Третий раз мы встретились в этом большом чужом городе! В чужом холодном городе на воде! Это судьба…

И от огорчения, что он шептал это не мне, а Личинке, я проснулась. Поезд стучал на стыках. Тускло горела лампочка в купе. Личинка вскочила и суетливо завозилась, проверяя сумку.

– Я всё напишу в отчете! – пообещала она, оплеванная в моем сне, но бдительная. – Я всё напишу, когда мы приедем домой, – пообещала самая серьезная женщина нашего города.

* * *

И она написала. Что переводчица, молодая и легкомысленная, которую так неосмотрительно послали встречать важную для города группу, вела себя крайне подозрительно. Подробности занимали три листа.

А я довезла своих британцев в Вижницу и сдала на руки Асланяну и Розенбергу, свободным и помирившимся. В первый же день они потащили британцев смотреть, где заканчиваются рельсы.

Мне же осталось только распустить волосы и пешком отправиться в горы: искать в лесу старую ворожку, пить горькое отворотное зелье. Горькое отворотное зелье – от любви.

«Видишь ли, Юра…»

Речь пойдет о моем личном вкладе в борьбу с мировым терроризмом. Друг мой, хороший писатель, однажды начал свой рассказ со слова «Ой». Блистательное начало! Блистательное! Но все. Уже все. Топором не вырубишь. Если даже это «ой» было первым словом в твоей жизни. Сложной запутанной жизни. Полной сомнений, тревог… Ой! Не об этом сейчас. О тревогах чуть дальше.

Придется начать свой рассказ со слова «нет».

Нет, ну вы боитесь террористов? Конечно. А кто их не боится? Я – ужасно боюсь. И раньше боялась. Даже когда угоны самолетов не были настолько в моде и эти идиоты-террористы еще не так разгулялись.

Опять же, повторяюсь, – «нет»: нет, ну вы боитесь летать? Я – ужасно! Одно утешает. Когда я лечу в самолете, моя мама мысленно держит его, самолет, ладонью под брюхо. А когда за дело берется моя героическая мама, ни со мной, ни с моими детьми ничего не может случиться. Но эти проклятые террористы! Они ведь незнакомы с моей мамой…

Бояться для меня – как дышать… Но обычно я просто боюсь. Дежурно. По привычке. Я ж вам вначале еще про слово «ой» говорила. Но тут как-то, отправляясь в Британию, я вдруг совсем испугалась. Нет, ну просто очень! Вот втемяшила себе в голову, что давненько со мной ничего такого не случалось. Подозрительного. И знаете предчувствия неясные, плохие сны. И придумала сразу. А главное, поверила в это тут же. Что сегодня мой самолет захватят. И сразу поняла кто. Сразу! У меня же мамина интуиция. А моя мама… Ну вы знаете.

Он! То ли араб, то ли кто… Вошел в салон, нервный, бледный, прямо желтый, в сопровождении юной смуглой жены и множества ребятишек. Понятно. Для прикрытия. Мол, я с семьей. Честный такой… А сам в глухом черном костюме. В июле. И в огромной чалме. Ну и что, что он потом оказался индийцем?! Индийский гость. «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Сам сел впереди, а жену с ребятишками усадил в конце салона, где курят.

Что они вытворяли! Это были не дети! Бандерлоги! И сколько их там было, никто не мог бы посчитать. Они носились с бешеной скоростью. Прыгали, менялись местами, прятались. А маленький, обезьянка уистити, чирикал без пауз, высоко, резко, как милицейский свисток. Самые смелые пытались раскачать самолет. Ну? Очевидно же все! Продумано! Отрепетировано на тренажерах. Отвлекали внимание. Бдительность усыпляли. Чтоб их папашка – из чалмы, например, – узи! И: «Всем оставаться на своих местах!» Интересно только, куда он самолет направит вместо Лондона? В Барнаул?

Стюардесса, хорошенькая длинноногая Ирочка, пыталась усадить детей. Но напрасно. Наконец она прошла к Индийскому гостю:

– Сэр, это ваши дети?

Индийский гость оглянулся и задумался, окинув подозрительным взглядом свою жену.

– Сэр, это ваша семья?

– Да, – неуверенно подтвердил Индийский гость.

– Сэр, скажите вашей мэм, чтоб она усадила детей и пристегнула ремни.

– I don’t care, – с важностью магараджи отрезал тот.

Конечно, ему все равно. Он ведь о другом думает!

А Ирочка снова прошагала в конец салона:

– Мэм, прошу вас, успокойте детей.

Женщина беспомощно развела руками, покачала головой и сказала что-то на непонятном языке. Ирочка снова вернулась к магарадже:

– Сэр, ваша жена не говорит по-английски. А я не понимаю ее хинди.

– Это не хинди! – обиделся магараджа. – Это гуджарати!

Ирочка чуть не плакала.

– Сэр, если вы не успокоите детей, мы вызовем секьюрити, задержим вылет, и будет скандал.

– I don’t care, – снова ответил магараджа.

Поняли? Если ему все равно, то что? Камикадзе!

– Но я не знаю гуджарати! – не унималась Ирочка.

Ну нет! – решила я. Еще чего! – решила я. Какой-то экстремист будет тут решать проблемы за мой счет. А моя мама в это время будет ему, гаду, еще и самолет под пузо держать!

– Я знаю гуджарати!

Вы видели тот фильм? Где он, так просто раскидав человек десять врагов своей страны, белоснежным платком промокнул уголок поврежденной в драке губы и тихо представился: «Бонд. Джеймс Бонд». Да? Видели? Помните? Так вот, эффект был такой же.

– Я знаю гуджарати! – и все. Даже нет. Тоньше все-таки, загадочнее. Вы тот, другой фильм видели? Где «Пал Андреич, вы шпион?» А ответ? «Видишь ли, Юра…» Вот.

Я встаю, разъяренная, со своего места, прохожу в конец салона. И (десять лет обучения в общеобразовательной школе не прошли даром), как наша незабвенная математичка Изольда Михайловна Шкрянге, ору, заведясь с полоборотика, на самом что ни на есть русском языке, который велик и могуч. Что доказано ниже.

– Эт-то шо такое?! А ну-ка! сесть! всем! я! сказала! Я вам говорю или стенке говорю?! Бездари!!! По вас тюрьма плачет!!! Сели сейчас же! И тиха-а-а!!! Вас много, а я одна!!!

В салоне воцарилась такая тишина, как будто это не магараджа, а я собиралась захватить самолет. Испуганные бандерложки быстро расселись по местам – их оказалось всего четверо. Дружно клацнули пристегиваемые ремни. Аплодисментов, как по голливудскому сценарию положено, не было. Но народ смотрел на меня с уважением. Магараджа достал то ли четки, то ли бусы и принялся молиться, недоброжелательно посверкивая на меня из-под чалмы. Еще бы! Я сорвала ему проект, к которому он, может быть, готовился всю свою жизнь.

А долетели мы благополучно. Потому что моя мама, как всегда, мысленно поддерживала самолет под пузо. А когда за дело берется моя мама, со мной ничего не может случиться.

Вильям Шекспир и группа товарищей

1

– Даете слово не поддаваться на искушения западного мира? – строго спросили меня в бюро переводов, подписывая бумагу для оформления документов на выезд в Великобританию.

– А как же! – вслух пообещала я, но про себя подумала, что если я нарушу эту клятву, то пусть.

– И не вздумайте от нас потом скрывать отдельные обстоятельства. Мы все равно узнаем, от тех, кто знает все, – и следующую поездку вам не видать как собственных ушей.

Я вышла из кабинета, взглянула в зеркало в приемной, сначала внимательно оглядела левое мое ухо, потом правое и побежала по магазинам и на блошиный рынок – покупать подарки своим английским друзьям, заказанные ими загодя: матросские бескозырки, солдатские шапки-ушанки, водку и украшения из бисера, дерева и соломы.

Забегая далеко вперед, скажу сразу, что в Британии я тут же поддалась на искушения западного мира, а началось все с того, что я потеряла там свою группу товарищей.

2

Меня послали в Великобританию. Причем в приглашении было условие, что группу должна сопровождать та самая переводчица, которая по собственной инициативе показывала нам, британцам, редкое, необычное и смешное.

А показывала я им действительное интересное, то, что и многим нашим не мешало бы посмотреть, а они все время откладывают на потом.

Во-первых, я потащила британцев в лес, чтобы показать то место, где медведь спер пограничный узел связи. Как как? А легко. Узел гудел и жужжал, как ему и положено. Следуя логике медведя, это «ж-ж-ж» означало «пчелы», а «пчелы» означало «мед». Медведь сорвал узел со столба, скрутил его, меда не нашел, осерчал сильно и порвал узел, как мавпа газету. И ушел, особо не торопясь, вихляя пышным меховым задом, обиженный, под крики и выстрелы подоспевшего патруля. Как англичане попали в эту закрытую зону? Не спрашивайте. Друзья – это гигантская сила. Потом мы еще поехали на гуцульскую свадьбу в одно село, где согласно обычаям перед венчанием будущая теща тащит на себе будущего зятя в гору. Есть женщины не только в русских селеньях. Коня на скаку это – я вам скажу, так, игрушки. Вы попробуйте тащить в гору на спине крепкого хлопца в полной свадебной амуниции, ого! А потом еще невеста верхом на белом коне – это же просто чудо как красиво. Словом, много всего англичане увидели. И потом из благодарности уже планировали, что ж такого необычного, интересного покажут они мне в Британии.

Я поехала в Великобританию сопровождать группу молодых фермеров, которые должны были изучать фермерский опыт в Британской организации молодых фермеров. То есть молодые – подчеркиваю – молодые фермеры приглашали молодых – подчеркиваю – молодых фермеров. А поскольку кого посылать в поездку, решалось в тогда уже агонизирующем, но еще действующем облисполкоме, то в группе молодых фермеров оказались довольно зрелые функционеры, возмужалые и поседевшие клерки сельхозуправления, а также их спелые жены и уже вызревшие далеко не юные дети. Ну и конечно, – как без них-то?! – те самые парни, которые знают все. И эту вот, как у нас говорят, юрбу, я благополучно и потеряла в городе, где родился Вильям Шекспир.

Люди, объединенные в группу, особенно если вокруг незнакомый язык и чужая страна и если они уже достаточно устали, эти люди начинают мыслить коллективно и вести себя как единый живой организм. Как муравейник, например, или как улей. Хотя сказать «мыслить» – это значит преувеличивать. Ну, по крайней мере, эти люди, объединенные во временный коллектив, поступают рефлекторно одинаково, реагируя на единый, как-то подсознательно всеми выбранный раздражитель. В случае с поездкой в Стратфорд этим раздражителем была ярко-красная кофточка «фермерши» Розы Кульбабы, торгового работника, обворожительной женщины («кульбаба», кстати, с украинского «одуванчик»), у которой уже наметился бурный роман с «молодым фермером» из тех, кто все знает, капитаном, как Кульбаба сразу стала его называть, Петечкой. Эти двое, поскучав для вида полминуты в доме, где родился Шекспир, решили незаметно улизнуть и побродить по улицам Стратфорда вдвоем. Они тихо, на цыпочках направились к выходу, а недремлющий, но тоже заскучавший рой «молодых фермеров» сразу же отреагировал на движение яркого пятна и направился следом за ними.

Кульбаба и Петечка медленно плыли, сцепившись пальцами рук, глазея по сторонам и даже не подозревая, что за ними добросовестно плетется цвет и надежда сельского хозяйства страны со своими просторными сумками, куртками и плащами, перекинутыми через локоть или плечо, со своими покупками, видеокамерами, фотоаппаратами, женами и великовозрастными детьми. Сладкая парочка брела куда попало без разбору и завернула в тенистый скверик, чтобы там уже наконец слиться в поцелуе, ну и клин «фермеров», поменяв направление, устало курлыча каждый о своем, безотчетно поволокся следом. И тут вот, случайно оглянувшись, Кульбаба и увидела, что на нее и Петечку равнодушно и бездумно пялится уставшее стадо ее сотоварищей по сельскому хозяйству. Гурт жевал жвачку, переминался и ждал дальнейших распоряжений к передвижению.

3

А я в это время слонялась по дому, где родился Вильям Шекспир, прислушивалась к вдохновенным рассказам экскурсоводов и недоумевала. Ну не могла я поверить, что там, в том незамысловатом ветхом домике, у примитивного очага, в доме, где не оказалось ни одной книги, ни одной картины с изображением королей, или лошадей, или гончих, не было музыкальных инструментов: клавесина, например, или хотя бы свирели завалящей, не было даже вазочки, чтобы впихнуть в нее пару цветков и любоваться, ну ничего такого, из чего мог быть взращен поэт, гений, британское «наше всё», личность немыслимо для тех времен образованная, вооруженная потрясающими энциклопедическими знаниями о мире, историк и философ… Нет, никаких следов. Я, конечно, было сунулась спрашивать у девушки в музейном халатике и беджиком с именем на кармашке, хотела подойти, взять за пуговку, в глаза заглянуть и тихо, приветливо спросить: «Слушай, Кэйси, Катя по-нашему, Катя дорогая, ты производишь впечатление умной женщины, стоишь такая уверенная в халатике, ты что, Катя, действительно веришь, что человек, тут вот подраставший, окончивший кое-как четыре класса, мог бы стать тем, кем стал?!»

Но приятельница моя Айрини цапнула меня за руку и зашипела: ты крэйзи?! Ты хоть понимаешь, что ростовщик Вильям Шекспир из этой хаты, он же ее, Кейсину, семью кормит-поит, он оплачивает образование ее детей и гарантированный отпуск в Австралии?! Стой тихо и молчи. И тогда я прикрыла глаза, стоя посреди спальни родителей Катиного кормильца, и видела только дощатый пол, и сердце вылетало из груди, и я погрузилась глубоко в себя – вот сейчас-сейчас, я пойму, я почувствую – он или не он, он или не он…

И вот пока я так тщательно медитировала на ночной горшок маленького Вильяма, моя группа таинственно сгинула в неизвестном направлении.

4

Кстати, первым, кого я увидела в Стратфорде при выходе из автобуса, был юноша в кумачовой косоворотке, с балалайкой и в кепке с цветком. Он сидел на лавочке и тоненьким девичьим голоском пел «Светит месяц, светит ясный…». У ног его развалился балалаечный футляр с одной купюрой, предусмотрительно прижатой камешком, и негустая россыпь монеток. Надо было так далеко ехать, чтобы встретить тут этого Ивана-царевича…

Мы с Айрини, как заполошные куры, пометались и покудахтали вокруг Дома-музея Шекспира, мне все казалось, что они, мои «труженики полей», кричат, кличут, зовут меня откуда-то – то слева, то справа, то сверху, то откуда-то непонятно откуда.

– Ой! Ой! – растерялась я.

– Бежим! – приказала Айрини.

И мы помчались мимо Ивана-балалаечника – он уже остервенело колотил расписными деревянными ложками под веселую плясовую из портативного магнитофона, лягался ногами в разные стороны и басом верещал: «Ба-арыня-барыня! С-с-су-ударыня-барыня!» – перебежали мост над рекой Эйвон и оказались в полицейском участке.

Полицейский, парень ошеломительной красоты, не нашей учтивости и белозубости по имени Дэвид, сказал, что у них в Стратфорде никогда и никто не пропадал, что везде на табличках все написано на разных языках и что везде стрелочки с картинками для безъязыких туземцев. Придут! – махнул он рукой, – куда денутся. Подождите тут.

Но тут позвонили с другого участка и сказали, что какие-то странные уставшие и очень опечаленные люди с вещами ездят по кругу на колесе обозрения в парке, хулиганят, горланят что-то оттуда сверху, тыкают пальцами в разные стороны, громко перекликаются между собой и не хотят с него сходить.

Мы с Айрини помчались в парк, где вокруг аттракциона уже собрались зрители, и стащили с этого чертова колеса наших «молодых фермеров». Как же они меня костерили! А я их жалела, извинялась, каялась и робко указывала на стрелочки с картинками. А они, заморенные, беспомощные со своими пожитками, запыленные, даже подзагоревшие там, наверху, говорили, что они два часа играли в казаков-разбойников – носились по этим стрелочкам, и все равно возвращались в этот же парк. И тогда самый изобретательный «молодой фермер», налоговый инспектор Кущик, предложил всем залезть на колесо обозрения, чтобы сверху увидеть, где стоит их автобус, или чтобы их легкомысленные сопровождающие увидели их наверху. Для этого они и орали по очереди по мере поднимания каждой корзины с «молодыми фермерами» на самую верхушку колеса. Одни оказались на верхушке, кричат:

– Аэ-э-э!!! Вон она!

Следующие наверх подползли, увидели вдалеке нас с Айрини:

– Мы ту-у-ут!

Кульбаба с Петечкой – и ведь сами же виноваты, увели народ за собой, кто их просил, – они поднялись, и нет чтобы раскаяться, давай надрываться:

– Сюда смотри! Ду-у-ура!!! Мы вот они!!!

Словом, привлекали мое внимание, пока я слушала, как балалаечник тарабанит ложками себе по коленкам.

Конечно, после многоразового триумфального круиза на чертовом колесе моя юрба не захотела в тот день ехать никуда. Я очень призывала и обещала всех водить как на веревке и следить за каждым. Нет, они захотели только в автобус, ехать и смотреть в окно. А еще лучше пообедать плотно, вкусно и лежать, все.

Много чего еще интересного, необычного и забавного показали нам британцы. Я очень пристально следила за каждым из моих «фермеров» и больше их не теряла, хотя была уверена, что неприятности по возвращении у меня будут. Что я получу и за рассеянность, и за позор в парке, и за обращение в полицию, да мало ли еще за что…

Но к счастью, очень быстро времена переменились, и я продолжала еще не раз поддаваться на искушения западного мира.

А Кульбаба и Петечка почему-то до сих пор делают вид, что они, во-первых, малознакомы, во-вторых, что они ни в чем не виноваты.

А кто виноват, спросите? Ну, не Пушкин же… Шекспир во всем виноват, британское «наше всё»…

Рассмешить гвардейца

Какое главное развлечение туристов в Великобритании? Кроме осмотра достопримечательностей? Мадам Тюссо? Ну вы тоже! Вы говорите о Музее восковых фигур мадам Тюссо?! Да глупости! Сейчас этих восковых болванов по всему миру столько налепили, прямо тесно от них в нашей человеческой жизни. Они стали выбираться на улицы наших городов, сидеть в ресторанах, ходить на выставки, презентации, развлекаться в ночных клубах, совершать преступления, баллотироваться в депутаты и выступать на теледебатах, усиленно защищая права восковых фигур. Бывает, включишь телевизор, а там голова хлоп-хлоп глазами, и вдруг рот раскрывает и молвит… голосом человеческим. И такое молвит… Ну да ладно.

Друзья мои говорят, что самое симпатичное во мне не внешность, не фигура и не мой тонкий пытливый ум, что, как муж говорит, является безусловною выдумкой, не легкий шаг, не всякие умения и способности, а мой смех. Наш областной музыкально-драматический театр, когда играет комедию, всегда присылает мне пригласительные на первые несколько спектаклей. Во-первых, своим идиотским смехом я вдохновляю труппу, во-вторых, завожу публику вокруг себя. Что есть, то есть. Если я говорю с кем-нибудь по телефону и начинаю смеяться, сеть не выдерживает, отключается. А сколько было сорвано уроков в школе. А встреча с депутатом… Многие вспоминают. Последним был мной осмеян обалденный по своей авантюрности многолюдный очень платный семинар-практикум «Стратегии когнитивных и поведенческих актов для получения лучшего уровня контроля и повышения эффективности деятельности переводчиков компании».

Вот как-то один детский писатель – хороший писатель, добрый, умный, и очень смешные книжки пишет – загрустил. А все почему – он вегетарианец, и у него очень высокие требования к еде, которую он сначала тщательно обнюхивает на предмет свежести. Поэтому чаще всего он питается, как библейские пастухи в часы невзгод и лишений, сыром и вином. А тут пришел он на фуршет, а на столах ну ничего. Имеется в виду, для него. Он прямо скис, нос повесил. Вот, говорит, смотрю в глаза это крабовой палочке, раздумываю о нелепой ее жизни, и мне грустно. Мне грустно, что мало чего вкусного тут, на столах, среди этого изобилия неполезной еды. Почти ничего.

А я ему отвечаю, а мне весело. Потому что много чего смешного вокруг столов, почти все!

Смеяться – это такая же неотъемлемая часть моей жизни, как дышать. Поэтому я езжу в Великобританию для того, чтобы дразнить гвардейцев. Не пробовали?

Ну, например, в Букингемском дворце. Стоит такой гигант исполинский, закаленный, невозмутимый в медвежьей шапке, красном кителе, стоит и не шевелится. Прямо как восковая фигура. А туристы ему в лицо заглядывают, анекдоты рассказывают, хохочут, а он как будто и не слышит. Ну, иногда только уголок губ дрогнет, незаметно. Держится изо всех сил. Но и это не самое интересное. Я, например, предпочитаю дразнить гвардейцев в Шотландии, в городе на семи холмах Эдинбурге, как шотландцы его называют, Эдинбэрэ.

Вот стоит такой милостью божьей гвардеец пехотного гренадерского полка, очень живописно одетый – килт из тартана, плэйд, форран, блэнгери… Ой, столько непонятных слов. А на самом-то деле – юбочка в клетку, плед на плече, сумка меховая на… на… ну… впереди, пилотка с лентами на затылке, как у наших матросов, белые перчатки и гольфы, как у детсадовских детей. Красавчик.

– Лиззи, – говорит одна пожилая американская туристка подруге, – ты посмотри, какой он секси в этой своей юбчонке, с этой торбой на… на… ну, впереди, и этом своем одеяле на плече…

И все умирают от смеха рядом, только он стоит надменный в своем килте, глазами – далеко, там, где сердце Роберта Бернса. А оно, как водится, – в горах. Стоит такой гордый в своем одеяле. Потому что на юбке и одеяле у него черно-красные цвета клана Стюартов. А это даже не Дугласы и не Макдональды… И охраняет он не что-нибудь, а сердце шотландской истории – Эдинбургский замок со всеми его каменными воспоминаниями, пыточными орудиями, сокровищами шотландской короны, часовней в память лучшей из шотландских королев леди Маргарет, тайнами, замурованными в толстенные мшистые стены, призраками и гигантским собором, где хранятся Книги Чести Шотландии, куда еще в позапрошлом веке гусиным пером внесено имя прапрапрадеда его Джона Стюарта, павшего за честь Великобритании в Афганской войне.

Между прочим, тут недалеко, в замке Холлируд, интриговала одна прелестная представительница этого же клана по имени Мэри. Очень уж хотела она возложить на свою ветреную головушку корону империи и стать владычицей морскою. Ох, как она стала шантажировать всех, искать компромат, готовить дворцовый переворот, вся такая в белом, с косой вокруг головы, полная энтузиазма и стремления сделать жизнь получше и подешевле для своей, как она говорила, нации… Ой, я не о том, кажется… Вернее, не о той… Ну да ладно. История, как говорят, обязательно повторяется. Только второй раз, заметьте, уже в виде фарса. У той леди в XVI веке все же возможностей, на мой взгляд, было меньше… Ну, не будем о грустном. Мы же радоваться планировали. И поскольку я приехала в Шотландию дразнить гвардейцев, я стала смущать Стюарта.

Вот, например, англичане едят овсянку с сахаром. А шотландцы? Ну конечно, с солью! Поэтому гвардейца в Лондоне надо смешить, чтобы рассмешить, а гвардейца в Эдинбурге надо злить. Их когда злишь, они тут же конфузятся и хихикают. Делая вид, что им наплевать, потому что они – о-го-го! Они – шотландцы, а не кто-нибудь там…

И вот я становлюсь недалеко от полосатой гвардейской будки и с безразличным видом говорю:

– Интересно, а играет ли шотландская сборная по футболу в чемпионатах Европы?

Вижу, он насторожился, хотя и так стоит как струна, и тихонько так:

– Хм…

– Да у них-то и команды футбольной нету, наверное, у шотландцев… – подыгрывают мне знакомые американцы.

– Правда нету? – наивно я, сдерживая смех.

– Ты хочешь поговорить об этом? – задают американцы свой привычный вопрос, с сомнением поглядывая на гвардейца.

А Стюарт уже глазами не в горах, где сердце величайшего из шотландцев, а готов ими меня сжечь, как ведьму на средневековом костре.

– Нет, лучше давайте обсудим их странный язык, этот их диалект английского…

Гвардеец вот-вот лопнет от ярости сейчас. Нет, ну это уже совсем наглость, играть на его национальных чувствах.

– А еще лучше – давайте пойдем и посмотрим тот самый «Камень судьбы». По-моему, просто обычный камень, стоило из-за него раздувать такую шумиху в прошлом веке, – говорю…

И тут знаете что? Тут пришла смена караула. С командами и очень смешным подыманием коленок в юбочке (это при их бесстрастном выражении лица), церемонным притопыванием башмаками и передергиванием затворов их базук, он и его напарник поменялись местами, и напарник влез в полосатую будку, а мой Стюарт оказался на свободе, чтобы наконец надавать мне по шее.

Но поскольку он был шотландец, отважная и благородная душа, храброе сердце, истинный шотландец, писаный красавец, рыжий и веснушчатый, принадлежащий к высокому клану, верный подданный британской короны – Якоб Стюарт, так его звали, – провел со мной и моими знакомыми американцами такую вдохновенную беседу, к которой, казалось, он готовился всю свою жизнь. И что шотландская сборная играет в чемпионатах Европы по футболу отдельно от английской, и что шотландский – это кельтский язык, а никакой не диалект, и что «Камень судьбы» – волшебный, и на нем короновались все британские короли. «И когда шотландские студенты выкрали его из Англии и привезли назад в Шотландию, все, абсолютно все шотландцы плакали от счастья. И мои родители плакали, и мои дедушки плакали, и шотландский парламент плакал, и трубочисты, и пекари, и волынщики, и пивовары, и гвардейцы, и поэты, и мэр Эдинбурга плакал. Его, этот огромный камень, везли по Королевской миле от Холлируда к Эдинбургскому замку, и столько было народу, и все хотели видеть это. И тогда мой дед позвал всех в первую и самую древнюю в мире камеру-обскуру, откуда было видно в специальные зеркала, как водворяют «Камень судьбы» на свое законное место. И там вокруг зеркал стояло множество людей, и они тоже плакали от счастья. И полоскался на ветру шотландский флаг над старым замком. И тогда Англия позволила оставить «Камень судьбы» в замке, видя такое всенародное ликование. Вот какая у меня страна! Шотландия в моем сердце, где бы я ни был, и лучшее в мире – это Шотландия, и самое великое – это Шотландия, и все самое красивое и вечное – это Шотландия, Шотландия, Шотландия… И все это я передам по наследству детям. И любовь к моей прекрасной стране бесцветных скал, зеленых долин и рыжего солнца, к стране легенд, древних крепостей, скрипучих деревянных ступеней и загадочных озер, к стране верескового меда и таинственных ароматов, к стране бессмертных горцев. И мое трудолюбие, и мои умения. И клетчатый килт, и плэйд, и форран, и блэнгери цветов древнего клана опальных королей я тоже передам моему старшему сыну…»

Мне стало стыдно, и я сказала, что пошутила. Что, честное слово, я просто пошутила, что я просто хотела его рассмешить…

И тогда гвардеец пехотного гренадерского полка Ее Величества королевы Елизаветы Второй Якоб Стюарт облегченно, закидывая голову назад, придерживая свою блэнгери, весело и торжествующе рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!!!

Несси, или Топорный бизнес

Кто может позволить себе съездить отдохнуть в Британию? Тот, кому это сто лет не надо и не интересно. А кому интересно и ой как надо, тот не может себе этого позволить. Такие вот ножницы. И от этого все неприятности за границей.

Вот группа мне попалась, ну те еще хлопцы.

Оказывается, они ввезли в Британию гуцульские топоры. Причем не деревянные, из этнографического салона, а специально заказанные у мастера, металлические. И наша таможня беспечно пропустила их, идентифицировав топоры как сувениры, а бдительные британцы как-то напряглись, увидев торчащие в ручной клади у двадцати из двадцати шести украинских туристов боевые топоры с длинными резными деревянными ручками, по пять-шесть штук на брата.

Таможенники вызвали своего начальника, и мне как переводчику пришлось отдуваться там, объясняя, что это не викинги, не террористы, не бандиты, не организованное подразделение тайного гуцульского боевого искусства, а всего лишь новые буковинцы, обычные люди. А топоры – сувениры. И в конце своей вдохновенной речи изрекла, на мой взгляд, самую вескую сакраментальную фразу. Я прижала руки к груди и взмолилась:

– Let my people go!

И начальник, мысленно повертев пальцем у виска, отказавшись от пожертвованного ему в подарок топора, с достоинством, нестыдным даже для фараона, велел:

– Go!

Мои люди, коих я вызволила из таможенного плена, оказались капризны. Они хотели только выпивать и знать, где находится рынок, потому что им надо толкнуть свои топоры. Сделать бизнес. Им программу на день – музеи, костелы, памятники, – а они – это неинтересно и то неинтересно, что мы, школьники, что ли, нам кое-что другое. А я им, дети мои неразумные, народ мой, мною освобожденный, Британские острова – вообще одно из самых загадочных мест на планете. Волшебники и рыцари, драконы и привидения, колодцы-омуты и гигантские камни, как будто разбросанные повсюду каким-то великаном. А эти британцы живут себе рядом и в ус не дуют. Я им: да вы что, ребята, здесь же привидений на один квадратный километр больше, чем у нас – кур. А они: подумаешь, разве это загадки? Разве это тайны? Вот пивоварни, это да! Современные технологии производства пива или виски там, дегустации, такого у нас еще нету, вот это же будущее! А я им, что будущее, оно ведь все равно к вам само придет, сегодня вечером, или послезавтра, или через год, надо только набраться терпения. А это британское таинственное прошлое – оно к вам уже никогда не придет, вам надо самим искать следы былого.

Да чего их искать, великодушно откликаются хозяева-шотландцы, поехали в Драмнадрокит, если хотите.

А я подумала, что там как-то не очень будет интересно моим людям.

– А чего там? – лениво-равнодушно и даже подозрительно они поинтересовались.

– Там? А там – озеро Лох-Несс.

– Ну и чё?

– А в озере как раз и живет то самое прошлое, чьи следы вы ищете. Там живет чудовище.

А мои, они же даже и не слышали моих деликатных намеков, что Несси, динозавр обещанный, – это вообще, может, и миф. Одному привиделось что-то в сумерках – может, пьяный был, может, просто расстроенный шел – девушка его бросила, обозвала еще как-нибудь или еще что, словом, в состоянии аффекта вдруг увидел торчащую голову из озера. Она сочувственно так на него глядела, как бы спрашивая: «Чё, брат, пролетел, да? Как шведы под Полтавой, да?» Да? Вот и пошла легенда такая. И шотландцы как стали его пропагандировать, мол, и я видел, и теща моя видела. И рассказывают в подробностях, как будто это не динозавр таинственный, а соседская корова.

Давайте я сейчас крикну, что вон-вон, снежный человек идет. А я, когда ору, страшно убедительная, и все поверят и подтвердят, что да, действительно, мы ВСЕ видели снежного человека.

Нет, у меня иногда создавалось впечатление, что они, мои люди, вообще меня не слышали, тем более что за эти два месяца я отощала и подтаяла телом там, на земле британской короны, потому что во время трапез мне приходилось работать. Ну в упор не видели: я – кто? Толмач. А они кто? Да у них 300 тысяч одних курьеров, и с начальником ГАИ на дружеской ноге.

Конечно, они абсолютно были уверены, что сейчас им ее покажут, а как же! Вот так вот Несси специально выглянет принаряженная, с бантиком на шее, и скажет: «Оу, юкрейнианс! Оу! Какая честь! А что это у вас? Топоры? Почем?»

– Ну и где?! – Стоят покачиваются, перекатываются с носков на пятки, руки за спину, как птицы, – мы ж приехали! Когда начнется?

Стоят недовольные, шеи тянут.

Похолодало. Ветер потянул с озера нешуточный, круги на воде заходили. Мои люди недовольно:

– О, наконец-то… А то ждем, ждем…

Куда, что вы. Щас она вам так и появилась.

Словом, ждали-ждали, но, как говорится в знаменитой книжке про Джеймса Бонда: «It’s not your lucky day!» – что означает «не по сеньке шапка», ну, или примерно так.

Развернулись и недовольные потянулись к автобусу. Я еще постояла немного с друзьями, потому что Дуглас, который очень любит дайвинг, как бы оправдываясь, рассказывал, что в этом озере все – большое. Если ловишь рыбу – она больша-а-ая, если ракушки – они больши-ие, даже совсем мелкие головастики – они ого какие большие.

Мы пошли следом за моими людьми к нашему автобусу, но, когда я случайно оглянулась, мне вдруг показалось, что из воды на мгновение высунулась маленькая голова на змеиной шее, повертелась, как перископ, мы встретились с ней взглядами, Несси – а это была точно она – подмигнула и скрылась в озере. Вот так вот. Но я никому, никому об этом не скажу. Пусть продают себе свои топоры.

Мистер Чимни – трубочист

Этот огромный каменный дом был чистой воды замком из «Грозового перевала» Бронте. Могучие толстые стены, ночные шорохи и вздохи, огонь в старых каминах, высокие своды, с портретов внимательно смотрят предки Джейн Максвелл. Одна бабушка в чепце, с большой картины над камином, даже приветливо покивала мне головой. Или это так причудливо падали тени…

Там я погостила дней десять у большой семьи Максвелл. А вокруг простирались поля, луга, вдалеке синели горы, у дома желтели нарциссы в яркой траве. И повсюду, куда бы я ни шла, за мной таскались три приветливые, очень дружелюбные и веселые большие черно-белые собаки.

Максвеллы раньше работали кто программистом, кто врачом, кто медбратом, кто лойером, то есть юристом, кто клерком в телекомпании, но все они мечтали подкопить денег и купить ферму.

Теперь мечта сбылась – они все живут в своем поместье, разводят овец редкой породы – из их шерсти производят знаменитые свитера, пуловеры, кофточки и носки «Прингл». Эти овечки с типично британскими высокомерными лицами – такие красотки, как барышни на выданье. А еще Максвеллы продают молоко в промышленных количествах, прямо из своих механизированных павильонов по трубам в огромные молоковозы, и еще у них есть комбинат с огромными микроволновыми печами, где производят сухой корм для животных. А в свободное время, хотя его не так много, ездят на выставки, в театр, на аукционы, мужчины – в мужские собрания, Джейн – в салон или к психотерапевту, а иногда и коротают вместе вечерок, слушая, как мама Джейн наигрывает Бриттена и Шопена на рояле.

Самый прекрасный в семье был дедушка. Бабушка Максвелл ушла в лучший мир, а дедушка в свои восемьдесят четыре, еще бодрый, жил яркой жизнью. У него была уникальная профессия – трубочист. Нет, он не лазил в дымоход, не чистил каминные трубы, хотя вполне еще мог, не пугал по вечерам прохожих чумазой физиономией, он был трубочист «свадебный». Это еще даже более редкая профессия, чем просто трубочист. И более ответственная, потому что свадебный трубочист несет ответственность за дальнейшую жизнь молодоженов. А вы как думали?!

Очень редкая профессия, очень.

Вообще, редкие профессии – это давнее увлечение старшего Максвелла. Сначала, сразу после выхода на пенсию, он хотел быть смотрителем за пожарами. Положа руку на сердце, я бы и сама не прочь присоединиться. Нет, эта работа заключалась не в том, чтобы смотреть, чтобы хорошо горело, а как раз наоборот. Стоять на вышке с биноклем и оглядывать окрестности. Как, а?! Ну что может быть интереснее? Смотришь в бинокль то на север, то на юг – о, вот миссис Ломас выставила свои молочные бутылки за порог, а вот Крис со своей собакой бегут в парк, Крис – за здоровьем, собака – за белками. А вот из дома вдовы Брайн крадется замначальника полицейского участка Джеймс Торн, на ходу поправляя униформу.

– Эй, Торн!!! Мне сверху видно все, ты так и знай! Ха-ха-ха! Но мы же никому не скажем, ни-ко-му. Наше дело следить, чтобы нигде не загорелось.

Но, к сожалению для дедушки, эта должность была занята. Кто же добровольно откажется сидеть на вышке и разглядывать город, да еще и получать за это немаленькую зарплату? А ведь если повезет и где-то начнет разгораться пожар, этому смотрителю представляется шанс поблямкать в пожарный колокол!!! Вот бывает же такая удача! И чем неистовей ты блямкаешь, тем быстрее проснутся пожарные, и выедут, и потушат, и спасут всех. Так что шанса туда устроиться на работу у дедушки Максвелла не было.

Но он не унывал и не падал духом, потому что редких профессий, для которых не обязательно получать специальное образование, – завались. Например, разбиватель яиц на кондитерской фабрике. Там две категории. Низшая категория просто молотит по яйцу чем попало, хотя надо специальным тупым ножом, который все время теряется, а вторая категория приближена к работникам искусства – они отделяют белок от желтка. Но есть специальность, куда человеку просто не пробиться, – нюхатель ладоней. Это, знаете, как стать наследником престола или поселиться на Даунинг-стрит, 10. Нюхатель ладоней по-научному называется «первый дегустатор». Это… (Мужчины, соберитесь, сейчас будет тяжело, вам лучше дальше не читать.) Это человек, который просто в самом сердце фабрики по производству виски, не скажу, какой марки, чтобы не выглядело рекламой, прямо у перегонного комплекса, у огромного чана со свежим виски… (Я предупреждала, ребята! Что там такое?! Положите этого, который теряет сознание, выведите остальных, ну ни к черту нервы у мужиков!) И вот этот человек льет готовую продукцию себе на ладошки, потирает ими одна о другую и быстро-быстро подносит руки к лицу – должен быть какой-то особый аромат: дыма, торфа, солодового ячменя, ириса, меда, сливок, марципана, миндаля, а также воды из горного ручья с содержанием золота. Если хотя бы одного ингредиента этот вот нюхатель не учуял, они вы-ли-ва-ют виски, слышите? Выливают!!! И гонят другой.

Я была на этом заводе и честно нюхала – терла ладонь об ладонь, все как полагается. Ничего! Только запах самогона, если я, конечно, не ошибаюсь, потому что в марках крепкого алкоголя не сильна совсем. Люди, которых я тогда сопровождала, – они приезжали учиться, чтобы открыть предприятия у нас в стране, – они тоже долго нюхали. Очень хвалили. Так унюхались, просто диву даешься! Вынюхали несколько бутылок с золотыми этикетками, в вэн их грузили, правда, они не хотели грузиться, хотели еще нюхать и нюхать, а потом песни петь и пляски наши национальные плясать.

Словом, этим нюхателям страшно все завидуют, очень интересная и творческая работа, и, как вы понимаете, эта ответственная обязанность – нюхать руки, облитые виски, – передается по наследству, и туда нет хода никому чужому.

Но дедушку Максвелла было не унять – очень он хотел заняться чем-то необычным, но в космос его не пускали, в миротворцы – не брали, он немного побегал Пасхальным Кроликом в супермаркете, но голове было жарко, мокро и душно, ногам неудобно ходить в кроличьих лапах, и все дети трогали Пасхального Кролика за пузо.

И тогда дедушка Максвелл решил стать трубочистом. Для того чтобы работать настоящим трубочистом, нужно пройти двухгодичную школу, а для того чтобы свадебным – нужно настроение, цилиндр, пара щеток, лицо, измазанное сажей, и черный кот. Самая большая трудность была – научить кота сидеть на плече, но оказалось, что это совсем не трудность. Достаточно капнуть на плечо валерьянки – и кот сидел там как приклеенный, еще и выкрутасы всякие выделывал на потеху зрителям.

А дело все в традициях. Англия – это – опять повторюсь – вообще, простите за банальность, страна традиций, сама королева – это традиция, и файф-о-клок – традиция, и камины – тоже. И трубочист на свадьбе – это традиция, даже больше – хорошая примета. Как чашка разбивается – к счастью, как левая рука чешется – к деньгам, как в глаз ресница попала – к исполнению желания, так вот трубочист на свадьбе – ко всему прекрасному, к тотальной удаче!

То есть если к вам на свадьбу заявился трубочист и вас поцеловал, и вы его приобняли, да еще и потрогали кота на его плече, – все, можете не волноваться, жизнь у вас будет безоблачная, обеспеченная, увлекательная и долгая.

Прекрасная работа – целовать юных голубок-невест в тугие щечки, а также невестиных подружек, заодно и мамочек, тетушек и бабушек. Хорошо вкусно покушать, получить гонорар, повеселиться и потанцевать, побыть в центре внимания как носитель счастья в чистом виде.

Вот так дедушка Максвелл взял себе артистический псевдоним, как водится у всех уважающих свой труд артистов, – мистер Чимни – и подрабатывал поцелуями, пока в радостном экстазе не облобызал мисс Эри, бывшую учительницу местной начальной школы, восхитительную, элегантную, с серебристыми букольками надо лбом, знатную вышивальщицу и кошатницу. Дедушка Максвелл пришел на свадьбу ее внучки, метнулся к невесте, когда та выходила под дождем цветочных лепестков из собора, а потом давай целовать всех, кого попало. И как припечатал звонкий чмок в щеку мисс Эри, тут и все.

Теперь они живут вместе, но на свадьбы дедушка Максвелл уже не ходит, мисс Эри не разрешает – хватит раздавать счастье, самим надо… А вместо дедушки на свадьбы талисманом ходит его внук Денни – мистер Чимни-джуниор, – подрабатывает себе на колледж.

Планета Armenia

Повесть

В июне 2013-го Меэйлис Кубитс вновь позвал нас в дорогу. И с радостью поехали в Армению со всех четырех сторон света музыканты и поэты, фотографы и журналисты, писатели и артисты, художники, рестораторы и просто хорошие неравнодушные люди.

Мне повезло, я опять оказалась в этой удивительной и неповторимой компании…

И опять, как и в случае с Таллином, все началось с киевского аэропорта Борисполь…

Полет

В Португалии плохая погода может быть уважительной причиной неявки на работу. Аэропорт Борисполь находится не в Португалии. Для наших летчиков – дай Боженька им здоровья, непьющести, зорких глаз, быстрой реакции, ответственности, высокой зарплаты. Для наших летчиков – плохая погода не причина, чтобы не выполнять свою работу и не подымать в воздух белые свои лайнеры. Уж они-то легко прыгают в длину, не говоря уже о таблице умножения.

– У природы, – учительским тоном в ответ на мои сомнения в том, что тучи над городом встали и в воздухе пахнет грозой, произнесла строгая девушка в форме, принимавшая мой багаж, – нет плохой погоды. Каждая погода…

– Благодать… – машинально завершила я.

– Ну вот и не каждая! – скривила губки девушка. – Туман, например. Или бывает… гроза…

И в этот момент за гигантскими стеклянными стенами аэропорта сначала сверкнуло, потом загрохотало. И одновременно заглушаемый громом приветливый голос по радио произнес на нескольких языках:

– Объявляется регистрация пассажиров на рейс такой-то Киев – Ереван.

– Шааааа! Зачем нервничать?! Я минимум раз в месяц летаю, – успокаивал меня высокий черноволосый молодой человек. – У меня мама в Армении. Я три раза в месяц летаю к ней в Ереван. Потом обратно в Киев. Я в Киеве работаю, в консульском отделе, – зачем-то сообщил мне он.

Я приветливо ему кивнула. Мол, очень приятно. И то, что в консульском отделе, тоже приятно…

– Да, в Ереване у меня мама, – продолжал он. – Она там живет. Я немножко ей помогаю. А она мне дает сыр такой и другой. Я ей говорю, мама, ну что вы, мама, что, в Киеве сыра нету. В Киеве есть любой сыр: и такой, и другой. А мама говорит, другой есть, а такого нету. Вы, когда будете в Ереване, попробуете армянский сыр. Он в горшочках настаивается в земле. Нигде такой не делают. Мама моя такой делает. Только в Армении такой делают, – понизив голос, тепло поделился он. – Не бойтесь. Пока вы зарегистрируетесь, пока пройдете контроль, пока дьюти, пока фри, как раз гроза закончится. И полетим.

И, проявив осведомленность, добавил:

– Ну, будет там зона-две турбулентности, потом самолет в ущелье будет входить, там же горы, ну, чуть поболтает нас, так ну и что?

Молодой консул белозубо улыбнулся и, практически перемахнув через все ограждения, пошел легко и свободно по зеленому коридору, чтобы лететь к маме в Ереван. И никто его не остановил. Он ведь три раза в месяц летал к маме в Ереван. И все его знали…

* * *

Если меня спрашивают, везу ли я наркотики, я честно отвечаю:

– Нееет, что вы.

– Оружие? – спрашивают меня.

– Нет, зачем, – отрицательно качаю я головой.

– Камни и металлы драгоценные, чтобы продать или обменять на наркотики и оружие?

– Не-а, – совсем уже сникаю я. Ну что за вопросы.

Но если меня спрашивают, везу ли я колющие и режущие предметы, я честно отвечаю:

– Везу-везу. А как же! – говорю и радуюсь, что хоть на один вопрос таможенников могу ответить утвердительно.

Меня тут же отводят в сторонку, набегают люди в форме, приводят девушку в перчатках с металлоискателем. И все с любопытством предвкушают, как я сейчас начну доставать кинжалы, стилеты, меч двуручный, нож гишпанский кривой с бороздой посередине, кортики в старинных истрепанных ножнах и что там еще есть в мире режущее и колющее.

– А ну-ка, ну-ка… – интересуются, и я с видом фокусника выуживаю из своей сумки косметичку. Из косметички – пленительный алый, подаренный мне по случаю получения серьезной литературной премии мужем моим Кузьмичом футлярчик на трех змейках и одном замочке-защелке. Вжик! Вжик! Щелк! Из футлярчика достаю маленькие ножницы маникюрные с перламутровыми ручками, пилку для ногтей нежно-фиолетовую, щипчики, лопаточки…

– Ээээ! Нет! – супят брови взыскательные таможенницы. – Придется сдать это (указывают металлоискателем на мой футлярчик) в багаж.

– Как?! – возмущаюсь я. – А если пропадет?! Такой несессер! Это ведь подарок. – По-моему, вы мне просто завидуете…

– Па-адуумаешь, – по-девчачьи тянет таможенница и закатывает глаза, – у меня в сумке даже лучше есть, могу показать. Подумаешь… Сдавайте в багаж, сдавайте! – приказывает она и дуется обиженно. Точно, нет у нее такого красивого набора.

Я кое-как подсунула свой несессер под пленку, которой был обвит, обкручен перед сдачей в багаж мой чемодан, и тоже обиделась. Подумаешь. Мне ножницы запретили взять. А тот абрек, сын армянской мамы, может, арсенал весь с собой прихватил, а его никто и не проверил. Какое неравенство! Какое небратство!

* * *

Не поверите, но в самолете как специально мое место оказалось рядом с консульским. Очень красиво за ним ухаживали стюардессы, мне от этих щедрот тоже перепадало, может, они думали, что я его двоюродная тетя из Киева. И еду к его маме жить.

N. быстро съел свой обед, выпил кофе с пирожным и с нетерпением включил свой планшет. Я подумала, ого, даже в самолете работает, молодец. Но ошиблась. Сначала он играл в игру, где яркие птички бегали по дорожкам, верещали, клевались и дрались. Потом на планшете наперегонки забегали «тачки», и затем молодой консул стал азартно гоняться за нарушителем, водя планшетом то вправо, то влево, наклоняя его туда-сюда, интерактивно ведя свой роскошный ярко-синий полицейский автомобиль. Даже звук не выключил, машины ревели, тормоза визжали, мультяшные полицейские орали: «Freeze! Put your hands up! I need to see ’em!» Словом, маленьким ребенком оказался мой большой сосед.

* * *

В ряду за нами сидела роскошная, пышная интересная блондинка с серыми глазами на пол-лица, с круглыми аппетитными щеками, хохотушка и болтушка c роскошным густым басовитым голосом. К ней прямо на ручку кресла присел полненький носатый армянин. Присел мягко, осторожно, как птичка. И давай чирикать, песенки петь вкрадчиво.

– Панимаити, аникдот! – объявил армянин. И голосом сладким и одновременно трескучим, какой мог бы быть, например, у халвы, если бы она разговаривала, начал, водя правой рукой перед лицом дамы: – Панимаити вот самалеооот. Он литит в Ереван. Все вотак сидяааат. Мужчина вроде миняаааа хочет познакомица с женщиной вроде ваааас. Он встаеооот, идеоот, падходит к этай женщина и спрашиваит: «Скаажыти пажалыста, а ви тожи литите в Ереван?»

Дама закинула голову назад и своим шикарным басом, развернув сочные алые пухлые губы, обнажив ровные белые зубы, загоготала в потолок:

– АААААХХАХАХАХАХА!!!

Круглый толстенький носатый армянин залюбовался хохочущей блондинкой и, вдохновленный успехом, стал весело хихикать и повторять:

– И-хихи! А ви тожи литите?.. Тожи литите… хи-хи… в Ереван…

И потом, окрыленный, он стал шептать ей что-то на ухо. И я слышала только драматичное:

– И он гаварыт…

– А тоот??? – Дама спрашивала заинтригованно.

– А тоот… – Профиль толстенького армянина посуровел, стал чеканным, как у полководца на старинной монете, и голос окреп, и он уже почти крикнул: – Тооот!.. ни-ч-чево ни гава-рыт!

И поцелуй в горсть пальцев:

– Ум-ааа!

– АААААХХАХАХАХАХА!!! – опять хохочет блондинка, в изнеможении откидываясь на спинку кресла, хохочет на весь салон, и вторит ей нежное довольное хихиканье обаятельного веселого армянина.

* * *

В фильмах катастроф, когда летчик спокойным голосом объявляет, что сейчас мы окажемся в зоне турбулентности, просит пристегнуть ремни безопасности и произносит сакраментальное: «Нет причин поддаваться панике», тут-то все тревожно переглядываются и начинают поддаваться панике. Что я, услышав предупреждение капитана нашего авиалайнера, и сделала от всей души. А что? Сын армянской мамы, который внушал мне уверенность и спокойствие перед полетом, поэтично рассказывая про сыр, вдруг побелел, ойкнул «Уай!» и стал дергаться и качаться, заглядывая через меня в иллюминатор, где на фоне ночной панорамы Еревана болталось вверх-вниз крыло нашего самолета, так болталось, как будто самолет отчаянно из последних сил махал крыльями, чтобы преодолеть сильный ветер, практически бурю. Мой сосед поддался панике от всей своей большой армянской души и громко бормотал, приговаривая: «Какой ветцер! Какой ужасный ветцер! Вай!» Наш «Боинг» пошел на второй круг, приветливо помахал крылом над аэропортом Звартнотц и повернул назад, набирая высоту. Куда?! Что?! Почему?! Капитан опять обратился к пассажирам, мол, ничего такого, ребята. Ну не смогли сесть с первого раза, сядем со второго, какие проблемы? Главное, не паникуйте. Ну тут уж в салоне запаниковали вовсю: люди подобрались еще те – сплошь паникеры, интеллигенция, в общем, что с нее взять, – перестали галдеть, в самолете воцарилась тишина, многие закрыли глаза и шептали. Каждый свое. Я оглянулась назад на члена нашей делегации Алешу Ботвинова, восхитительного пианиста, лучшего в Европе, по признанию многих знатоков, исполнителя Рахманинова. Алеша, добрейшей души Алешенька, ласково улыбнулся, облегченно махнул рукой и помотал головой, мол, хорошо, что мы Леночку не взяли с собой. (В последний момент мы общим волевым решением всей нашей дружной компании решили, что Леночка, жена Алеши, не полетит, потому что, во-первых, ужасно боится высоты, а во-вторых, что самое важное, – беременна.) Так что Алеша как раз чувствовал облегчение, представляя, что бы творилось в этот момент с нашей Леной. А сидящий неподалеку мой учитель и редактор S. (сразу скажу: он категорически запретил мне упоминать в этих заметках его имя. Мол, я тогда не смогу их редактировать), в свою очередь подмигнул и успокаивающе проворчал:

– Маруся, ну ты что, Маруся, XXI век на дворе! Это же современная техника, он и на автопилоте сядет!

А поскольку я безоговорочно верила S., то немедленно поверила и в современную технику. Я кивнула, успокоилась и через какое-то время почувствовала мягкий удар снизу – наш самолет сел и весело, как щенок во дворе, побежал-покатил, постепенно замедляя ход. Думаю, не часто летчики и бортпроводники слышат такие оглушительные аплодисменты, какие, к слову, инициировал молодой консул, сын армянской мамы. Ла Скала, как говорится, обзавидовалась бы.

– Впервые в жизни так забоялся, – честно и абсолютно по-детски признался он и облегченно перекрестился. И я увидела наконец, что он совсем юный. Практически мальчишка. Который любит жизнь, маму, ее сыр, компьютерные игры. И на самом деле очень боится летать.

В аэропорту нас встречал Меэйлис, горячий эстонский парень, который придумал это великое и прекрасное дело, эту спасительную для многих живых, еще не полностью разочаровавшихся душ, мудрую и абсолютно детскую затею, чистую и радостную, которую и назвал очень просто и понятно: «Миссия народной дипломатии: «Все едут в Ереван». О Меэйлисе я обязательно еще напишу, но чуть ниже.

Всем женщинам делегации вручили по восхитительной и такой свежей розе, что с нею можно было и через неделю ехать в аэропорт, встречать новую делегацию и вручать ее новой женщине.

* * *

Ожидая свой багаж, где были мои режущие и колющие предметы, я включила свой маленький планшет, чтобы написать записку домой, мол, прилетела, все благополучно, целую и скучаю. Рядом со мной сидели китайские подростки с шикарными лэптопами. Они кивали на мой планшет-андроид, явно собранный в Китае, подмигивали друг другу, толкали друг друга локтями и хихикали, прищурив и без того узкие свои глаза. А я после нашей удачной посадки в аэропорту Звартнотц была страшно смелая и задиристая. И громко сказала им:

– А зато у нас можно рожать столько детей, сколько захочется! Ясно вам?! И дети у нас получаются гораздо лучше, чем у вас – планшеты! И вот еще что… – Я набрала воздуху и произнесла: – В нашей музыке семь нот. А у вас, у китайцев, – я выставила ладонь с растопыренными пальцами, – всего пять! Так что не стройте из себя!

Включила свой андроид, небрежно бросила его в сумку, задрала нос и двинулась победно к багажной ленте забирать свой чемодан, не глядя на реакцию китайцев. Подумаешь, будут они меня учить, какой компьютер лучше. Понять-то они, может, меня и не поняли, откуда мне знать, говорят ли они по-английски, но уж интонацию мою услышали. А такую интонацию даже мой кот понимает. И не связывается со мной – прячется под диван.

Отель

Вот в таком довольно брюзгливом, но боевом настроении я и прибыла в наш отель. И добил меня армянский гостиничный мальчик, который, поднося в номера наши чемоданы, вежливо и услужливо поинтересовался: «А ваш сын в каком номере?» Имея в виду, конечно, Алешу Ботвинова, который всего-то на каких-то пять или шесть лет моложе меня. Из чего я сделала вывод, что или Алеша так юно выглядит, что, впрочем, так и есть. Ну или я сильно… ну, скажем так, устала. Перенервничала, например, в самолете. Или более того – в беседе с китайцами в аэропорту. Вот это вот верней всего!

– Мой сын – в люксе! – высокомерным взглядом смерила я гостиничного мальчика. – Он – великий артист! Мой сын…

– Добро пожаловать в Армению, мадам! – поклонился мальчик, сунул в перчатку чаевые и побежал в люкс, относить кофр с концертным смокингом Алексея Ивановича, моего названого сына.

* * *

Собираясь в Ереван, я, следуя примеру моего сэнсэя, редактора и товарища S., составила список дел, куда входило ежедневное ведение дневника, посещение выставок и музеев, тут было подчеркнуто двумя линиями и написано «Параджанов!!!». А еще одной из главных и тоже подчеркнутых задач было – сбросить вес.

Эту задачу я вымарала маркером сразу, в первый же день после завтрака в отеле, отведав творог, и мацун, и варенье из айвы, и лаваш, и сыр, и кофе по-армянски, и… и… и… Вычеркнула, короче, и правильно сделала. И совесть меня не мучила. Так вкусно, так красиво, так ароматно и так искренне щедро нас кормила Армения.

* * *

Армянский язык как чистая вода, как родник перекатывается между камешками: цокает, щелкает, дзынькает, поёт. Слово на армянском языке приседает и отдыхает на гласных, скачет на согласных. Растягивается на «ааа», экономит на «о», вытанцовывает изящно на «дз» и «ц».

По-русски говорят почти все. Так красиво и эмоционально, что немедленно поддаешься обаянию этого мягкого акцента, и присаживаешься на согласных, и тянешь гласные.

Вот оно что! В армянском языке – 36 букв. Вот почему армяне, когда говорят по-русски, растягивают слова. Им букв не хватает. В каждом слове по три. Поэтому они говорят:

– Да-аброо па-ажа-аловаць, Ма-арууся-джан!

* * *

Комната моего номера была овальной. И все в ней было расположено как-то не так, неудобно. Или мне казалось, но спалось там тяжело, по вечером даже было страшновато, как будто в этом номере когда-то случилось что-то неприятное и остались следы слез и страданий. И что-то тихо постукивало по ночам, к тому же сам по себе неожиданно то включался, то выключался кондиционер, и солнце даже не заглядывало в окна весь день. Зато все эти неприятные мелочи компенсировались событиями, которые происходили со мной по утрам.

Ну, например, такое.

Напротив моего окна шло бойкое строительство. К восьми утра на балконе второго этажа недостроенного дома собирались рабочие – крикливые, загорелые, в касках, с инструментами и… садились пить кофе. Я наблюдала из-за плотной шторы – да, они варили его на каком-то странном приспособлении с открытым небольшим огоньком и пили. Мне даже чувствовался аромат. Я принимала душ и брела в ресторан отеля на завтрак. Там проводила тридцать – сорок минут времени, чтобы поесть, выпить кофе и поговорить со всеми нашими. Когда я возвращалась в свой номер – рабочие все еще пили кофе и говорили, судя по всему, о футболе. Нет, они говорили по-армянски, но повторяли: «Мхитарян, Мхитарян!» Я не большой знаток футбола и еще меньший его поклонник, но про блистательного Генриха Мхитаряна – еще недавно игрока донецкого «Шахтера», – конечно, слышала. Когда я через полчаса выходила в полной готовности из номера и закрывала окно, то видела, что они опять варят и пьют кофе и, эмоционально перебивая друг другая, продолжают говорить о футболе, уже добавляя новое имя: «Мхитарян, Мхитарян!.. Иштоян, Иштоян!» После обеда, если мы заезжали в отель взять концертную одежду или просто передохнуть, я с нетерпением бежала к окну… и – да, так и есть – рабочие варили и пили кофе… и «Мхитарян, Мхитарян!»…

Вечером я приезжала очень поздно и уже не заставала рабочих на балконе. На их месте сидел сторож. Он варил кофе и пил его, читая при этом свежую газету с портретом великого армянского футболиста Генриха Гамлетовича Мхитаряна на первой полосе.

Я поделилась своими наблюдениями с горничной Рузан.

– Смотри, Рузан, как хорошо они устроились: сидят, не работают, пьют кофе и все время разговаривают про футбол.

Она кивнула:

– Даааа. Все кофе пююют, даааа. А ты на улицу посмотри – сидят у входа в магазины свои и лавки, кофе пююют, пююют, в нарды играют, разговаривают. Все.

(И правда, хозяева магазинов сидели вдоль улицы на раскладных стульчиках или креслах, пили кофе и переговаривались, спорили о политике – «риформы-риформы!», но главное выясняли, какой все-таки футболист лучше, звезда 70-х Левон Иштоян или нынешних – Генрих Мхитарян.

Но самое интересное – несмотря на частые кофе-брейки, дом напротив рос каким-то фантастическим образом как на дрожжах. За ту неделю, что я провела в Ереване, он вырос на целый этаж. А строители все так же продолжали сидеть на балконе и пить кофе.

* * *

Кстати, о раннем утре, кофе и горничных.

Без кофе я не просыпаюсь. Без кофе я рассеянная и сонная. Я не понимаю, когда ко мне обращаются, меня не радует утро. Я – кофеман.

И вот встаю утром вялая и слышу, как в коридоре милая женщина, горничная, вежливо спрашивает у всех, выходящих на завтрак, когда можно убирать номер. Я еще с закрытыми глазами принимаю душ, натягиваю джинсы и майку, купленную в театре «Квартет И». Эти майки – их у меня две или три – мой талисман. Я всегда беру их с собой в путешествия. Та, что в то утро на мне была, – со списком фантастических животных впереди и с надписью «День радио» на спине. Я выхожу в общий коридор, вешая на ручку двери «Tidy up the room please». Говорить утром для меня – испытание. Отвечать на вопросы – подвиг. Сонная бреду на завтрак. За моей спиной горничная кого-то зовет, потом опять зовет. Но поскольку на ручке двери моего номера висит табличка с просьбой убрать номер, а на углу кровати лежат чаевые, полагаю, что обсуждать со мной ей нечего. Уверена, что она зовет кого-то другого.

Это я так думала, пока не услышала легкий топот сзади и голос запыхавшейся Рузан:

– Э! Деньрадио-джан! Деньрадио-джан!

– ???

– Номер оставила открытый! Закрыть, не закрыть? Как?

Борис Бурда

В аэропорту к нему подбегали люди, чаще яркие девушки, чтобы сфотографироваться. Я говорю друзьям, вот, сфотографируются с Бурдой, выложат в Фейсбук или во Вконтакте, будут нехотя отвечать на восхищенные вопросы друзей: «Вааау!!! Это Борис Бурда? Это ты с Борисом Бурдой? А где это ты с Борисом Бурдой? Вааау!» И получат сотни лайков и бешеную популярность будут иметь.

Да, так вот Бурда.

Как же меня восхищала его спокойная, даже немного надменная уверенность и значительная царственная неторопливость. За завтраком только к нему выходил повар ресторана и подавал с поклоном овсянку, омлет и кофе, приговаривая:

– Я пооомню, авсянкэ на ваде. Ни на малаке. На ваде. Я поомню.

Приходя на завтрак раньше всех, я наблюдала в открытую на кухню дверь, как повар, завидев медленно идущих Бориса и его милую жену Ирину, торопливо натягивает парадную куртку, белоснежную, хрустящую, отглаженную, и кто-то из официантов на голову его напяливает крахмальный, торчащий вверх колпак. Затем он хватает поднос и, волнуясь, направляется к столу Бориса. Потом, довольный и уставший от волнения, он возвращается к себе на кухню, и кто-то из официантов или помощников первым делом аккуратно снимает с его головы колпак и надевает обыкновенную белую поварскую шапочку на резинке. И я не могу отделаться от назойливого желания пробурчать реплику за него, этого чудесного повара, уже ставшего моим персонажем: «Шляп’ сними? Гаварю, шляп’ сними? Да?»

Борис выступил с нами на концерте в Театре имени Сундукяна, провел встречу в университете и вдруг исчез.

– Где Борис? – спрашивали Ирину.

– Борис – в Сибири. – Жена Бориса Ирина такая же обстоятельная, серьезная и спокойная. Ее ведь спросили «Где», она и ответила где. Когда ее спросили «куда улетел», она ответила:

– Улетел в Новосибирск.

– А вы почему за ним в Сибирь не поехали?

– Может, и поеду, – пожала плечами Ира.

– Еще не декабрь, – тихонько подсказала я Ирине.

Повар ходил в своей старой куртке, растерянный, и зыркал на нас с Ириной неодобрительно, с подозрением, как будто мы связали и спрятали Бориса. Кофе и овсянку нам подавал молодой официант, ни слова не понимавший по-русски.

– Дорогой, – просила я его, – не клади сахар в кофе.

Он бежал куда-то и приносил еще одну сахарницу.

– Не нужен мне сахар, забери, – возмущалась я.

Он опять бежал и приносил два пакетика коричневого тростникового сахара.

– Слушай, ты что, меня не понимаешь? – возмутилась я, а мальчик молчал и смотрел испуганно и жалостливо. – Ты что, с гор спустился? – задала я ему (стыдно вспомнить!) идиотский вопрос, так одна наша учительница в школе иногда спрашивала тех, кто не мог ответить на уроке: «Ты что, с гор спустился?»

– Да! Да! Горы! – обрадовался мальчик и широко замахал рукой себе за спину и наверх. – Там! Карабах!

Мне стало стыдно. То есть мальчика из опасного смятенного Карабаха родственники забрали в Ереван, спокойный, иногда сонный, иногда веселый и нарядный город. С мирными площадями, музыкальными фонтанами, скверами для влюбленных, широкими проспектами. Спасли ребенка. А я тут со своим сахаром, вообще какая-то. Как та учительница прямо!

Через два дня из Новосибирска прилетел Борис. Ирина ездила встречать его в аэропорт рано утром, и к завтраку они оба появились в ресторане. Борис уставший, но, как говорится, довольный, Ира торжествующая и нежная.

– О! – обрадовались мы. – Борис из ссылки вернулся.

Повар лихорадочно за открытой дверью переодевался: сменил старую куртку на свежую выглаженную, надел колпак и горделиво, торжественно, с поклоном вынес овсянку и омлет. Сдерживая волнение и радость, опустив ресницы, он доложил:

– Я помню. Авсянкэ на ваде. Я помню.

Начало

Буквально на следующий день после приземления на армянскую землю, был назначен наш концерт в Театре имени Сундукяна. Я, например, очень переживала и нервничала, как поймут юмор моих текстов армянские зрители, для которых русский язык не родной.

– Когда же будет третий звонок? – спрашиваю я заглянувшего в гримерку администратора.

– Зачем звонок, женщина, – возмущенно и даже обиженно отвечает администратор, предполагая, что выступающие – это Борис Бурда, Роман Карцев и S., а я так, бегаю, чай подношу, башмаки чищу, сорочки глажу, гримирую и причесываю. – Зачеееем званок, слушай? Люди в Эриване сами знааают. Люди счас папююют, пакууушиют, зайдууут, начнут интересоваааться, хлоопать, тагда начнеоом. Званок, званок… – ворчит администратор. – Люди в Эриване сами знают кагда.

И действительно, через 15 минут после объявленного в афише времени весь зал стал дружно аплодировать. Попили, покушали, заинтересовались. Концерт начался.

Мои опасения оказались напрасны. Из-за аплодисментов и смеха концерт затянулся на два часа сорок минут. Люди в Эриване знают. Люди в Эриване понимают.

* * *

Что мне нравится в миссии НД, что в ее делах, встречах, концертах, конференциях и вечерах мало пафоса и официозности. Вернее, такого вообще практически нет. И все вокруг насыщено таким теплом, такой искренней радостью и доброжелательностью, что было бы глупо и смешно, даже оскорбительно раскатывать, например, красную дорожку, чтобы по ней с пресными физиономиями шли медийные лица в жутких брендовых пинджачках и тряпочках из органзы.

Это все равно что к богатому и честному армянскому застолью поднести «дефлопе с крутонами, лучшее в Москве» ©. (Кстати, я видела рецепт дефлопе. Итак, готовится оно из слонины, страусятины, буйволятины, говядины и так далее. Убийство, короче, убийство под прикрытием семечек кациуса. Но о кухне позже.)

Сейчас несколько слов о красной дорожке.

Вот вам не становится иногда неловко? Ну, стыдно за эту вот расстеленную ковровую дорожку, например, и за людей, которые с такими горделивыми и отрешенными лицами по ней идут? И за тех, кто за оградой стоит и глазеет?

Ну я еще понимаю, если перед тем, как на эту самую дорожку ступить, взять да и немножко выпить. Не для храбрости, нет! Просто чтобы идти и от стеснения все же улыбаться. Или посмеиваться. Ну, скажем, над собой.

Или вот еще – недурно ведь нести на руке не палантин, а… например, живую курицу. Дородную тепленькую симпатичную курицу-несушку. Или большую живую рыбу в пакете, чтобы хвост длинно и тяжело вываливался наружу, играя и серебрясь в свете фотовспышек. Нет, все-таки лучше курицу. Они, эти курицы-наседки, такие степенные и – что важно для церемонии открытия кинофестиваля – крикливые ни с того ни с сего. Внезапно крикливые, что может придать вечеру томности.

* * *

Ну вот куда меня несет? Я же всего лишь хотела написать о том, что в Ереване всего этого не было – все было дружелюбно, искренно, радостно и как-то по-детски наивно и чисто.

Вечером к нам подошли ребята с оранжевыми беджиками Народной Дипломатии. О, наши! – обрадовались мы.

– Скажиттэ, как пройтты в клуп-п «Мэццо»? – поинтересовались наши.

Мы показали, провели. Да и сами пошли. Потому что там как раз собрались все – эстонцы, украинцы, белорусы, россияне, молдаване, армяне. Словом, все наши.

И Меэйлис. Который и собрал нас всех в Ереване.

Меэйлис

Поздними вечерами мы видели его в лобби нашего отеля, опавшего в кресло буквально на последнем издыхании. Нам казалось, что все – он так устал, что наутро не сможет встать, что себя не соберет, что ему надо спать и есть минимум неделю. Но утром, как птица феникс (теперь я говорю птица Меэйлис), он возрождался, и в своем стильном, эксклюзивном, по-модному чуть тесноватом светлом костюмчике в мелкий горох он бодро сновал среди гостей, организовывал, успевал поговорить по телефону и все уладить, разводил и руководил, как командующий войсками. По его команде взлетали и приземлялись самолеты. Целые армии мирных счастливых любопытных людей поехали в гости друг к другу: армяне – в Таллин, эстонцы – в Ереван. И ни один человек из тысячи участников, гостей и обыкновенных жителей Еревана, которые приходили на встречи и концерты, ни один не спросил, а кто этот светловолосый милый эстонец. Не было нужды его представлять. Он только выходил на сцену, на подиум или просто к микрофону на открытой площади, и публика тут же взрывалась аплодисментами.

После нашего выступления в Театре имени Сундукяна в кулисы ко мне подошли двое. Таких открытых и симпатичных лиц я мало вообще где видела. Один восхитительно пшеничный весь и конопатый, как румяная булочка с кунжутом, второй – строгий молчаливый брюнет. И тот, который похож на хлебобулочное изделие, спросил:

– Можно с вами поговорить?

– А кто вы? – спросила я.

– Мы? Мы – друзья Меэйлиса.

Это вообще-то пароль, магическая фраза. Подойди ко мне шоколадный дикарь в набедренной повязке, перьях и со связкой зубов вместо ожерелья на шее из забытого миром африканского племени, какой-нибудь варвар с косточками в ушах, с кольцом в носу и копьем наперевес и скажи, тыкая пальцем себе в грудь: «Я – друг Меэйлиса», я тут же открою ему двери, накормлю обедом, устрою в институт легкой промышленности и подарю бусы, зеркальце, мою любимую клетчатую кепку и личные, походившие и много повидавшие, крепкие немецкие самые удобные в мире сандалии.

А если я скажу кому-нибудь в чужом городе любой страны мира: «Я – друг Меэйлиса», то мне тут же достанут билет на самолет в канун Рождества, решат мои проблемы, одолжат денег, напоят кофе и покажут достопримечательности города. Правда, заметив обиженно:

– Подумаешь, она – друг Меэйлиса! Мы, между прочим, уже целый год его друзья!

Короче, подходят эти двое симпатяг и говорят:

– Мы с Белорусского телевидения. Нас Меэйлис пригласил… Пойдемте с нами в фойе.

Я кивнула и послушно побрела за ними.

– Давайте, – предложил солнечный, протянув ко мне микрофон (брюнет нацелил на меня камеру), – вы скажете нам что-то значительное, умное и на века.

И я с радостью сказала. Не знаю, вечное ли, умное ли, но искреннее – это уж точно.

– А к нам в Минск приедете? – спросил парень – булочка с кунжутом.

– Конечно, – говорю. – Только предупредите дня за два-три.

– Меэйлис вам скажет.

И вправду. Как-то все мы к этому уже привыкли и верим, что Меэйлис скажет, Меэйлис организует, всем напишет, позвонит. Меэйлис опять всех соберет.

Алексей Ботвинов

А вчера – так написала я рано утром через несколько дней в своем дневнике, – а вчера Алеша играл в роскошном концертном зале Ереванской филармонии. Имени, между прочим, самого Арама Хачатуряна. И такая при этом, писала я дальше, стояла уважительная, внимательная тишина!.. И Алеша играл так, как я люблю: такой посыл, как будто рояль вот-вот заговорит человеческим голосом, такой объемный звук, чтобы мы, слушатели, могли не только услышать, но и понять и прочесть между нот. Да, это как раз был тот случай, когда реальность уходит на второй план, становится неглавной. А там, что мы знаем о главной реальности?

Как же мы волновались за Алешу, как он себя чувствует, как он выйдет, как он будет играть – ему ведь нужны все-таки для этого не только две руки, но и две ноги!!!

Нет, я нормальная!

Но все по порядку.

Как было. После концерта в Театре имени Сундукяна мы все пошли в клуб «Меццо».

– А где Алеша? – все спрашивали меня, и я тоже спрашивала всех.

И я, надо сказать, волновалась, потому что, во-первых, Лена – прелестная Лешина жена и моя подруга – попросила меня проследить, чтобы Алеша перед концертом не переутомлялся, чтобы ел, чтобы раньше лег спать, чтобы настроился, ну и так далее…

А во-вторых, где же Алеша?!

Алеши нигде не было. Ереванских телефонных карточек мы еще не имели. И когда я уже в отчаянии мысленно послала вопрос в никуда, мирозданию до востребования, небеса включились в поиск, и Алеша вдруг объявился сам: он позвонил непонятно откуда с непонятно чьего телефона и спокойным своим теплым голосом попросил принести бинты, обезболивающее, мазь вольтарен или что-то в этом духе.

Оказалось, что наш мальчик, практически мой сын Алеша приехал из Европы (он накануне играл в Цюрихе) расслабленный, спокойный и чуть-чуть забылся. После нашего концерта он вышел из театра и нет чтобы влиться в радостную, хохочущую толпу, которая широкой рекой нахально перетекала через проезжую часть прямо напротив театра, игнорируя правила для пешеходов. (Да, река была так широка, что машины вынуждены были остановиться и ждать, хоть и нетерпеливо сигналили.) Алеша же – нееет. Он законопослушно пошел искать переход. Подземного – не нарыл, нашел наземный, то есть зебру. Хорошо разлинованную яркую зебру. Алешенька посмотрел налеееево, удовлетворенно кивнул себе и шагнул…

Так, тут мне надо обязательно рассказать одну историю.

Однажды к моей сестре приехала погостить подруга из Голландии, длинная, очень худая, стриженная под воробья Катарина. И как-то во время вечернего чаепития Катарина вдруг как всхлопнет ладонями, как замотает головой. И как заверещит:

– Oh! Ah! Wow! Different cultures! Different cultures!

А все почему? Моя сестра Таня выудила из своей чашки дольку лимона, взяла в руки, развернула аккуратно веером и съела.

Нет, ну Катарина так отчаянно заорала, как будто увидела медведя с балалайкой, пьяного. Нормально? А сама, между прочим, надевала легкое батистовое платье на три размера больше своего, армейские башмаки-внедорожники, огромный камуфляжный рюкзак на спину и бейсболку с надписью «Kitchen hut». На затылок, козырьком назад.

Нет, ну а что такого? Когда я пью чай дома и за столом только свои, я всегда с удовольствием съедаю лимонную дольку, пропитанную чаем и сахаром. И если моя воспитанная сестра съедает только мякоть, я ем с кожурой. А потом еще могу выпросить лимонные кружочки из других чашек.

И когда мама смеется и цитирует Катарину: «Дифферент калчерз! Дифферент калчерз!» – я резонно парирую:

– It’s a tradition. Even a ritual!

– Это, – говорю я важно, запихивая в рот мамин кусочек лимона и кривясь от кислого, но приятного, – традиция. Даже ритуал. И попрошу к этому относиться с уважением.

Так вот, о разных культурах, традициях и ритуалах.

Словом, наш Алеша вместо того, чтобы вместе с толпой зрителей дернуть на другую сторону улицы, пошел, как писал незабвенный многоуважаемый С. Довлатов, неверной дорогой. Где прямиком на Алешу, честно дождавшегося зеленого света светофора, к тому же ступившего на «зебру», вдруг из темноты улицы вылетела ревущая и горячая, как необъезженный конь, огромная иномарка. Парни – эге-гей! – гуляли: лето, молодость, вечер, ура, из машины оглушительно гремели барабаны, пел дудук, сладким голосом что-то голосило про любовь… (А я в это время с толпой, окружившей только что блиставшего на сцене Романа Карцева, забыв о своих родительских обязанностях, беспечно плелась в «Меццо»!) Слава богу, ангел-хранитель, которого, не очень надеясь на меня, Алешина жена Леночка молила ежедневно, чтобы хранил Алешу и его руки, схватил его за шкирку и втянул обратно на бордюр. Дикая иномарка с плясками, гиканьем и ветром просвистела мимо. И поскольку Лена молила только про ручки, ангел-хранитель не учел, что ножки для выступления в большом зале консерватории тоже нужны. Короче – когда я беспечно ввалилась в «Меццо», Алеша стоял на улице с вывихнутой от резкого шага назад ногой и не мог на нее ступить. Он поймал такси и кое-как добрался до гостиницы. Там – о, великая сила Интернета – он прошел обследование по скайпу. Его теща, Леночкина мама, к счастью врач, сидя перед экраном в Одессе, велела наступить на пятку, повернуть ногу так и эдак, согнуть, помять, покашлять зачем-то и вынесла вердикт – перелома нет. А потом примчались мы, стали Алешу лечить, кормить. Мы вместе выпили чаю. И я отобрала и съела все лимонные дольки из всех чашек. Из Алешиной тоже. Потому что мы все были свои и потому что it’s a tradition, even a ritual.

На следующий день в филармонии ведущая, высокая и торжественная девушка, подала Алешину хромоту так красиво и элегантно, что, даже если бы ничего не случилось и он не потянул бы мышцу, ему все равно можно было бы выйти на сцену, ритмично прихрамывая, потому что это только повысило интерес к пианисту и украсило его образ. Она сказала:

– Вчера случилась неприятность, но сегодня, – голос коферансье величественно взлетел над залом, – но сегодня Алексей Ботвинов, как лорд Байрон, загадочный, талантливый и хромой, все-таки выступит на этой сцене…

И его сиятельство таки выступил, и как выступил! Божественный Рахманинов звучал как впервые! Только выходить на аплодисменты Алеше, судя по всему, было тяжеловато.

Вот такие вот дифферент калчерз…

(Сегодня, когда я перечитываю эти строки, правлю, причесываю, чтобы потом отослать рукопись редактору, мне позвонил Алеша. У него родился сыночек. Абсолютная копия папы, с длинными музыкальными пальцами. И я попросила, нет, я даже потребовала, чтобы через два месяца, когда мы встретимся с Алешей и его семьей, малыш уже умел играть на рояле.)

Борислав Струлев

Я уже писала, что в аэропорту Борисполь все бегом бежали фотографироваться с Борисом Бурдой, чтобы потом комментировать небрежно:

– Т-та… летели… вместе…

– Приставал? – с надеждой и завистью выпытывали бы подружки. – Не, ну честно, приставал?

– Нууу… – Героиня бы недоговаривала, давая пищу для фантазий.

И никто, никто не увидел, не узнал, что среди улетающих этим же рейсом был и всемирно известный виолончелист Борислав Струлев. Он аккуратно носил футляр со своим драгоценным инструментом, весь такой импозантный, в шарфике, завязанном красивым узлом, мама, видимо, просила, а иначе не знаю, зачем ему шарфик в середине июня. Ходил задумчивый и отстраненный, только искры из-под ресниц. Ходил, нежно, успокаивающе притрагиваясь к футляру, как бы давая ей (виолончели) понять: все хорошо, моя дорогая, моя милая, все спокойно. А та наверняка нервничала, мол, куда мы опять едем, зачем, не лучше ли нам вообще сидеть с тобой дома, играть музыку… Ах, нервничала виолончель, я что-то даже расстроилась. Ты же там один, среди этих людей…

Действительно, он один. Никто не узнаёт, никто не подходит – ничего. И даже девушки, которым приставания по статусу и по возрасту, – увы. Действительно, кто из этих вот глупеньких девочек сейчас слушает виолончель? А я вот его сразу узнала, но бежать фотографироваться с ним – ну смешно же. И что, выложить в Фейсбук? И меня спросят, а кто-кто-кто это? Я скажу: о! это всемирно известный Струлев! А меня спросят:

– Приставала? Ну честно, приставала к нему? Да?

Так что лучше мне к нему не подходить.

Так вот он тоже играл в большом зале филармонии. Фантастически завораживающе звучал его инструмент. У них с его виолончелью – восхитительной, ревнивой и капризной дамой сказочной красоты и несравненного звучания – очевидный глубокий и давний роман. Борислав и она, они вдвоем, они вместе исполняли «Amore» Пьяццоллы. Да что «исполняли»!.. Это была такая между ними сцена выяснения отношений: ревность, обида, разрыв, прощание навсегда, хлопанье входной дверью, возвращение, примирение, ласка, нежность, страсть – не часто приходится слышать и видеть такие откровения, мне даже стало неловко: такое личное… Такое трепетное… Как будто я подглядываю…

Но потом! Ах, предатель! Ах, изменник! Под аплодисменты он стал раздавать воздушные поцелуи во все стороны, в партер, на балконы, всем-всем, и по губам было видно, что он шепчет при этом: «Amore! Amore! Amore!» Кому? Этим вот девочкам? Тем вот женщинам? Кому?!

А она стояла на своем тонком шпиле, вытянув струны, такая одинокая, уставшая и разочарованная. Она ведь абсолютно не понимала, что она, только она, живая и нервная, божественная красавица с узкой талией, единственная и настоящая его любовь. На всю жизнь.

* * *

А к слову, в самолете этот известный в Европе музыкант, не дождавшись стюардессу, встал и сам отнес поднос с одноразовой посудой и стаканами после обеда… А чего? Мешало, встал и отнес.

И корона не упала. Так и сияла. Так и сияла.

Мустонен и другие

Ох, уж эти эстонцы. Они ведь очень непростые люди. И анекдоты об их неторопливости, как мне кажется, придумывают они сами, чтобы смутить и дезориентировать, мол, «нэсомнэнно, мы, эстонццы, оччэнь мэтлэнные».

А на самом-то деле?

Я как-то в Черновцах спешила, не могла поймать такси и махнула странной плоской машине с низкой посадкой, с рекламными наклейками по всему корпусу и огромным номером 17.

Водитель – да – был эстонец. Он усадил меня в кресло, которое тут же приняло форму моего тела, и пристегнул меня тремя ремнями: крест-накрест через плечи и по талии. Потом спросил:

– Мусыку люпитэ?

– Та, люплю, – в тон водителю пискнула я.

– Помныттэ эстонский ансапл «Аппэлсын»?

– Помню.

Водитель включил проигрыватель, запел, подражая банджо, перекрикивая «Апельсин», мотор взревел, и мы взлетели. Меня вдавило в кресло, показалось, что автомобиль преодолевает звуковой барьер, и до места назначения мы домчались за две композиции «Апельсина» в стиле вестерн, думаю, что минут за семь-восемь. Обычно я ехала тридцать-сорок минут.

Так что не так просты и медлительны эстонцы, как нам кажется.

Правда, когда эстонец остановился, допел песню, помахивая в такт головой, деньги брезгливо отверг и сказал на прощание медленно, на меня не глядя:

– Тыну Ааре – мой трук. Он учил меня играт на гупная кармошка.

Я растерянно кивнула. И только через несколько дней сообразила, что Тыну Ааре – солист ансамбля «Апельсин». Дошло до меня. Ну и кто из нас двоих эстонец, спрашивается?!

* * *

На открытии миссии Народной Дипломатии в том же зале имени Арама Хачатуряна после небольшой и элегантной торжественной части был потрясающий концерт. Всемирно известные музыканты сменяли друг друга, и хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда. Первым выступал эстонский ансамбль старинной музыки «Hortus muzicus» под руководством Андреса Мустонена… Юноши красивые, как с картин Рембрандта, сдержанные, одетые в старинные одежды и будто на самом деле люди из другого времени, пели нежными своими альтино средневековые баллады. Собственно, пели о том же, о чем сочиняли и сочиняют песни и вчера, и сегодня. И будут сочинять завтра. И всегда. Но те вокализы, бережно укрытые вуалью иносказаний, поэтичности, тайны, они несомненно несли с собой гораздо больше волнения, трепета, страсти, больше смысла, содержания, нежности и тепла, чем современные песни о том же. Ну вроде страшно популярной, про любовь… нет, не буду, порой сравнение тоже может оскорбить…

Этот удивительный демонический Андрес Мустонен играл в концерте то с одним коллективом, то с другим. И дирижировал он Камерным симфоническим оркестром Армении совсем не академично, как принято, а как небеса на душу положат: Мустонен порхал, трепеща пальцами, как крылышками, завинчивался в спираль, подвижный как ртуть, а потом раскручивался обратно, танцевал какой-то свой фантастический балет и мотался по сцене как заведенный в своем странном инфернальном вневременном наряде, как сказочный игривый бес-подросток, блестя в искристых каменьях булавкой на затылке, что держала его лохматую легкую, распадающуюся на нежные вьющиеся локоны косичку.

Но вернусь к концерту. Вместе с ансамблем Мустонена «Hortus muzicus» пел Тынис Мяги. Честно говоря, с напряжением мы ждали выхода Тыниса, предполагая, что он будет исполнять песни из своего старого репертуара. Но оказалось, что маэстро мудро и органично вошел в новый этап своей жизни, и в новом своем образе смотрелся и слушался необычайно привлекательно, едва ли не лучше, чем в молодости. Он пел музыку собственного, я бы сказала, даже не сочинения, а изобретения, потому что это была элегантная эклектика, где много воздуха, простора. Это была музыка, слушая которую успеваешь помечтать, поплакать, улыбнуться воспоминаниям, что-то в себе понять и, когда – нельзя назвать это песнями – музыкальная исповедь Тыниса заканчивалась, глубоко и облегченно вздохнуть. Словом, достойная уважения и внимания музыка.

Ну, конечно, приехала из Эстонии и обаятельная веселая красавица Анне Вески. «Рр-р-рууку мне дай на середииине пути». Очаровательная, прелестная, открытая и дружелюбная. Хорошая, очень хорошая Анне. Как весело подпевал ей зал: «Па-за-ди! Крутой паварот! Па-за-ди! Обманчивый лед!»

И я тоже орала, ужасно счастливая, и, стоя рядом со старыми и новыми моими друзьями, прихлопывая, подпевая и пританцовывая, вдруг стала понимать совсем-совсем по-другому текст этой старой, но такой хорошей песни…

Руку мне дай на середине пути,

Руку мне дай, еще нам долго идти.

Пусть на пути мы иногда устаем,

Все же идти нам будет легче вдвоем.

Позади крутой поворот,

Позади обманчивый лед,

Позади холод в груди, позади…

Обыкновенные чудеса

А в последний день нашего пребывания в Ереване (хотя в программе миссии этот день был предпоследним – самолет на Одессу улетал ночью) выступал Михаил Жванецкий. Ну как выступал. Выступал – это вышел с портфелем, встал посреди сцены, прочел. Аплодисменты. А вот и нет! Сколько бываю на его концертах, не устаю радоваться и удивляться чуду. Это было – да! – волшебство, колдовство, это была престидижитация, – как цветные легкие платки тянутся сотнями один за другим из рукава фокусника, так элегантные шутки, дивные тексты, мгновенные импровизации, казалось, феерически рождались на глазах зрителя, благодарного, хохочущего, умного. Вернее, не только на глазах, но и в ушах, в сердцах, в душах. К слову, блистательный Михал Михалыч вел себя как истинный эстонец – порхал, приплясывал и был фантастически, чертовски обаятелен. Ах, какой красавец, как исключительно хорош! Как он сам радовался и наслаждался! Двадцать пять лет он не был в Ереване, волновался, как его примут – ехать, не ехать, – и вот теперь во время концерта не уставал повторять: «Как я счастлив, я опять в Ереване!» И вновь было непонятно, кому больше этот концерт доставлял удовольствия, мастеру или зрителю. Зрителю или мастеру.

А в настоящий последний день миссии, уже без нас, вообще случилось вот что: прилетел со своим «ДДТ» страшно притягательный, просто ошеломительный Юрий Шевчук, который вообще был в Ереване впервые. Вот же Меэйлис – ставит перед собой совершенно, казалось бы, невыполнимые задачи и добивается успеха. Короче, прилетел Шевчук с «ДДТ», и они выступили! Ну и Меэйлис нам рассказал, что там такое творилось, что Юрий Юлианович назвал ереванский концерт одним из лучших в своей жизни. И был просто как ребенок счастлив и абсолютно сражен открытостью и душевной энергией армянской публики. Там, на его концерте, были люди всех возрастов: от малышни до глубоких стариков. И ереванцы, прямодушные, чистосердечные, до поздней ночи Шевчука не отпускали… И Шевчук пел. И ереванцы ему подпевали. И было счастье – простое, но очень редкое и желанное человеческое чудо – счастье.

О памяти

Однажды мудрый S. сказал: «У меня очень плохая память. Поэтому если я что-то запоминаю, то оно того стоит».

И правда. С моей же отвратительной памятью на цифры, даты и ход событий я тоже обычно запоминаю самое достойное. Нет, не то, что может поменять ход истории, например выборы или свадьба примадонны с этим, как его… Ну с этим… Забыла. Я запоминаю другое.

Вот что я, например, запомнила до мельчайших деталей.

Из Одессы в Киев я ехала автобусом. Мы остановились на какой-то заправке, где все вышли, пошли в кафе, пообедали, салаты, кофе, суп, другое разное. Там же был хороший магазин и прочее. Я тоже поела драников и вышла к автобусу. А там неподалеку в траве с независимым видом сидела собака, не попрошайничала, просто сидела, но ухо востро: а вдруг! То есть уникальная собака оказалась, необычная. У нее был пушистый, очень лохматый, длинный и раздвоенный хвост. Практически два хвоста. Она сидела настороженная, косила глазом как лошадь, водила носом, и не без надежды. Я порылась в сумке, выудила оттуда два бутерброда с курицей (прости, сестра Лина, я их не съела, но поверь, они пошли на хорошее дело). Собака Два-хвоста почувствовала мой порыв и нерешительно помотала верхней половиной хвоста. Потом еще радостней помотала, когда я медленно пошла к ней на газон, протягивая еду. При этом вторая половина хвоста торчала безучастно и независимо, мол, мы еще посмотрим, что там у тебя, в этом пакете, что дальше будет, как дальше пойдет, подожду – так думал второй хвост. Но когда я разложила перед собакой царское угощение, тогда уже к первому хвосту радостно присоединился и второй.

Собака Два-хвоста с достоинством принялась за еду. Видно, здесь, на заправке, ее подкармливали, она была довольно упитанной и шерстка лоснилась. Может быть, она вообще была здесь на службе. Она аккуратно съела один бутерброд полностью, брезгливо выплюнув кусок огурца, а второй – взяла в зубы, унес подальше и прикопала на потом.

Автобус разворачивался, Два-хвоста приподняла голову, вытянула нос, облизываясь. Два ее хвоста помахали мне:

– Ну давай, приезжай еще. И бутерброды привози. Только без хлеба.

Маша Манукян

Правая рука Меэйлиса, менеджер от Бога и ох какая хорошенькая, веселая и приветливая девушка! И какая при этом гордая армянка – эта Маша Манукян! Всех зовет на «ты», ее жизнь, ее мир, мы в него входим, выходим. Здесь всё ее, все люди вокруг – это украшение ее жизни, жизни Маши Манукян. Так что всем – «ты». Ну, кто постарше – с теми почтительно на «вы». Но мне «ты». Я ей: Маша, вы, Маша мне – ты. Нормально. Мне нравится, это значит, что я еще не вошла в категорию «постарше». Меня так в комсомольском бюро «Спутник» называли. Я им «вы», они мне – «ты». Просто не до церемоний, не до реверансов, не до титулов – работа ждет, некогда.

В два часа ночи Маша в лобби нашей гостиницы, свежая, элегантная, в туфельках на высоких каблуках. В восемь утра она – в аэропорту, встречает эстонскую многочисленную делегацию, свежая, глаза блестят, легкая, изящная, радостная.

– Маша-джан, как вы спали, а вообще-то удалось вам поспать, а, Маша-джан?

– Прекрасно, – отвечает Маша, – четыре часа, прекрасно.

Маша везет нас в театр на концерт. Маша говорит по телефону. Терпения ей не занимать, прекрасной Маше Манукян.

– Да, Надя-джан, хорошо, Надя-джан, я уже это поняла, Надя-джан, что вы очень любите поговорить, Надя-джан. Ну, вы же журналист, Надя-джан. (Маша замолкает и слушает) А… Э… За… Но… А если… Ааа… А вот… Аааа, Надя-джан…

Наконец облегченно:

– Извините, Надя-джан, у меня на второй линии директор театра, можете подождать, Надя-джан? Перезв… Аа… По… Надя-дж… Хоро… А… Изви…

Ияяяя! – так восхищаются или возмущаются армяне. Ияяяя! Невероятная выдержка, невероятная. Я, честно говоря, уже давно бы послала куда подальше эту болтливую журналистку Надю. Джан.

А еще папа. Папа Маши Манукян. С ума сойти, какой элегантный видный красавец. Понятно, в кого такая Маша. Подошел знакомиться к нашему S., речь струилась, улыбка лучистая, брови, манеры – я вам говорю – чистый Голливуд! Ияяяя! Маша ужасно гордится своим отцом.

– Маша, а чем занимается ваш отец? – спрашиваем.

– Пианист, – говорит Маша и для убедительности, чтоб мы, дураки, поняли, водит пальчиками рук, как будто играет на фортепиано, и добавляет с гордостью: – В симфоническом оркестре играет. – И уточняет: – На рояле.

Ереванские таксисты

Особая каста, особый народ в Ереване – таксисты.

– Вииааткуда? Суукраааины? Харошая стра– на – там многа армян.

– Да, – соглашаюсь.

– Артёом знаити?

– Эээ… Нет.

– А Ладик знаити?

– Давидян?

– Можит, Давидян. Можит, ни Давидян. Пачтенный чилавэк. Всэм памагаит. Всэм. Чилавек прихооодит, гаварит, Ладик-джан, памаги. Ладик сразу памагаит. Ни спрашиваит, ты армянин, ты кто. Памагаит, и всё. На! гаварит, я имею, тибе даю. Ты будешь иметь, давай им. Те дадут другим. Другие дадут мне.

Все его знают. Ааармяне – нииармяне. Все.

Хороший человек Ладик. Кто такой, где живет у нас в Украине, не важно. Хороший человек.

* * *

Сажусь на заднее сиденье, здороваюсь. И сразу смеюсь. Потому что не было случая, чтобы таксист в ответ на мое приветствие не протянул вверх руку и не сдвинул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть, кто сел, и спросить:

– Нравится Ереван?

* * *

– Эта будит двэ тысячи. Даже двэ тысячи двэсти. Далико ехать. – Таксист везет меня из спального района, где я встречалась с подругами, теперь спешу в центр города, переодеться и в филармонию.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я.

Таксист хлопает ладонями по приборному щитку и кричит на меня хрипло, сурово глядя в зеркало заднего вида:

– Ты что, женщина?! Атэц-брат-муж нэ учил таргаваццэ? Таргуйся! А то щас высажу тибя на тратуар около библиатеки пишком хадить.

Я в ответ бойко:

– Тысяча!

– Нээт. – Он в ответ вдруг голоском тоненьким игривым: – Двээээ.

– Тысяча пятьсот!

– А я гаварю, двэээ… – парирует он ласково и улыбается.

– Ну ладно, две, – соглашаюсь я.

– Нэ уступай! – вдруг кричит он азартно и гневно, как тренер на решающем футбольном матче. – Гавары «тысча шыссот»! Гавары!

– Тысяча шестьсот! – ору я.

– Нээт, – опять спокойно тоненько и нежно возражает: – Двэээ.

Я:

– Ну хорошо…

Он:

– Ай! Учы нии учы! – махнул рукой. – Пааехали.

У гостиницы выхожу, отдаю две тысячи.

Таксист:

– Ни поняаал! А ищо двэсти где?

* * *

– Откуда? Из Украаины? Там плимяник живет. Днепраптров, знаити?

– Днепропетровск. Знаю.

– Там плиимяник. Тут работа неет, там паееехал, ристаран актрыыл. Харашо. Хооодит, гуляааит. Я был. Панраавилось. Хадииил. Гуляааал. – После паузы: – Нравица Эриван?

– Очень.

– Дааа. Красивая страна. Крассывый горад. Работа тока нету. А так – красивый. Ходииии, гуляаааай…

* * *

– Откуда? Из Украаины? А у вас там работа эсть?

– По-разному.

– А тут мало. Нэт пачти. Син институт закончил. Харашо учился. А работы нету п’а спицалнасти.

– И что делает?

– Ничиво ни делаит. Так сидит.

* * *

Как только машина трогается, всякий таксист сразу заводит беседу. Вообще мне по душе, что армяне охотно и легко вступают в разговор. И каждый таксист везет тебя по Еревану и заботится, чтобы ты, бестолковая женщина, хоть что-нибудь увидела по дороге, потому что кто тебе еще объяснит и покажет что-то красивое в этом городе, как не он.

– Нравится в Эривани?

– Очень!

– Каскад видела? Как ни видила?! Ни видила кааскад? Щас пааедим.

– Нет-нет, – кричу. – Я спешу. Я потом посмотрю, обещаю.

– Кагда?! Ктооо тибе пакажит? Ана пасмотрит! Каскад! Там всёооо! Там центр искусствий! Там старинныи рукаписи! Там парк скульптур! Акоп Акопян знаишь? Э! Дажи я знаю! Щас паедем. Па дароге увидишь.

Пришлось смириться.

* * *

– Нравица Армэния?

– Нравится!

– Очень, да? – с уверенностью переспрашивает.

– Очень-очень, да!

– А чьтооо! Армяни – они древний наарод, чьто! Везде живёоот. Бииили, гоняааали, геноцид, а мы – всё равно везде. И луччие! Смааатри: лучччие стаматолаги – армяни, луччие фатографы – армяни, луччие актёоооры – армяни, луччие художники – армяни, луччие музыканты – армяни. Луччие друззя! Армяни, – тут он каждое слово сказал раздельно и медленно, – луччие. самии. вернии. друззя! И еще – Азнавур французский есть пивец знаамнитый, знаишь кто?

– Кто? – рассеянно и устало я.

– Кто-кто? Ни дагадалась? Арминин! Вот кто! Понила?

* * *

Маленький, прокопченный солнцем мужичок везет нас с Наринэ на девичник к Лилит. (О девичнике будет, о! будет ниже) Размахивая руками над рулем, кричит. Наринэ переводит.

– Смотри, – кричит таксист, призывая Наринэ и мир в свидетели, – смотри! Все они имели ослов. Они все ездили на ослах. Теперь продал осла, купил машину, сел в нее, завел и поехал. Они как думают, на автомобиле как на осле, поворотники не надо включать. У осла есть поворотник? Нету.

Услужливый таксист – мы ведь спешим. Спешим к Лилит. Она просила быть ровно к двум у подъезда. А мы опаздываем. Не можем найти ее дом. Таксист уже несколько раз останавливает машину, выскакивает, спрашивает у людей. Те охотно отвечают, рассказывают ему что-то на армянском в подробностях, что-то вроде, поедешь туда, потом туда, потом туда, потом так, потом эдак, и ладошками машут и вертят как в танце. Я вдруг замечаю, какой он маленький, наш таксист, росточек ну метр сорок, не больше. Потом за столом у Лилит рассказываю девочкам о нем, жалею, говорю, он такой маленький. И Наира, художник, мультипликатор, мгновенно:

– Да? А он ччтоо, вёол маашину стоооя?

Таксисты в Ереване легко могут заменить радио, телевидение, Интернет и газеты. Они знают все и обо всех. Таксисты мудры и политически подкованы.

Мне кажется, если армянские таксисты соберутся все вместе, то они легко могут отобрать у турок свой Арарат обратно.

Зачем драться? Зачем стрелять, что ты?!

Мирным путем.

Путем убеждения! Айо. (Что означает «да».)

Девичник

Недавно прочла такой факт, что два самых высоких коэффициента IQ, когда-либо зафиксированных человеком, принадлежат женщинам. Я не знаю их имен, но сдается мне, что одна из этих женщин – профессор Лилит Меликсетян.

Когда мы встретились с ней в аэропорту, S. вместо приветствия мягко прочел:

– Что предание говорит? / Прежде Евы была Лилит. / Прежде Евы Лилит была / Та, что яблока не рвала, – / Не из глины, не из ребра – / Из рассветного серебра. / Не женой была, / не женой, – / Стороной прошла, стороной ©.

Ее обожают студенты. Она любит умных, любопытных. А не любит, как она сама пишет, заготовленные, гладенькие, выхолощенные тексты как бы на заданную тему, но по сути – ни о чем.

Она мудрая, очень сдержанная, немногословная и сильно, просто смертельно любящая. Ее любовь – к семье, к студентам, к друзьям, к городу, к стране, к литературе, к музыке, ко всему и всем – она непоказная эта любовь, но такая глубокая, такая насыщенная, густая и теплая, что ее чувствуешь и стоя или сидя с ней рядом – в ее глазах, сквозь ее молчание и тень ее улыбки – и на расстоянии.

Я за всю свою жизнь таких не встречала.

Уверена, что ей можно въезжать во двор университета на белом коне. Да, именно на коне и именно на белом! И это, клянусь, не метафора!

Когда я еще сама была студенткой нашего факультета романо-германской филологии, меня пригласили на празднование дня факультета физики и оптики. И вот утром, когда все студенты и преподаватели собрались у входа, в украшенный к празднику двор вдруг въехал декан факультета Раранский. На белом коне. В середине 70-х. И студенты кричали: «Да здравствует наш декан Мыкола Раранськый!» И в воздух что-то там бросали от счастья. Не всякий декан может себе такое позволить, не всякий. Потому что для такого триумфального появления все-таки нужна правильная реакция окружающих, как говорится, короля делает свита. Стоит только на минуту представить, что на белом коне въезжает одна, извините, учительница N., врунья, лентяйка, но любительница всяких шоу с собой любимой в центре… Ну, въехала, забравшись на коняку с табуретки. Въехала, и что? В воздух ничего не бросают. Или бросают, но не то. И не в воздух, а в нее. А народ вообще безмолвствует. В лучшем случае. А в другом – хихикает и переглядывается… А вот декан Раранский этот мог! Суров был, но патологически справедлив. И обладал хорошим чувством юмора. И любил студентов. Любил по-настоящему. И трудоголиком был. Короче, есть на свете деканы и преподаватели, которым можно въезжать во двор факультета на белом коне. К ним относится и Лилит.

Так вот, о Лилит.

С Лилит интересно разговаривать и переглядываться, сверяя реакцию. Речь у нее быстрая, и она никогда не говорит лишних слов!!! Она иногда и не договаривает, веря в то, что собеседник достаточно умный и сообразительный, что додумает мысль сам. Короче, как говорил кто-то из моих учителей, не засоряет эфир.

Ну вот. Сказала тут как-то Лилит:

– Девичник у меня будет. Придете?

В этом «придете» было и «хотите – не хотите, да – нет, как?». И все остальное, что я и предвкушала: новые знакомства, о которых мечтала, интересная беседа, любимая мной атмосфера.

Надо заметить, что Лилит, в отличие от Маши-джан, всех (всех!) называет на «вы». Как она говорит, это привычка общения со студентами.

– На девичнике будут… – И Лилит называет имена популярной киевской писательницы, потом автора известнейшего романа, получившего кучу разных премий, потом талантливой художницы-аниматора и нас с Наринэ тоже называет.

Прямо голова закружилась у меня. От радости.

– Только… – вдруг сказала Лилит, а я вам уже говорила, что Лилит никогда не произносит лишних слов, – только мы живем на четырнадцатом этаже, а вчера у нас сломался лифт. Поэтому будьте к 14.00 у подъезда, подымем вас вручную. Мы специально пригласили людей… – опять не договорила Лилит.

Вот оно! Главное событие моего визита в Ереван!

«Мы вас подымем вручную!»

Тут я вновь должна сделать небольшое отступление. Но уверяю тебя, мой дорогой и терпеливый читатель, я скоро вернусь к Лилит.

В тот день надо было выбирать: или девичник, или поездка в Татевский монастырь. И там же – канатная дорога. Когда я услышала о канатной дороге, то сразу сказала «нет». О, нет-нет! Один раз я переправлялась по канатной дороге в Шотландии, и, если бы могла отцепить руки от перил, в которые вцепилась насмерть, и открыть глаза, которые закрыла от неконтролируемого страха, я бы написала детям своим прощальное письмо и по-быстрому набросала бы, что и кому завещаю. И еще добавила бы какие-нибудь глупые наставления о том, как себя вести и как жить, потому что была уверена, что если вверх я еще по неведению доеду, то вниз – ни за что. И лучше останусь там, в горах, в компании тех шотландских бессмертных, что носятся по миру и размахивают мечами в поисках энергии, продлевающей жизнь.

Так что в Татев я решила не ехать, тем более мне сказали, что монастырь недействующий. А для меня всякое интересное место – это люди. Лю-ди.

И поэтому, когда подошла Лилит, уперлась в меня серьезным внимательным взглядом и сказала: – Девичник у меня. Придете?.. я не раздумывая ни секунды, с легкостью отменила другие планы, потому что все эти великие (да!) знаковые (да!) места, это все можно посмотреть потом, оно ведь будет стоять вечно. А люди – приглашенные к Лилит девочки – миры, вселенные. Их унесет куда-то в другую страну, в другую галактику свежим ветром, и я никогда больше их не увижу, сегодняшних, в их настроении, в их состоянии. А как же потом при встрече, если будет у меня такая удача, сравнивать и радоваться опять?

Так вот, Лилит сказала, что нас будут подымать вручную. А у меня же воображение! И я сразу же увидела картинку, как группа сильных мужчин… красавцев… плечи… грудь… руки… Каждую из нас… и меня… несут… на руках… на четырнадцатый этаж! Боже мой, чего только может не случиться за четырнадцать этажей на руках у сильного молодого армянина! Это ж надо не повесть – роман писать! В четырнадцати этажах! То есть главах.

Дааа, размечталась. Нет, наверное, будет по-другому. Вот я прямо вижу: маленький, сухой, носатый, ворчливый дяденька с крепкими жилистыми руками, такой работяга, что еще поискать, раздвигает двери лифта, как Самсон – пасть льва, и мы все туда, в кабину входим, становимся там кто куда, еле размещаемся, нас же пятеро – Наира, Мариам, Каринэ, Наринэ и я, – и видим, как наш Самсон опять же нечеловеческими усилиями задвигает двери лифта. И кто-то из нас еще при этом пискнет, скорее всего я:

– Самсон-джан, вы осторожно, да?

И он увидит, что мы боимся, и улыбнется мягко. И не скажет, как могут сказать в других, менее гостеприимных местах, «Понаехали тут», нет, не скажет. Он возьмется своими крепкими руками за гигантский рычаг лебедки и начнет его с нечеловеческим усилием крутить. И мы будем чувствовать себя в нашем лифте как в ракете, которая подымается в космос рывками. И вот отделилась первая ступень и мы чуть не упали от тряски, вот вторая ступень отпала уже где-то в районе стратосферы, уже и дышать стало трудно, скафандры все-таки тесноваты, и, если долетим до Лилит, мы все выйдем, будем шагать тяжело, в наших серебряных скафандрах, с усилием подымая руки в толстых перчатках, чтобы помахать Лилит и ее дочери Ане, как это в кино делают все астронавты под красивую величавую музыку. А потом мы одна за другой торжественно войдем в узкую для астронавтов квартиру Лилит, прямо как в фильме «Армагеддон»: Don’t want to close my eyes I donna want to fall a sleep Cause I’d miss you babe And I don’t want to miss a thing. А Лилит будет заглядывать нам всем в окошки наших круглых шлемов, чтобы разобраться, где кто, и знаками предлагать снять шлемы – мол, здесь тоже есть воздух, можно дышать и так. И мы снимем шлемы и будем держать их под мышкой, а сами с влажными волосами и шейками тоненькими, торчащими из скафандров, такие дуры, что вообще…

Короче, это все представилось мгновенно, и что-то подобное было и на самом деле, правда, кроме скафандров. А самым же фантастичным, как потом оказалось, было другое: уровень армянского гостеприимства, то есть радушие Лилит и ее соседей по подъезду в частности.

Выяснилось, что весь вечер накануне эти самые соседи по подъезду обсуждали, что к уважаемой Лилит приедут в гости известные писатели. Писатели! А у нас лифт не работает. Что они о нас подумают? И договорились, и вызвали мастера, и, я так думаю, скинулись и хорошо ему заплатили, и тот невероятными усилиями починил грузовой лифт. Правда, ехали только мы с Наринэ, опоздали потому что. Вышли на четырнадцатом этаже, увидели гостеприимно распахнутую настежь дверь, вошли тихонько, чтобы крикнуть «Сюрприиииз!», обнаружили накрытый стол и улыбающуюся женщину в туго накрученном на голове платке. Мы стали кланяться, улыбаться, чуть было не уселись за стол, но тут за нами прибежала Лилит, что-то извинительное пробормотала женщине, вроде того, что это писатели, рассеянные люди, схватила нас за руки и повела в квартиру напротив, где нас ждали Мариам и Каринэ. И Анечка, дочка Лилит. Следом, задыхаясь, притопала Наира, то ли Самсон-джан уже ушел, то ли лифт ее не «опознал» и не сработал, поскольку Наира миниатюрная и легкая. Правда, Наира не вломилась следом за нами в чужую квартиру, а сразу пришла куда надо, двигаясь на наш смех и визг. Прелестная невероятная круглолицая женщина-подросток, персонаж собственных мультфильмов, с копной волос, яркой угловатой пластикой и восхитительными широкими абсолютно детскими жестами, Наира с грохотом поставила на щедро накрытый стол нарядную золоченую коробку с чем-то алкогольным, к которому мы и не притронулись, потому что и так было душевно и радостно, и уселась на стул, поджав под себя ноги. И мы все тоже удобно расселись и стали разглядывать друг друга. И не исподтишка, а честно пялились и не стеснялись. Боже мой, какие забытые ощущения! Даже не помню, когда мне было так хорошо, весело и спокойно. И что важно – просторно, прохладно и никакого (ни-ка-ко-го) музыкального фона. Да, мы стали есть и разговаривать на самые (самые!) животрепещущие темы. То есть о чем угодно. Например, кто-то стал рассказывать про одного известного нам всем блогера Диму Д., что у него есть ужасная тайна. Во-первых, что он пользуется вниманием девушек, причем напрямую пользуется. Попользуется, попользуется и, извините, линяет. А девушки плачут. Вот как.

А во-вторых – и это главное, что у Димы Д. есть еще сверхтайный интимный секрет, известный только некоторым посвященным…

– Ну-ну? – напряглись мы, такие все ужасные сплетницы (довольно серьезные литераторы и художники, ага), с горящими от любопытства глазами.

– Ну вот! – с наслаждением продолжает одна из нас и грозно обводит всех суровым взглядом. – Только смотрите, это большой сверхтайный секрет!

И мы все торопливо поклялись на коробке с коньяком, которую принесла Наира. (И сразу же мысленно перепоклялись, мы ж не пьем!)

– Ну вот, у Димы Д. крооооохотный…

– Да-да?

Мы затаили дыхание.

– …мааааленький…

– Чтоооо???

– …пёоооосик! В пол-ладони. И брутальный матерщинник Дима Д. назвал его знаете как?

Мы все, выпучив глаза, с клекотом выдавили:

– К-л-каак?

– Масик.

– И все?!!

– Да подождите!.. Мне рассказывала моя подруга, а ей рассказывала ее подруга, что кто-то слышал, как этот самый Дима Д. (представьте, трезвый!) разговаривал со своим песиком. Тоооненьким. Писклявым. Нежным голоском: мааасенький Масик, собацинька моя масинькая, мньмньмнь…

И мы все (довольно серьезные литераторы и художники), не сговариваясь, скривились:

– Ффффу!

И захохотали.

Вот какие важные вещи мы обсуждали. А еще мы завистливо разглядывали и обсуждали кофту Мариам. Она купила эту кофту в Мексике. Мы потребовали, чтобы Мариам встала. Она стояла раскинув руки, и мы водили пальцами по Мариам и рассматривали уникальную вышивку, похожую на календарь майя на будущее столетие или даже тысячелетие, кто их разберет, этих самых индейцев, ну которые майя…

И тут кто-то из нас сказал, что вот, мол, человечество ломало себе голову – будет конец света, не будет, где календарь на следующие тысячелетия, куда делся. А оказывается, его тихонько уволокла из Мексики на себе известный писатель и художник Мариам. И теперь этот важный для всех календарь хранится у нее в комоде на второй полке сверху. И опять мы с удовольствием зашлись от хохота…

Что я вам скажу. Мариам вообще из царей. Не знаю каких, я слаба в древней истории. Но я сразу вижу белую кость и голубую кровь – по узким запястьям, по внутреннему вежливому достоинству и покою, притягательной уверенной силе, некоторой отстранённости и прямому смелому, даже вызывающему взгляду. Мариам – правнучка великого художника и сама художник. Но десять лет она отдала другому – писала роман. Видимо, кто-то с неба тронул ее за плечо и велел отложить карандаш и кисти. И она придумала новый мир, странный, небывалый, но там, в этом мире всё и все живые и теплые. Там звуки, запахи, там жарко, там холодно, там страшно, печально, там зловещая тишина, и плач, и стон, и странные игры или дурацкие беседы, там вдруг теряются мысли и мозг упирается в мягкую глухую стену, там персонажи, увернувшись из-под ее пера, начинают жить свои жизни и делают что хотят, поступают как хотят, живут как хотят и подминают под себя других персонажей и читателей. И вдруг тают, исчезают, оставляя только зыбкую о себе память, горечь, сожаление и скорбь…

Правда, о литературе мы не говорили. Зачем? Мы говорили о сокровенном: о детях, о погоде, о еде, о путешествиях и еще не помню о чем. Да это и не важно было. Наши голоса, мысли, смех – все это сплеталось под высоким потолком, как цветные нитки и бусины в кружевной орнамент, и создавало поле доверия и радости, в котором было очень комфортно существовать. Мы говорили и говорили… ах да, и почему-то, помню, возвращались к пустому разговору о маленьком пёсике Димы Д.

А потом девочки ужасно красиво курили у окна. Мы, две некурящие, Наринэ и я, наблюдали за ними и даже смущались, что оказались такими провинциалками (я из крохотного городка на границе трех государств, Наринка – хотя из Москвы, но навсегда из своего маленького армянского Берда), что мы, такая деревенщина, так и не научились курить, а значит, иметь возможность поддержать тихую беседу у распахнутого окна, элегантно отводя и вновь поднося к губам длинную тонкую сигаретку. А ведь под сигарету можно уже и о высоком. Нет, ну согласитесь, не глупо ли беседовать о судьбах литературы под ароматные баклажаны с бараниной, фаршированные чем-то вкусным перепелиные яйца, разные-преразные душистые салаты, что-то еще вкусное только что из печи, под горы овощей, зелени и фруктов, таких, вот таких и еще таких, под сладости, мороженое, домашний лимонад?.. Оооооо!

В самом начале девичника, когда все еще немного стеснялись, я позвонила с планшета по скайпу своей маме.

– Мама! – сказала я. – Мы у Лилит. Сейчас буду тебя знакомить со всеми.

И как в детстве, когда приводишь в дом большую компанию детей поиграть, представляешь их всех маме и страшно хочешь, чтобы они все ей понравились:

– Мама, смотри, мама, это – Наира. Вот.

Наира машет своей кукольной, но крепкой ручкой в камеру планшета. Мама кивает и радостно улыбается.

– Это – Мариам, мама!

Мариам, глядя прямо в глазок камеры, склоняет царственную голову и опускает ресницы. Смотрю на Мариам мамиными глазами и вижу, какая у нее красивая длинная шея. (Как-то один знакомый мальчик, описывая свою маму, сказал «У моей мамы длинноногая шея», вспомнила я вдруг, глядя на Мариам, и поняла, что имел в виду этот мальчик.)

– Это – Каринэ, мама, – показываю я Каринэ, которая как балерина застыла в неудобной, но очень красивой позе, точеная, настороженная, серьезная, очень похожая на любимую куклу моего детства Кучинскую, и добавляю: – Каринэ, мама, армянка, но живет в Киеве, хотя приехала из Израиля. А в Одессе она недавно презентовала свои книги, мама.

– Понятно, – растерянно сказала мама, что означало, что я ее совсем запутала сведениями о Каринэ.

– Это – Наринэ, мама, – не скрываю я своей щенячьей радости и подношу планшет поближе к Наркиным очам, чтобы мама видела, какие глаза у Нарочки серебристые, большие, лучистые.

– Оооо. – Мама знает о Наринэ давно. Мама читала ее «Манюню».

И Наринэ говорит точь-в-точь то же самое, что сказала я, когда увидела Надю, маму Наринэ:

– Ой, как похожа на мою маму!

– Это Лилит, мама, – пытаюсь камерой поймать быструю Лилит, которая с помощью своей дочки Ани сдвигает на столе потесней одни блюда, чтобы поместились другие, мелькает, уходит на кухню, приходит, проносится мимо, потом останавливается, кланяется в камеру и опять удирает, приносит-приносит.

– А это стол, мама. – Я держу планшет параллельно столу, и все девочки смеются.

Я подбегаю к окну, чуть-чуть наклоняю планшет и говорю:

– А это Ереван, мама, Ереван!

И сама застываю от красоты. Он такой живой, этот город, лежит, как будто на облаке. Он весь облит горячим солнцем. Ереван. Он такой распахнутый, этот город… Слушай, мам. Тут, знаешь – кругом небо. Вот есть ведь города, где неба нет вообще. А в Ереване даже на самой узкой старой улочке с балконами как ласточкины гнезда все равно полно знойного, растопленного, ослепительного синего неба днем и кроткого, уставшего, черного, бархатного, мерцающего – ночью.

Это Ереван, мама, Ереван…

* * *

И потом мы поехали с Наринэ домой. Я молчала, чтобы не расплескать. Только мрачно и подозрительно в который раз спросила у Наринэ:

– Кто из нас об этом будет писать?

И Наринэ ответила:

– Ладно, пиши ты.

И когда Наринэ вышла из такси, а я, преисполненная благодарности, поехала дальше, мне подумалось, что ей я должна посвятить отдельную главу.

Посвящаю.

Глава о Наринэ

Посвящается Наринэ

Она так хороша, Наринэ, такая нежная, такая радостная, приветливая, открытая и дружелюбная, что дети лезут к ней обниматься, а те, кто поменьше, – на колени. Женщины хотят дружить и открывают ей свои секреты, а мужчины водят желваками, сверкают глазами от восхищения, а кто послабей, начинают с ней кокетничать и немедленно за ней волочиться. И эта их глупая тяжеловесная игривость на фоне ее, Наринэ, наивной открытости и абсолютного отсутствия всякого кокетства, выглядит как любовные игры вомбата. Есть такое животное, толстое, неловкое, глуповатое, вомбат называется.

Нет, не то чтобы мы не были знакомы раньше – мы были знакомы, но, как сейчас говорят, виртуально. И вот я приезжаю в Москву на Московскую международную книжную ярмарку. Кошмар. Мне предстоит выступать на подиуме, а вокруг шум, объявления по громкой связи, и люди ходят. И я чувствую, что я – Петрушка. Потому что приходится делать лицо, форсировать голос, ну и вообще. Перед подиумом на пластиковых стульчиках сидят мои немногочисленные друзья, они же гости. Я нервничаю и никого не узнаю, потому что вижу только людей, много людей, которые, разговаривая и скользя по мне взглядом, идут мимо. И когда я в панике стала оглядывать тех, кто пришел послушать меня, я вдруг увидела знакомую мне по Живому журналу худенькую молодую женщину с серыми глазами.

– Ой, – сказала я в микрофон. Надо заметить, что от растерянности и нервов я всегда несу всякую ерунду именно в микрофон.

Я сказала «ой», потому что это оказалась моя виртуальная подруга Наринэ Абгарян. Красивая сероглазая жгучая (тогда) брюнетка. Она в тот момент только-только выиграла конкурс «Рукопись года» и подарила мне свою первую «Манюню».

Ну а потом… Сейчас мне кажется, что мы с ней стали встречаться чуть ли не каждый год. Хотя нет. Просто с тех пор я уже знала, кому пишу, с кем разговариваю и чьи рассказы читаю в Живом журнале и в Фейсбуке. А для меня очень важна личность автора, ну очень важна. Я счастлива, если мне нравится автор, – я тогда люблю все его произведения. И не вижу, даже если они и есть, огрехов, смущающих меня мелочей и что там еще. И наоборот. Если автор мне не по душе, даже самые гениальные произведения я читать не могу.

Так вот, Наринэ очень легко любить. Она – хорошая.

А потом мы опять и опять встречались в Москве. Помню, Наринэ примчалась в библиотеку Гайдара на мой литературный вечер, и все приглашенные мной друзья оказались еще и ее друзьями. Какой маленький наш мир!

И вот наконец мы встретились в Армении. На ее родине. В Ереване.

Наринэ впорхнула в гостиницу, и я кинулась ей на грудь со слезами.

– Ыыыы, спать не могу, номер ужасный, как будто в нем что-то случилось, шорохи, тени, ыыы, – скулила я, – уснула под утро, плохой сон приснился, плохой, ыыы…

До чего же мне нравится рассудительность Наринэ. Мы с ней отличаемся только тем, что свое она отхулиганила в детстве и теперь такая толковая, как будто ей сто двадцать три года, а я… тут, знаете ли, я горько вздыхаю и беспомощно развожу руками, – я только вошла в силу, только отвоевала свободу, чтобы начать хулиганить и бесчинствовать, что и делаю с огромным удовольствием.

И вообще, она, конечно, мудрец, наша Наринэ. И в будущем – великая свекровь. Да, у нее еще невестки нет, ее мальчик еще школьник, а Наринэ уже старательно репетирует, какая она будет великая свекровь. Мы с ней поднимались по лестничному маршу в квартиру ее сестры, а в окне на лестничном пролете белье висело, сушилось. Наринэ строго пальчиком указала мне на это белье и говорит:

– Вот видишь, Маруся, как же неправильно повесили белье сушиться!

А я смотрю и не понимаю, почему неправильно. Ну, висят себе там какие-то вперемешку детские вещички, футболки мужские, полотенца всякие, трусики, носки. Парные, между прочим. И четное количество. Почему неправильно? Наринэ смотрит на меня, такую бестолковую, и терпеливо объясняет:

– Белье надо вешать так, чтобы слева – самое большое, а справа – самое маленькое, чтобы получилась рооовная лесенка (тут Наринэ повела по диагонали ребром ладошки в воздухе). Чтобы свекрови твоей было приятно на это смотреть. Чтобы соседи говорили твоей свекрови, какая же у тебя аккуратная невестка, какая она хозяйка, как она правильно белье повесила сушиться. Чтобы свекровь твоей маме сказала, мы рады, что взяли вашу девочку в нашу добропорядочную армянскую семью, вы правильно дочку свою воспитали, что она белье лесенкой вешает сушиться. У нас, – рассказывала Наринэ, – женщины для своих сыновей невесту так и выбирают. Конечно, не только по белью, вывешенному во дворе (кристально чистому, конечно, понимаешь, да?), но эта вот лесенка из мокрого белья иногда решающая при выборе будущей невестки. Я такую, – Наринэ ткнула пальчиком в веселые яркие вещички на веревке, – не приму в нашу добропорядочную семью! – Потом посмотрела на меня своими царскими серыми очами и добавила милостиво: – Наверное.

Я прикусила язык и, как только добралась до Интернета, написала дочери своей восемнадцатилетней:

«Линка!!! Ужас!!! Я – плохая мать! Я – не мать! Немедленно бросай свою византистику и Египет! Закрывай учебники английского и санскрита! Срочно учись развешивать белье на просушку. Значит, так, запиши и выучи назубок: слева – самое большое, рядом поменьше, потом еще меньше, по убывающей – направо. Чтобы получилась красивая лесенка из штанов, кофточек, маек, трусов и носков… Подожди! Или справа самое большое? Слушай, я забыла, какое куда. Короче, учись и так, и так. На мне-то уже можно ставить крест, а ты, может, замуж еще выйдешь за хорошего человека. Например, из добропорядочной армянской семьи».

Вот какое влияние на меня оказывает Наринэ. И неудивительно, что именно ей я пожаловалась на плохие сны.

Наринэ погладила длинной узкой своей ладонью бедную мою башку и стала напевно рассказывать, как ее бабушка учила своих внучек, если приснится сон дурной, страшный или пугающий, надо встать, ни с кем не разговаривать, а немедленно рассказать этот сон бегущей, льющейся, струящейся воде. Даже если нет в доме крана с водой, надо выйти во двор, взять ковшик, набрать воды из большой дождевой бочки, лить воду понемногу на землю и рассказывать. Так и вижу сейчас, как маленькие сестры Наринэ, Каринэ, Гаянэ и Сонечка, выходят во двор в халатиках, сонные, босенькие, и шепчут свои сны по секрету льющейся из ковшика водице.

– И вот увидишь, – сказала Наринэ, – тебе сразу станет легче и, главное, сон не сбудется.

Официантка кафе, где мы завтракали, вошла в дамскую комнату как раз в тот момент, когда я, размахивая руками, орала на открытый кран с бегущей из него струйкой воды:

– А что я должна была делать? Их было много, а я ведь одна!

Я очень торопилась, потому что моя дочь – гринпис, она требует, чтобы мы экономили воду. И дома, и на работе, и везде-везде. Короче, всю воду нашей планеты Земля.

– Ну не могла же я сразу уйти, – объясняла я крану, а заодно и красивой выгнутой раковине, – и потом я схватила самый большой нож из кухонного набора, я очень боялась, потому что слышала приглушенные голоса и музыку, но все-таки на цыпочках спустилась вниз, резко открыла дверь! И!

Официантка ахнула, но я, обращаясь к ней в зеркало, завершила рассказ:

– …и проснулась.

– Аааа, – улыбнулась девушка и облегченно рассмеялась, – плохой сон? Я тоже плохие сны воде рассказываю. Меня бабушка научила.

* * *

Ну, дальше о моей прекрасной Наринэ.

Она очень щедрая. И ужасно драчливая. Она сражалась со мной, когда я пыталась оплатить такси, она одной левой скрутила троих мужчин, когда надо было оплатить счет в ресторане «Кавказ» (ведь она пригласила!), помчалась с ними наперегонки и первая добежала до официанта, и они, мои любимые друзья, все еще переживают и жаждут отомстить, отыграться, так сказать, на своем поле. А еще, когда мы вдвоем слышали или видели что-то чудесное, а этого чудесного в Армении было ох как много, я опять и опять деловито задавала один и тот же вопрос, который в таких случаях писательница Марина Москвина задавала своей подруге писательнице Дине Рубиной. Я спрашивала, задыхаясь от восхищения, смеха, умиления или удивления:

– Нара, как же мы ЭТО будем делить?

И в отличие от Дины, которая предлагала Марине делить пополам, Наринэ по-королевски поводила ладонью и опять великодушно отдавала все это мне. Добавляя, мол, об Армении – все твое. А вот когда я приеду в Одессу, тогда – взгляд Наринэ суровел, боже мой, такой у Наринэ восхитительный княжеский армянский взгляд, – в Одессе все, что мы увидим и услышим, – всё мое. И я чувствовала, что Наринэ не шутит. Так что все, что мы с ней увидели и услышали в Одессе, Наринэ расскажет сама. А все, что мы с ней увидели и услышали в Ереване, рассказываю вам я, мои дорогие…

* * *

А потом мы пошли с Наринэ в гости к ее сестре Каринэ и племяннице Еве. И мы сидели мирно за столом, пили кофе, ели мороженое, а потом вдруг услышали шум, оживленный гам и топот. Как будто по лестнице поднимается пионерский лагерь. Все отряды. С вожатыми, горнами, барабанами. Я насторожилась, а оказалось всего-то навсего, это просто шли Надежда, Наринкина мама, сестра Нары Гаянэ, сын Нары Эмиль и племянница Нары, дочь Гаянэ Ева. И все они ввалились радостно и шумно в маленькую квартирку Каринэ и принялись расспрашивать, переговариваться, рассказывать, показывать. Словом, они по-хорошему галдели, приобнимали меня, трепали по плечу, тормошили, как будто знали меня уже тыщу лет, и я – своя, я – их родная, как будто не сомневались в том, что я правильно вешаю белье на просушку – как по линеечке, слева направо, от большого к маленькому.

Стоп, кто это мне сказал? Кто-то, кому я очень доверяю. Но не помню кто. Таких людей в моей жизни, слава небесам, много. Мне сказали, что если думать о человеке хорошо, вот просто сидеть или идти и думать о человеке хорошо, то это как молитва. Твои мысли – хорошие мысли о людях – тоже доходят до Всевышнего. И он тоже думает об этих людях хорошо. А ведь как это прекрасно, как лечебно для души, когда Всевышний о вас думает хорошо.

Спустя какое-то время я летела в самолете и думала-думала о восхитительной красавице Наде (маме Наринэ), о Надиных детях, четырех девочках и мальчике, о ее внуках, о ее муже, докторе Абгаряне. Думала о невероятно чуткой проницательной Гаянэ, о младшей, всеми любимой Сонечке, о мудрой и радостной, сильной и решительной Каринэ и ее благородном муже. Об их маленькой драгоценной дочке. Я думала о них всех с нежностью и благодарностью. А поскольку в этот момент я была в небе, то есть совсем неподалеку от места жительства Всевышнего, уверена, что меня легко услышали.

Негаданные встречи

Вообще, каждый, кого я встретила на своем пути в Ереване, все, кто пробежал, прошел и прошагал навстречу, мимо или рядом со мной, достоин отдельного рассказа. Да что рассказа – повести, романа, саги.

Ну вот, например, безымянная служительница в Театре имени Сундукяна, женщина в возрасте, с ярко-рыжими, выкрашенными хной волосами, угловатая как подросток, торопливая, суетливая, говорливая. И очень, очень услужливая. И очень внимательная, и такая ответственная, как героический солдат, охраняющий ядерную кнопку. Борис Бурда простудился и попросил принести в гримерную бутылочку воды, но не холодной со слезой, как принесли мне, а тепленькой.

Так эта отзывчивая рыжая дама взяла бутылку, обняла ее всю, прижала к себе, буквально к сердцу, и так согрела воду для Бориса. Вот какая она была душевная. И мне она говорила, звонко тарабаня каблуками своих туфель, забегая каждую минуту в гримерную:

– Откроем окно, да? А то вам жарко, да? Закроем окно, да? А то вам сквозит, да? Задернем шторы, да? А то вам солнце, да? Откроем окно и задернем шторы, да? А то вам душно, да?

Потом притащила откуда-то роскошный старинный веер с перьями, богатый такой. Правда, местами рваный. Ужасно гордясь собой, вручила его мне:

– Берите-берите! Машите! Чтоб не жарко! Вот так.

И махнула на меня, но я уже должна была бежать от нее, такой добросердечной, бежать на сцену. Но я все же успела увидеть, как она кинулась опекать Романа Карцева и как маячила своей рыжей вездесущей шевелюрой вокруг него и дергала его, и пеклась, и радела, и что-то предлагала.

* * *

А вот еще. Как-то я присела на лавочку в тени отдохнуть, и рядом дама присела. В шляпке. Я заметила, что ереванские женщины очень серьезно подходят к выбору своих нарядов. Ни в одном другом городе я не видела так много красиво одетых женщин и так много разнообразных, разноцветных, кокетливых, легких дневных и элегантных вечерних шляпок. Я-то сама совершенно не умею носить шляпки. Срываю с головы, кручу в руках, они мне мешают, в результате я их сминаю в сумке, забываю где-нибудь, теряю или дарю. А тут, в Ереване, женщины носят шляпки так, как будто в них родились.

И вот рядом со мной как бабочка опустилась на скамейку женщина в дивной шляпке с воздушным цветком из перышек на тулье. Заметив на мне яркий беджик, мое веселое любопытство и готовность разговаривать, она улыбнулась и задала уже привычный для меня вопрос:

– Нравится в Ереване?

– Ооочень! – от всей души ответила я. И глаза мои увлажнились от красоты вокруг и такой легкой готовности любого жителя Еревана немедленно вступать в разговор.

– А я сюда в молодости приехала, – начала она, – а родилась в Баку. Знаете Баку?

Я кивнула. Конечно знаю Баку. Я что, географию не учила? Ну, Баку, Азербайджан, Каспий, нефть, Полад Бюль-Бюль-оглы.

Оказывается, ничего я не знаю Баку, абсолютно не знаю я Баку.

– Дед там построил дом в три этажа. Прямо напротив железнодорожного вокзала. И что б вы думали? В 1917 году моя бабушка, мудрейшая, дальновидная женщина, отдала этот дом государству, чтобы не иметь дело с властями. А в 1937 году моего отца, комсорга института, это у него была такая работа – освобожденный комсорг – и, конечно, коммунист, – забрали. Приехали ночью, как у них было принято, и забрали. Оказывается, кто-то написал донос, что мой отец – сын домовладельца. И что удивительно – никто из этих, кто допрашивал отца, никто не вслушивался в его слова – что дом давно сдан государству. Эти были особо жестокие там, в Баку. Особо, – подчеркнула женщина в нарядной шляпке. – Потому что, ну вы знаете, Берия начал свою карьеру в Баку и оставил там своих последователей. Но надо отдать должное институту: отца любили, и вся профессура не побоялась за него вступиться. Профессор, если он настоящий профессор, умеет объяснить так, чтобы человек наконец понял. Эти к отцу вообще не прислушивались, но когда с ними заговорила профессура! Ну что сказать, если наши великие педагоги даже потомственных безграмотных чабанов обучали в институте, и обучали неплохо. План тогда был такой. Знаете, программа была правительственная – готовить кадры с высшим образованием для аулов. Вот и приходилось готовить.

Словом, профессура вступилась за него, взяла на поруки. Ой, боже мой, до сих пор не могу понять, что это означало в случае с моим отцом. Тем более его исключили из партии и уволили с работы. Где-то он устроился на заводе, разнорабочим, у него руки были золотые. И папа женился, родилась сестра, потом я, потом братья мои.

Я была еще совсем юной в пятидесятых годах, но помню, что начались какие-то другие, тревожные времена. К нам по вечерам стали приходить незнакомые люди. Они сидели на кухне, тихо разговаривали… А папа вдруг однажды вечером долго возился у двери – вставлял дополнительные замки. Но потом, спустя какое-то время, мы все бросили и уехали сюда, в Армению. Нам просто повезло – старшая сестра поступила в Ереванский медицинский институт, и мы переехали сюда к ней всей семьей. Другие бакинские армяне не могли просто так переехать, не могли. Некоторые там в Баку и остались. Навсегда. А я хоть и маленькая была, но помню, как, уходя поздно вечером, один человек, папин друг, сказал, что беспорядки начнутся с вокзала. Мы ведь все еще занимали две комнаты в том самом доме, который бабушка отдала государству, в том доме, который строил мой дед. Эти бандиты, они собирались на вокзалах. И оттуда уже шли по адресам. Приходили в точности как эти, приходили по доносам в те квартиры и дома, где жили армянские семьи.

И тот человек, папин друг, сказал тогда, прощаясь:

– Беспорядки начнутся с вокзала. Уезжайте. Иначе вас зарежут первыми.

А я, тогда маленькая, не могла представить, как это, придут взрослые люди, люди, к которым мы, дети, должны испытывать уважение и почтение, так ведь нас учили, придут и воткнут нож в меня, в моих младших сестер и братьев? Зачем? За что?

И вот спустя какое-то время мы уехали. Одни из первых. А тот человек, который предупредил папу, что беспорядки начнутся с вокзала, он погиб, хоть и был азербайджанец. Потому что прятал у себя семью своего друга, армянина… Ой, извините, спасибо, что слушали меня, а вот и моя подруга!..

К моей собеседнице подошла еще одна дама, тоже в шляпке, они расцеловались, пожелали мне удачи, неуловимо похожие друг на друга в светлых летящих женственных платьях, и, радостно переговариваясь, удалились в прохладу кафе.

Там, в ереванских кафе, хорошо сидеть на террасах. Вокруг система охлаждения и увлажнения – распыляется вода, нежно касается лица водяной туман, приятно и прохладно. Как в Европе. Сидишь, пьешь кофе или холодное вино, никуда не спешишь – лето. Можно сидеть и ни о чем серьезном не думать.

А я не могла не думать. За что они убивали? Эти, которые собирались на вокзалах. Что было в их головах, в их сердцах, в их душах? Какая такая идея позволяет поднять руку на безоружного человека, на ребенка? Как сейчас живут дети и внуки тех, кто убил того азербайджанца, спрятавшего у себя армянскую семью? Они, его дети и внуки, знают? Они счастливы?

Странные встречи дарит мне судьба. Женщина эта из Баку, имени которой я так и не узнала, случайно подсела на скамью, где сидела я. Мне кажется даже, что я специально подвинулась и приглашающе похлопала ладонью по скамейке, потому что она стояла на солнце, а я сидела в тени. И когда она увидела фамилию мою на беджике, она сказала, ой, а это вы вчера были в филармонии на концерте симфонического оркестра. А я свои билеты отдала племянницам, и они хвастались, что сидели весь концерт рядом с вами. И были очень рады, потому что запомнили вас на концерте в Театре Сундукяна.

Ереван – огромный город, я думаю сейчас, а судьба дважды пыталась нас столкнуть с этой женщиной из Баку, имени которой я так и не узнала. Первый раз в филармонии, но не случилось, свои билеты она отдала племянницам, и на следующий день небеса просто за руку притащили ее к кинотеатру, около которого я сидела на лавочке и ждала начала просмотра фильмов о Довлатове. И как будто кто-то подговорил ее подругу, другую даму в шляпке, чтобы та назначила свидание в кафе рядом с тем самым кинотеатром. Как будто пригнали и меня пораньше и усадили в тень деревьев. Как будто, как будто. Как будто задумано все было и спланировано заранее. Только вот зачем? Зачем нам надо было встретиться? С той женщиной, чье имя я так и не узнала.

Но знаки были и раньше, и раньше…

Мы ездили в Цицернакаберд, мемориал, построенный в память о геноциде армян. Даже писать об этом не могу. Звучание слова очень часто соответствует своему значению. Вот два слога ди-тя. И сразу видишь крошку, увальня, вот он совершает свои первые шажочки, «ди» – первый шаг, «тя» – еще один. Ди-тя. Ди-тя. А вот еще слово – «резня». Его даже произносить тяжело, столько страшного значения и событий за этими двумя слогами и звуками – «рез-ня».

Сколько это будет продолжаться? Почему? Как можно? Когда одни охотятся на людей, другие их предают и продают, а третьи – прячут, спасают. Не спрашивая, кто они, не рассматривая цвет волос или кожи, не интересуясь местом рождения и национальностью.

Мы ехали из Цицернакаберда подавленные, молча, думали о том, что увидели и услышали. И таксист, усталый деликатный дядька, спросил что-то, покачал головой, глядя на нас в зеркало, и прошептал смиренно:

– Ужас, да, ужас. Это – ужас.

Нет, не могу об этом ни говорить, ни писать.

Лучше вот – процитирую.

У нас была очень хорошая встреча с преподавателями и студентами в университете у профессора Лилит Меликсетян. И вот когда мы уже все отчитали, и зрители искренне и благодарно отсмеялись, и мы уже даже, кажется, попрощались, наш постоянный ведущий S. вдруг подошел к микрофону и, извинившись, попросил разрешения прочитать свои стихи об Армении, написанные 30 лет назад, когда он впервые сюда приехал. Вот они…

Воспоминание об Армении

Есть горная страна, где имена

Звучат как будто в древности —

без отчеств.

Где нет клочка земли без валуна,

Где если ты строитель – значит, зодчий.

Где зодчий создает не дом, а мир.

Где мир в дому воочию воссоздан.

Где на балконах городских квартир,

Как знак доверья, ласточкины гнезда.

Где воздух чист, как будто нет его.

Где устаешь не от дорог – от далей.

Где боль не оставляет ничего

От всех твоих – таких пустых – печалей.

Где память этой боли так жива,

Что нем язык и многословен камень…

Где нежная Севана синева

Становится еще нежней с веками.

Где звезды человеку так близки,

Что небосвод цветет огромным садом.

Где кровь стучит догадкою в виски,

Что вечность – будто звезды. Это рядом…

Довлатов

Сергей Донатович Довлатов никогда не был в Армении, хотя всегда мечтал. И было горько за него, что он не успел. Представляю, сколько бы он еще написал – еще целый том об Армении и армянах под названием, например, «Еще наши». Конечно, мы пошли на встречу, которая называлась «Круглый стол. «Довлатов». Красивая светлая прохладная университетская аудитория, выстроенная амфитеатром. «Круглый стол», к слову, был прямоугольным. За ним сидела ведущая, хорошенькая Диана, а по правую и левую руку ее сидели ни больше ни меньше друзья Сергея Довлатова, о которых он подробно и весело писал в своих повестях, рассказах, письмах. Они были очень хороши, эти трое, – Диана, Елена Скульская и Андрей Арьев. Искренние, теплые. Скульская была весела и печальна в своих воспоминаниях. На странный, как мне показалось, вопрос из зала, о чем вы жалеете, о чем бы вы спросили Сергея Довлатова сейчас, она ответила печально и горячо:

– Я жалею о том, что не успела его выслушать.

А Андрей Юрьевич признался, что всегда был немногословен и по этому поводу Довлатов как-то пошутил:

– А сейчас у меня был монолог с Арьевым.

Сергей Донатович не мог писать то, что людям было непонятно, – рассказывали его друзья. Он считал, что писать непонятно – это некое шарлатанство… Довлатов любил диалог. Он говорил: «Мы свободны в диалоге».

И вдруг у нас возникло ощущение, что Довлатов здесь, что он поблизости, поскольку тут же стали выбираться на белый свет его любимые персонажи. Когда ведущая Диана предложила залу задавать вопросы, со своего места вдруг начала неловко вылезать женщина солидного возраста, но с накладной юной челочкой и таким же накладным шиньоном – хвостиком на затылке. Она вышла к столу, который круглый, но прямоугольный, выставила одну ногу вперед носочком, закинула руки за спину и громко объявила:

– Сначала я хочу рассказать вам коротко о себе.

И стала рассказывать. Коротко, минут пятнадцать. Публика в аудитории сидела вежливая, слушала молча, хотя и понимала, что дама пришла быть выслушанной. То там, то здесь в своей пространной биографии она намекала на особые отношения с Сергеем Донатовичем. Дама играла смущенно ресницами, хихикала и приговаривала, вытягивая на короткой шее голову вперед: «Ну вы панимаице…» Хотя, если судить по даминой внешности, она вполне могла тетешкать на коленях маленького Сережу Довлатова. К вопросу своему она так и не подошла, потому что из середины зала вдруг раздался возмущенный ропот другой дамы, тоже с челочкой и хвостиком – ну как будто она сестра дамы номер один. Дама номер два возмутилась, мол, сколько можно, мол, так ей и времени не хватит задать свой вопрос. Она тоже в связи с габаритами долго выбиралась со своего места и наконец, спустя полгода или больше– так мы устали ждать, выпрямилась и торжественно, страстно педалируя, с расстановкой и некоторым надрывом произнесла:

– Я – ТОЖЕ ОЧЕНЬ! ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ! поклонница Сергея Довлатова.

Дальше уже никто ничего не слушал – все давились смехом, хлюпали носами, похрюкивая и утирая слезы. Потому что эта поклонница Сергея Донатовича действительно была очень большая! Самая большая. Килограммов сто тридцать и росту гренадерского. Ей тоже не дали рассказать о себе, хотя год и место своего рождения она все-таки успела сообщить. Про год наврала.

А уж когда ведущая, прелестная Диана, обаятельно грассируя, сказала: «Нас, агхгмян и евгхгеев, гхгоднит много общего…» – тут, уж думаю, и сам Сергей Донатович Довлатов, чье присутствие мы все ощущали на этом «круглом», но прямоугольном столе, «мысленно достал авторучку»…

В гостях у Параджанова

А потом было еще одно утро, и мы поехали в музей Параджанова. Я уже упоминала, что, когда мы только собирались в Армению, один хороший человек написал мне исчерпывающе лаконично:

«Музей Параджанова. Обязательно».

Мы взяли такси и сказали водителю:

– Музей Параджанова. Обязательно. Вы знаете, как проехать в музей Параджанова?

Водитель обернулся к нам всем корпусом, всхлопнул ладонями и, помахивая перед нами пальцами, собранными в горстку, возмущаясь лицом – яркими глазами, густыми бровями, вскрикнул обиженно:

– Я ни знаю музэй Параджяанов? Я? ни знаю?! Щас висажу вас тут всех совсээм! А сам поеду впирёоод! Я не знаю музей Параджанов, они гаварят, я ни знаю… Пааехали, пакажу вам, как я ни знаю Параджяанов… – постепенно затихая, ворчал таксист.

Мы ехали и молчали. Боялись нового взрыва его возмущения. Он вдруг обернулся к нам, но не было на лице ни следа возмущения и обиды, а только скорбь и уныние.

– А вот в этам доооми жил наш Фрунзик, – тихо, призывая к вниманию, покачивая указательным пальцем, сказал наш водитель. Он даже не спросил: «Знаете Фрунзик?» Он даже мысли не допустил, что мы не знаем, кто такой Фрунзик.

Мы закивали, потому что поняли, что в «этам доооми» жил одинокий и печальный, обаятельный и необыкновенный, великий артист Фрунзик Мкртчан.

Помню, как в одном интервью он сказал о грузинах примерно следующее:

– Я не люблю слово «дружба», я люблю слово «брат». Мы – братья. Мы – чокнутые братья.

И такой он был на том видео безрадостный. И на лице его уже была печать его скорого ухода. Боже мой, как я страстно хотела в тот момент быть грузином. Чтобы называться чокнутым братом Фрунзика Мкртчана. Не только потому, что он гениальный артист, а чтобы он не был так одинок и несчастен.

Мы посмотрели сначала на окно квартиры, где жил Фрунзик Мкртчан, потом прищурились и смотрели далеко-далеко, куда указала своей балетной длинной рукой Наринэ, – и вдруг увидели вершину древней как мир горы Арарат. Я смотрела на эту великую древнюю гору и почему-то думала не о вечном, не о великом, а о своих детях. В детстве они оба грассировали, смешно напевая следом за учителем-логопедом: «На горрррэ Аррррарат вырррос сладкий, сочный виногррррад». Хотя… Почему не о вечном? Почему не о великом? Мои дети еще совсем юны, они, уверена, продлят нашу фамилию в вечности, и кто-то из них, моих прапраправнуков, тоже приедет сюда в Армению и увидит эту великую гору. А затем мы вошли в музей Параджанова.

* * *

Признаюсь, я ужасно боялась, что мне не понравится, что я не пойму Сергея Параджанова. И буду обижаться и злиться сама на себя и придумывать, как мне дальше жить и что изучать, чтобы понимать его признанное всем миром искусство.

А ничего подобного! Ничего подобного.

Я бы там осталась жить, в этом музее, так мне все было близко, понятно, так все трогало душу, как будто в прошлой жизни, или когда, я все это видела, я там была и просто вернулась опять.

Директор музея Завен Саркисян, увидев наши радостные, ошалевшие от предвкушения лица, денег с нас не взял и экскурсию по дому возглавил сам. Верней, это была не экскурсия. У меня было абсолютное ощущение, что мы – гости Параджанова и принимает нас просто его друг, Завен Саркисян. Тем более что говорил он так, как будто все великое и удивительное, жестокое и несправедливое свершилось с Сергеем Параджановым только вчера.

Его дом – это древний сундук с чудесами. Это волшебное зеркало, где ты видишь отражение всей жизни гениального, неудобного, странного, временами невыносимого, робкого, нелепого и одновременно многими обожаемого человека, его жизни прошедшей и жизни нынешней. Потому что в доме этом гостит его беспокойная душа и присутствие ее чувствуется по неожиданным, столь любимым Сергеем Параджановым представлениям, которые он для вас устраивает. Этот дом и вправду зеркало, да. Ты бродишь по комнатам, проходя сквозь арки, вглядываешься в объемные коллажи, где сочетается несочетаемое, но одно без другого безжизненное, а вместе – живое. Ты разглядываешь один коллаж за другим, и вдруг – ой! – видишь себя, сначала не понимая, что это ты, обнаруживаешь себя в окружении неслучайных магических предметов, видишь себя как на картине в раме зеркала, среди расположенных на его поверхности несочетаемых предметов и понимаешь, что твой расфокусированный удивленный взгляд, слезы твои и плавающая растроганная улыбка органично вписываются и становятся частью коллажа, где ты стоишь в самом центре и ловишь в отражении недоверчивый взгляд самого Параджанова, в упор глядящего на тебя с висящего на противополжной стороне зала портрета. Коллаж, где ты растерянно проводишь ладонью по лбу, как будто заводишь механизм в старинной шкатулке с парижского блошиного рынка. И рядом с тобой чуть наклонившийся вперед манекен в холщовой сорочке и старой шляпе вот-вот поднимет голову, разминая уставшую шею, а шляпа с легким шорохом упадет, и выражение лица Параджанова над твоей макушкой сменится от печального и сурового к веселому и ласковому. А еще за твоей спиной в том же зеркале отражается стеклянная дверь и почему-то синяя, ярко-синяя нескончаемо длинная галерея с инопланетными бровастыми большеглазыми лицами и нежными беззащитными осликами на эскизах мастера. И много воздуха вокруг, много прохладного свежего воздуха. И вместе с этим всем магическим вокруг тебя ты становишься частью этого колдовского дома, где несочетаемое сочетается.

Тяжело вообще рассказывать о том, о чем рассказать невозможно. Ну как действительно пересказать то, что я увидела, а главное – почувствовала в доме Параджанова? Ну и что, говорит кто-то, я, что ли, так не сумею, говорит кто-то уверенно и берет деревянный короб, клеит туда яркую жар-птицу из журнала, лакирует это все, вставляет в короб разные вещи, поломанные игрушки, старый кофейник, сухие цветы, то да сё, и получается красиво оформленный мусорный ящик. Потому что, конечно, так, как Параджанов, никто не сумеет, потому что кроме красивых, а порой и некрасивых вещей в его коллажах еще есть мысль, смысл, талант, душа, страсть, память, смех, слезы и магия. И загадка. Нет, невозможно рассказать об этом никак, невозможно. Выходишь оттуда, волшебный сундук со скрипом и лязгом захлопывается, и ты немеешь как заговоренная. Зашла в обычную, казалось бы, дверь обычного дома, а вышла оттуда по лестнице уже из другого мира частью спектакля великого режиссера, уставшая и совсем другая, выходишь героем его нового представления, спускаешься во внутренний двор дома, а там громадное дерево, щедрые ветки тяжелы от спелых оранжевых теплых абрикосов. Они светятся золотом, как фонарики. И мне, жадной до абрикосов – как же я люблю абрикосы, – не хочется вообще ни одного, совсем. Мне хочется сидеть, молчать и чтобы никто не спрашивал ни о чем. И все.

Если коротко – а подробно не получится, ну не получится, это надо отдельную книгу писать, – если коротко, то этот волшебный дом – подарок. Армения подарила своему сыну, великому волшебнику, мистификатору, чародею, дом его детства, такой же, в каком он родился и жил в Грузии. С той же лестницей во двор, с таким же большим обеденным столом, с таким же буфетом, где для украшения стоит фарфоровая рыба-кувшин с выстроенными рядком маленькими рыбками-стаканчиками. Я как увидела эту рыбу с рыбками, ахнула, потому что у моей бабушки, светлейшей бабушки моей Сани, в доме стоял такой же буфет, и там, на крахмальной овальной салфетке стояла на русалочьем хвосте такая же рыба-кувшин и маленькие ее дети, рыбешки-стаканчики. И память моя до сих пор хранит прикосновение к внутренним изгибам маленькой рыбки, когда я всовывала туда свой мизинец, и гладкий прохладный объем пробки с круглым золоченым шаром, с шершавым звуком закрывающей большую рыбу-кувшин.

Завен-джан не случайно повел нас к этому буфету, он достал оттуда графин, в котором отсвечивал шоколадно-янтарным светом старый коньяк. Он даже не лился, а тянулся, как молодой мед. И аромат разлился по комнате сразу, как только Завен открыл плотную стеклянную пробку графина. И я тут же опьянела от сильного, терпкого, насыщенного запаха и даже не представляла, что со мной будет, если я выпью хоть глоток. Мне казалось, что этот бокал, который мне вручили, содержит столько силы, столько энергии, что если я пригублю, то, невзирая на запреты турецких властей, смогу взобраться, вскарабкаться на Арарат, красиво сияющий своей снежной вершиной вдали на горизонте, и найду там в конце концов Ноев ковчег.

К слову, на заводах по производству армянского коньяка сведущие люди, специалисты рассказывают, что когда коньяк настаивается в дубовых бочках на протяжении пяти-десяти и больше лет, то какая-то доля драгоценной влаги испаряется. Эти сколько-то там, по-моему пять процентов, производители называют долей ангелов. Доля ангелов! Так и представляю, какие над Арменией порхают ангелы – надышавшиеся коньяку, радостные, беззаботные, навеселе, задиристые и дружелюбные: любое загаданное желание могут исполнить от щедрости своей. Хмельные ангелы с нелепыми кривоватыми трубами, ангелы в холщовых, расписанных вручную сорочечках с личиками целлулоидных старинных кукол и мягкими розовыми пятками, ангелы с густыми черными бровями и внушительными носами, так похожие на героев Сергея Параджанова.

* * *

Армянское солнце живет поблизости, в двух или трех часах езды от Еревана, в древнем античном храме Гарни. Ночью храм тепло и ярко освещен изнутри, как будто именно там, согласно легендам, ночует солнце. А в полдень оно, отдохнувшее в Гарни, светит и жарит вовсю – плавит асфальт, слепит глаза. Капля воды из моей бутылочки испарилась в воздухе, не долетев до земли. Из-за любви к солнцу вокруг в городе позолота: на деревьях, крышах, на парковых скамейках, на женских шляпках и сумочках и на детских щечках.

Ах, какие в Ереване получаются отличные дети!

Армянские дети

В миссии Народной Дипломатии в Ереване участвовали и детские писатели из Санкт-Петербурга Михаил Яснов и Сергей Махотин. Ну и набежало же на встречу с ними народу – в косичках, с битыми коленками и локтями!..

В Ереване есть детская библиотека имени Хнко Апера, ей уже восемьдесят лет. То есть в эту библиотеку ходит уже третье, а то и четвертое поколение ереванских детей. Библиотека Хнко Апера – это не только детская, это семейная библиотека. А семья в Армении – это самое святое. Какое же красивое, уютное, располагающее и сплачивающее место – эта библиотека! У входа – скульптура: стопка книг и настольная лампа. Книжки сложены в виде кресла, все садятся в него и фотографируются. И как я опечалилась и затосковала, когда с незнакомыми армянскими детьми полезла на эту скульптуру. Мне кажется, если бы в моем городе объявили встречу с известными детскими писателями Михаилом Ясновым, Сергеем Махотиным, Наринэ Абгарян, то мало бы кто и пришел: у нас мало читают.

Я скучаю по тому времени, когда мы ждали в очереди, чтобы прочесть новую публикацию в толстом журнале, когда книга и джинсы стоили у спекулянтов примерно одинаково и мы делали выбор в пользу книги. Моя студентка на вопрос о любимых книгах отвечает, что не любит читать. Не понимая, что признаваться в этом стыдно. Однажды я вдруг разозлилась. Ко мне в студию при театре «Трудный возраст» пришли новички и на вопрос, что ты сейчас читаешь, в лучшем случае отвечали «По программе», то есть то, что есть в школьном курсе, а в другом случае просто пожимали плечами. А одна очень красивая девочка на вопрос, почему же она не читает, ответила: «Скукотня». (Если бы лет тридцать тому назад я рассказала такой эпизод из биографии театра, мне бы никто не поверил.) И тут мне как будто попала вожжа под хвост, и я объявила ультиматум: кто не прочтет предложенную книгу, из театра уходит. Дело шло очень тяжело. Ну очень тяжело… Но я дала время с сентября по март. Просила прочесть одну книгу. Одну. Лечебную светлую радостную книгу Виктора Драгунского «Денискины рассказы». В октябре спросила – никто не прочел. Я принесла две свои личные книги разных изданий, прочла вслух «Он живой и светится», постаралась прочесть так, как никогда больше и нигде не читала ни своих рассказов, ни чужих. В декабре половина группы уже чувствовала превосходство перед остальными: они прочли, некоторые дважды.

Я еще помню благословенное время, когда школьные дневники пестрели замечаниями типа: «Читал книгу на уроке математики! Примите меры!» А какие меры можно было принять, если читали мы не только на уроках математики, физики и прочих уроках, но и дома, ночью с фонариком. А что сейчас? А что сегодня?

И вот я приехала в книжный рай.

* * *

Не устану повторять – какие все-таки в Армении красивые и умные дети! Они все, от мала до велика владеют несколькими языками: кроме государственного армянского еще и армянскими диалектами, на которых разговаривают их бабушки и дедушки, русским языком в совершенстве, английским, итальянским языками.

И еще – армянские дети много читают.

Араик, мальчик лет десяти, восторженно сообщил, что так удивлен, так удивлен, что к ним приехали детские писатели. Живые! – воскликнул он радостно, – что они приехали и сейчас будут читать и рассказывать.

– Скажите, пожалуйста, Марианна-джан, а Толстой Алексей тоже приехал с вами?

Я решила его не разочаровывать, ответила уклончиво.

– Жаль, – протянул Араик. – Я уже два раза читал «Детство Никиты». Хотел, чтобы он мне книжку подписал.

С ума сойти! Какой праздник для души, этот Араик. Он великодушно разрешил поцеловать его в макушечку, хоть и смутился:

– Я уже не маленький ребьенок.

Да, великолепный, отменный народец собрался в тот день по нашему приглашению! Еще и привел с собой родителей, бабушек и дедушек. И все они вместе хлопали, смеялись, отгадывали загадки, пели, играли вместе с нами. А маленькая Мэри (до чего красивые имена дают армяне своим детям!) даже одарила нас всех экземплярами самодельной книжки со своими стихами и рисунками. Она бесстрашно вышла на сцену и как опытный выступальщик с выражением прочла несколько своих веселых стихотворений.

Миша Яснов и Сережа Махотин

Поэт-переводчик Миша Яснов похож на большого сказочного гнома. Не удивлюсь, если в своем любимом Питере он живет не в блочной типовой квартире, а, например, в деревянной уютной хижине хоббита. Правда, дома в Питере он бывает не очень часто, потому что ездит по миру, встречается с детьми. «Я, – говорит Миша серьезным тоном, – буду очень занят, у меня встреча с детьми». И готовится он так ответственно, так обстоятельно, как будто у него встреча с Генеральным секретарем ООН, например. Какая объединительная у Миши нашего сила! Казалось бы, он просто читает детям свои стихи, играет с ними в угадалки, и все. Нет, он покоряет их всех навеки. Ему, нашему Мише Яснову, ничего не стоит ну просто раз плюнуть, организовать и возглавить восстание короля Матиуша и отменить все глупые решения этих странных взрослых. Но он не хочет, у него нет времени – он готовится к встрече с детьми, он пишет и переводит стихи про черепашку и щенка, про маму с папой, про детские неизбывные радости.

Миша в своей фирменной футболке, привезенной ему женой Аней, с английской надписью на груди «Я не пользуюсь поисковиком Гугл, потому что моя жена знает всё», весь в седых и пышных кудряшках, упругих спиральках, подрагивающих при движении, прямо как Санта-Клаус, сияющий, улыбка до ушей, очки сверкают праздничными искрами, готовый заключить в объятия всех встречных-поперечных, которые, конечно, приостанавливаются и оглядываются на такого волшебника, большой любитель собак, лошадок и одиноких варежек, идет по ереванской улице и во все горло декламирует:

Идем с Сережей недалече

На звук родной армянской речи

По старым ереванским улочкам,

Где пахнет чесночком и булочком.

(И неугомонный наш редактор S. строго ворчит: «…Где пахнет коньячком и булочком…» Редактирует.)

А на вопрос: «Миша, куда ты ходил вчера вечером?» – Яснов смеется и тут же отвечает:

Шел печальной ночью бурною

Из хинкальной в хачапурную.

И всех нас Миша называл так, как будто мы еще дети. И было уютно рядом с ним, радостно и спокойно, как бывает только в детстве. Меня он звал Марьяша, Наринэ была Нарочка, наш редактор и ведущий S. был (о, ужас, он прощал это только ангелу Мише) Ва-ле-роч-ка, а Сергей Махотин – Сереженька.

Сереженька Махотин, как мне кажется, знает все. И умеет все. Именно таким, как Сережа, должен быть идеальный детский врач или учитель. Тогда дети ничего не боялись бы и полностью им доверяли. Им – именно таким, как Сережа, с таким вот мягким голосом, с такими вот разнообразными знаниями и умениями. Он сочиняет не только прекрасные детские стихи, но и прозу. Он играет на гитаре и поет мягким бархатным композиторским голосом. И прекрасно фотографирует. Потому что умеет увидеть. А еще он пишет о котах. Долгую жизнь прожил в Сережиной дружной семье мой любимец и знакомец котенок по имени Гусев. Конечно, потом он был взрослый кот и достиг почтенного возраста. Возможно, у него было другое имя, но я его знаю по Сережиным рассказам и фотографиям как котенка по имени Гусев. И очень люблю, уважаю его и всегда буду помнить. Котенка по имени Гусев.

И вот такой замечательной компанией мы просто с оглушительным успехом выступили перед армянскими детьми, их родителями, бабушками и дедушками – и не знаю, кому из всех нас больше повезло, кому из нас было веселей: то ли детям, то ли взрослым, то ли гостям.

А потом мы пошли обедать в ресторан «Кавказ», где к нам, без всяких там, как мои дети говорят, понтов, без показных реверансов или церемоний, тут же набежали молодые официанты, девочки и мальчики, за пару минут накидали на большой деревянный стол аппетитные горы еды – то есть действительно накидали. Я тогда не в первый раз заметила, что официанты в кавказских ресторанах не смотрят свысока и не плывут, как у нас в Черновцах, в Одессе или в Москве, а носятся, бегают, легонько постукивая пяточками в мягких удобных башмаках. Если подавали горячее, то оно было с пылу с жару – очень-очень горячее, если подавали пряное – то оно пахло на всю улицу, если подавали холодный лимонад, то кувшины были запотевшими от ледяных слез. И все в удобной глиняной посуде, и все вкусно. Очень вкусно. Очень-очень вкусно. И каждый заказал себе что-то свое, о чем мечтал. Миша – хинкали, Сережа – армянский овощной суп. Я – харчо. Да, в Армении в ресторане «Кавказ» я заказала харчо. Ну, хотела харчо. Ресторан-то кавказский. Сказала, «хачу харчо». Наринэ диктовала официанту: принесите овощи, принесите зелень, хинкали, сыр такой, сыр сякой, сыр эдакий, хачапури принесите, овощной суп и харчо для Маруси. Официант внес огромную глиняную миску с ярким полыхающим пьянящим пряным харчо, торжественно объявил «Харчо для Марусы!» и почтительно шваркнул миску с подтарельником перед нашим S. Благородный дон S. аккуратно передвинул харчо ко мне, комментируя: сейчас Миша и Сережа будут смотреть, как ты наворачиваешь харчо, и завистливо ронять скупую мужскую слюну. Сережа тут же подхватил: ну почему скупую, мы же в Ереване! Щедрую, конечно щедрую!..

Эх, как мы прекрасно посидели – ели, разговаривали, пели.

Официант только остался недоволен.

– Зачем вы гоняете кусок лаваша вилкой по тарелке? Вы что, хотите его замучить? – испытывая национальное сочувствие к лавашу, спросил он. – Рукой надо брать лаваш, – приказал он гордо и надменно, – ру-кой!

Я тихонько черкнула в блокнотик: «Написать дочери Лине, лаваш ни в коем случае не вилкой, лаваш – рукой. Ру-кой!»

Возвращение

До чего же быстро настал день, когда нам надо было улетать домой!

На прощальный вечер мы опоздали. Нас посадили за стол, где уже сидела и ужинала эстонская (тоже ноу-хау Меэйлиса Кубитса) футбольная команда «Арарат». После дружеского матча. То есть они уже минут семь-восемь ужинали и смели всё со стола и уже обгладывали последние маленькие косточки. И следовательно, хорошо, что мы успели поесть заранее. Молодцы футболисты. Моя бабушка еще говорила, кто хорошо ест, тот так и работает. Хотя, по-моему, таллинский «Арарат» в тот день проиграл ереванскому. Но могу и ошибаться.

Как жаль нам было улетать из Еревана! И как хотелось нам побыстрей прилететь домой, чтобы рассказать обо всем, что мы увидели и услышали!

В каком-то интервью меня спросили: о чем бы вы хотели написать следующую книгу? И я ответила не задумываясь, что мечтаю куда-нибудь поехать и написать книгу-путешествие. И вот судьба моя благосклонная услышала это и тут же начала делать мне подарки: меня стали приглашать то туда, то сюда, то далеко, то поблизости. И когда я начинала капризничать, мол, куда ехать, там ведь жарко (там ведь холодно), это же тяжело и хлопотно, у меня нет времени – дела или проблемы, как же я все брошу и поеду, судьба как будто говорила:

– Стоп, в чем дело? Не ты ли хотела, не ты ли сама просила? А ну-ка давай собирай свой клетчатый саквояж, пока не опоздала, и лети давай! А потом я усажу тебя за компьютер, и ты будешь про все это писать. Будешь?

– Буду, – отвечаю я тихо и согласно, – непременно буду.

* * *

Самолет наконец приземлился в Одессе. Все вскочили, чтобы побыстрей выйти, и заполнили узкий проход между креслами и топтались там нетерпеливо. А я замешкалась, и меня спросили:

– Вы выходите?

И я рассмеялась (в четыре утра) и ответила, что нет, на этой остановке я не выхожу. И тут вдруг музыканты, трио Петухова, заерзало, заквохтало озабоченно, оказывается, с полки для ручной клади исчез кофр руководителя джазового трио, самого пианиста Петухова. И нежный Петухов поник головой и стал думать о грустном.

– Н-да… Слетал в Армению. Нормально слетал.

И вот мы брели потихоньку к выходу, выбрались на трап, вошли в автобус. И стоим. И Петухов стоит такой красивый, худой, длинный и печальный, как Пьеро. И все вокруг ему шепотом:

– А может, кто-то взял?

Петухов кивает:

– Да, кто-то взял.

– Может, надо спросить?

– Да, – обреченно кивает Петухов, – надо спросить.

Стоим. И одна женщина хорошенькая с сыном-подростком говорит громко в никуда:

– Поехали, а?

И я думаю, что водитель услышит это вот довольно суровое «Поехали» и поедет. И Петухов останется без кофра. А там, наверное, таксидо, в котором он сидел за роялем в «Меццо», щетка зубная, трусы с зайцами (нет, ну я не уверена, я так предполагаю, ну, может, не с зайцами, с котиками), носки, сувениры там. И армянский коньяк из дьюти-фри.

Я вижу, что все вокруг молчат, и трио Петухова жмется вокруг него и тоже сочувственно молчит, мол, проворонил ты, дядя, вещички свои. Я набираю воздуху полные легкие и обращаюсь к пассажирам автобуса:

– Дамы и господа! Вы сами местные. Все – одесситы. Все прилетели из Еревана. Кто-то по рассеянности уволок чемоданчик наших музыкантов. А там таксидо, щетка зубная, трусы с… этими… да? – спрашиваю Петухова, и он неопределенно кивает, – и сувениры. – Про коньяк из дьюти-фри я умолчала, а вдруг кофр сперли именно из-за армянского коньяка.

И в самом хвосте автобуса красивый гладколицый мужчина, бодрый, как будто и не ночь сейчас (вернее, раннее утро), отозвался:

– Ой! Наверное, это мы.

И передал кофр Петухову.

Горестное выражение лица Петухова абсолютно не изменилось. Он просто кивнул. И мы поехали. Я подумала, что, наверное, Петухову все равно, есть у него носки, нет у него носков – главное, есть музыка, которая звучит сейчас у него в голове. Потому что Петухов – талантливый джазмен и композитор. Так что, думаю, за спасение его кофра искренне мне была бы благодарна только его мама. Представляю, сколько всего рассеянный, весь в себе Петухов уже беспечно растерял и рассеял по свету, сосредоточенно импровизируя или слушая и запоминая музыку у себя в голове.

О-хо-хо! Что б они все без меня делали, все эти гении: ведь я, не преувеличивая, практически как человек-паук. И не в смысле, что могу вырабатывать паутину в промышленных количествах, а в смысле – прибегаю по первому зову, спасаю, ищу и нахожу.

* * *

Мы думали, что уже давно попрощались с эпохой добропорядочных отношений в семье, где глубоко, всем сердцем уважают старость, помогают молодости, обожают детей и все держатся вместе и дружно. А вот и нет!

Нужно всего лишь перелететь через ущелье, выдержать серьезную болтанку, сесть в аэропорту Звартнотц. И вы все это увидите воочию. В городе Ереване, столице Армении. Планеты Армении…

P. S. Я заканчивала эту повесть, и вдруг позвонил Алеша. Алеша Ботвинов.

– Мааальчик! – закричал он в трубку оглушительно. – Три восемьсот, пятьдесят два сантиметра! Мальчик родился! У нас мальчик!

Когда я чуть перевела дух, порыдала от радости и еще поплакала от счастья, когда выяснила все подробности о самочувствии Леночки, нашего мальчика, самого Алеши и всех бабушек и дедушек, я как названная Алешина мать (названная, если читатель забыл, в ереванском отеле) потребовала, чтобы к моему приезду наш мальчик уже прилично играл на рояле. В белой рубашечке и галстуке-бабочке. Бархатном. А приеду я – с угрозой произнесла я – скоро, через месяц.

Я тут же стала обзванивать наших друзей. И одним из первых, кому позвонила, был Меэйлис Кубитс. Конечно, Меэйлис! Он ведь должен знать, что родился наш мальчик, что нашего полку прибыло.

Content

Марианна Гончарова
Дорога. Записки из молескина

Вместо предисловия

Одесса

Поезд ужасов

Море. Пляж Шестнадцатая станция Фонтана

Южный рынок

Круглый дом

Небесный кот

Толкучка

На солнечной стороне

Черновцы

А я сяду да поеду

«Так то ж в Голландии!..»

«Я вся такая внезапная, такая противоречивая вся…»

La dame romantique…

Ошиблась

Оле-оле-оле!

Скажет, что видел

Горы

Времена…

Прут

Москва

«Едуть и едуть!..»

Проезжая мимо…

Иванников (Гостиница «Холлидей Инн»)

«Эмма, за эти слезы я люблю вас еще больше!..» (Театр «Квартет И»)

«Ардис» (Студия звукозаписи)

День святого Иоанна

Феличита

Таллин

Попутчики

Помню, мы ехали…

Двое

Лянка

Соседи

Настоящий полковник

Дагмара

Ночная котлета

Золотые штаны

Мотя-Мотя

Она

Сапоги

Домашний любимец

В метро

Осень

Из подслушанного в пути

Британские города и веси

Нортумберленд

У жениха – ноги

«Прингл»

Олтоурп

Оксфорд

Подмосковные вечера в Бервике

Шотландцы

Остров Скай

Железный Джон

Вивьен Ли

Продам недорого

Лондон

Званый обед у лорда W.

Дорожные рассказы

А ну-ка мне!

Свадебный круиз, или Шашлык с выносом

Едем в Одессу

1

2

3

Левый автобус

Там, где мы живем

Заблудившийся состав Железнодорожная быль

Личинка, британцы и принц Ацдрубаль

«Видишь ли, Юра…»

Вильям Шекспир и группа товарищей

1

2

3

4

Рассмешить гвардейца

Несси, или Топорный бизнес

Мистер Чимни – трубочист

Планета Armenia Повесть

Полет

Отель

Борис Бурда

Начало

Меэйлис

Алексей Ботвинов

Борислав Струлев

Мустонен и другие

Обыкновенные чудеса

О памяти

Маша Манукян

Ереванские таксисты

Девичник

Глава о Наринэ Посвящается Наринэ

Негаданные встречи

Воспоминание об Армении

Довлатов

В гостях у Параджанова

Армянские дети

Миша Яснов и Сережа Махотин

Возвращение