Севастьянов П. В.

Яров Ромэн

Голубев Глеб

Диксон Гордон

Подколзин Игорь

Леонов Николай

Садовников Георгий

Булычев Кир

О'Генри

Колбасьев Сергей

Искатель. 1967. Выпуск №2

ИСКАТЕЛЬ № 2 1967

П. В. СЕВАСТЬЯНОВ, генерал-майор

В БОЯХ ЗА КАЛИНИН

Воспоминания участника Великой Отечественной войны

Рисунки Р. МУСИХИНОЙ

Память сохранила мне те хмурые дни уже не ранней осени 1941 года, когда 5-я стрелковая дивизия, которой командовал Петр Сергеевич Телков, а я был ее комиссаром, после неутихавшего в течение пяти суток ожесточенного боя с численно превосходящим противником отошла на окраину Калинина к знаменитому элеватору.

За этот-то элеватор, за его железобетонные стены с бойницами, мы и зацепились. Он стоял у дороги, а дорога была — на Москву.

Вся местность вокруг элеватора, изрытая окопами, все развалины близ него стали прикрытиями для стрелков. Артиллеристы же облюбовали себе рощицы и кустарники по обеим сторонам московского шоссе. Орудия тщательно маскировались, и расчетам строго-настрого было приказано не выдавать себя при появлении противника. Стрелять только по танкам и только по особому приказу.

Но однажды этот строжайший закон был нарушен. Командир одного из орудий, сержант Устинов, увидел грохочущую по шоссе повозку. Взмыленные храпящие лошади мчали перепуганного насмерть ездового. А над ним на бреющем полете летел «мессершмитт».

Устинов долго крепился, глядя, как фашист издевается над несчастным ездовым, заходя то справа, то слева и все не открывая огня: должно быть, хотел натешиться вволю, а потом уже пристрелить.

Но вдруг Устинову почудилось, что истребитель несется прямо на его пушку. Значит, она уже все равно обнаружена. Артиллеристы мгновенно развернулись и дали всего один выстрел. У «мессершмитта» отлетело крыло. Упал он за рощицей, в полуверсте от пушки.

Устинов за такое «нарушение» представлен был к медали. И кажется, именно он позвонил через несколько дней на КП дивизии — сообщил, что видит танк, просил разрешения открыть огонь. Мы его и сами скоро увидели в бинокли: танк на полной скорости мчал по московской дороге в облаке снежной пыли. Определить его силуэт было невозможно: наш он или немецкий?

— Ну и что танк? — сказал Телков. — Подумаешь, одного танка испугались. Пропустить! Никуда он не денется!

Танк и вправду никуда не делся. Прогрохотал мимо наших батарей и встал как вкопанный, поводя пушкой. Как потом выяснилось, у него кончилось горючее. Тут-то и увидели, что никакой он не вражеский, а наш Т-34, и стали к нему подбираться. К счастью, обошлось без жертв, а они могли быть, поскольку танкисты начали отстреливаться. В конце концов двоим смельчакам удалось влезть на броню, они замолотили по башне прикладами:

— Эй, хозяин! Вылазь, к своим приехали.

Танкисты откинули люк. Вылезли они черные, страшные, порядком обалдевшие от всего пережитого. А может быть, попросту сильно оглохшие. Во всяком случае, на расспросы не отвечали. Много позже, отдохнув в блиндаже, напившись чаю, они расшевелились и рассказали, кто они и как сюда попали. Выяснилась история удивительная, попавшая через несколько дней на страницы «Правды» и прокатившаяся по всему фронту, будоража воображение и обрастая все новыми и новыми легендами.

Было на самом деле вот что. Три танка Т-34 были посланы штабом армии в разведку. По дороге одна из машин остановилась из-за каких-то технических неполадок. Покуда их устраняли, две другие машины ушли вперед, сделали свое дело и благополучно вернулись другой дорогой. Командиры экипажей доложили, что третья машина застряла в своей полосе и что ей, по-видимому, нужна техпомощь. Указали, где машину искать. Но там ее не оказалось. И о судьбе ее в течение нескольких часов ничего не было известно. А Т-34 бродил в это время по вражеским тылам. И как бродил! Поначалу кинулись догонять своих, не догнали, а оказались в расположении фашистских батарей. Отступать было поздно, гибельно. Экипаж танка — но давайте назовем их имена: командир старший сержант Степан Горобец, башнер Григорий Коломеец, стрелок-радист Иван Пастухов, механик-водитель Федор Литовченко, — принял решение: если и отдавать свои жизни, то подороже. Пошли напором, прорвались сквозь артиллерийский заслон, выскочили к полевому аэродрому. Огнем пушки разнесли на поле два бомбардировщика и подожгли цистерну с горючим. Это была уже окраина Калинина, и на полной скорости единственная «тридцатьчетверка» ворвалась в город, занятый врагом. В город, наводненный войсками и всяческой техникой, где за каждым углом ожидала смерть. Все спасение — в скорости, мгновенной реакции, невиданной дерзости. Встретилась колонна с мотопехотой — ударили с ходу прямой наводкой, разнесли в щепы несколько грузовиков, давили пехоту гусеницами, гнали по улице и косили из пулемета. Подорвали машину с боеприпасами — ящики с патронами и снарядами рассыпались, горели, взрывались один за другим, тысячи осколков разлетались вокруг… Полное впечатление яростного боя, десанта, артиллерийской и ружейной пальбы. Выскочили на площадь, к штабу или комендатуре, там висел флаг со свастикой, стояли часовые и танк, — снарядами по окнам, танк изувечили ударом корпуса… Тысячи пуль барабанили по броне, иссякало горючее, кончались боеприпасы. Но два или три часа грозная «тридцатьчетверка» носилась и петляла по узким улицам, оставаясь хозяином города. Вышли на широкий проспект, помчались к городской заставе, к тылам вражеских батарей, и здесь еще напоследок утюжили орудия, давили и расстреливали разбегавшихся артиллеристов. Потом на остатках горючего уходили по московской дороге к своим, целые и невредимые. Так они и попали к нам.

Должен сказать, что все подробности этого удивительного рейда стали нам известны уже потом, после освобождения Калинина, из уст подпольщиков и местных жителей. Сами танкисты рассказывали об этом коротко и невнятно. Но из скупых слов вставала простая и ясная истина — город принадлежит нам, а не тем, кто взял его временно, превосходящей силой.

В эти дни установился в дивизии обычай своеобразного чествования героев, чествования одновременно с обменом боевым опытом, когда «именинники» сами рассказывали, как и что помогло им отличиться в бою. И именно поэтому назывались наши собрания «фронтовыми академиями». Собирались обыкновенно по вечерам, после успешного боя или удачной вылазки, в полуразрушенном клубе совхоза или просто в хате. Растревоженные немцы освещали свой передний край ракетами и трассирующими пулями, весьма кстати дополняя праздник иллюминацией и помогая нам отыскивать дорогу среди груд битого камня и щебенки.

Вот обычный такой вечер в 190-м полку. В зале полутьма, горят коптилки в снарядных гильзах, по стенам колышутся огромные тени. Солдаты сидят в полушубках, обвешанные оружием, дышат паром. Играет заезженный патефон. Сегодня отличились пулеметчик Куликов, перебивший около взвода фашистов, и снайпер Еремеенко, снявший крупного офицерского чина. «Именинников» просят на сцену: они выходят смущенные, пряча в воротники небритые подбородки, извиняются — только что из боя. Командир полка Сиятный торжественно отпускает им этот грех.

— Ну, а теперь, Куликов, сознайся, как было дело.

Куликов рассказывает, из зала его подзадоривают, выспрашивают подробности.

— Все слышали, как надо воевать? — спрашивает Сиятный.

— Все! — ревет зал так, что едва не вылетает фанера из окон. Сиятный достает флягу и наливает «имениннику» для согреву, а также за помин души убиенных гитлеровцев.

— Бей, Куликов, этих гадов покрепче.

— Есть бить покрепче!

Потом так же отчитывается отличившийся снайпер. Затем начинается подписка на танковую колонну «Истребитель оккупантов».

7 ноября неведомо какими путями дошли до нас слухи о параде на Красной площади. Принесла его «солдатская почта» часов около одиннадцати утра, еще до того, как пришли газеты. И мне трудно переоценить все значение этого парада, все его ошеломляющее впечатление на всех нас — от командира дивизии до любого ее солдата. Мы испытали прилив большой радости, даже несмотря на то, что день этот был для нас крайне тяжелым. Почти одновременно с нами узнали об этом параде и гитлеровцы и тут же начали ожесточенный артобстрел, продолжавшийся более суток. Один огневой шквал сменялся другим. Разрывы снарядов, пулеметные очереди, ружейная пальба. Все это походило бы на подготовку к атаке, если бы огонь не был таким беспорядочным. Тем не менее эти сутки нам было не до сна, мы были готовы к всему. А вести продолжали поступать — пришли газеты с описаниями парада.

Несколько дней спустя фашистская звуковая установка объявила нам во всеуслышание: завтра утром ждите нашего наступления. Дивизии предлагалось унести до рассвета ноги. Ночь давалась «на всякие размышления».

На сей раз они не соврали. С рассветом грянули первые залпы артобстрела, началась бомбежка элеватора. В гигантских хранилищах загорелось невывезенное зерно, дым заполнил всю многоэтажную железобетонную коробку. Затем — атака.

Пожар некогда да и нечем было тушить, люди вынуждены, были покинуть здание. Заняли оборону в проломах длинного каменного забора. Бой не утихал до ночи. Бомбардировки сменялись артобстрелом, в перерывах шли на приступ танки. И чадно дымило огромное здание, бывшее нам до сих пор надежным убежищем. Нужно было искать новый рубеж.

Так случилось, что именно вечером этого дня в дивизию прибыл новый командир — генерал Вашкевич вместо отозванного в распоряжение Военного совета армии генерала Телкова.

Вашкевич с места в карьер предложил свой план. Несколько позже этот план и бой, который по нему был разыгран и выигран нами, вошел в историю 5-й дивизии под названием «Ледовое побоище» вполне официально. А тогда, сколько помнится, Вашкевич произнес скорее в шутку:

— Мы им устроим Ледовое побоище.

Ночью мы оставили элеватор и перешли по льду на правый берег Волги. Здесь, на берегу, в десяти километрах от Калинина, стоял древний заброшенный монастырь, огражденный длиннейшим каменным забором. В сумрачных кельях гудел ледяной ветер, на выщербленных изразцовых плитах лежал грудами снег, занесенный в разбитые окна. Солдаты улеглись спать прямо на эти плиты вповалку, не зажигая огня. Вашкевич строго-настрого запретил даже костерки разжечь из сучьев, чтобы обогреться и согреть пищу. У гитлеровцев должно было остаться впечатление — монастырь пуст и безжизнен, дивизия ушла далеко за Волгу.

— Не может быть, — сказал мне Вашкевич, — чтобы фашисты эти хоромы обошли стороною. Хоть из любопытства они этот монастырь обследуют, прежде чем пойти дальше.

Утром поверх зубцов монастырской стены мы разглядывали бескрайнюю белую равнину с разбросанными по ней кое-где маленькими деревеньками. Там уже поселились гитлеровцы, мы их видели даже без биноклей.

Едва поднялось тусклое зимнее солнце, от ближней к нам деревеньки потянулась черная колонна — люди и машины. Они приближались к нам, не торопясь, ничего не подозревая. Подошли к берегу и рассыпались вдоль него, притопывая и пританцовывая, оглашая берег гортанными криками команд и смехом. Машины оказались насосными установками — солдаты пробили несколько прорубей, опустили в них шланги, стали обливать водой берег и лед реки. Он был еще слабым — они его наращивали для прохода танков и тяжелых орудий.

Монастырь не подавал никаких признаков жизни. В бойницах и между зубцами молча застыли пулеметчики и стрелки.

Показалась вторая колонна, около двух батальонов. Вот она спустилась на лед, двинулась к середине реки. Наш берег молчал как вымерший. Гитлеровцы шли нестройными рядами, с оружием за спиной, на ремне, громко разговаривали, посмеивались. Скоро вся колонна вытянулась вдоль стены. Она была как на ладони, вся в секторе нашего обстрела. Вашкевич приказал открыть огонь…

Этот бой был самым коротким из всех, какие я видел, и самым беспроигрышным. Мы не потеряли ни одного человека, не получили даже пустячного ранения. И не упустили ни одной цели. При первом залпе колонна застыла, будто остолбенев, затем рассыпалась по всему льду реки. Грянул второй, третий залпы, очередь за очередью. Артиллеристы выкатили орудия на прямую наводку, били по машинам. Под градом снарядов и пуль фашисты, совершенно обезумев, метались из стороны в сторону, палили нещадно и беспорядочно, падали. Основная толпа кинулась на тот берег и скатывалась по скользким его склонам, которые сами же фашисты облили водой. А наши орудия и пулеметы замкнули огнем смертельный четырехугольник.

После «Ледового побоища» гитлеровцы уже не решились на прямую атаку, но не оставили попытки выбить нас из монастыря. Они применили изуверскую «тактику», достаточно характеризующую тогдашний «боевой дух» завоевателей.

Однажды перед нашими окопами возникли на снегу странные белые фигуры. Они шли, точно призраки, дергаясь, кривляясь, раскачиваясь, сложив на животах длинные белые руки. За ними шагали уже обыкновенные гитлеровцы, в обыкновенных серо-зеленых шинелях, в «модных» тогда соломенных «галошах» и бабьих платках поверх пилотки или каски. В первую минуту нам показалось — впереди идут лыжники в балахонах. Они и раскачивались как лыжники, идущие без палок. Но почему они без оружия? Неужели пленные?

Оказалось, что фашисты где-то захватили психиатрическую больницу и гнали теперь ее обитателей по снегу в мороз и в метель в смирительных рубахах и с обритыми наголо головами. Я еще не видел такой горячей злости, какая охватила солдат, когда прошли первое ошеломление и ужас. Никогда с таким старанием не выбирали они на мушку, к счастью, достаточно приметную серо-зеленую цель. Несколько минут спустя фашисты бежали восвояси, а больные бросились к нам, путаясь в балахонах, попадали в окопы. Мы повели их в деревушку — посиневших от холода, бессвязно бормочущих — обогрели и накормили. На другой день за ними приехали из медсанбата. Все больные оказались жестоко обмороженными. Помню, какой остался тяжкий осадок в душе каждого из нас, хотя мы и сознавали, что этот последний предел подлости означает и последний предел отчаяния фашистов.

Да, они уже начинали чувствовать приближение конца. Вот я читаю их письма на родину из Подмосковья, по каким-либо причинам не отправленные, взятые у пленных. Привожу их в той последовательности, как они ко мне поступали.

Письмо другу: «Когда ты получишь это письмо, русские уже будут разбиты. Наш путь оказался тяжелее, чем мы ожидали. И все же, как и обещал фюрер, мы закончим его торжественным маршем на Красной площади!»

Жене: «Я тебе пришлю такие подарки, что соседи с ума сойдут от зависти. Повремени еще немного…»

Это письмо не отправлено, вместо него через несколько дней написано другое: «Перестань мне надоедать своими напоминаниями, мне не до подарков. Пойми, здесь настоящий ад. Я чувствую, что живым отсюда не уйду…»

Он оказался прав, этот не по своей вине неудавшийся мародер.

5 декабря — начало великого наступления. В составе частей нового, Калининского фронта мы продвигаемся к городу.

Вновь перед нами маячит знакомая темно-серая громада элеватора. Теперь там, на вышке, немецкий наблюдательный пункт. Это мы поняли сразу по тому подозрительно точному артогню, который заставил нас залечь на подступах к городу.

Все поле перед элеватором изрыто окопами. Но где-то же должен пролегать провод, ведущий с вышки к артиллерийским позициям. Ночью на поиск идет один из наших лучших связистов, младший сержант Седой, сам великий комбинатор по части упрятывания проводов. Ползком пробирается мимо часовни, находит провод в снегу, перекусывает его кусачками.

Другой дорогой к воротам элеватора подкрадывается отряд разведчиков лейтенанта Аверина. Сам он разведчик «по крови», герой боев на озере Хасан. В темноте маленькая группа лицом к лицу столкнулась с часовым. Немец дремал, опершись на винтовку. Один из разведчиков, Вербицкий, двинул его кулаком в челюсть:

— Спишь на посту, болван.

Другой вырвал из рук винтовку, заткнул кляпом рот. На прощанье разведчики забрасывают гранатами автомашины и пулеметные гнезда, прикрывающие вход в элеватор.

Приведенный в чувство пленный рассказывает: одно крыло элеватора заминировано, оно нам будет «пожертвовано» без боя. Взрыв послужит фашистам сигналом к атаке. Наши отряды, прорвавшиеся в здание, будут окружены и уничтожены.

Через час группа Аверина вновь отправляется в путь. Теперь подойти к элеватору много труднее: фашисты после диверсии начеку. Но, вероятно, им все же не пришло в голову, что разведчики в ту же ночь явятся снова. Группа Аверина пробирается в здание, чтобы отыскать заряды и остаться до утра, пока элеватор не будет окружен нами.

В назначенный час наши батальоны скрытно заняли заранее установленные позиции, а в атаку пошел всего один наш батальон. Почти одновременно раздался взрыв. Это Аверин взорвал заминированное гитлеровцами крыло элеватора. Ничего не подозревая, повинуясь условленному сигналу, фашисты пошли в атаку целым полком и напоролись на наши засады. К полудню элеватор был уже в наших руках, затем и прилегающие к нему здания окраины.

Десять дней наши части сражались в городе, проявляя невиданное мужество и героизм, выбивая зверствующего от собственного бессилия врага. К исходу 16 декабря над зданием горсовета взвился красный флаг.

Ромэн ЯРОВ

ОДНО МГНОВЕНЬЕ

Рисунки Б. КОВЫНЕВА

— Пожалуй, хватит, — сказал Виталий Евгеньевич Руновский, положил в ящик стола папку с рентгеноснимками двух изучаемых метеоритов, и встал. Пять шагов до двери, а по обеим сторонам прохода холодные гладкие стенки приборов, слепые — пока приборы не включены — глаза-шкалы, костлявые стеллажи.

Какими-то искусственными делами занимается он уже третий день: сортирует бумажки, разгребает ящики письменного стола. И, занимаясь этой несерьезной, большей частью придуманной работой, чувствует он всю глубину своей усталости. Да, громадным трудом достигается звание кандидата наук. Он защитил диссертацию всего три дня назад, и чувство, с которым стоял тогда на кафедре, — чувство человека, попавшего в быстрый поток, и плывущего, и выгребающего к берегу, и переворачивающегося, и радующегося почти полной своей невесомости, и боящегося, что до берега не дотянет, еще не покинуло его. Но теперь примешалась усталость. И сложное это сочетание, как реакцию, что ли, вызывало желание жить, ни о чем не думая. Сегодня вечером соберутся друзья: будут отмечать появление еще одного кандидата наук. Не ученого, нет: ученым Виталий Евгеньевич был все пять предшествующих лет. «Рентгенометрические и масс-спектрометрические методы изучения органических компонентов углистых метеоритов» — такова была тема его диссертации. В мелких прозрачных крупинках, рассеянных по густо-черной массе метеоритного вещества, он искал признаки жизни. За пять лет обнаружилось всего несколько новых микроорганизмов, но зато, самое главное, было разработано множество великолепных методов исследований. И сегодня, окидывая взглядом проделанную работу, Виталий Евгеньевич Руновский имел смелость предполагать, что как ученый он давно уже перерос тему своей кандидатской и надо срочно думать о какой-нибудь обобщающей теории, чтоб не затягивать с докторской. Методы только для кандидатской и годятся, размышлял он уже немножко снисходительно. Но это легко говорить теперь, а каково было все время сосредоточенно думать — в троллейбусе, кино, дома, над раскрытой газетой, при взгляде в окно — всегда и везде.

Зеленые абажуры библиотечных ламп колышутся: сияющее солнце бьет сквозь них, как сквозь листья, над холодными зимними темными площадями клубится горячий воздух, а в нем встают миражи. Неужели всем этим вечерам суждено повториться! Да, если ты хочешь разработать теорию — быть может, начиная с завтрашнего. Но не сегодня. Можно ли хоть мгновенье повисеть на канатах, бессильно обмякнув? А потом пусть все начнется опять — но не так мучительно. Он пойдет по жизни легко, грациозной походкой, какой раньше ходили короли, а нынче балерины. Право на это завоевано, первый шаг сделан. Ну, а сегодня по вполне понятным причинам не работается. Надо идти домой да по дороге купить кое-что. Жена просила. Да, а чем он намеревался заниматься, пока не встал? Ага, вот. Сделать срез вот с этого черного камня, чтобы по шлифу проверить микроструктуру. Он стоит на стеллаже, а может, его сразу надо выбросить в мусор. Принесли сегодня утром, найдя где-то на окраинной улице. Хорошо, что нашедший элементарно разбирается и умеет отличить углистый метеорит-хондрит от булыжника или куска угля. Правда, последние несколько ночей никаких вспышек на небе не было. Потому и надо проверить микроструктуру. Внешне камень очень напоминает метеорит. А что, если…

Он пошел по лаборатории, вставая сперва на пятки, потом на носки, поворачиваясь при каждом шаге. Какие-то волны перекатывались в нем: то ли не отстоявшийся за три дня восторг, то ли предвкушение сегодняшнего веселья. Он покачивал головой и расплывался в улыбке. Не взять ли этот камень с собой? Поставить на стол. Сейчас все стремятся к оригинальному, все хотят показать себя людьми тонкой выдумки. Кто стены красит в разные цвета. А он метеорит принесет. Вот, мол, смотрите, символ. Какая скрытая жизнь в нем заключена? И ничего, что слишком буквально — метеоритов ни у кого не было. Он взял метеорит в руку — еще раз удивился очень малому для такого объема весу, сунул его в портфель и запер дверь. В коридорчик выходили двери других лабораторий: он миновал их, спустился по ступенькам. Лабораторный корпус — одноэтажное из больших желтых камней здание — располагался во дворе института. Виталий Евгеньевич вышел через калитку. Можно было сесть на автобус, но он решил пройтись пешком, заглядывая попутно в магазины. Портфель его — кстати, новый надо будет купить — надувался все больше и больше: пакеты, свертки и бутылки совсем сдавили прихваченный метеорит. Впрочем, Виталий Евгеньевич забыл про него, а вспомнив мельком, пожалел, что взял. Оригинальность — это хорошо, а вот бутылку портвейна придется в карман пальто, и без того подшитый, сунуть.

Уже начинало темнеть, когда он пришел домой. Жена должна была появиться вскоре, освободившись из своей библиотеки. Там он и увидел ее как-то, там и заговорил, осмелев, оттуда и провожал каждый вечер с ущербом для занятий. Потом, правда, когда все у них уже было решено, ей приходилось ждать по вечерам, пока груда книг с правой стороны стола не переместится, перелистанная, на левую.

— Я и познакомиться-то, кроме как здесь, наверное, не смог бы нигде, — сказал он как-то. Она это знала и так, но признание вслух радости ей не доставило. Женщин понять трудно: быть может, она предпочла бы, чтобы первый взгляд был брошен под сенью курортных пальм или отразился бы в зеркалах ресторана.

Виталий Евгеньевич стал опорожнять портфель и всякой вещи из него подыскивать место. Бутылки в сетке — за окно: о холодильнике жена только мечтает: пакеты — в буфет. А метеорит на шкаф. Тоже дрянь-мебель, лакированный, с фанерными дверцами и острыми углами. Все в скором времени выбросим, новое купим. А метеорит там вряд ли кто увидит. Не до того будет. Самому не забыть бы поставить его на стол, когда гости слегка разомлеют и станут восприимчивыми к шуткам, витиеватым тостам и всяким чудацким выходкам. И научный руководитель, профессор Самсонов, говорящий всегда тихо, будто каждое его слово значительно, вдруг гикнет да запоет не своим голосом какую-нибудь частушку. С профессорами это бывает.

Он взял в руки полотенце, собираясь перетирать тарелки, но не мог никак из-за теснящих друг друга мыслей сдвинуться с места. Тихо-тихо вдруг стало: ничьих шагов не слышно было с лестничной площадки, и с улицы не доносилось ни звука. Он видел в окне серовато-белое, зимнее, ватное небо и вдруг на фоне этом угадал какое-то неясное движение. Что-то перемещалось по воздуху от одной стены к другой. Виталий Евгеньевич положил на стол полотенце и пошел вдоль стены, ища то место, где должно было быть начало этой чуть видимой колеблющейся струйки. Стена была пуста, только фотография висела. Снимок был сделан всего три дня назад и уже проявлен и отпечатан. На фотографии изображался он сам в первые моменты после защиты — с несколько туповатым, деревянным лицом, — с него не сошло еще выражение официальности, деланного спокойствия, готовности подчиниться воле более умных. Профессор Самсонов пожимал ему руку. Оба они вышли во весь рост — фотограф снимал издалека, а друзья с лицами куда более веселыми — видно было даже, как у некоторых озорно блестели глаза, — стояли вокруг. Виталий Евгеньевич прошел один раз мимо этой фотографии: заметил какую-то странность в ней, но до сознания она не дошла: второй, третий. И вдруг увидал. Его изображения на фотографии не было. Был профессор Самсонов, но он протягивал руку белому пятну, были друзья, но все они стояли вокруг белого пятна. Он повернулся и взглянул на крышку шкафа. Его собственное изображение, покинувшее фотографию и пересекшее комнату, было там. Оно стало объемным, и фигурка эта, вынутая из окружения, где все было в таком же масштабе, оказалась вдруг ужасно маленькой — не больше оловянного солдатика. С неменяющимся, неподвижным лицом она двигалась по крышке шкафа к метеориту. Виталий Евгеньевич узнавал себя, каким был три дня назад, свой единственный черный костюм, подарок жены — плетеный галстук, черные, специально купленные ботинки. Только походка его была не тогдашняя, проворная, даже слегка поспешная, а сегодняшняя — солидная, спокойная, раздумчивая.

Виталий Евгеньевич не успел еще взять в руки тарелку — иначе грохот ее вернул бы ему ощущение того, что все происходит в реальном мире, стрелки часов не повернули в другую сторону, и вообще, за исключением маленького недоразумения, жизнь идет как полагается. Он не был, разумеется, суеверным человеком и допускал чудо только как результат упорного и напряженного труда многих людей. Такого рода чудеса подчинялись законам, выраженным в форме математических кривых. То, что произошло сейчас, было чудом. Но его никто не готовил, и законов, управляющих событиями, Виталий Евгеньевич не знал. Выходит, этот метеорит имеет сверхъестественную природу. И вряд ли это даже метеорит. Посланец неведомой жизни? Представитель ее? Разведчик? Какими данными физики можно объяснить выход изображения из портрета, его путешествие по воздуху, его превращение в объемную фигуру? Не в силах опомниться, не рискуя подойти к шкафу, глядел Виталий Евгеньевич на свою собственную уменьшенную копию. Живая она или только геометрически подобна, а если живая, то что в ней есть от личных черт своего прототипа? И зачем это все?

Постепенно страх и растерянность первых мгновений прошли, заработала машина обычного четкого, дальновидного, все рассчитывающего мышления. Конечно, это феномен. Но в то же время и подарок. Настолько великолепный, что не надо, пожалуй, думать о том, как принять гостей. Совершенно ясно: едва только они соберутся, все немедленно будет сдвинуто, придется вытаскивать чистые листы бумаги, и на них лягут формулы — какие угодно, потому что ни одна к этому случаю отношения иметь не будет, и начнется обсуждение, и разработка методики обнаружения причин нового эффекта, и поиски иных способов его проявления. Все это, конечно, очень плодотворно. Но виновник торжества будет забыт, и диссертация его забыта, а женщинам, удивившимся сперва маленькой фигурке, а потом, разумеется, охладевшим к ней, придется сидеть по углам, разговаривая только друг с другом и на него, конечно, сердиться: нашел, когда хвастаться новым опытом. И, заскучавшие, они рано потянут мужчин домой, а те будут сопротивляться, и вместо радостного воспоминания останется тоскливое.

Так он стоял, думая, и пришел мало-помалу к выводу, что не очень хорошо, когда необычное вот так вот — бух — и вторгается. Есть моменты жизни, как сегодня, например, когда хочется, чтоб все шло самым простым, тысячелетним распорядком. Он устал от сосредоточенного мышления и имеет право на небольшой хотя бы перерыв. И жена имеет право. Она устала жить с бесконечно самоуглубленным человеком. «Лучше б ты старьем торговал на базаре, — сказала она как-то в отчаянии, — да напивался, да зато б жизнью восторгался каждый день. Чем один-то раз в несколько лет».

Конечно, ей не понять радости упорного обдумывания проблемы, но у нее своя логика, свой подход. И кто скажет, что его логика лучше. Вот он, пришел этот день, и хотя бы ради нее стоит вести себя так, как будто вам по семнадцати и ты не кандидатскую защитил, а школу окончил.

Он стоял неподвижно и глядел на шкаф, пытаясь поймать взгляд своего маленького двойника, думая, что если сделает это, то все сразу станет ясным. Но в комнате было уже почти совсем темно: выключатель помещался над шкафом, а подойти к тому месту, прежде чем он приведет в порядок свои мысли, Виталий Евгеньевич не решался. То, что женщины поскучают, — ерунда, и лишняя обида жены тоже ерунда. Если сегодня все бросятся обсуждать новое явление, разгадывать его причины, то мгновенно забудется, что честь открытия принадлежит-то кандидату наук Руновскому. И публикация пойдет за подписями десятка приглашенных людей, среди которых, ничем не выделяющаяся, будет стоять и его. И даже, если он отстоит каким-то образом свое право самому сообщить о случившемся, его будет преследовать шепот завистников: «Случайность»… Но если он никому ничего сегодня не покажет, а выложит этот козырный туз некоторое время спустя, да еще присовокупит: «в результате длительных и трудных исследований»… он будет монополистом своего открытия, и уже не лабораторию дадут ему, а целый институт. Великолепных возможностей предоставляется в жизни человеку немного: один, другой раз упустил — и проиграл. Не сделать такой ошибки, вести себя тонко, умно и расчетливо — это сейчас главное. И тогда ты станешь пионером нового направления в науке, а имя твое войдет в учебники. Как все разовьется дальше, сказать трудно. Но отсчет начнется с него. И дураки получают от судьбы подарки, но умение распорядиться ими как следует — привилегия умных. Основное — ничего преждевременно не разглашать. Спрятать метеорит — или что он там на самом деле из себя представляет — в шкаф. И фигурку туда же. Вниз, под груду тряпок. Виталий Евгеньевич сделал шаг по направлению к шкафу и вдруг почувствовал, что дальше двинуться не может. Он стоял, сознавая, как мысли, владевшие им в последнее мгновенье, сообщаются маленькой фигурке и становятся ее мыслями. Ощущение этого перехода было таким же физически отчетливым, как ощущение тока крови из пальца в стеклянную трубочку. И фигурка была уже не только внешне похожей на Виталия Евгеньевича, она целиком воплощала его личность: в нее перенесся весь строй его рассуждений в тот момент, когда он сделал шаг. Но беспомощность эта длилась какие-то секунды. Как только воспроизведение его внутреннего мира было завершено, он ощутил, что может идти. Он бросился вперед, но маленькая фигурка сделала шаг вбок и слилась с черным камнем, будто в него вошла. Виталий Евгеньевич схватил камень. Нет, ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять его в квартире, даже в самом потайном месте. Почти все, кто придет сегодня, изображены на фотографии. Ее можно снять со стенки и спрятать, допустим, в чемодан, но где гарантия, что оттуда не начнут выходить почти невидимые изображения, превращаясь в крепкие, твердо стоящие на ногах фигурки с внутренним миром прототипов в одно, произвольно выхваченное мгновенье. Не следует, застигая человека врасплох, перенимать его мысли. Ах, как можно жестоко ошибиться! И кто знает, каковы планы этого странного существа: быть может, все воспроизведенное эти фигурки тут же выложат. Да, но куда ж деваться? Выход один — отвезти камень обратно в лабораторию. Разумное ли это существо, автомат-разведчик, контейнер — пусть полежит до завтрашнего дня. И не за тонким стеклом, а в сейфе. Право же, все это слишком серьезно, чтобы думать в день, специально отведенный для того, чтобы ни о чем не думать.

Через двенадцать минут, ровно на три минуты сократив среднее время пути от дома до института, многократно проверенное за пять лет, Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию. Вот и сейф, высокий, громадный — этакая глыба, — в самом углу за масс-спектрографом. Должно быть, тайному приступу игривости мрачного, никогда не улыбающегося замдиректора по хозяйственной части обязана лаборатория этим бастионом. Сколько раз собирался Виталий Евгеньевич выставить его! Но все же нет ни одной самой бесполезной вещи, которая хоть бы раз не пригодилась. Он вынул камень из портфеля — не за ручку пришлось держать портфель в автобусе, а под мышкой, плотно обхватив: вдруг вырываться начнет, — положил его в сейф, закрыл тяжелую дверь, повернул ключ.

Жена оказалась уже дома, когда он возвратился, и работа закипела в четыре руки. Вечер прошел, как и предполагалось, великолепно. Всего было много: вино лилось рекой, провозглашали тосты за будущие научные открытия, за академика Руновского. Хозяйка была обворожительна: мила, смущенна, хлопотлива. Хозяин был лучшим другом каждого пришедшего. Довольные гости разошлись очень поздно.

Странное волнение испытал Виталий Евгеньевич, подходя наутро к желтому, с плоской крышей лабораторному корпусу. Что-то переменилось в его жизни, а он еще не знал, что, и, представляясь весь вчерашний вечер пьяненьким, бесшабашно-веселым удальцом, ни на миг не мог избавиться от засевшей глубоко-глубоко густеющей тревоги.

Он вошел в лабораторию, долго вытирал ноги о половичок, медленно разделся, встал, не торопясь, перед зеркалом. Спокойствием этим он как бы убеждал себя, что все идет нормально и никаких отклонений от привычного хода вещей нет. Но, убеждая, он не верил себе и потому все делал медленней, чем всегда. Он глядел да глядел в зеркало, а потом вдруг пересек стремительно комнату, задевая плечами за стеллажи, подошел к сейфу, резким движением повернул ключ и рванул дверцу. Внутри было пусто.

Вот сюда, в левый нижний угол, он положил этот камень, напоследок внимательно поглядев на него — густо-черный, неподвижный, странный. И дверца захлопнулась с гулким стуком. И ключ он повернул ровно три раза — сколько и положено, — считая каждый поворот. И ни у кого в институте второго ключа нет. Но, может быть, есть? И кто-то полез зачем-то, взял в руки камень, поглядел, повертел, сунул на полку первую попавшуюся и ушел. Или он сам вернулся, вынул метеорит, положил в стол. И вылетело из головы… Не было этого. А вдруг было? Такой хлопотливый вчера выдался день, такие хлопотливые последние месяцы!

Он наметил себе план поисков и, обходя лабораторию по часовой стрелке, начал осматривать все стеллажи, разбрасывая трансформаторы, ртутные лампы, заглядывая внутрь приборов. Он не миновал и свой стол. К черту все эти папки с черновиками отчетов, прошлогодние запросы на фирменных бланках, копии ответов, перечней оборудования! Перевернув ящики, Виталий Евгеньевич вытряс их — и снова двинулся вдоль стенки. Так он постепенно дошел до сейфа — теперь уже с левой стороны. В узком — потому не бросилось сразу в глаза — простенке между стеллажом и сейфом у самого пола чернела большая дыра. Виталий Евгеньевич наклонился. Из наружной стены вынуто два камня: а куда же девалась штукатурка, цементная крошка? Ни пылинки вокруг, ни соринки. Здесь работал не отбойный молоток и даже не зубило: на камнях верхнего ряда нет ни царапинки. Дыра, похоже, была затянута белым: то светился снег снаружи. Не накинув пальто, не ощущая холода, Виталий Евгеньевич выскочил на улицу. Все рассчитано точно: камни вынуты из задней стены корпуса: в пяти метрах от нее — забор — чугунные прутья. Летом в этом тихом месте валяются в обеденный перерыв слесаря, лаборанты и младшие научные сотрудники: зимой и не заглянет никто. Гладкий-гладкий, смерзшийся снег: снегопада не было уже целую неделю. Среди многочисленных монографий Шерлока Холмса, кажется, была одна о следах. Что сказал бы он, рационалист, аналитик, детище эпохи, когда, казалось, все можно понять и объяснить, если б увидел этот гладкий снег.

Виталий Евгеньевич протиснулся в щель между прутьями — хорошо, пальто не надел — побежал по узкой, чуть заметной тропинке. Здесь был пустырь — на горизонте лишь виднелись мачты линии электропередачи. Он пробежал с километр и увидел два больших желтых камня, перегораживающих тропинку. И сразу он почувствовал, как ему холодно, и повернул назад.

Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию, снова склонился над отверстием. Микроскопов в корпусе полно, а вот простую лупу вряд ли у кого найдешь. Жаль, быть может, с ее помощью удалось бы увидеть кусочек отбитого цемента, каменную крошку. Что это дало бы? Уверенность в том, что здесь работала рука человека, вот что…

Дверь отворилась, и Руновский мгновенно вскочил на ноги. Сердце его колотилось: не согревшись еще после улицы, он мгновенно вспотел.

— Добрый день, Виталий Евгеньевич! — Вошел заместитель директора по административно-хозяйственной части. — Вы все жаловались, что сейф мешает, новые приборы негде ставить. Можем забрать. Охотники нашлись. И бригада как раз свободна. Что это?

Подойдя ближе, он увидел дыру и бросился на пол с размаху, не пожалев темно-синего добротного костюма. Шея его, переходящая незаметно в аккуратно подстриженный затылок, побагровела.

— Воры, — сказал он негромко, испуганно и утвердительно. — Вы проверяли, из оборудования не пропало ничего?

— Ничего.

— Значит, не к вам метили. Попрошу вас срочно набрать ноль-два, вызвать милицию. А я пока пройду по другим лабораториям, узнаю, не произошло ли у них чего. Как же это, заметили такую вещь и молчали!

— Может быть, не надо милиции, — сказал просительно Руновский.

— Вам легко. Подумаешь, пропало! Составите новую заявку. А ведь я-то за все это имущество отвечаю. Прошу вас, позвоните немедленно.

И заместитель директора вышел.

Руновский сел за стол, положил руку на телефон. Да кто же поверит, что этот камень, похожий на уголь, пахнущий битумом, содержащий мелкие включения — хондры, одним словом, по всем приметам — углистый метеорит, на самом деле совсем другое. Автомат-разведчик? Контейнер? Разумное существо? Теперь уж не узнаешь. Но как тонко выполнена задача — забрать копию разумного существа нашей планеты со всем его строем мыслей и чувств, никому не причинив вреда! Кто им докажет, что мысли человека — это бесконечно переменное и по одному мгновению судить ни о чем нельзя. Да и самая суть неясна. Может быть, жизнь на кремниевой основе — в хондритах бывает кремний. Или наоборот — прибор-автомат, где главные части — из органических соединений. Или вообще невообразимые варианты. С дальних галактик гость. Кто знает! Но скажи только — сразу вопрос последует: а как через стенку сейфа прошел? И не докажешь никому, что эта подробность второстепенная, техническая. А зачем камни вытащил, на километр унес? Быть может, он и их хотел взять с собой, как предмет материальной культуры…

И никому ничего сказать нельзя. Люди неискушенные просто не поверят, ученые потребуют доказательств. А где они? Белое пятно на фотографии? Ерунда, трюк. И ничего кроме.

Виталий Евгеньевич снял трубку и набрал номер.

Он не выходил из лаборатории ни на минуту, глядя, как уверенно и четко действуют приехавшие вскоре четыре человека — два в форме и два без. Вот у них-то уж были и лупа, и рулетка, и разные другие принадлежности. Мимо него провели собаку — громадную, с выпуклой, как у тяжелоатлета, грудью, с сосредоточенным взором. Виталий Евгеньевич все надеялся на то, ради чего он и вызвал милицию, зная, что бесполезно: быть может, найдут что-то доказывающее, что люди — хитрые, опасные, злобные, стопроцентные негодяи — побывали здесь. Но люди все же.

Слабые его надежды не сбылись. Ни в одной лаборатории ничего не пропало, собака не взяла след — да и не было его. Отпечатков пальцев и ботинок не обнаружили. К середине дня приехавшие закончили осмотр, составили протокол и отбыли. А заместитель директора прислал строителей. Они притащили камни, развели цемент…

Виталий Евгеньевич Руновский по-прежнему занимается изучением метеоритов. Он считается перспективным ученым, а то, что после защиты диссертации характер его изменился, стал более замкнутым — ну что ж, человек мужает, серьезнеет. Не до резвости теперь. И никто не знает, что одна тайная мысль мучает его, не дает покоя. Где-то там, в невообразимой дали, ходит гнусный маленький человечек с тупым, одеревенелым лицом и взглядом, который невозможно поймать. Ему ни до кого нет дела, он преисполнен высокомерия, думает только о себе и плюет на своих земных друзей. И если б это было все! Давно известно, что одно злое чувство, выведенное из-под контроля, немедленно порождает множество других. Маленького человечка, вероятно, изучают там и в развитие его личности не вмешиваются. И кто знает, во что превратился он теперь — он, представляющий земную цивилизацию. Да проживи Виталий Евгеньевич Руновский хоть сто тысяч жизней в образе ста тысяч гениев, ему не исправить результатов одного мгновенья — того самого, когда им овладели мелкие и ничтожные чувства. И потому он сосредоточен все время, и знакомые между собой говорят, что даже для подающего надежды ученого он слишком серьезен.

Но за серьезностью этой скрыта растерянность. Жить обычной жизнью, где свалено в кучу возвышенное и ничтожное, он не может. И в суровости своей, в сосредоточенности видит он средство, предохраняющее от минутных слабостей. И еще — в фотографии с белым пятном, которую он не желает снимать со стены, хотя приятель, делавший снимок, клянется, что попалась бракованная бумага и очень просто изготовить новый, великолепный отпечаток.

Глеб ГОЛУБЕВ

ГОСТЬ ИЗ МОРЯ[1]

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Тревога

Сквозь крепкий предутренний сон мне смутно послышался какой-то непонятный вскрик, потом грохот.

Кое-как одевшись, я выскочил из каюты. Коридор был пуст. Пустынна оказалась и палуба, словно все уже покинули корабль.

Неужели тонем?! Где хоть мы находимся?

После Гибралтара «Богатырь» изменил курс и направился к Азорским островам, чтобы тут перехватить угрей, плывущих из Прибалтики.

В туманной дымке на горизонте как будто угадываются очертания гор. Значит, земля неподалеку.

Я обогнул широкую трубу… И увидел огромную толпу на носу судна, тут собрались, по-моему, все.

— Что происходит?

— Кашалоты, — ответило мне сразу несколько голосов.

— Где?!

Как я ни пытался протиснуться вперед или хотя бы встать на цыпочки, ничего увидеть не удавалось.

В репродукторах прогремел хрипловатый капитанский голос:

— Палубной команде и научным сотрудникам приготовиться к спуску мезоскафа!

Толпа сразу начала редеть. Агрессивно работая локтями, я вскоре очутился возле самых поручней, но и тут не сразу заметил китов.

Сначала море мне показалось совершенно пустынным — только серые волны до самого горизонта. Я уже было хотел спросить у соседей: «Где же киты?»… Как вдруг увидел взметнувшийся над волнами фонтан водяных брызг. Присмотревшись, я разглядел такое же серое, как вода, длинное тело, легко и стремительно рассекавшее волны. А вот рядом второй кашалот, третий…

В этот момент один кашалот вдруг высоко выскочил из воды, словно нарочно, чтобы дать нам получше рассмотреть себя целиком, и упал обратно в море, вздымая пенистые каскады брызг.

Мы так и ахнули.

— Да в нем метров двадцать! — восторженно крикнул кто-то.

Возражений не последовало. Пожалуй, впервые я наблюдал такое редкостное единодушие среди наших заядлых спорщиков.

«Богатырь» подошел к ныряющим кашалотам совсем близко. Их было девять: самый крупный, видимо, глава этой семьи, шесть самок примерно одинакового размера и два малыша, — впрочем, так их можно было назвать лишь весьма условно, потому что каждый достигал в длину все-таки метров пяти, не меньше!

Кашалоты не обращали на нас никакого внимания. «Богатырь» медленно подошел к ним почти вплотную. Киты продолжали спокойно нырять, Постепенно мы очутились прямо в середине их стаи. Когда они выныривали на поверхность и продували свои могучие легкие, чтобы набрать воздуха, брызги от фонтанов падали прямо на палубу, обдавая нас словно дождем. Вожак держался все-таки в некотором отдалении от корабля. Но малыши подплывали к самому борту, и один из них даже будто почесался о него, к нашему общему восторгу.

Машины работали самым малым ходом, чтобы не поранить ненароком кашалотов.

Я оглянулся. Вокруг только свободные от вахты матросы. Никого из ученых не видно.

Ну, конечно, они же все сейчас возле мезоскафа! Я бросился туда…

У мезоскафа собрался почти весь ученый совет в полном составе. Казимир Павлович надел синий комбинезон, он явно собирался принять участие в погружении. А Волошин? Засунув руки в карманы, Сергей Сергеевич стоял чуть в сторонке и внимательно, но не вмешиваясь, наблюдал, как его «мальчики» готовят мезоскаф к погружению.

— И вы в глубину, Казимир Павлович? — спросил я.

— Конечно. А почему это вас удивляет? Киты ведь непревзойденные ныряльщики, и я хочу подсмотреть, как они это делают. Находили кашалотов, которые погибли, зацепившись за телеграфный кабель на глубине свыше двух километров. И всплывают они быстро, не опасаясь никакой кессонной болезни. Много тут еще непонятного, вот я и пытаюсь разобраться…

— А вы надеялись, что в мезоскафе окажется свободное местечко? — подмигнул мне подошедший Волошин. — Не мечтайте. В его конструкции места для прессы не предусмотрены.

— Но Вас самого, кажется, не берут, дорогой Сергей Сергеевич!

— К сожалению, я еще не настолько развил в себе телепатические способности, чтобы испепелить вас взглядом, — зловеще ответил Волошин. — Но это будет! А пока я откладываю ответный удар, ибо очень спешу.

— А куда вы спешите? — насторожился я, боясь прозевать что-нибудь интересное.

Сергей Сергеевич усмехнулся и многозначительно ответил:

— Туда, откуда лучше всего наблюдать за китами, — и зашагал к трапу.

Я стоял на палубе в некоторой растерянности. Идти за ним или остаться? Куда он отправился?

Но тут над палубой прогремела усиленная репродукторами команда:

— На лебедке! Майна помалу!

Мезоскаф спустили на воду. Шлюпка перевезла к нему Логинова, Макарова, Бека и одного из «молодых Эдисонов», который должен был заменить нынче Волошина. Один за другим они скрылись в люке. Шлюпка отошла от мезоскафа. Вода вокруг него забурлила, и он начал медленно погружаться. Вот уже и рубка скрылась под водой.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что все ученые уже исчезли с палубы. Откуда же они ведут наблюдения и какие именно?

Наблюдательная камера на носу! Как же я забыл о ней?

Я помчался в камеру, чуть не свалившись по дороге с крутого трапа. Тихонечко приоткрыл дверь, протиснулся бочком…

В камере полутьма. Все лампы потушены, лишь из огромных иллюминаторов льется солнечный свет, приглушенный водой.

Я хотел подойти поближе к иллюминатору и замер, услышав недовольный голос Елены Павловны:

— Осторожно, вы наступите на меня. Кто это?

— Это я, Елена Павловна. Не помешаю?

— Нет, если будете вести себя тихо.

Я опустился на матрац, приник к иллюминатору…

И увидел совсем близко, метрах в четырех от себя, черный лоснящийся бок кашалота!

Потом гигант повернулся и начал уходить на глубину, мерно работая широкими лопастями своего мощного хвоста, словно помахивая нам на прощание перед тем, как погрузиться в глубины океана.

Он уплыл, и за иллюминатором стало пусто.

— Ушел совсем? — спросил я.

— Не думаю.

— А где другие кашалоты?

Прошла минута, другая. Кашалоты не появлялись.

Елена Павловна сняла трубку телефона, висевшего на стене.

— Мостик? Аркадий Платонович, я не вижу кашалотов… Хорошо. Отошли в сторону, — повесив трубку, пояснила она. — Сейчас попытаются к ним снова подойти поближе.

— Обидно, что так трудно за ними наблюдать, — посочувствовал я. — А из мезоскафа, наверно, и вообще лишь чудом увидишь вблизи ныряющего кашалота. Попробуй угадать и очутиться именно там, где он нырнет.

— Да, техника нас пока не балует. Давно Волошин обещает наладить звуковую приманку, да пока не очень что-то получается…

«Звуковая приманка» — звучало загадочно и весьма интригующе.

— А где, кстати, сейчас Волошин? — спросил я.

— Вероятно, у себя в локаторской.

— Надо туда заглянуть.

Над дверью локаторской горела красная лампочка. Я поколебался: у рентгеновских кабинетов в больнице такие лампочки, загораясь, предупреждают, что посторонним входить нельзя. Но я все-таки постучал в дверь и, не получив никакого ответа, осторожно приоткрыл ее…

В локаторской царила полная тьма, только кое-где призрачным холодным светом мерцали разноцветные шкалы приборов. Что можно отсюда увидеть?

— Замрите на месте и не двигайтесь, пока глаза не привыкнут! — грозно сказал из темноты Волошин. — А то еще устроите нам короткое замыкание в самый пикантный момент.

Постепенно глаза привыкали к темноте. Я уже различал два силуэта, склонившихся над чем-то в напряженном ожидании.

Протяжный скрипучий звук вдруг нарушил тишину: словно медленно раскрылись плохо смазанные ворота.

— Не слишком мелодичный голосок, а? — тихонько сказал Волошин.

— У кого?

— Ну вот, кашалот с вами здоровается, а вы…

— Это был голос кашалота?

— Да. Вернее, один из его голосов. Другие мы не слышим, они в дальней части спектра, но приборы их все записывают, потом я вам покажу. Тут важно ничего не упустить, многое может пригодиться для улучшения нашей техники. Вы не забыли моей голубой мечты — сделать мир прозрачным? Так вот, у кашалота тут есть чему поучиться…

Волошин замолчал, проверяя какой-то прибор, потом продолжал:

— Зрение у кашалота развито слабо, он даже собственный хвост разглядеть не может. Но зато по эхолокации тому же дельфину сто очков вперед даст. Воспринимает сигналы в широчайшем диапазоне частот — от нескольких десятков герц до двухсот тысяч. А верхний предел слышимости нашего с вами уха в десять раз ниже. Так что они в полном смысле видят ушами, различая препятствия до десятых долей миллиметра. А понадобится, так ультразвук может служить и для защиты или нападения: кашалот глушит им добычу, лишает ее способности ориентироваться. И ведь как это ему удается, непонятно! По всем расчетам, приемники звуковых колебаний должны располагаться на расстоянии полуволны между собой. Это десятки метров. Точная математика — а кашалот как-то ухитряется обходиться с приемниками, разнесенными друг от друга всего на метр…

Сергей Сергеевич сокрушенно покачал головой, но тут же бодро добавил:

— Но и мы кое-что умеем, кое-что умеем… Сейчас увидите. Ты готов, Петя?

— Готов. Переключать? — спросил помощник.

— Включай.

И передо мной, слепя глаза, вдруг словно распахнулось окно в какой-то сияющий простор, Это было не окно, а большой экран. На нем по сверкающему полю быстро двигалась продолговатая черная тень, сверху вниз, по диагонали. Справа от экрана на шкале все время менялись цифры: 200… 300… 400…

— Укрупни план, — скомандовал Волошин.

Черная тень вдруг сразу заняла почти весь экран, и я узнал лобастую, будто обрубленную голову кашалота!

— Где он? — спросил я.

— На глубине шестисот с лишним метров, — ответил Волошин, вглядываясь в изображение. — Следите за шкалой справа. Прибавь немного резкости, он у тебя не в фокусе, — это он сказал уже помощнику.

Изображение стало отчетливее. Оно напоминало большую черно-белую фотографию или, точнее, кадр из фильма — ведь кашалот жил, двигался. Несмотря на бедность цветов, полутени отчетливо передавали мельчайшие детали.

Это казалось чудом. Я не мог понять, каким же образом, сидя в совершенно темной комнате, отгороженной стальными переборками от всего мира, мы можем видеть ныряющего кита сквозь толщу воды чуть не в километр! Да еще, пожалуй, отчетливее, чем я видел недавно морских гигантов собственными глазами сквозь стекло, пока они резвились у поверхности воды.

Я повернулся к Волошину, но он остановил меня властным жестом:

— Лекции потом, пока смотрите. Изображение хорошее?

— Отличное!

— Признаете, что у нас тут лучший наблюдательный пункт?

— Признаю.

— Очень мило с вашей стороны. За это мы вам сейчас покажем нечто совершенно уникальное. Вы бы хотели увидеть душу этого красавца?

— Душу?

— Ну, если не душу, то хотя бы скелет. Душа, говорят, — пар, ее не увидишь. А вот косточки… Сейчас попробуем.

Сергей Сергеевич легонько отстранил своего молодого помощника и придвинулся поближе к пульту.

Несколько секунд он колдовал с рукоятками…

И вдруг изображение на экране изменилось… Теперь оно напоминало рентгеновский снимок. Отчетливо была видна каждая косточка внутри кита: огромные пластины черепной коробки, мерно и волнообразно движущиеся звенья позвоночника, напоминающие по своим размерам детали какой-то чудовищной машины, гибкие хрящевые утолщения внутри раздвоенного хвоста…

— Мутновато, мутновато, — бормотал недовольно Волошин, наблюдая, как меняется изображение на экране.

— Сергей Сергеевич, локатор улавливает какие-то сигналы! — воскликнул вдруг Петя.

— Какие еще сигналы? — Волошин повернулся к экрану гидролокатора.

По экрану время от времени пробегала голубоватая вспышка.

— Странно… Повторяется почти точно через полторы секунды, — пробормотал Волошин. — Что за помехи?

— Похоже на эхолокацию, — неуверенно сказал Петя. — Видите? Основной сигнал, а потом будто эхо…

— Какая частота?

— Около пятисот герц.

— Ни один эхолот с такой частотой не работает. Просто машина твоя барахлит, нечисто работаешь.

Петя негодующе фыркнул и хотел что-то ответить, но Сергей Сергеевич перебил его:

— Видишь, сигналы исчезли. Явно какие-то помехи были. Ладно, не ворчи, потом разберемся, когда расшифруем все записи. А пока лучше за китом следи, а то потеряем его.

Изображение кашалота, в самом деле, сдвинулось к самому краю экрана. Петя начал что-то подстраивать, но тут же, оглянувшись, сказал:

— Сергей Сергеевич, он беспокоится.

— Кто?

— Кит.

— Ладно, переключи.

Изображение на экране снова стало прежним: черный кашалот на сверкающем фоне. Кит вел себя беспокойно, это заметил теперь и я. Дважды он так стремительно менял направление, что почти исчезал с экрана, и Волошину не сразу удавалось его опять «поймать в кадр».

— Дайте лучше я, Сергей Сергеевич, — попросил помощник. — У меня руки привычнее.

Волошин уступил ему место за пультом, недовольно бормоча:

— Чего он мечется? Не могли же мы так возбудить его. Ты все снимаешь, Петя?

— Съемочная камера включена с самого начала, Сергей Сергеевич.

— Ладно. Стой! Не уходи!

Волошин выкрикнул это, когда откуда-то снизу на экран вдруг медленно вползло еще одно продолговатое черное тело. Второй кит? Нос у него тоже тупой, только иной формы. И что это за странный горб у него на спине? Какие-то крылья?!

— Мезоскаф! — воскликйул Петя.

— Точно, — согласился Волошин, — Значит, это они кита встревожили, а не мы.

Несколько минут мы завороженно наблюдали, как где-то в кромешном мраке морских глубин, почти за полтора километра под нами, встретились владыка океанов и маленький кораблик, построенный человеческими руками.

Кашалот начал описывать круги возле мезоскафа. Тот остановился, замер.

Представляю, как все там сейчас прильнули к иллюминаторам. Наверное, волнуются: что может взбрести в голову гиганту? Пожалуй, достаточно одного случайного удара мощным хвостом, чтобы мезоскаф смяло и покорежило, как детскую игрушку.

— А не заглянуть ли к ним в гости? — пробормотал Волошин.

Петя опасливо посмотрел на него:

— Не надо, Сергей Сергеевич. Я и то беспокоюсь, не слишком ли долго мы их держим в луче. Ведь еще не проверено как следует.

— Знаю, — мрачно ответил Волошин. — Да уж больно руки чешутся. Сейчас бы мы на их лица посмотрели, а потом можно и до мозга костей добраться. Ты что, не веришь?

— Верю, — поспешно ответил Петя, — только рискованно.

— Ладно, оставь в кадре одного кашалота, — согласился Волошин. — Ах, что же ты, шляпа! Ушел! Ушел!

— Я не виноват, Сергей Сергеевич, он всплывает.

— Верно. Ну, ладно. Можешь выключать, И камеру выключи. Чтобы к вечеру пленка была вся проявлена! Скажи там, в лаборатории, я их разнесу, если не сделают.

Экран померк, стихло монотонное гудение кинокамеры. Щелкнул выключатель, и я зажмурился от яркого света.

— Пошли на воздух, — устало сказал Волошин. — Интересно, что они расскажут, когда всплывут. Ощущали как-нибудь наш луч?

Пока мы шли по коридору, Волошин выглядел таким утомленным и задумчивым, что я не решался донимать его расспросами. Но когда мы поднялись на палубу и влажный теплый ветер словно погладил нам лица ласковой, нежной ладонью, Сергей Сергеевич сразу оживился и насмешливо спросил:

— Что? Распирают вопросы? Не терпится скорее описать историческое событие, свидетелем которого выпало счастье быть нашему специальному корреспонденту? Только, чур, не слишком перевирать! И ради бога, не давайте этой главе никакого зловеще-сенсационного заголовка, вроде «Живой скелет на глубине полутора километров»!

Мы выбрали местечко на полубаке, откуда было лучше наблюдать за ныряющими китами. Они все еще продолжали резвиться возле «Богатыря».

— Признайтесь, что изображение было весьма неплохое, — ревниво сказал Волошин, закуривая сигарету и прикрывая зажигалку ладонью от ветра. — Все детали можно рассмотреть почти так же отчетливо, как отсюда, с борта корабля, верно?

— Верно, — согласился я. — А уж со скелетом было прямо фантастическое зрелище! Лучи рентгена?

— Не совсем. Наш прибор основан совершенно на ином принципе. Назовем его условно «звуковизор». Мы стараемся создать универсальный аппарат, способный делать прозрачными любые преграды. Но для каждой из них нужна своя отмычка.

— Мезоскаф всплывает! — прервал нашу беседу чей-то крик.

— Где?

— Это кашалот, не мезоскаф!

— Да не там, левее, не туда смотришь.

— И там кит.

— Нет, правда, мезоскаф.

Вода метрах в пятидесяти от «Богатыря» по правому борту вспенилась, будто закипела. Из пены вынырнула узкая стальная рубка.

Когда «Богатырь» осторожно приблизился к всплывшему мезоскафу, люк рубки распахнулся и из него до пояса высунулся Макаров. Скуластое обветренное лицо его сияло.

— Привет от кашалотов! — крикнул он. — Имели свиданьице, можно сказать, с глазу на глаз.

Волошин многозначительно посмотрел на меня и сказал:

— Ну, а о том, что вы видели, пока ни слова! Ясно?

Один из матросов со стрелы ловко прыгнул на палубу подводного кораблика и пришвартовал его к высокому борту «Богатыря». Спустили штормтрап. Первым по нему поднялся Логинов, за ним Бек, последним Макаров. Он тут же хлопнул Волошина по плечу:

— Понимаешь, как повезло! Рыскаем туда, сюда, никак не можем кашалота нащупать. И вдруг столкнулись с одним ну прямо нос к носу! Он пошел возле нас круги описывать. Проявим пленочку, сам увидишь. Потрясающее зрелище!

— Ну, а как… — Волошин неопределенно покрутил пальцами в воздухе.

— Что как?

— Вообще… погружение прошло?

— Порядок! Я же тебе рассказываю…

— И никаких… помех?..

Я-то понимал, о чем допытывается Волошин: как они себя чувствовали в мезоскафе, когда его нащупал луч локатора.

— Какие помехи? Что я, первый раз ныряю, что ли? Все прошло отлично, сеанс наблюдений выдержан полностью, а пленочку привезли такую! Увидишь — ахнешь: глазки у него маленькие, а пасть раскрыл — вот-вот проглотит! Уникальные снимки, правду говорю.

— Ладно, посмотрим, — ответил Волошин. — Только быстро тебе проявить не успеют.

— Это почему же? — возмутился Макаров. — Сейчас сам отнесу и не уйду из кинолаборатории, пока все не проявят в лучшем виде. Не хватало еще, чтобы они такую уникальную пленку запороли.

— У них уже работы вот так, — сказал Волошин, красноречиво проведя себя ладонью по горлу. — Я тоже тут неплохую пленочку успел снять, можно сказать, уникальную.

— Подумаешь, что ты тут мог снимать! Твои кадрики подождут…

— Нет, Жан, мне больно тебя огорчать, но они уже в проявочной машине. Как утверждает старая французская поговорка: «Кто опаздывает на охоту, теряет свое место». В справедливости ее тебе волей-неволей придется убедиться.

Макаров торопливо полез обратно на трап — видно, за пленкой. Волошин подмигнул мне и направился к Логинову, который, присев в сторонке на крышку светового люка, стаскивал с себя резиновые сапоги. Казимир Павлович уже куда-то исчез. Видно, рассказывать о погружении мне сейчас никто не станет. Придется подождать.

Сигналы из глубины

Вечером, спускаясь вниз, я поймал у дверей кинолаборатории Макарова. Вид у него был победный, настроение прекрасное — видно, задал работки лаборантам. Но рассказывать он ничего не стал:

— Потерпите немного, все увидите. Это надо видеть!

В кинозале было уже тесно, словно на открытии международного фестиваля. Спасибо, Волошин занял мне местечко.

— Казимир Павлович, присаживайтесь с нами, мы потеснимся, — пригласил он проходившего мимо Бека.

— Благодарю, но мои химики обидятся, если я им изменю.

— Как ваши наблюдения, Казимир Павлович? — спросил я. — Есть что-нибудь интересное?

Бек слегка развел руками:

— Я не любитель поспешных выводов, а наша наука требует неторопливых анализов. Сегодня сенсаций мы ждем от Сергея Сергеевича…

— Ну, какие там сенсации, — отмахнулся Волошин. — Так… Некоторые наблюдения из области гидроакустики.

— Акустические способности кашалотов, конечно, любопытны, — неторопливо проговорил Казимир Павлович, — но тема ваших исследований, уважаемый Сергей Сергеевич, имеет уже длинную историю…

— Еще великий Леонардо… — перебил его Волошин.

— Вот именно. Еще Леонардо да Винчи первый предложил: «Если ты, будучи в море, опустишь в воду отверстие трубы, а второй конец ее приложишь к уху, то услышишь идущие вдали корабли…» — Ну, конечно: великий Леонардо — отец бионики!

— Но признайтесь: конструкция ваших гидрофонов основана в точности на этом древнем принципе, а? — И торжествующий Бек, глуховато засмеявшись, пошел по проходу, высматривая свободное местечко.

— Хм. Он тоже припас что-то любопытное, — озабоченно покачал головой Волошин. — Но последнее слово все-таки останется за нами, — добавил он, интригующе показав мне толстый сверток бумажной ленты, видимо, от прибора-самописца, который держал в руках.

Первой показали пленку, снятую на мезоскафе во время погружения.

Признаться, на меня не произвели особенного впечатления эти мелькающие кадры. Камера схватывала то промелькнувший хвост кашалота, то просто какую-то крупную темную массу — ничего толком не поймешь.

Видимо, и сам Макаров почувствовал, что фурора его пленка не вызвала. Когда зажегся свет, он восторженно воскликнул:

— Уникальные кадры, верно?

Но тут же, глянув на лица зрителей, уже совсем другим тоном добавил:

— Хотя, конечно, это надо было видеть своими глазами. Камера что? Она дура, в одну точку смотрит…

Встал Сергей Сергеевич Волошин. Весь его вид говорил о полном и не вызывающем никаких сомнений торжестве, и я ожидал, что он, конечно, не удержится и закатит ликующую речь. Не в его характере упускать такой прекрасный повод. Но Волошин скромно сказал:

— Сейчас мы зам покажем несколько кадров, снятых с экрана пробного образца прибора. Прошу извинить за скверное качество изображения во многих местах. Как вы сами понимаете, это лишь рядовой опыт и аппарат нуждается еще в доработке. Дайте, пожалуйста, пленку сначала, — и с легким поклоном он так же скромно сел.

Волошин не ошибся: успех был полный. Даже я, уже видавший эти поразительные кадры, заново смотрел со все возрастающим волнением, как луч локатора провожает кашалота в глубины океана, ни на миг не выпуская из своего поля зрения.

В зале стояла зачарованная тишина, лишь стрекотал проектор. Когда же звуковизор словно «раздел» кита и в один миг превратил его изображение в движущийся рентгеновский снимок, по залу прошелестел восторженный шумок и опять сменился настороженной тишиной.

Но, пожалуй, еще большее восхищение вызвала сцена встречи кашалота с мезоскафом.

Когда снизу на экран начало выплывать стальное тело подводного корабля, Волошин не удержался и торопливо пояснил:

— Это мезоскаф! Смотрите внимательнее!

— Видим, — негромко ответил Логинов. К моему удивлению, Сергей Сергеевич почему-то сразу притих.

Когда с экрана исчезло последнее изображение и зажегся свет, я ожидал, что тут же начнется обсуждение увиденного. Все задвигались, зашумели, ученые, сидевшие группами по специальностям, оживленно переговаривались между собой.

Но встал Логинов и сказал:

— Прошу не спешить с выводами и оценками. Все желающие завтра получат возможность еще раз внимательно посмотреть интересующие их кадры. Будет составлен специальный график просмотров. А сейчас коротенькое объединенное сообщение лабораторий биологии и биохимии. Кто будет докладывать?

— Казимир Павлович, — сказала Елена Павловна.

— Пожалуйста.

Бек уже стоял с указкой в руках у экрана и строго поглядывал в зал, требуя внимания.

— Я буду краток, — негромко сказал Казимир Павлович. — Мы успели с Еленой Павловной в первом приближении проанализировать данные о распределении планктона и изменениях солености воды за два часа, предшествовавших встрече с китами, и за то время, пока велись наблюдения в непосредственной близости от них. Данные хотя и довольно скудные, ко, как нам кажется, любопытные. Прошу дать первый график.

На экране появилась какая-то цветная диаграмма, в которой я, конечно, ничего понять не мог. Приходилось рассчитывать только на объяснения Бека, но он тоже так и сыпал учеными терминами, стремительно водя указкой по диаграмме:

— Здесь отмечено возрастание солености, а тут — концентрация планктона. Прошу второй диапозитив.

Теперь на экране возникла, видимо, карта, насколько я мог догадаться по стрелке, указывавшей направление с юга на север в одном из углов. Никаких других ориентиров не было, потому что на карте был изображен кусочек безбрежного океана, где мы повстречали китов. Через всю карту тянулись голубые изолинии солености и красные — показывающие распределение планктона. А эти примитивные фигурки, видимо, должны изображать резвящихся китов.

— Такой была обстановка, когда мы подошли к стаду кашалотов, — продолжал Казимир Павлович. — Прошу менять диапозитивы один за другим…

Рисунок цветных изолиний и расположение китов среди этих непонятных для меня узоров менялись с каждым кадром, а Бек только называл время:

— …Одиннадцать… двенадцать тридцать… Тринадцать часов… Вы видите, кашалоты идут все время строго перпендикулярно по отношению к изолиниям солености… Тринадцать тридцать… Четырнадцать часов пять минут, тут у нас вышла маленькая заминка со взятием проб, прошу извинить… Четырнадцать тридцать…

А когда кадры перестали сменяться и последний из них замер на экране, Казимир Павлович деловито закончил:

— Итак, видна совершенно определенная зависимость между увеличением солености, соответствующим ей распределением планктона, скоплением рыбы и движением кашалотов. Мне кажется, можно считать доказанным, что главным при ориентировке в открытом море для этих китов служат данные, полученные через хеморецепторы…

Казимир Павлович сделал небольшую паузу и добавил:

— Если учесть, что киты совершают в океанах постоянные миграции на такие же дальние расстояния, как и речные угри, и притом из года в год возвращаются в одни и те же излюбленные места, то полученные сегодня данные, по-моему, могут пролить свет и на главную загадку, которая всех нас интересует, и помогут разобраться, наконец, в навигационных способностях угрей. Благодарю вас за внимание!

Бек поклонился, положил указку и посмотрел на часы.

Экран померк. В зале загорелся свет.

Неужели случайная встреча с кашалотами приблизит нас к разгадке?

— Выходит, магнитная гипотеза опровергнута? — спросил я у Волошина, но тот только нетерпеливо отмахнулся и встал.

— Прошу слова, Андрей Васильевич, — сказал он.

— Сегодня мы спорить не будем, — покачал головой Логинов. — Давайте сначала внимательно изучим эти материалы. Они тоже будут предоставлены всем желающим в часы, установленные графиком. Мы и так засиделись…

— А я и не собираюсь спорить, — перебил его Волошин. — У меня еще одно кратенькое сообщение, никак не связанное с наблюдениями Казимира Павловича, но, по-моему, не менее интересное.

— Хорошо. Только прошу вас покороче, Сергей Сергеевич, — сдался Логинов.

— Буду предельно краток и даже не стану подниматься на трибуну. Сегодня, во время наблюдений, наш локатор случайно уловил какие-то загадочные сигналы непонятного происхождения. Они повторялись примерно через каждые полторы секунды. Сначала сигнал, потом — эхо. Снова сигнал — и опять эхо. Каждый сигнал длился около трети секунды, а высота тона достигала пятисот герц. Поскольку в судовых эхолотах такая частота не применяется и, кроме «Богатыря», здесь не было никакого корабля, следует признать, что эхолокацией занималось какое-то живое существо, еще неизвестное науке. Ленту с записями сигналов я передаю для всеобщего изучения…

С этими словами Сергей Сергеевич поднял над головой туго свернутый рулон широкой бумажной ленты и добавил многозначительно:

— Предварительный анализ показывает, что эти сигналы весьма похожи на те, какие также случайно удалось подслушать весной 1949 года исследовательскому судну «Атлантик» в районе глубоководной впадины Пуэрто-Рико. Совпадают и частота сигналов и длительность. Мне кажется, что мы должны здесь задержаться и попробовать познакомиться поближе с этим загадочным обитателем глубин…

В зале поднялся шум.

— Это «морской змей»! — насмешливо выкрикнул кто-то из задних рядов.

Шум в зале стал еще больше. Логинов встал и подождал, пока станет потише.

— Ваши материалы мы все так же внимательно изучим, Сергей Сергеевич, — сказал он. — Но задерживаться тут мы не можем. Хватит с нас и загадок речных угрей. «Морского змея» ловить не будем, разве только уж если он сам пожалует к нам в гости. Спокойной ночи!

Все, оживленно переговариваясь, начали расходиться. Волошин подошел к Логинову и затеял спор. Я еле успел поймать возле самой двери Елену Павловну и взмолился:

— Что же вы открыли сегодня, объясните мне человеческим языком! Я понимаю, что вы устали, Елена Павловна, но — в двух словах…

— В двух словах? — она засмеялась. — По-моему, короче, чем Казимир Павлович, не скажешь. Я нарочно упросила выступить именно его.

— Но вы мне без доказательств, просто самую суть.

Она пожала плечами.

— Да, суть действительно простая. Планктон в океанах образует скопления в тех местах, где соленость и температура воды больше всего подходят для его развития. Здесь же скапливается и рыба. И вот мы сегодня убедились, что, охотясь за рыбой, кашалоты тоже ориентируются по температуре и химическому составу воды.

— Который они анализируют какими-то таинственными хеморецепторами?

— Вот именно, — снова засмеялась Елена Павловна. — Видите, как вы уже хорошо разбираетесь.

— Но что это такое — хеморецепторы?

— Просто-напросто органы, служащие для восприятия химических веществ.

— Понятно. Но что же получается… Выходит, вы собственными руками помогли сегодня Казимиру Павловичу разрушить вашу магнитную гипотезу ориентировки угрей?

— Что поделаешь, так случается в науке, — пожала она плечами. — Но я не считаю, будто она опровергнута. То, что мы узнали о кашалотах, не обязательно должно распространяться и на угрей, тут я с Беком не согласна. Но, извините, я буквально валюсь с ног, так устала. До завтра!

Пожелав ей спокойной ночи, я вернулся в свою каюту, где обнаружил Сергея Сергеевича уже спавшим богатырским сном и храпевшим с какими-то особенно победными лихими переливами.

Утром он был настроен благодушно-иронически, как и полагалось герою дня. В ответ на мои расспросы величественно отмахнулся:

— А, чепуха одна, нечистый опыт, всего с десяток случайных анализов. Ну, на ближних дистанциях, допускаю, могут кашалоты что-то там унюхать в морской воде. Но как они находят дорогу за тысячи миль?! Тут, Николаевич, никакое чутье не поможет. Да я с таким же успехом могу доказывать, будто кашалоты, а может, и угри, ориентируются с помощью локации: прощупывают звуковыми сигналами глубину, рельеф дна — и запоминают полученную «эхокарту». Может, этим и занимался вчера таинственный «морской змей».

«Вот и еще одна гипотеза родилась», — с испугом подумал я и спросил:

— А вы в самом деле верите, будто это был «морской змей?»

— Вполне возможно. Чтобы излучать такие сигналы, нужно иметь мощный источник. Напрасно Логинов отказался его поискать под водой, потом пожалеет об этом. Вы брейтесь скорее, уважаемый представитель всемогущей прессы, и пойдем выберем кадрик получше для вашей будущей книги. Брейтесь, брейтесь, я сейчас вернусь.

Но вернулся он через полчаса мрачнее тучи, и, ничего не говоря, захватил какие-то бумаги, и туг же ушел к себе в лабораторию.

Причину такой внезапной перемены его настроения я узнал, прочитав по дороге в столовую только вывешенный приказ начальника экспедиции. В нем обращалось внимание зав. лабораторией новой техники С. С. Волошина «на недопустимую небрежность, допущенную при наблюдениях за мезоскафом с помощью недостаточно проверенных приборов»…

Однако Логинов тоже строг!

Смерть по плану

Все мы нетерпеливо ждали того дня, когда войдем, наконец, в Саргассово море. Загадочная родина угрей должна была выглядеть как-то необыкновенно.

Об этом удивительном море без берегов посреди Атлантического океана столько написано, что тем для разговоров на баке было предостаточно. Кто-то, свесившись через борт, пытался углядеть в прозрачной воде развалины легендарной Атлантиды — ведь существуют же гипотезы, будто она затонула именно здесь и плавающие водоросли — это остатки ее зеленых лугов.

Другие высматривали корабли-призраки, покинутые командой и ставшие пленниками Саргассова моря, — о них тоже сложено немало легенд.

— А что? Намотаются водоросли на винт, вот тебе и в капкане, — рассуждали матросы.

Но вот прошел день, другой и третий, и мы начали разочаровываться. Кругом до самого горизонта — синяя водяная пустыня, даже ни одного дымка проходящего парохода не появляется вдали. Только изредка попадаются коричневые плавучие островки из водорослей. В них нет ничего опасного.

Легендарное море ревниво хранило свои тайны. Где-то далеко под килем «Богатыря», в кромешной тьме сокровенных глубин, лишь изредка озаряемой живыми огоньками причудливых рыб, собирались на нерест бесчисленные полчища угрей, приплывших сюда за тысячи километров от берегов Европы и Америки, Африки и даже Малой Азии.

Как нашли они сюда дорогу?

Об этой загадке на следующем заседании ученого совета разгорелись весьма ожесточенные споры. Вот что я коротко успел записать в своем разбухшем блокноте:

«И. А. Макаров обращает внимание на то, что во многих пунктах угри двигались в направлении слоев более холодной воды. Нередко отмечалось и отсутствие прямой связи между маршрутами угрей и соленостью воды. Он считает эти факты серьезным опровержением „классической“ гипотезы, по которой угри ориентируются именно по этим признакам.

К. П. Бек перебивает его репликой:

— Но ведь и о магнитных воздействиях можно сказать то же самое. Вот здесь угри шли почти точно на север, а здесь (показывает на карте) — на юг. К тому же ваши собственные опыты говорят, что даже сильные магнитные воздействия не отражаются на поведении угрей. Никакого органа, способного улавливать перемены в магнитном поле Земли, у них пока не найдено, а хеморецепторы угрей развиты великолепно.

Берет слово Елена Павловна. Она соглашается с тем, что у речных угрей нет никакого особого органа для восприятия наземного магнетизма.

— Но ведь и у нас, у людей, такого органа нет, однако мы весьма чувствительны к магнитным воздействиям, как доказали многочисленные наблюдения. Еще чувствительнее к магнетизму должны, конечно, быть обитатели океана, совершающие далекие миграции, как и птицы.

Елена Павловна подробно рассказывает о лабораторных опытах с угрями и говорит:

— Раньше нас тоже озадачивало, что угри гораздо более восприимчивы к слабым магнитным воздействиям, сравнимым с напряженностью земного поля, а на сильные, наоборот, почти не реагируют. Но теперь мы с Иваном Андреевичем пересмотрели прежние результаты и задумались: а может, в этом как раз весь фокус? Может быть, природа специально наделила угрей такой способностью реагировать лишь на длительные, сравнительно постоянные воздействия небольшой силы, чтобы они могли по ним ориентироваться? Иначе каждая магнитная буря сбивала бы их с пути.

Бек: Гипотеза любопытная, но пока это одни предположения.

Елена Павловна: Разумеется, она нуждается в проверке, и мы наметили большую серию специальных опытов.

Бек: Я все-таки уверен, что главным органом ориентации служит обоняние. Угри плыли то на юг, то на север, переходили от слоев воды с большей соленостью к менее соленым. Так же противоречивы и температурные показатели по пути угрей, не говоря уже о магнитных воздействиях. Самым надежным ориентиром остается химический состав воды, а, так сказать, компасом угрей — их тончайшее обоняние…

Кто-то перебивает из зала:

— А где анализы проб воды, доказывающие, что угри руководствуются обонянием при выборе направления?

Казимир Павлович разводит руками:

— Мы можем делать лишь химический анализ. К сожалению, у нас нет пока прибора, который бы сравнялся в чувствительности к запахам и посторонним примесям хотя бы с носом собаки. Самая обыкновенная дворняжка различает в пятьсот тысяч раз больше различных запахов, чем человек. Пока нам остается ей только позавидовать.

Вскакивает Волошин:

— Казимир Павлович, это запрещенный прием, удар ниже пояса! Вы отвергаете магнитную гипотезу за недоказательностью, а сами выдвигаете предположения, подтвердить которые или опровергнуть в настоящее время вообще невозможно…

Страсти разгораются. Трезвый скептицизм Бека сталкивается с горячностью Елены Павловны. Волошин грозит в самое ближайшее время создать „искусственный нос не хуже собачьего или механическую муху, которая бы мгновенно проводила химический анализ на манер живой…“

Бек кланяется ему в пояс:

— Мы будем только рады получить такие приборы. Они немедленно подтвердят справедливость нашей гипотезы.

Один из молодых физиков напоминает, что дважды в местах нереста угрей приборы отмечали аномалии силы тяжести. Не доказывает ли это, что угри шли к этим местам, ориентируясь по гравитации? Эта гипотеза тоже находит немало сторонников.

Только Логинов молчит. Внимательно слушает и делает какие-то пометки в блокноте. Какова его точка зрения?

Я украдкой заглянул через его плечо. Как раз в этот момент Логинов записал крупными буквами посреди чистой страницы: „Гибель запрограммирована!!!“ — не только поставил три восклицательных знака, но и дважды подчеркнул эти загадочные слова. Что они могут значить?..»

Ученый совет принял решение — плыть на юг и продолжать исследования.

В глубинах Саргассова моря нерестятся не только европейские речные угри, но и американские. Различить их личинки можно только под микроскопом.

«Богатырь» взял курс на юг, к Багамским островам. Здесь больше было уверенности обнаружить нерестилища американских угрей — европейские так далеко к югу не заплывают.

Океан был по-прежнему спокоен и пустынен, но все с надеждой вглядывались в даль, затянутую легкой дымкой.

Похоже, однообразная пустынная гладь океана всем уже порядком поднадоела. Все часами выстаивали на палубе, на носу, высматривая землю с нетерпением многострадальных матросов Колумба или Магеллана. Несколько раз даже раздавались ликующие возгласы:

— Земля!

Но корабль не сбавлял хода, и вскоре все разочарованно убеждались, что мнимый райский островок оказался еще одним скоплением водорослей.

У бассейна на палубе всегда выстраивалась длинная очередь жаждущих искупаться, но теперь, несмотря на жару, и она поредела. Всем хотелось, кажется, почувствовать под ногами твердую землю. Даже Сергей Сергеевич как-то однажды, отвернувшись от сверкавшей под солнцем пустынной воды, мрачно сказал:

— Прав был древний грек Анахарсис: «Люди делятся на три вида: те, кто живы, те, кто мертвы, и те, кто плавает в море…»

— Вы становитесь мрачным пессимистом, — глуховато засмеялся стоявший рядом Казимир Павлович, — А я так все больше понимаю Эйнштейна. Нигде лучше не работается, чем в маячной башне или здесь, в открытом океане. Подышу сейчас морским ветерком — и работа пойдет быстрее…

Ученым приходилось легче, скучать было некогда. Казимир Павлович то колдовал возле своих коз, заставляя их в лаборатории «нырять» все глубже и глубже, то спешил к операторам электронно-вычислительной машины с кипами анализов и расчетов, требовавших срочной обработки. Загадочное «алито» все еще не давалось в руки.

А у Волошина появилось новое увлечение.

Убирая утром каюту, я поднял с пола завалившийся под койку листок бумаги. Пробежал глазами несколько строк — нужная ли бумажка или можно выкинуть? — и удивился.

Это была, видимо, выписка из какой-то книги, сделанная Сергеем Сергеевичем:

«7 декабря 1905 года в 10 часов 15 минут утра мы находились на корме яхты „Валгалла“, когда вдруг мистер Николл обратил мое внимание на странный предмет, который плыл по поверхности моря в ста ярдах от яхты.

Что это? Плавник огромной рыбы?

Я взглянул туда и тотчас увидел большой плавник, торчащий над водой. Он был темно-коричневого, как морские водоросли, цвета и несколько морщинистый по краям, длиной около шести футов и фута на два выступал над водой.

Я направил на него свой полевой бинокль и… увидел огромную голову и шею, поднимающуюся впереди плавника. Шея не соединялась с плавником, а торчала из воды на расстоянии 18 или больше дюймов спереди от него. Казалось, что шея была толщиной с тело человека и на 7–8 футов возвышалась над водой…»

— Сергей Сергеевич, да вы, кажется, всерьез решили выследить «морского змея»?! — воскликнул я.

— Что? Где это вы взяли, дайте-ка сюда, — Волошин отобрал у меня бумажку и поспешно спрятал в ящик стола.

Он вроде слегка смутился, но тут же перешел в атаку:

— А что? Это вполне заслуживающее доверия свидетельство. Принадлежит ученому, английскому зоологу Миду Уолдо, опубликовано в солидном органе — «Записках Зоологического общества». Подождите, мне бы только с ним встретиться, а я уже приманю этого «змея» в гости! Тогда уж Логинов не отвертится…

Неугомонному Сергею Сергеевичу явно мало одних загадок угрей, хотя они все еще остаются темными.

Мы уже обнаружили на большой глубине три крупных скопления собравшихся на нерест угрей. Заброшенные сети принесли богатую добычу для наших исследователей. Все угри оказались американскими, значит, курс «Богатыря» был выбран правильно.

Ученые засиживались в лабораториях до поздней ночи, так что Логинов пригрозил ввести специальный сигнал отбоя, через пять минут после которого всюду будет выключаться свет.

Угрозу эту, похоже, никто не принял всерьез, потому что и сам Андрей Васильевич увлекался исследованиями не меньше других.

Улучив момент, я все-таки решил расспросить его о загадочной надписи, сделанной им в блокноте на заседании ученого совета.

— «Гибель запрограммирована»? — переспросил он, привычным жестом потирая щеку. — Не пугайтесь, в этой записи нет никакого зловещего смысла.

— Но что она означает?

— Помните, я говорил о том, что в организме речных угрей как бы последовательно включаются различные программы поведения, заложенные в них природой? Попадая в пресную воду, личинки превращаются во взрослых угрей. Потом наступает определенный момент — и угри устремляются обратно в море. И смерть у них тоже жестко запрограммирована, это очень важно. Как только закончится нерест, все угри погибают. Почему? Только в силу каких-то внутренних причин. «Смертный приговор» для каждого из них тоже строго запрограммирован природой, где-то записан в организме…

— Ну и что же? Хотя это очень интересно!

— Это заставляет думать, что память, передающаяся по наследству, имеет для ориентации угрей гораздо большее значение, чем мы предполагали раньше. Все записано где-то в нервных клетках угрей: и куда плыть, когда и каким путем возвращаться и когда умирать, понимаете? Вот мы теперь и ищем, где же прячется это программирующее устройство, где угри хранят свою память.

— И вам удалось уже что-нибудь выяснить?

Логинов покачал головой и вздохнул.

— Разгадка не дается легко в руки. Она как бы отступает все дальше вглубь. Нам уже приходится искать ее не в отдельной нервной клетке, а еще глубже — в изменении строения молекул РНК и других носителей наследственности…

Тут нас прервал очередной выкрик:

— Земля!

Я подошел к борту и ничего примечательного не увидел. Но более опытный Логннов посмотрел на мостик, где капитан что-то втолковывал вахтенному штурману, не отрывая бинокля от глаз, и сказал:

— Кажется, в самом деле остров. Надо пройти на мостик.

Я воспользовался случаем и последовал за Логиновым, а поднявшись на мостик, постарался пристроиться так, чтобы никому не мешать.

Капитан передал бинокль Логинову и, не оборачиваясь к рулевому, скомандовал негромко:

— Пять градусов право руля.

— Есть пять градусов право! — четко и весело повторил рулевой.

— Что это за остров? — спросил Логинов, возвращая бинокль капитану.

— Безымянный, хотя на карте обозначен.

— А подходы?

— В рифе есть хороший проход. Мы как раз к нему выйдем.

— Ладно. Я пойду распорядиться, чтобы готовились к высадке.

Логинов ушел. Мне очень тоже хотелось глянуть в капитанский бинокль, но попросить об этом я не решался. Островок и так уже был виден: белая кромка прибоя, а над нею — три вихрастые верхушки пальм, торчащих словно прямо из океана.

Будто приветствуя нас, над мостиком промчалась стайка каких-то шустрых небольших птичек. Они начали кружиться над кораблем, то высоко взмывая в небо, то камешками падая вниз. Казалось, птички вот-вот врежутся в волны. Но у самой воды они ловко замедляли полет и взмывали вверх, почти касаясь крыльями пенистых гребней.

С этой чарующей легкостью полета как-то особенно не вязались крики птиц — жалобные, стонущие, полные глубокой печали.

— Как они называются? — спросил я капитана.

— Называются эти птички кочурками. От слова «окочуриться», понимаете? И назвали их так потому, что верили раньше моряки, будто это не птицы, а души погибших без вести матросов. Потому и плачут они так жалостно. Бесстрашная птица! Сама-то не больше ладони, а залетает за тысячи миль от берегов, отдыхает и даже спит прямо на волнах. Истинно моряцкая душа.

— Аркадий Платонович, а остров обитаемый?

— Вероятно, нет. Хотя пресная вода, помечено, есть, но уж больно он невелик да гол, прокормиться нечем. И стоит на отлете, нечего тут людям делать. Вы посмотрите сами, вижу, как вы на мой бинокль поглядываете, — усмехнулся он. Но, протягивая мне бинокль, не удержался, чтобы не напомнить: — Только потом не забудьте поставить окуляры точно на нулевую отметку и повесьте его вот сюда.

Остров в сомом деле был маленьким и пустынным. В бинокль были видны широкие песчаные пляжи, густые заросли кустарников у подножья пальм. Но никаких признаков жизни.

Широкая белая полоса кипящей пены окаймляла весь остров, отмечая опасные коралловые рифы. Местами их острые клыки даже высовывались из воды. Лишь в одном месте вода была спокойной. Здесь между рифами нашелся довольно широкий проход. Но «Богатырь» подходить ближе к берегу не стал, а бросил якорь возле прохода.

Конечно, я оказался на первом катере, отправившемся на берег. Рядом сидел Волошин, увешанный фотоаппаратами.

— Зачем вам столько? — удивился я.

— Один заряжен черно-белой пленкой, другой — цветной. Третий надо приспособить для подводных съемок.

Мы миновали проход и очутились по ту сторону рифа, в лагуне. Вода здесь была совершенно спокойной и кристально чистой. Свешиваясь через борта катерка, мы разглядывали манящие подводные заросли.

Катер ткнулся носом в ослепительно-белый ракушечный песок, и мы один за другим начали прыгать на берег.

Весь островок обошли за каких-то полчаса. Он оказался не слишком живописным. Высохшая трава шуршала под ногами, на растрескавшейся от зноя земле росли лишь кактусы да колючие кусты эфедры. Всего три одинокие кокосовые пальмы высоко поднимали над этими зарослями свои зеленые шапки. По их стройным, гладким стволам ловко карабкались крупные пурпурные крабы.

Зной. Тишина. Только юркие ящерицы, шурша, разбегаются из-под наших ног и прячутся в трещины, покрывающие выжженную солнцем землю.

Но на дальнем конце островка мы нашли небольшой родничок, питавший ручей, который тут же, через несколько шагов, так и не напоив жаждущей земли, бесполезно стекал в море.

Вода в леднике была чистейшая и ледяная даже в тот знойный тропический день. От нее приятно и сладко ныли зубы.

— Фу-у, совсем как наша, российская, — блаженно отдуваясь, проговорил пристроившийся рядом со мной боцман и тут же, стряхнув сверкающие капельки со своих длинных щегольских усов, нагнулся и начал пить снова.

Я тоже выпил столько воды, что от тяжести в желудке сразу потянуло в сон. Но с берега донеслись веселые выкрики, чей-то разбойничий свист и такой громкий хохот, что мы с Волошиным поспешили туда. Родниковая водичка у меня в животе переливалась и булькала на каждом шагу, пока я, увязая в горячем песке, продирался сквозь заросли пахучей эфедры.

На берегу шла веселая возня, и загорелые мускулистые тела одно за другим, поднимая тучи сверкающих брызг, падали в теплую воду. Я тоже поспешил раздеться и нырнул, с невыразимым наслаждением ощущая буквально каждой клеточкой кожи ласковое прикосновение соленой морской воды.

После пустынных вод Саргассова моря здешний подводный мир поражал бурным изобилием жизни. Разноцветные кораллы, похожие на окаменевшие цветы, колышущиеся заросли водорослей, пестрые рыбы одна причудливее другой…

У подводных скал толпами собирались толстые, упитанные губаны, объедая с них водоросли. Эти забавные рыбешки на вид казались ленивыми, но стоило протянуть руку, как они уплывали с завидной легкостью.

Среди ярко-красных, изумрудно-зеленых, коричневых и лиловых губок шныряли крабы, вспугивая крикливо раскрашенных рыб-попугаев.

Плывя вдоль рифа, я повернул голову — и обмер…

Из темной расщелины на меня смотрел совершенно человеческий глаз — задумчивый и слегка печальный, прямо-таки «со слезой».

Казалось, глаз этот был вставлен прямо в коричневато-серую скалу. Но вдруг скала стала словно таять и оседать на моих глазах, терять свою окаменевшую форму — так оплывает догорающая свеча.

А откуда-то из-под этой живой скалы ко мне неторопливо и настороженно потянулись три изгибающихся щупальца…

Осьминог!

Я отпрянул и поспешил к берегу. Нырять снова мне пока что-то расхотелось.

— Тут осьминогов масса, особенно возле рифа, — сказал Волошин, блаженно вытягиваясь на горячем песке рядом со мной. — Думаю, постоим у этого островка несколько дней. Не утерпят наши биологи. Тут для них раздолье, в этой тихой лагуне, И мы, глядишь, рыбки половим. Давно я мечтал ушицы попробовать из каких-нибудь экзотических «ангельских рыб» или кровожадных мурен!

— А мурены здесь разве есть?

— Где рифы, там и мурены. Любят в расщелинах посиживать да подкарауливать рассеянных литераторов. Самая для них лакомая пища, — ответил Волошин.

Из воды вышел Казимир Павлович и, стянув с лица маску, улегся рядом с нами.

— А вы здорово ныряете, — сказал я. — Промчались мимо меня, как акула.

Казимир Павлович прикрыл глаза ладонью от солнца и улыбнулся.

— Вас это удивляет? Я вообще неплохой спортсмен. И на лыжах бегаю, и боксирую маленько, и нырять люблю. Грешный человек, люблю и похвастать этим, потому что в молодости не отличался крепким здоровьем. Родители меня слишком опекали, от физкультуры в школе я увиливал. А потом спохватился и всерьез занялся спортом. По чеховскому завету: «Надо себя дрессировать!»

Сергей Сергеевич, читавший газету и явно не слышавший нашего разговора, вдруг громко чертыхнулся.

— Что вам не понравилось? — спросил его Бек.

— А-а! Наслаждаюсь номером «Майами-кроникл» двухнедельной давности.

— Ну и что?

— Сия газетишка, оказывается, и научных интересов не чужда. Вот, полюбуйтесь, — щелкнул он ногтем по одной из заметок. — Восхищаются, что в местном океанографическом институте пробуют научить дельфинов отличать свои подводные лодки от вражеских — путем эхолокации поверхностей различных металлов. А потом эти дельфины, как они надеются, станут чужие подводные лодки взрывать. Исследователи!

Сергей Сергеевич привстал, широко размахнулся и в сердцах швырнул газету в кусты.

— «Одно и то же пламя и прогоняет тьму и обжигает…» — негромко произнес Бек.

Волошин покосился на него.

— Леонардо да Винчи?

— Конечно.

— Неплохо. Эти слова надо бы написать над каждым атомным реактором, чтобы люди не забывали…

Поиски продолжаются

Прогноз Волошина оправдался: причудливый мир подводных обитателей рифов так заинтересовал наших биологов, что «Богатырь» задержался на несколько дней у безымянного островка. У нас было свободное время, пока не закончится нерест угрей в морской глубине.

Биологи целыми днями не вылезали из моря, занимаясь своими исследованиями и стараясь наловить побольше всякой удивительной живности для своих аквариумов, а мы тоже, конечно, не теряли зря времени.

Стоило лишь надеть маску и нырнуть в теплую прозрачную воду, как глазам открывались чудеса и в каждом немедленно просыпался дух исследователя и первооткрывателя.

Пучеглазые крабы величиной с тарелку, рыбы всех цветов радуги, зловещие мурены, высовывавшие из темных расщелин свои оскаленные пасти, которые они, по-моему, вообще не могли никогда закрыть — так мешали им торчащие во все стороны острые, как иголки, зубы…

Но самыми интересными подводными жителями были осьминоги.

Они встречались буквально в каждой расщелине рифа. И наверное, именно потому, что их тут оказалось так много, я довольно быстро пересилил первое неприятное чувство какой-то боязливой гадливости и скоро уже начал «заигрывать» с этими странными, причудливыми существами.

Как выяснилось, вопреки мрачным легендам у осьминогов весьма покладистый и даже, я бы сказал, вежливый нрав. При виде подплывающего человека они вовсе не спешили кровожадно броситься на него, а старались спрятаться, отступить куда-нибудь в глубь расщелины, распластаться по скале, притвориться совсем незаметными и безжизненными, словно камни.

Если это не помогало и вы настойчиво пытались познакомиться с ним поближе, осьминог начинал пугать вас — в точности, будто начитался «страшных» морских романов.

Он начинал извиваться, то сжимаясь в тугой клубок, то вдруг раздувая свое гибкое тело, чтобы показаться огромным и грозным. При этом осьминог непрерывно меняет окраску, из пепельно-серого становясь вдруг зловеще черным, а потом красновато-коричневым. Щупальца его грозно раскачиваются, извиваются, точно клубок смертоносных змей. Он таращит и закатывает глаза.

А если и это не помогает, то всякий раз осьминог в конце концов поступает одинаково: выбрасывает темное «чернильное» облачко, чтобы отвлечь ваше внимание, и стремглав улепетывает.

Один осьминог пустил такое защитное облачко прямо мне в лицо. Странно, что все вокруг не потемнело, как следовало ожидать, окутавшись черной пеленой, а на несколько минут окрасилось в удивительно сочный и яркий зеленый цвет. Но когда биологи мне сказали, что «чернила», выбрасываемые осьминогом, содержат в себе какой-то природный наркотик, одурманивающий рыб, я такие опыты больше повторять не стал и держался от причудливых обитателей подводных скал на достаточно почтительном расстоянии, выказывая им должное уважение.

Осьминоги, пожалуй, больше всей другой живности, кишевшей в лагуне, интересовали наших биологов. Не так-то часто удается наблюдать эти удивительные существа в природной обстановке. А содержать осьминогов в неволе нелегко.

Им трудно усваивать кислород из воды, поэтому природа и подарила приматам моря по три сердца, непрерывно омывающих жабры голубой кровью. Чтобы не задохнуться, осьминогу средней величины приходится «прокачивать» за час почти пятьсот литров морской воды, насыщенной кислородом. Конечно, в аквариуме создать такой режим трудно.

Логинов мне рассказал, чем особенно интересовали наших биологов эти сумрачные обитатели скалистых расселин:

— Есть у осьминогов одна особенность, весьма любопытная. Это я все о том же: где прячется память? Понимаете, сколько физиологи ни искали, у человека пока не удается точно локализовать места в коре головного мозга, которые бы достоверно были связаны с процессом запоминания. Нашли центры удовольствия и страха, достаточно точно определили, какой именно участок коры отвечает за определенные движения.

А вот «точек запоминания», если можно так выразиться, никак не удается нащупать. Правда, есть в височных долях коры такие области, при раздражении которых слабым электрическим током вдруг с большой четкостью и свежестью возникают образы прошлого, пережитого, казавшиеся давно и прочно забытыми. Но это еще ни о чем не говорит. У людей, лишившихся в результате какого-нибудь заболевания и операции этих височных долей, память вовсе не ухудшается. А опыты с кошками и собаками показали неожиданно, что они вполне способны обучаться простым реакциям, даже если у них совсем нарушены нервные связи между корой и стволом мозга. Получается, что, возможно, кора даже вообще не служит хранилищем памяти, а лишь участвует в координации и воспроизводстве в нужный момент информации, хранимой где-то совсем в других местах. А вот осьминог интересен тем, что у него каждый из органов чувств имеет в мозге свою отдельную область, ведающую запоминанием, накоплением опыта. Одна запоминает только зрительные впечатления, другая — скажем, осязательные. И если у осьминога удалить или блокировать, например, зрительную запоминающую часть мозга, то он будет видеть по-прежнему, но ничему научиться с помощью своих органов зрения уже не сможет, ничего не запомнит…

— А разве вообще осьминога можно чему-нибудь научить? — удивился я.

— Конечно, как и всякое животное. Даже у одноклеточных инфузорий можно выработать определенные рефлексы. А осьминог, так сказать, гораздо одареннее. Не хуже слонов или собак они различают маленький квадрат от большого, белый круг от черного, кресты и треугольники. Они неплохо поддаются дрессировке, надолго запоминая связь между каким-либо заданием и поощрением за его выполнение.

Признаться, в тот момент я не особенно задумался над тем, о чем рассказывал Логинов. Смешно, но меня даже немножко обижало, что наши исследователи изменили угрям и так увлеклись осьминогами. Я и не подозревал, какую важную роль было суждено сыграть этим наблюдениям для разгадки тайны ориентации угрей…

Осьминоги действительно нередко проявляли совершенно удивительную сообразительность, я убедился в этом, ныряя вместе с биологами среди рифов.

Местами осьминоги, которым не досталось «квартир» в расщелинах рифа, устроили себе «индивидуальные домики» прямо на песчаном дне, среди камней. Меня удивило, как ловко они выбирали себе подходящие груды камней. У некоторых гнезд широкие плоские плиты, прикрывая их сверху, будто в самом деле служили крышей.

Но Логинов сказал, что осьминоги не только выбирают себе подходящие места для гнезд, а сами их строят, притаскивая камни издалека.

Я этому не поверил. Тогда Андрей Васильевич разрушил один из домиков, далеко разбросав камни в стороны. Перепуганный хозяин забился куда-то, спрятался, прикрывшись от нас «чернильным» облаком. Мы оставили его в покое.

Но, приплыв сюда на следующее утро, нашли осьминога опять сидящим в уютном домике! За ночь он восстановил его, притащив все камни обратно и даже аккуратно возведя над своим гнездом каменную крышу.

А однажды нам удалось подсмотреть, как ловко головоногие «мыслители» охотятся на моллюсков.

Большой осьминог, распластавшись на скале и приняв такой цвет, что почти слился с нею, терпеливо ждал, пока крупная раковина приоткроет свои створки. Наконец створки медленно раздвинулись…

В тот же миг щупальца пришли в стремительное движение и просунули между створками обломок коралла!

Раковина уже не могла закрыться, и обитательница ее стала добычей хитрого осьминога. Как хотите, а для такой охоты нужно иметь соображение!

А с какой ловкостью и изобретательностью не раз обманывали эти причудливые существа наших ученых, пытавшихся их поймать! Кажется, уже все: осьминог пойман и посажен в прочную коробку. Для верности она несколько раз обвязана веревкой…

Но приносят ее в лабораторию, торжественно открывают — а коробка пуста. Как ухитрился выбраться из нее осьминог сквозь щелку всего в три миллиметра толщиной — полная загадка. Ведь это в самом деле все равно, как если бы лошадь убежала, протиснувшись сквозь тесный хомут…

Работы исследователям хватало — и в море, и за лабораторными столами.

Наблюдая, с какой виртуозной ловкостью Логинов с помощью особого манипулятора, смонтированного с микроскопом, делает операции на одной-единственной нервной клетке, я хорошо понимал восхищение Волошина, однажды сказавшего мне:

— Мы-то что, грубые кузнецы по сравнению с ним. А ведь он, Андрей Васильевич, ухитряется отдельную нервную клетку перекраивать. Такие фокусы легендарному Левше и не снились. И сама задачка-то какова, которую он перед собой поставил: найти, где память прячется. А что такое память? Нечто такое бестелесное, пар один. Хорошо замахнулся, красиво!

— Но чем это может помочь в разгадке, скажем, тайны ориентации угрей? — недоумевал я. — Что могут они запомнить, странствуя в морских глубинах, где вечная ночь, почти постоянная температура и нет никаких ориентиров, — вы ведь сами об этом не раз говорили?

Волошин ничего толком не мог ответить, но не сдавался:

— Все узнаем, все!

Сам он успевал увлекаться не только осьминогами, но и летучими мышами-рыболовами, которых много оказалось на острове. Днем они отсыпались в своих подземных норах, а в тихие вечерние часы вылетали на охоту.

Серыми призраками летучие мыши бесшумно носились над морем, потом камнем падали в воду и тут же взмывали, цепко зажав в когтистых лапках зазевавшуюся рыбешку.

— Ловко? — восхищался Волошин. — И ведь как они ухитряются своим гидролокатором с такой точностью нащупать рыбешку под водой. Вы-то профан, вас это, может, и не слишком удивляет. Но я-то в физике разбираюсь и отлично знаю, что через границу между водой и воздухом проникает лишь одна тысячная звуковой энергии, остальная отражается, рассеивается. Представляете, какой мощности у них локатор? И весит орган, испускающий ультразвуковые сигналы, у мышки всего-навсего одну десятую грамма при объеме около кубического сантиметра. А мой звуковизор…

Сергей Сергеевич так обескураженно махнул рукой, что мне стало его жалко.

— Зато ваш прибор видит в разных лучах и сквозь любые преграды…

— Плохо, плохо еще видит. И по многим показателям природа-матушка нам еще сто очков вперед даст. Но постараемся, поломаем голову. Не в лоб, так обходной хитростью возьмем. Вся история бионики учит, что не обязательно слепо копировать природу, чтобы превзойти ее изобретения. Порой лучший результат дает совершенно иной принцип, а природа лишь подсказывает заманчивую задачку. У кого из животных вы видели, к примеру, колесо? А человек до него давно додумался и неплохо ездит. — Оглянувшись, Сергей Сергеевич добавил: — Но голову поломать придется.

Однако через неделю нашим ученым пришлось свернуть свои увлекательные исследования и покинуть обетованный рай прогретых солнцем и богатых всякой живностью прибрежных вод.

Пора уже было отправляться на поиски новорожденных личинок, пока они не исчезнут в глубинах океана, чтобы двинуться в свой таинственный путь к устьям далеких рек.

Рано утром мы покинули остров.

— Уф, слава богу Нептуну! — сказал Волошин. — Наконец-то снова выходим в море и хоть немного отдохнем от приключений.

Я посмотрел на него с подозрением. Такие речи больно уж не соответствовали характеру Волошина.

— Нет, в самом деле, я хочу отдохнуть и заняться настоящей тихой исследовательской работой, Только она служит истинной отрадой настоящего ученого, — продолжал он, покосившись на меня. — Чтобы не нырять, не драться с акулами, не попадать в объятия ужасных кальмаров, не заглядывать в глаза кашалотам. Тихо и мирно трудиться у себя в лаборатории…

— А что у вас там вчера был за взрыв? — спросил я.

— Где?

— Да в вашей тихой и мирной лаборатории.

— Слухи. Ложные слухи, мой дорогой. А слухам никогда не надо верить.

Мы стояли на баке, облокотившись на планшир, с наслаждением подставляли лицо бодрящему ветерку и бездумно смотрели, как острый форштевень «Богатыря» вспарывает набегающие волны. Голубая вода вскипала чистейшей белой пеной и мчалась вдоль борта, постепенно становясь изумрудно-зеленой. Любоваться этой игрой воды можно часами.

— Что взрыв? Пустяки взрыв, — вдруг решительно сказал Волошин. — Но если бы видели, какой красоты это явление! Надо будет в нем как следует разобраться. Кажется, могут получиться любопытные вещи.

И, уже сразу забыв и о приключениях, и об океане, и обо мне, он торопливо направился в мастерскую.

На палубе было пусто. Все ученые уединились в своих лабораториях. Кажется, в самом деле начинался более спокойный этап нашего плавания. Впереди предстояла будничная, размеренная работа, не предвещавшая особенных приключений. Сложные задачи стояли перед исследователями. Предстояло не только выяснить, где в глубинах моря расходятся пути личинок, направляющихся к разным материкам — одни в Америку, другие — к берегам Европы, но и отдельно проследить за теми личинками европейских угрей, которые поплывут через Гибралтар в Средиземное море. Как каждая группа крошечных угорьков станет искать себе дорогу?

Наблюдения за взрослыми угрями пока не принесли разгадки. Но оставалась еще надежда, что именно на этом этапе, когда личинки начинают свое долгое плавание к устьям далеких рек, где им суждено потом прожить годы, и удастся получить решающие данные для разгадки тайны их скрытого «компаса».

Судя по всем наблюдениям, личинки плывут пассивно — куда их занесет течение. Они еще слишком слабы, чтобы сопротивляться ему. Но эту дорогу они каким-то образом запоминают, чтобы потом через много лет вернуться сюда, в Саргассово море. Не случайно в Средиземном море сбились с дороги именно балтийские угри, которые никогда не проплывали раньше этим путем…

— Что же именно они запоминают? — допытывался я.

Логинов посмотрел на меня по своей привычке исподлобья, усмехнулся и ответил:

— Вы же были на ученом совете и сами слышали доводы защитников каждой гипотезы.

— Но этих гипотез слишком много…

— В том-то и беда, — вздохнул он. — Пора бы уже с некоторыми из них расстаться.

Немало требовалось личинок для опытов, а как выуживать из океана эти совершенно прозрачные крошечные существа, едва достигавшие в длину нескольких миллиметров? Нащупав в глубине скопление личинок, мы ложились в дрейф и одну за другой забрасывали в море тончайшие сети. Чаще всего они возвращались пустыми или с глубоководными рыбами, которые не представляли особенного интереса. Снова сеть летела за борт, чтобы, наконец, принести с десяток личинок.

Это был утомительный, однообразный, отупляющий труд, и, пожалуй, лишь теперь, собственными руками, на которых вздувались и лопались кровавые волдыри, помогая вытаскивать сети и гирлянды всяких приборов, я понял, что он-то и составляет главное в экспедиционной работе, слишком редко радуя каким-нибудь открытием.

Не меньше приходилось нашим ученым трудиться и в лабораториях, засиживаясь до глубокой ночи. Нужно было не только тут же, не теряя времени, исследовать пробы воды, добытые с разных глубин, и пойманных личинок, но и часть «научной добычи» сохранить для будущих наблюдений. А для этого требовалось создать крошечным угорькам в лабораториях точно такие же условия, что и в открытом океане: почти полную тьму и ровную температуру, непрерывно доставлять им свежую морскую воду строго определенного состава.

Опять возникало немало хитрых задач перед Волошиным, и мы не виделись с ним целыми днями. К тому же почти каждый день велись наблюдения за плывущими в глубине личинками и с помощью мезоскафа. Отыскав стаю личинок, мезоскаф дрейфовал вместе с ней по течению. Многочисленные приборы непрерывно отмечали все изменения, которые могли испытывать по дороге личинки угрей: температуру воды и соленость, вариации магнитного поля, перемены в напряженности и направлении электрических токов, струящихся в океане, — все, что могло бы подсказать угрям правильный путь. Течение подхватит и понесет личинки потом, когда они поднимутся в верхние слои воды. Но для этого им надо сначала найти именно то течение, которое доставит их к берегам Европы, а не Америки. Как они это делают? И откуда знают, на какой именно глубине нужно держаться?

Все эти дни мезоскаф всплывал лишь на короткое время, чтобы пополнить запас кислорода и сменить экипаж. Вести длительные наблюдения под водой было трудно, люди уставали и становились невнимательными, поэтому их меняли через каждые шесть часов. Конечно, желающих нести подводную вахту всегда хватало. Но и мне, наконец, подвезло. Я тоже получил возможность нырнуть в гости к угрям.

Теперь я смог хорошо осмотреть и по достоинству оценить подводный кораблик. Он был тесноват внутри, но конструкторы зато ухитрились разместить в отдельном отсеке две откидные койки, чтобы отдохнуть в перерывах между вахтами, и даже крошечный камбуз с портативной электроплитой.

Из шестнадцати иллюминаторов открывался отличный обзор по обоим бортам мезоскафа. А прожекторы расставлены так, что равномерно освещалось все поле обзора. Наблюдать за пугливыми обитателями глубин можно было и при погашенных прожекторах: Сергей Сергеевич установил для этого в мезоскафе походную модель прибора.

Механические «руки», выступавшие в носовой части корпуса, могли захватывать в особые ловушки и мелких и крупных обитателей моря, чтобы потом в целости и сохранности доставить их на поверхность в специальных герметических контейнерах.

Устройства для взятия проб воды и немедленного анализа, киноаппараты, магнитофон, чтобы тут же записывать живой отчет обо всем увиденном, — эта маленькая подводная лаборатория была настоящим раем для исследователей.

Сергей Сергеевич занял свое место за командирским пультом. Мы с Макаровым пристроились поудобнее возле иллюминаторов. Погружение началось…

Но увидел я мало интересного, гораздо меньше, чем ожидал. Сначала за иллюминатором промелькнуло несколько рыбешек, но так быстро, что я даже не успел их толком рассмотреть.

Потом я заметил вдали словно какие-то странные клубящиеся тела. Но что это было такое, нам не удалось разглядеть: загадочные тела держались на почтительном расстоянии, не заплывая в освещенную зону. Значит, это живые существа, а не просто комки водорослей.

Появилась какая-то рыбешка сантиметров в десять длиной и потыкалась носом в стекло иллюминатора. Она была совершенно прозрачной, отчетливо виднелись и ее позвоночник и все внутренние органы. Рыбешка, видимо, недавно плотно пообедала, ее набитый желудок резко выделялся непрозрачным темным пятном.

Я придвинулся поближе к иллюминатору — и тут же испуганно отшатнулся.

С края стекла тонкой струйкой сочилась вода…

Авария?!

Сейчас вода выбьет стекло и ворвется в мезоскаф…

— Сергей Сергеевич, вода! — потянул я Волошина за локоть.

— А? Ничего страшного, — ответил он. — Просто температура за бортом меняется, стенки потеют. Мы еще не тонем.

Он показал мне на другую струйку воды, стекавшую прямо по металлической стенке кабины в стороне от иллюминатора…

Мое внимание привлекла совсем необычная рыба. Ее длинное тело и темные бока были освещены как бы со стороны — неизвестно откуда. Макаров мне объяснил, что такое странное освещение возникает потому, что светящиеся органы-фотофоры находятся под чешуей рыбы.

Интересно, как менялся свет прожектора. В начале спуска он был желтого цвета. Этот луч заканчивался небольшим бирюзовым пятном. Но мы погружались глубже, и бирюзовое пятно все разрасталось, постепенно надвигаясь ближе и ближе. А желтый свет, отступая, постепенно превращался в светлосерый, пока надвигающаяся бирюза совсем не поглотила его.

Теперь уже весь луч прожектора, разрывающий тьму глубин, стал ярко-голубым и вдоль него, по границе с непроглядным мраком, тянулась узкая кайма красивого бархатисто-синего цвета.

— Посмотрите, трехзвездный удильщик, — позвал меня к своему иллюминатору Макаров.

Он подвинулся, уступая мне место, и я увидел за стеклом небольшую черную рыбку с крохотными глазками. Они почему-то были не круглые, а овальные, продолговатые. Вся спина рыбки сияла довольно сильным желтоватым светом. А над ее головой поднимались как бы три длинных стебелька, и на каждом из них покачивался яркий розоватый фонарик.

Мне даже стало немножко обидно, что не мы открыли эту удивительную рыбешку, и она уже имеет название. Но Макаров меня утешил, сказав, что до нас живого трехзвездного удильщика видели лишь два человека на земле — Биб и Бартон, впервые опустившиеся в батисфере на глубину километра где-то в этих же краях.

А потом мы вошли в стаю личинок угрей, мелькавших в свете прожекторов серебристой метелицей, — и смотреть уже совсем стало не на что.

Прожекторы погасли, чтобы не распугать личинок. И мы несколько часов дрейфовали вместе с ними в полной темноте, попросту парили в океане. Изредка только Макаров или помогавший ему молодой биолог зажигали на короткое время лампочку над лабораторным столом, чтобы взять очередную пробу воды и проверить, как работают приборы-самописцы.

Меня вскоре стало клонить в сон, и я даже обрадовался, что нашей однообразной и скучноватой подводной вахте пришел конец и мы стали всплывать, чтобы наблюдатели сменились. Не очень романтическое плавание. И пока никаких открытий.

Пора бы, впрочем, мне уже привыкнуть, что в исследовательской работе будней куда больше, чем праздников… Опять бесконечные научные станции. Снова мы вытаскиваем сети, набитые скользкими, никому не нужными водорослями. Потом их приходится часами разбирать на палубе под неистовым тропическим солнцем в надежде найти хоть несколько прозрачных, как призраки, личинок Дни были целиком заполнены такой однообразной работой, и лишь два события внесли оживление и опять вызвали споры.

Гидролокаторы работали теперь круглые сутки, выискивая в толще воды скопления личинок. Однажды среди ночи Волошина разбудил дежурный техник с поразительным сообщением: кажется, удалось случайно подслушать сигналы одного из угрей, привезенных на самолете с Балтики и выпущенных у Босфора, а потом бесследно пропавших во время шторма и магнитной бури!

Я поспешил за Волошиным в локаторную. Сергей Сергеевич долго вслушивался в слабые сигналы, долетавшие откуда-то из глубины, менял настройку, потом решительно сказал:

— Да, это пропавший балтийский, никаких сомнений. Где же он блуждал столько времени?

Разбудили Логинова, Елену Павловну. Скоро на «Богатыре» уже никто не спал. Всех взволновало это событие. И конечно, снова разгорелись споры.

Как ухитрился сбившийся с пути угорь все-таки отыскать дорогу в Саргассово море? Он так долго блуждал в океанских просторах, что приплыл сюда, когда нерест уже закончился, — но ведь все-таки нашел дорогу, о которой ничего не мог вспомнить, потому что никогда раньше не проплывал через Гибралтар и провел всю свою жизнь в тихой прибалтийской речке.

Опять началось:

— Магнетизм!

— Изменения солености и температуры…

— Нет, только по химическому составу воды!

Сергей Сергеевич в азарте предлагал попытаться поймать этого «заблудшего угря», но задача эта, конечно, была невыполнима. Мы продолжали свой путь, а сигналы из глубины еще долго звучали в приемнике локатора, постепенно удаляясь и затихая…

Другим событием, которое, правда, вызвало больше иронических замечаний, чем серьезных споров, было то, что Волошину как будто удалось подслушать загадочный голос неведомого обитателя морских глубин. Он был таким же, как и в первый раз: сигнал, потом отраженное дном эхо и снова сигнал, примерно через полторы секунды. Но запись их на ленте оказалась такой смутной и неразборчивой, что Волошин даже не стал на этот раз заводить разговоров об остановке «Богатыря» для охоты за «морским змеем».

(Окончание в следующем выпуске)

Гордон Р. ДИКСОН

ВСТАВИТЬ ПАЛКУ В КОЛЕСА

Рисунки А. МАКАРОВОЙ

Кэри Хармон был молодым человеком, не лишенным способностей. Он был достаточно умен, чтобы добиться должности лоулендского общинного адвоката, а это на Венере совсем не просто. Заботясь о своем будущем, он укрепил положение в обществе, женившись на дочери одного из ведущих венерианских экспортеров наркотиков. Но, несмотря на все это, он был дилетантом, а дилетантам ввиду их крайнего невежества в технических вопросах не следует играть со сложным электронным оборудованием, ибо конечным результатом будет одно беспокойство и даже хуже. Точно так же, как если бы ребенок стал играть со спичками.

Жена Кэри была умной женщиной, и ему с ней было бы нелегко справиться, если бы не одно обстоятельство — она любила его. А поскольку он сам ее ни чуточки не любил, то очень скоро напал на простой и эффективный путь окончания всех семейных ссор — он исчезал на несколько дней и оставался в укрытии до тех пор, пока страх потерять его навсегда не побеждал гордость, и она смиренно соглашалась со всем, что требовал муж. Всякий раз, когда Кэри хотел скрыться, он находил себе новое укрытие, причем такое, что многолетний опыт жены в розысках мужа оказывался совершенно бесполезным. Мало-помалу ему стало даже нравиться отыскивать все более и более оригинальные укрытия, и эта страсть стала постепенно его хобби.

Вполне естественно, что Кэри был в отличном настроении, когда одним серым зимним утром его двухместный маленький аэролет приземлился никем не замеченный недалеко от метеостанции Берка Макинтайра, высоко в Одиноких Горах — скалистой горной цепи на пустынном берегу венерианского Северного моря. Ему удалось добежать до занесенного снегом купола метеостанции за несколько минут до начала бурана: так что теперь, когда аэролет находился в целости и сохранности в ангаре станции, а сам Кэри успел заложить за пояс великолепный ужин из лучших припасов гостеприимного хозяина, он наслаждался тишиной и комфортом, слушая, как ледяной ветер, мчащийся со скоростью свыше двухсот пятидесяти километров в час, бессильно бьется о купол метеостанции.

— Еще десять минут, — сказал он Берку, — и мне было бы тяжело!

— Ха, тяжело! — фыркнул Берк. Это был крупный человек с белокурыми волосами и крупными чертами лица, относящийся с добродушным презрением ко всему человечеству, за исключением благословенного класса метеорологов. — Вы, лоулендцы, слишком избалованы раем, в котором живете на равнинах Венеры. Еще десять минут — и ты вместе со своим аэролетом разбился бы об один из утесов, да так, что поисковой партии весной пришлось бы соскребать тебя со скалы.

Кэри недоверчиво засмеялся.

— Попробуй, если ты мне не веришь, — сказал Берк, — Если ты не хочешь прислушаться к голосу разума, отговаривать тебя не мое дело. Иди в ангар, бери своего жука и попробуй. Да, да, прямо сейчас!

— Лучше не надо, — зубы Кэри сверкнули в широкой улыбке. — Я умею ценить комфорт. Да и какое же это гостеприимство, когда ты выбрасываешь прямо в шторм только что прибывшего гостя?

— Тоже мне гость, — проворчал Берк. — Мы жмем друг другу руки после выпускных экзаменов, затем он исчезает на шесть лет и вдруг пожалуйте — стучится в дверь здесь, в этом медвежьем углу.

— Я решил навестить тебя как-то сразу, — сказал Кэри. — Всегда действуй под влиянием минуты, Берк. Это основное правило моей жизни. Оживляет существование, знаешь.

— И приводит к ранней могиле, — прибавил Берк. — Кэри, ты легкодум.

— А ты, — ухмыльнулся тот, — тяжелодум. Послушай, может, ты кончишь оскорблять меня и расскажешь немного о своей жизни, а? Ради чего ты влачишь свою жизнь отшельника? Что ты здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? — повторил Берк. — Работаю.

— Да, но как? — сказал Кэри, устраиваясь поудобнее в своем кресле. — Ты что, посылаешь вверх воздушные шары? Собираешь снег в ведро, чтобы узнать, сколько выпало? Следишь за звездами? Или что?

Берк покачал головой и снисходительно усмехнулся.

— Ну что ж, если ты настаиваешь, чтобы я развлекал тебя своими рассказами, — ответил он. — Я не делаю ничего такого колоритного. Я просто сижу за своим письменным столом и готовлю данные о погоде для передачи в Метеорологический Центр в столице.

— Ага! — воскликнул Кэри, осуждающе грозя ему пальцем. — Теперь я тебя поймал! Ты пренебрегаешь своей работой. Ведь ты здесь совсем один. Если ты не делаешь наблюдения, кто же тогда занимается этим?

— Машина, конечно. На станциях, подобно моей, имеется Электронный Мозг.

— Еще хуже, — возмущенно заявил Кэри. — Ты сидишь здесь в тепле и комфорте, в то время как какой-то маленький несчастный мозг бегает взад и вперед по глубокому снегу и делает за тебя работу.

— Между прочим, ты ближе к правде, чем думаешь: к тому же тебе только на пользу, если ты узнаешь хоть что-то о тех чудесах науки и техники, которые позволяют тебе вести счастливую жизнь сибарита. За последнее время наши станции оборудованы поистине удивительной аппаратурой.

Кэри насмешливо улыбнулся.

— Я не шучу, — продолжал Берк, раскрасневшись. — Электронный Мозг, установленный на моей станции, является последним словом техники в этой области. Между прочим, он был установлен совсем недавно — еще несколько месяцев тому назад мне приходилось работать с устройством, состоящим из обобщающего механизма и портативной электронно-вычислительной машины. Это устройство собирало данные с внешних приборов станции и передавало их оператору, то есть мне. Далее мне приходилось готовить полученные данные для вычислителя, и вычислитель, переварив их в своем электронном брюхе, выдавал мне результаты. Я снова готовил их, на этот раз для передачи на Метеоцентр. Вот чем приходилось мне заниматься еще совсем недавно.

— Как утомительно! — прошептал Кэри, протягивая руку за своей рюмкой, которую он предусмотрительно поставил на столик рядом с креслом. Берк даже не заметил насмешки в его голосе, так он был захвачен своим рассказом о техническом прогрессе на станции.

— Я был постоянно занят, потому что данные поступают непрерывно. И я всегда немного отставал, потому что, пока обрабатываешь собранные данные, накапливается следующая порция. Станция такого типа не что иное, как центральный пост, куда поступают сведения от автоматических установок, делающих наблюдения на площади свыше пятисот квадратных миль, а поскольку ты сам не машина, а человек, то тебе только удается взять наиболее важные факты из поступающих докладов, снять сливки, так сказать, и дать на калькулятор приблизительную картину метеообстановки. Кроме того, на мне лежала ответственность за станцию и себя самого.

— Но теперь, — Берк наклонился вперед и ткнул пальцем в грудь своего гостя, — теперь на станции находится установка, которая сама получает данные от автонаблюдателей — всех до единого, обрабатывает их и передает на калькулятор, и в конце концов ко мне из установки поступают окончательные результаты, полностью обработанные и должным образом оцененные. На мою долю остается только сведение их в общую картину и передача в Метеоцентр планеты. Кроме того, установка управляет работой электро- и теплостанции, автоматически контролирует все приборы и механизмы. По моим устным командам она делает исправления и ремонтирует повреждения, и у нее имеется отдельная секция для решения теоретических вопросов.

— Что-то вроде маленького оловянного бога, — ядовито прокомментировал Кэри. Его раздражало восхищение, с которым метеоролог говорил о своей машине. Привыкший постоянно быть в центре внимания, Кэри полагал, что хозяину следовало бы заняться своим блестящим остроумным гостем, приехавшим на эту забытую богом метеостанцию, чтобы хоть немного скрасить уединенную жизнь отшельника.

Берк посмотрел на него и усмехнулся.

— Нет, не маленький, — поправил он, — Большой оловянный бог, Кэри.

— Видит все, знает все, рассказывает обо всем, да? Никогда не делает ошибок. Непогрешимый.

— Ты совершенно прав, — согласился Берк с широкой улыбкой на лице.

— Только одних этих качеств недостаточно, чтобы причислить твой Электронный Мозг к лику святых. У него недостает детали неуязвимости! Боги никогда не выходят из строя.

— Электронный Мозг никогда не выходит из строя.

— Брось трепаться, Берк, — усмехнулся Кэри, — Я понимаю, что твой энтузиазм относительно высоких качеств Мозга безграничен, но не следует слишком уж увлекаться. Нет на свете абсолютно совершенной машины. Короткое замыкание, перегоревшая лампа, и где твой любимец? Раз — и нет его. Вышел из строя!

Берк покачал головой.

— В Электронном Мозге нет проводов, — сказал он. — В нем используются лучевые соединения. Что же касается перегоревших ламп, то при этом даже не приостанавливается работа над заданной проблемой. Мозг просто передает задачу в тот узел устройства, который свободен в настоящее время: и тем временем поврежденный узел автоматически ремонтируется. Видишь ли, в этой модели Электронного Мозга нет специализированных узлов, занимающихся решением только какой-то одной узкой проблемы. Любой из отделов Мозга — а всего их двадцать, в два раза больше, чем может потребоваться для нужд метеостанции, — в состоянии исполнить любую работу, начиная с управления работой теплоустановки метеостанции и кончая контролем вычислительного устройства. Если задача, введенная в Мозг, является слишком большой для одного отдела установки, Мозг сам автоматически подключает еще один или несколько отделов, не занятых в этот момент, — и так продолжается до тех пор, пока количества подключенных отделов Мозга не оказывается достаточно для решения задачи.

— Ну, — сказал Кэри, — а что, если возникнет такая проблема, для рассмотрения которой потребуются все отделы установки, и даже полной мощности будет недостаточно для ее успешного решения? Тогда перегрузка машины достигнет такой степени, что она не выдержит и сгорит.

— Ты, я вижу, — ответил Берк, — твердо решил найти слабое место в Электронном Мозге. Ответ на такой вопрос — «нет». Это просто не может случиться. Конечно, теоретически можно придумать такую ситуацию, при которой потребуется одновременная работа всех двадцати независимых отделов Электронного Мозга, и даже всех двадцати будет недостаточно. Если, например, внезапно метеостанция сейчас взлетит в воздух и помчится над горами без всякой видимой причины и объяснения, отдел, занимающийся управлением ее, начнет подключать отдел за отделом, пытаясь найти причины этого необычайного явления. Решение всех остальных задач будет отложено до тех пор, пока Мозг не найдет ответа на этот вопрос. Но даже в этом случае установка не будет перегружена и не сгорит. Она просто займется решением этой проблемы и будет работать до тех пор, пока не выяснит, почему мы мчимся по воздуху и какие маневры нужно проделать, чтобы вернуть метеостанцию к ее надлежащему месту и занятию.

Внезапно Кэри выпрямился и щелкнул пальцами.

— Тогда все очень просто, — засмеялся он. — Я сейчас пойду и скажу твоей машине через механизм ввода устной речи, что мы летим сейчас по воздуху.

Берк разразился громким смехом.

— Кэри, ты просто кретин! — сказал он, задыхаясь от хохота. — Неужели ты думаешь, что конструктор, создавший Электронный Мозг, не принял во внимание возможность неправильной информации? Ты скажешь машине, что мы летим по воздуху, — машина немедленно проведет серию наблюдений и вежливо ответит: «Извините, но ваше заявление неверно», — и забудет об этом.

Глаза Кэри превратились в две щелки, как у кошки, и на щеках выступили красные пятна: но он продолжал улыбаться.

— У Электронного Мозга есть теоретический отдел, — пробормотал он.

— Верно, есть, — ответил Берк, наслаждаясь создавшимся положением, — и ты вполне можешь использовать его. Для этого тебе потребуется только подойти к установке и сказать: «Рассматривается неправильное заявление — метеостанция летит по воздуху», — и Электронный Мозг сейчас же возьмется за работу.

Метеоролог остановился, и Кэри выжидающе посмотрел на него.

— Но, — продолжал ученый, — это заявление будет рассматриваться только теми отделами Мозга, которые не заняты в этот момент работой: и всякий раз, когда в установку будут введены реальные данные, Электронный Мозг будет отбирать у теоретического отделения такое количество отделов, какое необходимо для решения действительно важной задачи.

Берк остановился, глядя с улыбкой на Кэри. Но Кэри промолчал.

— Ну ладно, хватит, Кэри, — сказал, наконец, метеоролог. — Это бесполезно. Ни господь бог, ни человек, ни дьявол не могут помешать моему Электронному Мозгу успешно выполнять свои обязанности.

Глаза Кэри, темные и глубоко посаженные, сверкнули. Несколько долгих минут он сидел и молчал, глядя перед собой, и, наконец, заговорил.

— Я могу сделать это, — сказал он тихо.

— Сделать что? — не понял сначала Берк.

— Я могу вывести из строя твой Электронный Мозг.

— Да брось ты! Не принимай этого так близко к сердцу, Кэри. Что из того, что ты не можешь вставить палку в колеса моей машины? Никто не может сделать этого, не только ты один.

— Я сказал, что могу сделать это.

— Еще раз говорю тебе, это совершенно невозможно. А теперь брось искать слабые места в чем-то, что не имеет их, и давай займемся чем-нибудь другим.

— Я готов поставить пять тысяч кредиток, — сказал Кэри, отчетливо выговаривая каждое слово, — что, если ты оставишь меня наедине с Электронным Мозгом на одну минуту, я полностью выведу его из строя.

— Я не собираюсь грабить тебя, хотя пять тысяч не зарабатываю за год. У тебя, Кэри, есть слабое место: ты совершенно не умеешь проигрывать. А теперь давай забудем об этом.

— Или соглашайся на мои условия, или заткнись, — сказал Кэри.

Берк глубоко вздохнул.

— Послушай, — начал он с нотками гнева в голосе. — Может быть, я нехорошо поступил. Может быть, не следовало заводить тебя насчет непогрешимости Электронного Мозга. Но раз и навсегда забудь о том, что тебе удастся меня запугать. Ведь ты не имеешь ни малейшего представления об устройстве Электронного Мозга, о том, какие технологические чудеса воплощены в установке. Ты просто не можешь представить себе, насколько я уверен в ней. Ты думаешь, что я на какую-то крошечную долю не уверен в ее непогрешимости, и пытаешься блефовать, предлагая поспорить на астрономическую сумму. И если я откажусь спорить, ты заявишь, что я испугался и что ты выиграл. Теперь слушай: я уверен в своем Электронном Мозге не на девять, запятая девять девять девять и так далее процентов. Я уверен в нем на все сто процентов и не хочу спорить с тобой единственно по причине, что это будет чистым грабежом: и к тому же если ты проиграешь, то будешь до конца дней своих ненавидеть меня.

— Я все равно хочу спорить, — повторил Кэри.

— Ну хорошо! — заревел Берк, вскакивая с места. — Если ты так настаиваешь, я согласен.

Кэри усмехнулся, встал и последовал за хозяином из просторной гостиной, мягкое освещение которой как-то отодвигало на второй план ярость бушующих за тонким слоем пластика стихий, в короткий металлический коридор, освещенный резким светом ламп над головой. Пройдя его, они вошли в большую комнату, где стена, обращенная к коридору, и дверь в ней были сделаны из стекла.

Берк остановился.

— Вот Электронный Мозг, — сказал он, указывая на прозрачные стены и поворачиваясь лицом к спутнику. — Если ты хочешь дать Мозгу приказание устно, подойди вон к той решетке в углу. Вычислительное устройство справа от тебя, а вон та маленькая дверь ведет в помещение, где находятся электро- и теплостанции. Но если ты собираешься причинить установке физический ущерб, то лучше не пробуй. Электро- и теплостанции не имеют никаких контрольных панелей даже на случай аварии. Энергия поступает к ним из маленького атомного реактора, который может управляться только машиной, за исключением автоматического аварийного выключателя, гасящего реактор, — в случае если молния ударит прямо в машину, или другого невероятного происшествия. Кроме того, тебе понадобится неделя непрерывной работы, чтобы преодолеть биологическую защиту реактора. Если же ты попытаешься пробиться непосредственно к Электронному Мозгу, то помни, что перегородка, в которой укреплена решетка аппарата устных команд, сделана из двухдюймовых стальных листов, соединенных под чудовищным давлением.

— Могу заверить тебя, — сказал Кэри, — что я не имею ни малейшего намерения повредить Мозг.

Берк внимательно посмотрел на него, но в улыбке, игравшей, на губах Кэри, не было ни малейшего признака сарказма.

— Ну хорошо, — сказал он наконец, делая шаг по направлению к двери. — Валяй. Мне можно подождать здесь, или ты хочешь, чтобы я ушел?

— Господи, ну, конечно, оставайся, — сказал Кэри. — Нам, врагам машин, нечего скрывать. — Он повернулся к Берку и с насмешливой улыбкой поднял вверх обе руки. — Видишь, мои рукава пусты. Как правый, так и левый.

— Хватит болтать! — грубо перебил его Берк. — Кончай с этим. Мне хочется поскорее вернуться к своему коктейлю.

— Сейчас, — сказал Кэри, открыл дверь и, войдя, мягко закрыл ее за собой.

Глядя через прозрачную стену, Берк видел, как Кэри подошел к решетке и остановился в двух футах от нее. Придя в эту точку, Кэри повернулся спиной к Берку и замер, не двигаясь. Он стоял, слегка наклонившись вперед, с руками, безвольно болтающимися по сторонам. Целых полминуты Берк смотрел на него, до боли напрягая глаза и стараясь рассмотреть, что происходит за маской очевидной неподвижности. Затем он понял и рассмеялся.

«Ну конечно, — подумал метеоролог, — он блефует до последнего, надеясь, что я не выдержу, ворвусь в комнату и остановлю его».

Успокоившись, Берк закурил сигарету и посмотрел на часы. Оставалось еще тридцать пять секунд. Менее чем через минуту Кэри выйдет из комнаты и признает, наконец, свое поражение, если только у него не готов уже какой-нибудь фантастический план, доказывающий, что это было не поражение, а победа.

Берк нахмурился. Упрямое нежелание Кэри признать себя побежденным, отказ согласиться с чьим-то превосходством — это что-то патологическое, ненормальное. Нужно сразу попытаться успокоить его, ободрить, иначе он может оказаться очень неприятным компаньоном на эти несколько дней, во время которых они будут полностью отрезаны от остального мира. Заставить его покинуть станцию в своем хрупком аэролете при температуре минус шестьдесят и ураганном ветре — это же чистое убийство! С другой стороны, метеоролог совсем не собирался лизать чьи-то сапоги, стараясь угодить гостю…

Едва заметная вибрация пола, вызываемая генератором, и почти такая же привычная для Берка, как дыхательные движения его легких, внезапно прекратилась. Полоски бумаги, прикрепленные к решетке вентилятора над его головой, прекратили свой многоцветный танец и бессильно обвисли, так как воздушный поток, вызывающий их движение, остановился. Лампы освещения потускнели и погасли, мрачный серый свет угасающего венерианского дня, проникающий в комнату через толстые стекла окон, наполнил ее призрачным светом. Сигарета выпала из пальцев Берка. Не заметив этого, он кинулся к двери и в два прыжка оказался рядом с Кэри.

— Что ты сделал? — загремел он.

Кэри насмешливо посмотрел на него, подошел к стене и небрежно оперся об нее плечом.

— Это уж твое дело — найти причину, — сказал он.

— Не будь… — начал метеоролог. Затем, подавив вспышку ярости, он повернулся к контрольной панели Электронного Мозга и уставился на приборы.

Атомный реактор был заглушен. Система вентиляции выключена, электростанция не работала. Действовала только аварийная система питания Электронного Мозга, и красная лампочка, показывающая, что Мозг работает, горела на панели. Огромные створки дверей, ведущих наружу, достаточно большие, чтобы можно было вытащить двухместный аэролет, находящийся в ангаре метеостанции, были закрыты и останутся в таком положении до тех пор, пока на механизм, открывающий их, не будет подано питание. Видео, радио и телетайп — все виды связи не действовали ввиду отсутствия электричества.

Но Электронный Мозг работал.

Берк подошел к аппарату ввода устных команд и два раза нажал красную аварийную кнопку под решеткой.

— Внимание, — сказал он. — Реактор заглушен, и все узлы, кроме Электронного Мозга, бездействуют из-за отсутствия электроэнергии. Чем это объясняется?

Ответа не последовало, хотя красная лампочка, горящая на контрольной панели, показывала, что Электронный Мозг лихорадочно работает над чем-то.

— Упрямый паршивец, а? — послышался из-за угла голос Кэри.

Берк, напряженно глядя на панель, не обратил никакого внимания на реплику Кэри. Затем он снова дважды нажал на аварийную кнопку.

— Отвечай! — прокричал он в микрофон. — Немедленно отвечай! В чем дело? Почему не действует реактор?

Его мольба снова осталась без ответа.

Метеоролог повернулся к вычислительному устройству, и сильные пальцы с быстротой молнии пробежали по клавишам. Его приказ, нанесенный на перфорированную ленту, исчез внутри машины.

Никакого ответа.

Несколько минут он стоял молча и неподвижно, уставившись на вычислительное устройство, как будто не веря, что машина может подвести его. Затем он повернулся и посмотрел Кэри прямо в глаза.

— Что ты сделал с Электронным Мозгом?

— Значит, ты признаешь, что был не прав? — спросил Кэри.

— Признаю.

— И я выиграл наш спор?

— Да.

— Тогда я скажу тебе, — ответил адвокат. Он поднес к губам сигарету, затянулся и выпустил облако легкого голубого дыма. Облако, поднявшись над его головой, не рассеялось, а повисло в неподвижном воздухе, который быстро становился все холоднее и холоднее из-за отсутствия обогрева. — Видишь ли, Берк, этот твой Электронный Мозг хорошо справляется с метеорологическими задачами, но он очень слаб в логике. Это очень странно, если вспомнить, что математика и логика тесно связаны между собой.

— Что ты сделал с Мозгом?

— Подожди, я сейчас доберусь до этого, — отмахнулся Кэри. — Как я уже сказал, это очень странно. Так вот, твоя непогрешимая электронная машина, стоящая, на мой взгляд, несколько миллионов кредиток, ломает сейчас голову над простейшим парадоксом.

— Парадоксом! — вырвалось у Берка почти как рыдание.

— Вот именно, — согласился Кэри. — Впрочем, это достаточно остроумный парадокс. — Затем он заговорил менторским тоном, — Мне пришла в голову мысль, что если твой Электронный Мозг невозможно повредить обычным способом, то, может быть, удастся вывести его из строя, дав ему задачу, которую он будет не в состоянии решить и которая займет на определенное время все его серые механические клетки.

Я вспомнил интересную маленькую загадку под названием «Парадокс Эпименидеса». Я не помню его первоначальную формулировку — эти лекции по логике были на редкость скучные, и я проспал большинство из них, но — если я, к примеру, скажу тебе «все адвокаты — обманщики», ты будешь не в состоянии решить, правдиво или нет это мое заявление. Ты не сможешь сделать это, ибо я сам адвокат, и если заявление правдиво, то я лгу, говоря, что все адвокаты лжецы. Но, с другой стороны, если я лгу, то тогда адвокаты не обманщики и мое заявление является неправдивым, то есть фальшивым. Если заявление лживое, то тогда это правда, а если правдивое, то тогда оно лживое и т. д. Понятно?

Кэри внезапно залился смехом.

— Если бы ты сейчас мог видеть свое лицо! — едва выговорил он, задыхаясь от хохота. — Ни разу в жизни я не видел такого озадаченного лица! Короче говоря, я сформулировал что-то вроде этого заявления и ввел его в Электронный Мозг. Пока ты вежливо поджидал меня в коридоре, я подошел к Мозгу и сказал следующее: «Вы должны отвергнуть заявление, которое я делаю в настоящий момент, ибо все мои заявления неверны».

Кэри остановился и посмотрел на метеоролога.

— Понимаешь, Берк? Машина приняла мое заявление и начала рассматривать его на предмет отвержения. Но она не могла отвергнуть его, не признав сначала, что оно было правильным, а как оно могло быть правильным, если я сразу сказал, что все мои заявления неверны. Понимаешь… впрочем, по твоему лицу совершенно ясно видно, что ты все понимаешь. О-о, если бы ты мог видеть сейчас свою физиономию, Берк! Гордость всей метеослужбы, поверженный на обе лопатки простым парадоксом.

И Кэри задохнулся в новом приступе хохота, который продолжался не менее минуты. Каждый раз, когда его смех начинал ослабевать, один-единственный взгляд на лицо Берка, застывшее в гримасе полного смятения, вызывал новый взрыв хохота. Метеоролог не произнес ни единого слова. Он только смотрел на гостя, пристально, ни на секунду не отрывая своего взгляда, как будто перед ним был призрак.

Наконец, Кэри овладел собой. Все еще хихикая, он глубоко вздохнул, оперся о стену и выпрямился. По его телу пробежала дрожь, и он поднял воротник своей куртки.

— Ну вот, теперь ты знаешь, как мне удалось вывести из строя твоего любимца. А как теперь насчет того, чтобы снова заставить его заниматься делом? Мне что-то холодно, да и этот мрачный свет за окнами не такой уж ободряющий.

Берк не шелохнулся. Его глаза не отрывались от лица Кэри. Кэри снова хихикнул.

— Ну ладно, принимайся за дело, Берк. Объявляй аврал и свисти всех наверх. У тебя будет время для переживаний потом. Если тебя беспокоит проигрыш, то забудь о нем. А если ты так расстроен неудачей своего любимца, не принимай этого так близко к сердцу. Все-таки твой Электронный Мозг оказался гораздо лучше, чем я ожидал. Я думал, что у него просто перегорит предохранитель и он полностью выйдет из строя. Этого не случилось, он по-прежнему работает, пытаясь решить поставленную задачу с помощью всех до единого своих отделов. Скорее всего он разрабатывает в настоящее время теорию типов, которая и сможет дать нам решение этой проблемы. Вряд ли Мозгу потребуется на ее разработку больше года.

Берк не двигался, Кэри посмотрел на него каким-то странным взглядом.

— Что случилось? — спросил он с раздражением в голосе.

Рот Берка исказился, в уголках губ выступила пена.

— Ты… — начал он. Слово вырвалось из его горла, как стон умирающего.

— Что та…

— Ты — идиот! — обрел, наконец, дар речи Берк. — Ты — абсолютный кретин! Неисправимый болван!

— Кто? Я? — закричал в ответ Кэри, пытаясь протестовать. — Я оказался прав!

— Да, ты оказался прав, — сказал Берк. — Даже слишком прав. Как ты думаешь, каким образом я смогу заставить Электронный Мозг прекратить рассмотрение этой проблемы и включить атомный реактор, дающий нам тепло и электричество, если все элементы, все до единого отделы установки заняты рассмотрением твоего парадокса? Что я могу сделать, если Мозг немой, слепой и глухой?

Они посмотрели друг на друга через разделяющее их пространство комнаты. Туман от их дыхания белым облаком поднимался в холодном воздухе: отдаленный рев шторма, заглушаемый до этого толстыми стенами метеостанции, казалось, стал громче, приобрел оттенок какого-то свирепого триумфа.

Температура внутри помещения продолжала быстро падать.

Перевел с английского И. ПОЧИТАЛИН

Игорь ПОДКОЛЗИН

ЗАВЕРШАЮЩИЙ КАДР

В годы Великой Отечественной войны моряки-подводники вписали в историю Советского Военно-Морского Флота немало славных страниц. Уходя на боевое задание в районы, расположенные вдали от родных берегов, случается, подводная лодка при трагическом исходе операции исчезает бесследно. Поэтому иногда бывает, что подвиг команды остается навсегда тайной. Рассказ И. Подколзина о беспримерном мужестве и героизме подводников написан на документальной основе и приоткрывает завесу неизвестности над одним из эпизодов боевых будней нашего Северного флота.

И. А. КОЛЫШКИН, Герой Советского Союза, контр-адмирал в отставке.

Рисунки И. БРУНИ

Сквозь маленькое окно еле-еле пробивался тусклый рассвет. Ильмар Нильсен давно уже проснулся и лежал, устремив неподвижный взгляд в бревенчатый потолок, прислушиваясь к доносившемуся с моря шуму прибоя.

Дождь монотонно барабанил по крыше. Спешить было некуда. С тех пор как пришли фашисты, рыбакам было запрещено выходить в море без особого разрешения коменданта. А что понимает он, этот очкастый, прямой и высохший, как скандинавская сосна, немец в ловле сельди? Да и странное это дело — спрашивать разрешения на ловлю рыбы у себя дома, в своих родных водах, где испокон веков рыбачили все Нильсены. Он вспомнил, как вчера в кабачке один пьяный солдат разглагольствовал, что он-де потомок викингов и здесь защищает Норвегию от коммунистов. «Потомок» был плюгав и походил на древнего викинга, как он, Нильсен, на господа бога. Нет, он не пойдет унижаться перед этим долговязым фашистом. Не такой он человек. Да и много ли ему теперь нужно, когда умерла жена, а сын переехал в город? Как-нибудь проживет.

За окном тоскливо шумели сосны. Большой, разжиревший от рыбы дымчатый кот подошел к кровати и прыгнул хозяину на ноги. Старик почесал кота за ухом, встал и начал медленно одеваться. Затем, выпив кофе, вышел из дома.

Дождь перестал. Прямо перед ним серо-белой равниной уходила к горизонту необъятная водяная ширь. Море было спокойно, только у самого берега, в глубине фиорда, лениво перекатывались волны и глухо ворчал прибой. Нильсен набил трубку и сел на крыльцо. Торопиться действительно было некуда. Долго сидел он, нахохлившись, положив на колени загрубевшие и красные от соленой воды руки. Смертельная тоска разъедала душу. И зачем он еще живет, одинокий и никому не нужный старик?

Нильсен выбил о ступеньку трубку и тихо побрел вдоль берега. Он хотел в этот ранний час, когда вражеские патрули спят, пройтись той дорогой, по которой его столько раз провожала жена. А вот здесь, на этом валуне, она обычно стояла, приложив руку к глазам, всматриваясь в даль, туда, откуда он должен был прийти с уловом.

Ветерок ласково шевелил его седые, выгоревшие на солнце волосы. Полной грудью он вдыхал вкус моря, его моря, остро пахнущего водорослями, рыбой и сыростью покрытых мхом скал. Все было тихо. Немцы действительно, очевидно, спали. Вчера у них было много работы, после того как в море взорвали их шедший из Петсамо транспорт. Рыбак хорошо видел неожиданно взметнувшийся над морем столб огня и огромное облако черного дыма. Гул взрыва упругой волной прошел по заливу и, отдаваясь эхом в высоких берегах фиорда, замер вдали. Долго потом море бороздили катера, а по берегу бегали солдаты.

Тяжело переставляя ноги, Ильмар шел вдоль берега. Волны с легким шипением подкатывались и лизали его сапоги, потом нехотя отходили, журча мелкими ручейками в прибрежной гальке.

Вдруг он увидел впереди то появляющийся, то исчезающий среди пены набегающего прибоя какой-то предмет. Бревно или бочонок? Старик ускорил шаг. По пояс в воде на песке лежал человек, одетый в легководолазный костюм. В правой, откинутой в сторону руке он сжимал шланг сорванной с головы маски. Левой прижимал к груди небольшой резиновый мешок. Нильсен опустился на колени. Человек был мертв. Из разорванного ворота костюма выглядывал треугольник матросской тельняшки и кусочек синего воротника с тремя белыми полосками. Русский! Рыбак быстро огляделся по сторонам. Никого. Приподняв под руки отяжелевшее тело моряка, Нильсен оттащил его к подножию скалы. Сняв кислородный прибор, он отнес его в сторону и зарыл в песок. Потом сделал небольшое углубление между камней, положил туда труп, сверху прикрыл его плитками известняка и забросал щебнем. Затем старательно разровнял могилу руками и, отойдя немного в сторону, еще посмотрел, не заметно ли чего. Все было как обычно. В мешке лежали сверток и револьвер. Широко размахнувшись, он забросил оружие в море и, спрятав под полу куртки сверток, быстро пошел к дому…

В 1955 году однажды утром, в час, когда на улицах Осло можно видеть только домашних хозяек, в дверь советского посольства кто-то тихо, но настойчиво постучал. Немного сутулясь, в кабинет вошел человек лет тридцати, с открытым, загорелым, обрамленным курчавой белокурой бородой лицом. Одет он был в обычный костюм рыбаков: грубую куртку, свитер и тяжелые до колен сапоги. Он молча подошел к секретарю и положил на стол круглую жестяную коробку, крест-накрест перетянутую медицинским пластырем.

— Вот отец нашел на берегу.

— А почему вы думаете, что это касается нас? — секретарь вопросительно посмотрел на рыбака.

— Осенью сорок третьего года фашисты нашли у моря закопанный труп вашего моряка, а неподалеку его скафандр. Они поняли, что кто-то опередил их. Наш дом был рядом.

Утром отца арестовали, а вечером расстреляли. — Человек немного помолчал. — Неделю назад я нашел это в сарае, под старыми сетями. Очевидно, немцы искали эту вещь и из-за нее и погиб отец. Там еще были какие-то бумаги, но они обратились в труху, и я их выбросил.

Секретарь взял коробку. На пластыре еле заметно синели буквы: «Не вскрывать, не проявлено».

— Большое спасибо вам, мы разберемся в этом деле.

— Не за что.

— Ваш отец, очевидно, был очень хороший человек?

— Как и все отцы, — рыбак повернулся к выходу. — Прощайте!

— До свидания. А как вас зовут?

— Нильсен. Нильсен-младший.

— Я еще раз благодарю вас, господин Нильсен.

— Не за что, — моряк вышел.

Секретарь позвонил, в комнату вошла девушка.

— Отправьте в Москву, — и протянул ей коробку.

Уже давно перевалило за полночь. Студия опустела, лишь в одном из просмотровых залов сидела группа. Готовили документальный фильм к десятилетию Победы, Режиссер просмотрел десятки километров пленки, но материала все еще не хватало.

Как он устал! Это его первая работа, и что-то не получается! Нет завершающего кадра.

— Выпейте чаю, — ассистентка поставила на стол стакан.

— Не хочу. Есть еще что-нибудь?

— Почти все просмотрели. Может быть, остальные завтра?

— Нет, давайте, что осталось.

— Небольшой отрезок, но он не озвучен и текста нет, — девушка положила на стол коробку.

— Хорошо, запускайте.

Застрекотал аппарат. По экрану побежали цепи береговых сопок. Какие-то причалы. Матросы у торпедных аппаратов. Подводная лодка у пирса. Затем — очевидно, снимали через перископ — сквозь язычки волн транспорт на горизонте и неожиданно огненный столб взрыва. Падающие в воду обломки. Дальше несколько метров темноты. Потом, в каком-то сумраке, наверно при плохом освещении, на экране крупным планом возникло лицо человека…

— Что с вами? — девушка бросилась к режиссеру. — Вам плохо?

Режиссер резко выпрямился, напряженно вглядываясь в экран, пальцы судорожно, до побеления суставов, вцепились в ручку кресла, с треском переломился зажатый в руке карандаш. Фосфорным пятном выделялось в темноте побледневшее лицо. Он, словно подавившись, глотнул воздух и сполз в кресло. Голова безжизненно упала на грудь.

— Свет! Свет скорее! — ассистентка бросилась к графину с водой.

Режиссер открыл глаза. Медленно мутным взглядом обвел потухший экран. Поднялся и, шатаясь на непослушных ногах, пошел к телефону. Срывающимися с диска пальцами набрал номер и хриплым голосом произнес:

— Мама… Сейчас я видел отца…

Подводная лодка уходила в поход. На пирсе, дожидаясь последних распоряжений, стояли командир и старший помощник. Холодный ветер с моря нес мелкую водяную пыль. Казалось, что вместе с ней надвигается серая северная ночь. К стоящим на причале подошел человек и молча протянул какую-то бумажку.

— «Командиру, — прочел старпом, — предлагаю взять на борт оператора кинохроники. Комбриг».

— Это вы оператор? — командир посмотрел на подошедшего.

— Да, я. Мне разрешили идти с вами. Вот документы.

Перед моряками стоял небольшого роста худощавый человек. Из-под стекол очков спокойно смотрели умные темные глаза.

— А вы знаете? — начал старпом.

— Я все знаю, — перебил его оператор, — куда прикажете пройти? — он прикурил новую папиросу от окурка и затянулся.

— Вы, наверно, много курите? А на лодке нельзя.

— Ничего, потерплю.

— Ну что ж, пойдемте. Старпом, играйте аврал.

Они молча прошли на лодку, и через несколько минут она мягко отошла от пирса и растаяла в пасмурной пелене…

Третьи сутки лодка находилась на позиции, поджидая идущие из Норвегии в Германию транспорты. В полдень на горизонте показались дымки каравана.

— Боевая тревога! Приготовиться к атаке!

Лодка развернулась и, выставив из воды кончик перископа, пошла на сближение.

Командир, не отрываясь, прильнул к окулярам.

— Хотите посмотреть на фашистов? — он повернулся к оператору.

— Я на них насмотрелся под Киевом. Дайте лучше пока сниму, а уж посмотрю после залпа.

— Хорошо, снимайте.

Оператор приставил к перископу аппарат.

— Ну, хватит, теперь будем действовать, — командир опять прильнул к окулярам.

— Аппараты товьсь!.. Пли!

Лодку встряхнуло, со скользящим свистом две торпеды понеслись к самому большому транспорту.

— Теперь смотрите, да быстрее, — командир отстранился, уступая место. Оператор прильнул к линзам. В ту же секунду раздался сильный грохот. Командиру показалось, что оператор что-то сказал в это время.

— Погружение! Вперед полный! Право на борт!

Через несколько минут лодка легла на грунт. Последовала команда.

— В отсеках молчать!

Где-то наверху жужжали винты катеров, ухали взрывы глубинных бомб. А здесь, в лодке, тихо сидели, напряженно прислушиваясь, люди, отсчитывая по ударам сердца медленно текущее время.

Шесть часов спустя, когда над водой уже нависли сумерки, лодка осторожно всплыла под перископ. Безбрежная гладь моря была пустынна.

Через сутки, когда подводная лодка находилась уже в другом квадрате, на горизонте снова показались дымки. Лодка пошла на сближение.

Вокруг большого транспорта суетились катера-охотники.

— Сильная охрана, очевидно, важный груз, — посмотрел помощник.

— Да, конвой солидный.

— Ничего, попытаемся прорваться внутрь, — командир отдал команду, и лодка плавно пошла вперед. Несколько раз стопорили ход и прислушивались. Два раза прямо над головой прошелестели винты катеров.

— Мы в середине конвоя. Извини, оператор, сейчас смотреть некогда.

Снова ударил, отдаваясь в отсеках, сильный взрыв.

— Ну вот и еще одного нет, — командир опустил перископ. — Погружение! Вперед средний!

Лодка легла на грунт.

— Глубина двадцать метров, плохо, если у них есть авиация, — старпом подошел к лежащей на столике карте.

С поверхности моря послышался приближающийся шум винтов. И тут же один за другим последовали несколько мощных ударов. Казалось, что прямо над головой рвутся глубинные бомбы. Лодку сильно тряхнуло. Погас свет. В кормовых и носовых отсеках раздался скрежет. Грохнуло еще, как будто с треском развалился корпус. Лодку швырнуло в сторону. Сбитые с ног люди покатились по стальному настилу…

Сколько прошло времени, никто не знал. Мертвая холодная тишина растворилась в кромешной тьме, только где-то зловеще журчала вода. Раздался чей-то стон. Потом голос командира произнес:

— Осмотреться в отсеках! Наладить аварийное освещение!

В темноте послышалась возня, мутным желтым пятном вспыхнул аварийный фонарь.

В центральном посту было девять человек. Десятый, гидроакустик, лежал на спине, лужа крови широким кругом расплывалась у его головы.

— Что с ним, боцман? — Мертв, ударился головой о тумбу.

— Вызывайте остальные отсеки. Старпом, обстановку?

Все отсеки молчали. Через несколько часов, когда уже сомнений не было, что в живых остались только эти девять, командир обратился к морякам:

— Мне нечего скрывать от вас, положение безнадежное, — он обвел взглядом сидящих вокруг людей. — Выйти наверх могут только двое. Берег недалеко, глубина небольшая. Пойдет оператор и еще кто-нибудь из оставшихся шести. Мы со старпомом не в счет. Так, помощник?

— Так точно, командир, мы не в счет.

— Воздуха очень мало, поэтому следует поторопиться, решайте сами, кто пойдет еще.

— Я тоже не в счет, — голос оператора прозвучал глухо, — я старше всех по возрасту, да и плакать обо мне некому. Все мои родные погибли, расстреляны фашистами. Да и, кроме того, я не только не умею обращаться с этой вашей штукой, — он кивнул в сторону водолазного костюма, — но и плавать-то толком не умею.

— Дорогой мой, вы гражданский человек, а мы моряки, это наша служба, — командир положил руку на плечо оператора.

— У всех сейчас одна служба. Вот и будем делать вы свое дело, а я свое. У меня еще осталась пленка. Дайте только побольше света. Весь, какой есть.

Дышать становилось все труднее. Кровь горячими волнами стучала в висках. В глазах начали рябить мелкие розовые искорки. Люди слабели. Неизвестно откуда в лодку просачивалась вода. Решили: наверх пойдут два самых молодых матроса. Начали готовить все для выхода.

— Теперь я сниму вас, каждого в отдельности, — аппарат застрекотал, — жаль, мало света. Ну, да что-нибудь получится.

Когда все было готово, документы и пленку уложили в резиновый мешок и отдали уходящим.

— Попрощаемся, — моряки обнялись. — Ну, счастливо, прощайте, братцы.

Матросов подняли в камеру, завинтили люк. Только прерывистое свистящее дыхание людей нарушало тишину. Дали воду. Через несколько минут на поверхности моря черными шарами показались две головы. Холодный и чужой берег был близко, но еще ближе и холоднее была морская вода.

В просмотровом зале сидело всего несколько человек.

— Можно начинать? — спросила ассистентка.

— Начинайте, — режиссер закурил и молча взял за локоть сидевшую рядом пожилую женщину.

На вспыхнувшем экране показались чуть запорошенные снегом сопки, подводная лодка, матросы, транспорт. Затемнение…

Прямо в зал с экрана смотрел молодой офицер. Ворот его кителя был расстегнут, капельки пота бусинками блестели на потемневшем лице, тонкая черная струйка крови ниточкой вилась от носа к подбородку. Ему было трудно дышать. Немного помолчав, словно всматриваясь в зал, он начал говорить. И сейчас же из репродуктора раздался голос сидящего в углу с микрофоном преподавателя школы глухонемых… — …Родные мои, все, кто доживет до победы… Мы выполнили свой долг, — моряк перевел дыхание. — …Сын мой, я не знаю, хорошим ли я был отцом, за семь лет я, может быть, просто еще не научился им стать… Но я знаю, что был хорошим сыном… сыном своей Родины… Тебе не в чем упрекнуть меня, ведь я не виноват, что ты остаешься только с мамой… Прощай…

На экране, сменяя друг друга, говорили уже другие. На белом полотне появился совсем молодой матрос. На щеке его чернело масляное пятно. Он тоже что-то говорил и вдруг… улыбнулся. Детской, открытой и немного застенчивой улыбкой…

Режиссер сидел, откинувшись в кресле, обнимая вздрагивающие плечи матери. Все его тело как в лихорадке трясла дрожь. Но теперь он знал, что фильм будет.

Завершающий кадр великого подвига и мужества был найден.

Николай ЛЕОНОВ, Георгий САДОВНИКОВ

МАСТЕР[2]

Рисунки Ю. МАКАРОВА

Глава X. ЕЩЕ О МАРГАСОВЕ

Свои симпатии Леонид сразу отдал Маркову. Тот был энергичным детективом, и на него было любо-дорого посмотреть. Но Михеев был кое в чем прав. Леонид это понял с полуслова.

— Я отправляюсь сейчас же, — сказал он деловито.

— Ни пуха ни пера, сынок, — благословил Михеев.

Это было настолько сентиментально, что Леонид даже не нашелся, что сказать в ответ.

— Спасибо, — на это только его и хватило.

Он взял рабочий адрес Маргасова и сел в маршрутный автобус.

Он вылез на Дорогомиловской и вошел в ворота торговой базы, где работал грузчиком Маргасов.

— Из милиции? — спросил директор базы.

Леонид изобразил на лице крайнюю степень удивления — почему именно из милиции?

— Из милиции потому, что он канул. Нет его, прогульщика, третий день, а то и поболее, — объяснил директор.

— Может, он болен?

— Куда там. Пьет, бездельник. Вся зарплата на дне бутылки, а семья пропадай от голода. Недаром жинка сбежала с дитем в охапке. Если он пьет, кому еще нужна его характеристика? Единственно милиции. Ей он разве и интересен.

— Все-таки я из жилуправления. Он на учете у нас. На квартиру. И тут подходит очередь. Вот мы и смотрим — достоин Маргасов квартиры? — начал было Леонид.

— А как же: достоин вполне. Трудится, понимаете. Такой серьезный мужик, — сказал директор, поднимаясь.

— Маша, ты отстукай товарищу из управления, а я пошел, — сказал директор машинистке.

— А то, что он слабоват на водку… Тут уж все мы грешны, — сказал директор фамильярно, уже находясь в дверях.

— Я сейчас, посидите. У меня почти готово. Только простукать фамилию, и все, — подбодрила машинистка заскучавшего Леонида и достала заготовленный бланк.

Леонид скис — стоило стараться. Заряд изобретательности пропал впустую. Он пошарил по карманам.

— Покурю во дворе.

— Можно и здесь. Я люблю табачный дым. Это очень приятно, — сказала машинистка.

— Надо беречь здоровье. Дышите воздухом почище по возможности, — пожурил Леонид и вышел в коридор.

Бухгалтер находился в самом конце. Здесь можно узнать и кое-что посущественнее, если строго ведется учет. Но прежде он почитал пожелтевшую стенгазету и выбрал еще пару фамилий.

— Из горкома профсоюза, — представился Леонид старшему бухгалтеру.

Тот возился с просторным, как скатерть, разграфленным листом и кивнул не глядя.

— Нас интересует сдельный заработок ваших рабочих. Мы выборочно взяли троих: Иванова, Маргасова и Петрова, — сказал, усаживаясь.

Бухгалтер, так же не глядя, взял свободной рукой на ощупь вначале одну пухлую папку, затем вторую и вручил их посетителю.

Леонид пробежал глазами по нарядам и сверил числа со своим карманным календарем, где дни преступления находились в кружочках Из них четыре совпадали с нарядами, когда Маргасов грузил в поте лица своего, но пятый, день убийства, в нарядах отсутствовал.

Леонид спрятал календарь и занялся зарплатой Маргасова. Денежные дела клиента шли неважно.

— Простите, кто-нибудь из троих должен в кассу взаимопомощи? Ну, скажем, Маргасов, — деликатно спросил Леонид, смиренно давая понять, что он совершает тяжелый поступок, отнимая у бухгалтера бесценное время, и осознает это со стыдом.

— Маргасов? Вот где у нас этот Маргасов, — пробурчал бухгалтер, не поднимая головы, и похлопал себя по шее.

— До свидания, — сказал Леонид.

— Ага, — ответил бухгалтер. — Заходите.

Потом Леонид потолкался во дворе среди грузчиков.

— Может, придет ваш Маргасов. Хочу получить скромный должок, — сказал он им доверительно.

Грузчики сочли его слова за хорошую, но грустную шутку.

— Плакали ваши денежки. Летом туда-сюда, у него что-то водилось, а теперь распростись навсегда. Он тут одолжился у каждого. Не вы один пострадавший. Но поди возьми у запойного, — сказал один из грузчиков, годами постарше.

Леонид еще походил для виду и отправился вон со двора.

— Гражданин, а гражданин! Вы забыли характеристику! — в форточку высунулась машинистка, размахивая листком.

— Спасибо! Я поверил на слово! — крикнул Леонид.

Отсюда он двумя троллейбусами и автобусом добрался до жилья Маргасова и там, во дворе, три часа забивал «козла» в домино с компанией жильцов пенсионеров.

Его партнером был хитрющий дворник. Он уже многое перевидел на своем веку и догадался сразу, что нужно Леониду во дворе, хотя тот изображал из себя случайно забредшего гуляку. Крохотные глазки дворника лукаво сощурились — с намеком, а в остальном он не показывал вида. Только дал слегка понять — а я немного знаю, кто ты такой и что тебе нужно. А Леонид, понимая, что он разоблачен, в свою очередь, делал вид, будто не чувствует этого, и так же упрямо маскировался под праздного парня. И так у них с дворником продолжалась эта скрытая игра.

— Маргасов тут у вас живет… Двоюродный братец моего дружка. Дружок из Сахалина и пишет: как там мой брательник, сходи узнай. Вот оно, письмо. Куда же задевалось? Не пойму, — положив на стол костяшки, Леонид рылся в карманах, активно недоумевая.

А дворник ухмылялся и переспрашивал:

— А ты, значит, дружок его братца?

— Вот-вот, дружок. Старый приятель, еще учились вместе в школе, — твердил Леонид свое, добросовестно придерживаясь формы.

— А он, значит, двоюродный братец дружка? — прикидывался дворник, а сам мигал: не бойся, не выдам. И кивал на двух пенсионеров: ловко мы их водим за нос.

Дворник был его партнером, и они раз за разом делали пенсионеров «козлами». Леониду это надоело давно, но дворник цедил в час по чайной ложке — ему нравилось прикидываться непонимающим.

Наконец Леонид выяснил все, что можно было здесь узнать. Это, в сущности, было подтверждением уже полученных сведений. Маргасов много пьет, в долгах как в шелках с головы до пят, вынес из дому все, что можно было пропить. Летом купил телевизор, но потом и его спустил на барахолке. А где он был в интересующий Леонида день, дворник толком не ведал. Возможно, в вытрезвителе, там у него словно дом родной. Вот это его и беда, а остального такого предосудительного за жильцом пока не замечали. С того времени, как тот вернулся из лагеря.

Сделав «рыбу», Леонид бросил костяшки на стол, сказал:

— Всего доброго, я пошел писать приятелю.

В районном вытрезвителе стоял специфический запах — смесь больницы и пивной. У входа прохаживался молодой капитан.

— У нас тут строгий учет, — сказал он Леониду, — и если ваш Маргасов здесь побывал, то это записано точно.

Леонид уселся за книгу и начал листать. Нашел нужное число и побежал по строчкам глазами. Маргасов был тут как тут. В то самое утро, когда погиб актер, он покоился на жесткой постели.

— Напишите справку, — сказал Леонид, испытывая спортивное волнение.

— Это мы быстренько, — ответил капитан.

Глава XI. В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ

Леонид катил в Кунцево. Путь был не близкий, и времени на всякие размышления было хоть отбавляй.

Только что пришло известие: ограбили ларек в Кунцеве, с пробоем замка. Ну, если с пробоем, значит ехать Леониду.

Пробоя, собственно, не оказалось. Замок попросту грубо перепилили и потом учинили грабеж. Растащили уйму консервов и разной бакалейной всячины.

Леонид стоял в окружении милиционеров из районного отделения. И зевак. Толстая продавщица с багровыми подушками щек разбухла от слез и монотонно причитала тоненьким голоском, поминая все жулье недобрым словом.

— Быстро это они. И обычной ножовкой, — сказал участковый, изучая громоздкий замок.

Леонид огляделся. Вокруг стояли двухэтажные домики из потемневших бревен. Было холодно и сыро. Кое-где над крышами курился жидкий дымок. Из-за угла долетал визг пилы, и Леонид представил, как сыплются опилки, точно мелкий сухой снег, и пахнет деревом. Когда пилят, сыплются опилки, это уже известно.

Он посмотрел себе под ноги и послал одного из сержантов в ближайшую школу за магнитом. Сержант недоуменно пожал плечами, нехотя влез на мотоцикл и вскоре вернулся с магнитом.

Леонид присел и провел туда-сюда магнитом у порога. Продавщица умолкла, а зеваки тяжело задышали.

— Не мешайте, граждане, — сказал участковый.

— Не нашел, — произнес Леонид, поднимаясь. — Ни одной пылинки. Хоть бы насмех. Выходит, где-то распилили и потом навесили на дверь. Ну, это разбираться вам, — добавил он, возвращая сержанту магнит.

Милиционеры разом повернулись к продавщице. Она утерла слезы рукавом и вдруг заорала едва ли не басом:

— Ах ты такой-сякой! Разэтакий!

Леонид почистил колени и направился к машине. Вроде бы ни с того ни с сего у него появилось ощущение психической усталости. Вдобавок он сейчас после общения с преступником испытывал чувство, похожее на гадливость. Может, в этой бабе было нечто специфически отталкивающее? Да нет, баба как баба. Круглое простодушное лицо. Подушечки щек. Серый платок и белый халат. Попервоначалу ее даже было жаль основательно.

Навстречу ему энергично шагал невысокий парень с перебитым носом.

— Вася! — произнес Леонид с изумлением.

— Леня! — сказал парень с восторгом.

— Сколько лет, сколько зим, — произнес Леонид.

— Да уж не счесть, — ответил Вася.

Они постукивали друг друга по солнечному сплетению. Тела их гудели, как пустые железные бочки.

— В отличной форме, как всегда. Молния и гром! Удар, еще удар, — сказал Леонид с восхищением.

— Куда мне, — опечалился приятель.

— Неужто Серов взял свое?

По Васиным рассказам, этот Серов был извечным его соперником. Его бичом. И Вася только тоскливо кивнул, подтверждая.

— Пришлось убавить сала, и фюйть — в нижний вес. Там ему не достать, — сказал он. — Теперь держусь на пятидесяти восьми.

«Пятьдесят семь, шестьдесят, — подумал Леонид вдруг: — Ну да, „пятьдесят семь — шестьдесят“, так сказал тот парень актрисе. Вот оно что!»

— Скажи-ка, — произнес Леонид. — Пятьдесят семь — шестьдесят, дай бог память, это что: весовая категория?

— Легкий вес, — сказал Вася.

— Это в боксе, а допустим…

— Не допущу. Ни в коем случае, — ответил Вася. — Такая категория лишь в боксе. От пятидесяти семи до шестидесяти.

«Точно, — подумал Леонид. — Это мог сказать только боксер. И никто другой».

— Заглядывай в спортзал, — сказал Вася. — По старенькой дорожке. Потопчемся с перчатками. Глядишь, я смажу по носу. Разок-другой.

— Да нет, уволь. Только без этого. Я с хроническим насморком.

— Ладно, заходи просто так.

— Завтра же, — сказал Леонид прикинув.

Однако на следующий день он отправился в боксерский зал другого общества. Посидел там в сторонке, посмотрел, как ладные ребята в спартаковских майках работают над техникой, послушал их шутки над добродушным и несообразительным тяжеловесом. Поболтал с тренером о том о сем, сойдя за журналиста. Тренер оказался из словоохотливых. Они примостились на кожаном коне, и тренер мало-помалу, между репликами в зал, удовлетворил его любопытство.

Отсюда Леонид поехал к боксерам «Буревестника». Так он обошел с полдесятка залов, и у Васи появился только на третий день.

— Долгие сутки у тебя, — сказал Вася, — или ты по Эйнштейну? На больших скоростях? Нашу банальную сотню часов за свои бесценные двадцать?

— Да дело одно, — пробормотал Леонид оправдываясь.

Вася мотал на ладонь витой шнурок скакалки.

Они присели на скамью под шведской лестницей. Из полуподвальных окон били солнечные лучи, на полу лежали светлые полосы В зале стоял глухой шум ударов и шарканье ног боксеров. За вислыми канатами два парня в шлемах лениво тыкали друг друга в перчатки. Как мальчишки перед дракой. А ты, мол, кто такой?

— А вот и Серов, — сказал Вася, будто трогая больной зуб.

Серов, словно в насмешку, оказался иссиня-черным малым с добрым лицом. Он с упоением колотил по «груше» и с притворной кровожадностью поглядывал на Васю.

Леонид припомнил старое. Как сам когда-то хаживал на секцию. Это было еще в школе, и учитель физкультуры считал его способным. Но все дело испортил нос. Чуть что, и он пускал красную юшку после среднего приличного удара. На этом карьера и кончилась. На третьем спортивном разряде. От воспоминаний зудило руки. Леонид, таясь от Васи, поиграл кулаками.

— А, Зубов. Ну, как поживаем? — спросил подошедший тренер и жестом лошадника потрогал Леонида за бицепс.

Тут заскрипела дверь, и в зал ввалился потный толстяк. Он буксировал за руку молодого гиганта.

— Ерофеев, принимай от месткома подарочек, — закричал толстяк ликующе, — не то что у тебя худосочный народ! Ну, что это? Сплошные дистрофики. Даже стыдно перед управляющим. Здоровых, скажет, не могли найти.

Гигант переминался за его спиной, как застоявшийся ломовой конь. Его огромные лапищи свисали из коротких рукавов ядреными, налившимися могучим соком плодами. Парню было тесно в зале.

— Посмотрим, — сказал скептически тренер, — вообще-то знакомы с боксом?

— Я в кузне робил, — сказал гигант тщеславно.

— Этого маловато, — произнес тренер с сожалением.

— Ерофеев, ты что, очумел? — заволновался толстяк. — Ты спасибо скажи. Он еще выбирает, — сказал он Леониду возмущенно. — Руки будет потом целовать, безобразник.

— Ну-ка, выйдем на минуточку, — предложил тренер толстяку.

— Серов, присмотри за ребятами! — крикнул тренер, направляясь в коридор.

Толстяк пошел за ним, негодуя на его привередливость.

Гигант осматривался по-хозяйски. С любопытством разглядывал пневматические груши.

— Мне-то скоро дадут эти варежки? — спросил он с нетерпением.

— Придется малость обождать, — ответил Серов. Хороший тяжеловес для каждой команды находка. Поэтому все спортсмены, забросив работу, собрались вокруг.

— Че ждать-то? — спросил гигант.

— Еще посмотрим, стоит ли, — сказал Серов мягко.

— Ну, тогда давай, — потребовал гигант, подняв кулаки, как булыжники.

— Ты что, смеешься? — сказал Серов. — Бокс тебе не игрушка.

— Да я не зашибу, я осторожненько, — пообещал гигант.

— Серов, отдай его мне, — сказал один из тех, что топтались до этого в спарринге.

Он был смугл и гибок, этот парень. Он бил перчаткой о перчатку и переступал ногами. По губам его бродила усмешка.

— Нельзя, Веселов. Первый день, что ли? — сказал Серов с упреком.

— Этот будет послабже, квелый больно, — сказал гигант с сомнением. — Но ты за него не боись.

— А ты легонько, — попросил Веселов и повернулся к Серову. — Слушай, я только телом. Без рук. — Тут гигант весело покачал головой, мол, и шутник этот парень. — Зато он поймет, что такое бокс, — продолжал Веселов настойчиво.

— Разве что так, — заколебался Серов.

— Да ты не боись, — повторил гигант.

Парень с извиняющейся улыбкой начал стягивать пиджак, который пугающе трещал при каждом его движении.

— Веселов, — сказал Серов, поглядывая на дверь. — Только без рук, уговор?

— Уговор. Будет чистенько, — откликнулся Веселов и вытер нос перчаткой.

Серов помог гиганту управиться с перчатками.

Гигант, оглядываясь на Леонида, вышел на середину зала в длинных сатиновых трусах. На лице его было написано, что он тут долго возиться не станет. То есть только вежливость заставляет его возиться с детьми.

Веселов провел перед носом гиганта перчаткой и отступил. Гигант удивился этому, как очень смелой шутке, и протянул руку, желая толкнуть в плечо дерзкого насмешника. А тот легко увильнул и мазнул гиганта по челюсти.

— Веселов, не забывайся, — напомнил Серов испуганно.

— Оставь его, Весло, — сказал кто-то из боксеров. Гигант между тем обиженно шел на Веселова.

— А покажи-ка ему, — сказал толстяк, входя в зал и сразу же петушась. За ним появился тренер.

— Отставить, — сказал тренер. — Веселов, на место.

Но гигант принялся бегать за Веселовым, постепенно распаляясь, ему не терпелось съездить в ухо обидчику, но тот играючи уходил.

Леонид каким-то чутьем угадал то, что сейчас последует. По еле уловимой изготовке Веселова. Он тронул тренера за локоть. Но тренер тоже заметил, в чем дело.

— Веселов! — окликнул тренер.

Но Веселов уже ударил в реберную дугу. Гигант согнулся от боли в три погибели. Серов и Вася подхватили его под руки и повели на скамейку. Толстяк растерянно моргал редкими ресницами.

— Уже все? — спросил толстяк.

— Я же ему говорил, он обещал без рук, — сказал Серов тренеру, обернувшись.

— Сработал рефлекс. Я нечаянно, — заладил тотчас Веселов, пряча довольную усмешку.

— Нечаянно, нечаянно, — передразнил тренер.

— Ну, я пошел. У меня там люди, — сообщил толстяк, пряча глаза.

— Забыли товар, — бросил вслед толстяку Веселов.

— Веселов, кому говорят! И все вы, марш по местам, — зарычал тренер.

— Колоритный парень этот Веселов, — сказал Леонид, присаживаясь к Васе. Вася хлопотал над гигантом — помогал надеть штаны.

— Он не спортсмен. Пижон, вот он кто, — ответил Вася сквозь зубы.

Леонид помог собрать гиганта. Позеленевший детина ушел, слабо и виновато улыбаясь и сдерживая дурноту.

Уходя, Леонид еще раз увидел Веселова. Тот стоял в коридоре в сторонке с худощавым стариком. Они, точно по команде, посмотрели на Леонида — это длилось мгновение, — и опять повели свой разговор о чем-то. Старик говорил быстро и горячо. На лице его было написано выражение: «Верьте не верьте, но это так». Леониду показалось, что старик при этом даже подмигнул. Веселов выслушивал, набычившись.

В управлении Леонида ждало известие из исправительной колонии в Сибири. Маргасов отбывал там срок в одно время с Володиным. Леонид посылал запрос, и вот пришла такая бумага.

Глава XII. ДАЧА В КРАТОВЕ

— А память моя не так уж плоха. Вас-то я запомнила с первого раза, — сказала актриса.

Судя по всему, она проснулась поздно, ее глаза были еще припухшими. И вообще в домашнем виде без своей парфюмерии она выглядела не так уж блестяще. Леониду стало неловко, будто он ненароком влез в чужую тайну. Он замялся на пороге.

— Ну, входите же, — сказала актриса и затем повела его в комнату, хлопая шлепанцами.

В комнате завтракали, и какая-то женщина, надо полагать, мамаша, мигом усадила его за стол. Самым прозаическим образом актриса принялась делать ему бутерброды с колбасой и сыром. Ее лицо опять показалось ему прекрасным, но теперь как-то по-домашнему: оно излучало тепло и доброту. Такое живое и естественное лицо. И, судя по всему, гость ей нравился тоже, у нее были ласковые глаза.

«Она бы понравилась мне даже в качестве самой заурядной библиотекарши, — решил Леонид. — Главное, она хорошая, милая женщина. А слава и всякие там шик-модерны — это уже вторичное».

Леониду было радостно, словно он открыл великую истину. Ему стало необыкновенно легко рядом с этой женщиной. Уж с ней-то он мог говорить просто и о чем угодно, не испытывая обычного стеснения. И было ясно, что она понимает его с полуслова. А сам он казался себе живым и остроумным. Он было собрался пригласить ее вечером в кино, но тут пришел высокий красавец летчик. Он оказался мужем актрисы.

У Леонида на миг появилось ощущение, что он выглядит как жулик с этими бутербродами, за столом его жены. Но летчик был славный парень и повел себя так, точно он и Леонид были старые холостяки-союзники, которых судьбой занесло в компанию женщин. Он стал шутливо пикироваться с женой и тещей и втянул Леонида в эту перестрелку. И все же, когда подошло время взяться за дело, Леонид начал издалека, со своего посещения киностудии, стараясь не оставить у летчика никаких сомнений насчет своих отношений с его женой. Но стоило Леониду заговорить о деле, как актриса сама тут же выставила мужа за дверь.

Леонид достал из внутреннего кармана пиджака черный пакет и разложил перед хозяйкой с полдюжины фотографий. Это был парад бравых ребят. Все как на подбор — мужество и сила. Приплюснутые носы и вроде бы глубоко сидящие глаза выдавали их привязанность к боксу.

— Он здесь? — спросил Леонид.

Актриса как-то по-новому взглянула на него и перевела взгляд на фотографии. Постепенно лицо ее сделалось растерянным.

— Они все такие одинаковые, — беспомощно произнесла она.

— В общем да. Так оно и должно быть. Они даже в одном весе. В первом среднем, как и ваш знакомый. Поэтому я их и свел в одну команду. Но это касается того, что их роднит. А если по частностям? По тем, что их отличает? Присмотритесь внимательно, — сказал Леонид.

Она поколдовала и подняла одну из фотографий.

— Кажется, он, — сказала она и испуганно добавила: — Но я не ручаюсь.

Леонид бережно взял у нее фотографию. Это был Веселов.

Вот уж неутешительное совпадение. Не очень-то повезло, надо сказать. Не так уж приятно иметь дело с таким бессовестным парнем. Попробуй тут наладить контакт. Поговори задушевно. Леонид озадаченно поскреб переносицу. Но главное, он нашелся, этот единственный человек, более или менее близкий Семену, — и на том спасибо.

— Но все же он походит? — спросил Леонид.

— Да… А может, и не он. Они почти на одно лицо.

— Спасибо, — сказал Леонид и собрал фотографии. Вновь появился летчик и вместе с женой проводил его до дверей.

— Заходи. Позванивай, — сказал летчик, переходя на «ты».

— Правда, правда, — добавила актриса.

— Только непременно звони. Звони и заходи, — сказал горячо ее муж.

Приехав в управление, Леонид запросил справку о Веселове. Но справка пришла короткая. Сообщалось, что Михаил Петрович Веселов занимается боксом с малых лет. Высшее его достижение — первый разряд, и дальше этого потолка он так и не поднялся. Но до сих пор все еще боксирует в небольших соревнованиях. Родители имеют дачу в Кратове. Вот и всего-то.

Леонид хорошо знал такую категорию людей. Это были неудачники, заболевшие спортом. Спортивные залы становились их клубом, где они и околачивались до окончания дней своих. Леонид положил перед собой листок бумаги и взял авторучку. За дверью гремели сапоги подполковника Маркова. Он замещал Михеева.

В Ленинграде проходило какое-то совещание. Михеев сидел там уже не первый день. И вот тут-то Марков развернулся. Он решил показать, что такое настоящая работа, вырвавшись на руководящий простор. Его энергичный голос отдавался в металлических частях мебели. Когда он раздавал указания, звенели люстры и шел гул от батарей отопительной системы.

Леонид написал: «Маргасов». Затем провел в сторону стрелу и вывел медленно: «Володин».

Кого он, собственно, ищет теперь? Сообщника Маргасова? Но верно ли, что Маргасов и тот убийца-грабитель — одно и то же лицо. Этот пьяница, от которого сбежала семья, мало похож на преуспевающего преступника.

«Допустим…» — сказал себе Леонид и зачеркнул слово «Маргасов».

Володин остался в одиночестве. А интересен ли ему Семен в таком вот единственном числе? Разумеется. Все же это был он рядом в машине с Ниной Крыловой, когда та сказала про деньги. И потом эти часы.

Леонид обвел фамилию Семена пожирней. И потом Володин не так уж и одинок. Даже на этом листке бумаги. И от фамилии Семена в сторону побежала новая стрела, и на ее конце появилось буква за буквой слово «Веселов». Потом он обвел его четким овалом, особо выделив на белом поле.

Овал с Веселовым оброс, как ежик, иглами. Еж был еще молод, игл, надо прямо сказать, оказалось не густо. И каждая из них послала в сторону свой импульс. Один назывался «приятели», другой — «работа», потом «старик в коридоре», «дача в Кратове» и прочее.

И пока в этих щетинках не таилось ничего такого предосудительного. Да он ни в чем и не подозревает Веселова. Он не имеет права позволить это себе только потому, что тот знаком с Семеном. Может, Веселов честнейший малый. Ну, тут он немного перегнул: честный не пойдет на подлую шутку с беспомощным человеком. А уж как Веселов обошелся с тем простодушным гигантом, вспомнить больно. Поэтому лучше считать так: Веселов единственная ниточка, которая ведет к Семену, и этим надо воспользоваться непременно. Легонько потрогать ее. Из какого она материала.

Посему вернемся к щетинкам, сказал себе Леонид.

Итак, спортивная секция? Пожалуй, отпадает. Вряд ли Веселов и Семен сошлись на почве бокса. Впрочем, можно узнать у Василия. О том, ходит ли кто к Веселову прямо в зал, кроме того подмигивающего старикана.

Остается дача. Пустая дача осенью — укромное место. И уж если что-нибудь обделать, скажем деликатное, лучше места не найдешь. Лучше, чем эта дача. И если ему начинать, так именно с этой дачи в Кратове.

Леонид убрал набросок в нижний ящик стола. Посидел еще немного, собираясь с мыслями. Благо, он был один. Из открытого окна в лицо тянуло сырым, осенним воздухом.

Рама тихо скрипнула, будто пропуская кого-то, в комнату неожиданно дунуло. Тугой порыв прошелся по столу неаккуратного Храпченко и точно ладонью смел бумаги. Леонид чертыхнулся и начал собирать ползающие по полу листки, как слепых котят. Он сложил их в стопку и подошел к столу Храпченко.

Поверхность этого стола отражала легкую натуру самого хозяина. Стол превратился в произведение Храпченко. Его дерматиновое поле было выжжено сигаретами. От пятен чернил и клея рябило в глазах. Наиболее свежее из них, величиной с лунное море, по замыслу творца должно было остаться незаметным для постороннего глаза. Для этого он растянул посреди стола управленческую газету «На страже», но та теперь съехала на край, и половина ее висела, точно перебитое крыло.

Леонид поправил газету и вернулся на свое место. Но что-то мешало ему сосредоточиться. Застряло в подсознании, как заноза.

— Часы «Омега» в золотом корпусе? — сказал он себе под нос.

Он поднялся и перенес газету на свой стол. Это было где-то в третьем столбце. Его палец пробежал по развороту и нашел нужную строчку. Затем он уселся поудобней и прочитал заметку целиком. «Благородный поступок» — так называлась она.

«Утром заскрипела дверь городского управления милиции, и в вестибюль вошел гражданин пожилого возраста», — писал лейтенант Осин, известный всем в управлении активист газеты.

«— Видите ли, я нашел часы, — сказал он дежурному старшине Харитонову и протянул часы в золотом корпусе. — Передайте в бюро находок.

Проходя в подъезде дома номер семь по улице Полянка, он заметил блестящий предмет, оказавшийся золотыми часами марки „Омега“. Решение созрело мгновенно, и, не колеблясь ни минуты, гражданин понес свою находку в органы милиции.

— Спасибо вам, — тепло поблагодарил его старшина Харитонов. Посетитель отказался назвать свою фамилию.

— Что уж там. Каждый поступил бы точно так на моем месте, — сказал он скромно.

С каждым днем у работников милиции растет число друзей», — заключил лейтенант Осин свое сообщение.

Газета была трехдневной давности. Леонид свернул ее трубочкой и, держа словно жезл, спустился на первый этаж. Здесь, в конце коридора, помещалось бюро находок.

— Позвольте взглянуть на «Омегу», — попросил он у сотрудницы бюро и показал газету, точно пароль.

— Явился владелец?

Острота попала в цель.

— Посмотрим, — сказал Леонид, — на моих инициалы Наполеона.

— Значит, все в порядке. Инициалы есть, — сотрудница поддержала шутку.

Она открыла ящик и достала часы. На дужке часов болталась квитанция, будто в комиссионном магазине.

Леонид повернул часы тыльной стороной. «Лене от мамы», — было выгравировано мелкой вязью. Заинтересуйся часами кто-нибудь из его отдела, и… Но об этом лучше не думать.

Он попробовал анодированный браслет. Браслет слабо пружинил. Елозил по руке. Не мудрено, если часы соскользнули сами. Съехали с руки и упали.

— Не мои, — сказал Леонид невозмутимо. — Не та гравировка.

Он положил часы на стол, стараясь не выдать сожаления. Теперь шансы на их возвращение понизились почти до нуля.

— Один вопросик, — спохватился Зубов, — когда их принесли?

— В пятницу, — сказала сотрудница. Она развернула квитанцию и добавила: — Ну да. В пятницу, семнадцатого числа.

«Значит, их принесли на следующее утро», — подумал Зубов. Он отправился искать старшину Харитонова.

— С виду культурный. Хотя и незаметный. Но, видно, толковый гражданин. Пожилой такой… Мелкий, — припоминал старшина, напрягаясь. — Лицо обычное. Простое… В морщинах… Узкое… Строгое такое… Подмигивает так, понимаете? Еще… Одна бровь кверху… Как будто говорит: «Это что такое?» Наверное, врач… Спешу, говорит, на работу.

«Незадача мне с этими часами», — размышлял Леонид, шагая по улице.

Так кто же он все-таки, Семен? И поныне действующий грабитель? Или обычный драчун, хвативший лишнего в кафе? И кто принес «Омегу»? Последнее особо было любопытно.

В кабинете его ждали более точные сведения о даче Веселовых. С осени она пустовала, как и следовало ожидать. Лишь временами наезжал Веселов-младший с компанией друзей, устраивал пир горой.

Под вечер в тот же день Леонид отправился в Кратово. Он стоял в проходе вагона, рассеянно смотрел в окно на мелькавшие дома и эстакады. Был час «пик». После Электрозаводской в вагоне стало тесно.

По стеклам змеились крупные капли холодного дождя. Они вызывали неприятное представление о влажном липком воздухе, забирающемся под воротник и в рукава. О стылой и скользкой глине, чавкающей мерзко под ногами.

Он немного устал. Ему хотелось есть. И вообще сейчас потянуло посидеть где-нибудь с книжкой. В уюте и тепле. Исчезни сейчас все преступления, как бы стало хорошо. Покойно.

«Вот она, твоя романтика, — сказал себе Леонид язвительно, — копаться в разном дерьме. Нужно, не спорю. Необходимо, когда тебя или кого-то рядом взяли за горло. Так ли ты представлял себе эту профессию?»

Он вспомнил актрису, и на душе у него потеплело. Жаль, что она жена такого отличного парня. Ну, что же из того, что она жена другого человека, сказал он себе. Важно, что она существует на этом белом свете и, кто знает, может быть, он завтра увидит ее. Вот возьмет и приедет на студию. Станет у ворот в сторонке и будет ждать.

За окном пролетали дачные поселки, сосны и столбы, искривленные в мокром окне.

Вздохнул он свободно только в Кратове, когда ступил на платформу. Но Опушкин проезд с веселовской дачей задал ему новую работу. Он затерялся в скоплении дач, и найти его оказалось не так-то просто.

Вначале Леонид пошел на правую сторону от железной дороги и стал искать переулок в тех местах, где о его существовании даже не подозревали. Благо, кто-то надоумил перейти на левую.

Леонид перешел через рельсы. Металл под ногами тускло лоснился в сыром воздухе. Дальше путь предстоял по скользкой кривой тропе. Земля была влажной и холодной. К подошвам неприятно липли побуревшие листья.

Тропинка вывела на пустынную и по-осеннему неуютную улицу. Кое-где уже топили, и жидкий ранний дымок прощупывал в плотном сером воздухе первую дорожку.

Веселовская дача стояла в глубине Опушкина проезда, который кончался тупиком. Ее бока из крутых бревен окутал глубокий покой. Еще бы, младший Веселов сию минуту сидел в военкомате и что-то уточнял в личном деле.

Но, даже если там кто-то находился, изображать из себя заблудшего прохожего не имело смысла. Леонид зашагал по переулку свободно, не таясь.

Калитка беспризорно болталась на петлях, и на участок он попал беспрепятственно. Стараясь оставаться на виду, он прошел прямиком к дверям и постучал костяшкой пальца. Потом он похлопал по крашеным доскам кулаком. Из глубины дома откликнулось эхо, и на этом все признаки живого были исчерпаны. Тогда Леонид подергал дверь, она сидела плотно на внутреннем замке.

— Эй! — крикнул Леонид, довершая число мер, положенных человеку, который заявился в гости.

Но внутренний мир этого дома отнесся ко всему такому, лежащему в границах приличий, невозмутимо, тем самым давая право на продолжение попыток.

И было вполне естественно, когда Леонид полез в окно. То есть он собирался только заглянуть через стекло. Не случилось ли что с обитателями дачи — убедиться в этом имеет право каждый человек. Тем более вид ее давал повод предполагать, что хозяева дома…

Глава XIII. ПОЕЗДКА НА ЮГ

«Вот он, Лихов переулок, дом двадцать семь», — обрадовался Семен тогда.

Он еще не был в гостях у Учителя. И уже одно это вызывало любопытство: как он там поживает, старик? Но Сергей Сергеич гостей не любил и дал Семену адресок очень неохотно.

— Только в крайнем случае, понял? — сказал он, кривясь.

Сегодняшнее известие приходилось как раз на крайний случай. Вдобавок Семен хотел предъявить Учителю кое-какие счеты. В последний раз тот так его подвел, что дальше было некуда. Теперь попадись, живо поставят к стенке. Шутка ли, отныне мокрое дело на плечах. И только по вине этого старика. Не иначе.

Семен пошел по лестнице, высматривая нужную дверь. На площадках пахло кошками. Облупившиеся стены были исписаны мелом — этакая лирическая арифметика: если к Маше прибавить Витю, то получится любовь.

Десятая квартира отыскалась на четвертом этаже. Нажимая звонок, Семен представил кислую мину Учителя.

За дверью погремели замками, и перед Семеном предстала тучная женщина в халате.

— Вы слесарь? Слава богу, — обрадовалась она.

— Нет, я не слесарь, — сказал Семен. — Сергей Сергеич дома? — в свою очередь, спросил он, нетерпеливо заглядывая через плечо ее в полумрак.

— Он у себя. Пройдите, — сказала женщина, пропуская Семена в коридор. — Вторая дверь направо, — добавила она.

Семен пошел, натыкаясь на ящики и лыжи. Потом глаза его привыкли. Он нашел вторую дверь, покашлял, прочищая горло, неистово постучал костяшками пальцев.

«Вот будет морда шилом, как я сейчас войду», — представил Семен.

— Милости просим, — ответил незнакомый мужской голос.

Семен очутился в комнате, заставленной старой мебелью. У окна за столом сидел однорукий лысый старик с веселыми глазами. Перед стариком были разложены веером, будто карты, какие-то рисунки, а в уцелевшей руке он держал лупу.

Семен огляделся, но, кроме них, ни души. Он сам да этот однорукий. Но особенного в этом ничего не было. От Сергея Сергеевича можно было ждать всего и того, что он взял да и спрятался вон в том широченном гардеробе.

— А где Сергей Сергеич? Куда он запропал? — сказал он, все еще высматривая по углам.

— Я здесь, — ответил старик.

— Да я не тебя. Ты мне не нужен. Мне Сергея Сергеича, — сказал Семен, начиная беспокоиться.

— А Сергей Сергеич — это я, — сказал старик.

— А еще Сергея Сергеича здесь нет? Может, еще какой живет в квартире? — спросил Семен, предчувствуя неладное.

— У нас и одного хватает. И с тем морока. Вот с этим. — Старик ткнул себя в грудь.

Семен сообразил, что Учитель опять оставил его с носом, подсунув ложный адресок, да еще с другим Сергеем Сергеичем. Семен долго стоял остолбенело, а старик улыбался: приперся такой чудак и одного Сергея Сергеича ему мало. Подавай ему десяток, не меньше, — прямо оптовик.

Он что-то говорил Семену, а тот медленно пошел к двери. Постоял на площадке, облокотившись о перила. Апатично поплевал в лестничный пролет, стараясь думать. Но толком ничего не получалось. Проще было отругать Учителя на чем свет стоит.

Но и после этого не стало легче. Семен спустился вниз и пошел на остановку автобуса.

Продолжая клясть Учителя, Семен уселся в автобусе около окна, и тут, едва машина тронулась с места, у него спросили билет.

Руки у контролерши мелькали, будто их было восемь штук. Как на одной картинке у восточного божка, которую видел Семен. От них рябило в глазах, а она еще быстро приговаривала: «Ваш билет».

— Ваш билет, — сказала она Семену, тут у нее получилась задержка, и ему стало ясно, что у нее всего-то две обыкновенные руки, сколько и положено каждому человеку.

«Ничего себе, босяцкая привычка», — подумал Семен, шаря машинально по карманам, где, собственно говоря, билета и не могло быть. Он просто забыл его взять.

«Еще не хватало милиции», — подумал он, глядя на ее руки. Они производили впечатление очень цепких.

— Ваш билет, — повторила контролерша.

— Потерял, — сказал Семен, не моргнув. Спорить не стоило.

Готовый лопнуть от досады, Семен полез в карман за штрафом. Видно, когда уж не везет, так этому нет конца.

— Его билет у меня, — театрально произнес знакомый голос.

Учитель умел это делать. Он сидел через кресло сзади как ни в чем не бывало. Будто ехал в этом автобусе по крайней мере от Ростова. И вдобавок еще держал развернутую газету «Сельская жизнь». Семен только рот разинул, настолько это было неожиданно.

— Выйдем, — сказал Сергей Сергеич.

Они вылезли у Краснопресненского вала и пошли через площадь.

— Понимаете… — начал Семен, досадуя: вместо того чтобы высказать все, что накипело, приходилось выискивать оправдания.

— Это тебе, Сема, впредь наука. Вошел в автобус, плати. У водителя план. Да уж ладно, теперь все в порядке, — сказал Сергей Сергеич как ни в чем не бывало, будто сам он перед Семеном ни в чем не провинился.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил он таким тоном, что Семен понял — выяснить отношения сегодня не удастся.

— Маргасов сбежал, вот что, — сказал Семен. — Весло его видел.

— Веселов, — поправил Сергей Сергеич.

— Ну, Веселов. Какая разница.

— Большая, — сказал Учитель. — Значит, он видел Маргасова?

— Тот шел по Зачатьевке.

— И что ж Веселов? Позвал милицию?

— Не успел. Пока бегал туда-сюда… Может, того отпустили, а? Маргасова? — предположил Семен.

— Отпадает, — сказал Учитель. — И с чего тогда человеку бегать по чужим углам, сам подумай. Если есть собственная берлога? Но он там и носа не показывал. Я проверял. И я-то еще подумал: что это там участковый день и ночь сидит в его квартире? А оно вон, оказывается, что?

— Да уж верно, что бы ему там сидеть, — согласился Семен.

Ну да, Маргасов прошел по той стороне проезда, напрягшись всей кожей. И казалось, просто протяни в его сторону палец, и он вздрогнет, как лошадь, даже за сто метров. Настолько она была натянута, его кожа.

— В том-то и дело, Сема, — сказал Учитель. — Когда у гражданина с государством лады, он ходит по улицам смело. И, уж во всяком случае, живет в собственной квартире. Но от милиции не скроешься. Подполковник Марков достанет хоть из-под земли.

Семен взглянул на свои старенькие часы и взгрустнул по «Омеге».

Как он тогда ни прятал их под рукавом, Учитель заметил в первое утро и всполошился.

— Это что такое? — вскричал он. — Где ты взял вещь, которая тебе явно не по средствам?

— Братишкин подарок, — соврал Семен, — братишка ходит в загранку. А там они по дешевке. Что ковры, что часы.

— Опять. Опять ты взялся за свое, — сказал Сергей Сергеич возмущенно.

— Случайно, — признался Семен. Врать Учителю было бесполезно. Он видел насквозь.

И не к чему было объяснять, что уже только при одном виде человека Семену хотелось у него что-нибудь отнять. И сдержать себя стоило усилий. Но Учитель не принимал оговорок.

— Если это как болезнь, ходи только по людным местам, где побольше народу, — сказал Сергей Сергеич. — Избегай пустынные закоулки, где так и тянет ограбить.

— В последний раз, ей-богу, — пообещал Семен, потому что в такой ситуации сказать было более нечего.

— Нет, я больше тебя не знаю. Негодяй, — сказал Сергей Сергеич.

— Честное слово, — добавил Семен.

Вот и сейчас он сразу с подозрением уставился на его запястье. Семен усмехнулся.

— Ты должен стать другим человеком, — сказал Учитель.

— Я и становлюсь. Даже никаких чаевых. Они оскорбляют мое человеческое достоинство, — произнес Семен с усмешкой.

Невольно получилось так, будто он дразнил Учителя. Поэтому Семен добавил, едва ли не заискивающе:

— И план я дал сто два процента. Была благодарность в приказе.

— Молодец! И вот что. Возьми-ка отпуск. Съездишь на юг. Ну, скажем, в Краснодар. Растрясешься. Смена обстановки очень кстати, понимаешь сам.

В таких делах Семен полагался на Сергея Сергеича целиком. Старик знал, что к чему, и уже предостерег Семена не от одного скользкого шага. Семен вышел тогда из колонии, совершенно не представляя, каким еще способом можно добывать себе на житье, как только не испытанным старым. К обычной работе он еще с молоком матери-барахольщицы впитал твердое презрение. И сидеть бы Семену опять в заключении, не возьми его под крыло Учитель. Был он раньше безнадежным уличным грабителем, но Учитель научил его «ремеслу». И теперь он, Семен, стал «человеком».

— И еще: найди-ка сегодня Веселова и передай, пусть он дней на шесть и думать забудет о своей даче, — произнес между тем Сергей Сергеич, — будто ее и нет, дачи. Если сунет нос, скажи: «Не поздоровится».

— Понятно, — сказал Семен, — это связано с тем самым?

— С тем самым.

— Понятно, — повторил Семен.

Прежде он съездил в свой парк и столковался с начальством насчет отпуска. Сезон отпусков миновал, и начальство не упрямилось.

Отсюда Семен отправился на квартиру Веселова. На звонок вышел сам Весло в тренировочных брюках с белыми лампасами и в тапочках на босу ногу. Под потертой замшевой курткой белела майка.

— Это ты? — произнес Весло. — Ну, как там среагировал Серега на Маргасова? Небось пришлось не по нюху?

— Известно. Думает, смотался. Подфартило, и утек. Папка с мамкой дома?

— Папка на трудовом посту. А мать, как всегда, сидит где-нибудь в кино.

Они зашли на кухню, сияющую кафелем, белизной плиты и холодильника. Весло достал носком трехногую табуретку, придвинул и сел.

— Ну? — спросил он.

— Вот что, — сказал Семен, осторожно облокачиваясь на кухонный стол, — вот что, дней на шесть дача для тебя закрыта. Не суйся — потерпи.

Весло недовольно поморщился.

— Серега сказал?

— Он самый.

— Что-нибудь солидное?

— Узнаешь потом. Всему будет время. Твое не уйдет.

— Не уйдет, не уйдет, — передразнил Весло, слетел с табуретки и забегал по кухне. — Крохи со стола? Объедки?

«Ну и арап, — подумал Семен. — Привык у папаши на дармовщину. Так и здесь: и загрести и руки оставить чистыми».

— Мне финансы нужны, понимаешь? Я совсем голоштанный, — трагически сказал Весло и показал волосатую грудь.

— А что отец? — спросил Семен с недоверием.

— Кричит: кровосос! На тебя не напасешься, — произнес Весло саркастически и плюхнулся на табурет.

— Но что-то он все-таки подбрасывает? Какую-то деньгу? — возразил Семен, не поддаваясь.

— Эх, старик. Ты не представляешь, как это унизительно, — сказал Весло.

Семен в самом деле не представлял. По той простой причине, что ему никогда не давали отцовские деньги и сопутствующее этому чувство унижения ему не было известно. Поэтому он не поверил Веслу.

Таким, как Веселов, он завидовал с детства. У подобных ребят еще всегда водились денежки на мороженое или ситро, только стоило им запустить ладонь в карманы своих вельветок. А ему приходилось таскать из-под носа у тетки. Да и у тетки их было кот наплакал.

— Надо иметь свои. Это вернее всего, — закончил Весло и свесил голову на грудь.

— А что же твой бокс? Кружок там или секция, как ее?

— Таким, как я, не очень платят за кружок. Не чемпион Европы, — усмехнулся Веселов.

— За чем же дело? Кто тебе мешает? Начисть всем рожи. И будь.

— Интриги, старик. Затерли вашего Веселова.

Говорил бы он это кому другому, только не ему. Семен собственными глазами видел, как за Веслом по всему рингу гонялся один белобрысый малец. Малец был из новичков, и Весло, рассчитывая на легкую победу, пригласил его, Семена, поглазеть на триумф.

— Засеки по часам. Уложу на второй минуте. Побалуюсь и уложу, — сказал Весло, уходя в раздевалку.

Когда ударил гонг, Весло набычил голову и сразу полез на мальца. Но малец оказался другого сорта, он выдержал этот напор и затем, уловив удобный случай, съездил Веслу в челюсть. А потом на Весло было срамно смотреть. В третьем раунде он кидался на шею мальца, словно к родному отцу перед разлукой, а тот обрабатывал его кулаками, будто лепил из глины скульптуру. И так и этак! Когда все это кончилось, Весло, малиновый и рыхлый, точно так же нес чепуху про судейские интриги… Как и сейчас, на кухне.

— Тогда иди на производство и работай, — безжалостно обрезал Семен и, чтобы не переборщить, добавил: — Ладно, я с ним поговорю. Видит бог, не обидим. — И сделал шаг к выходу. — В общем с дачей учти. С сегодняшнего дня. Иначе испортишь программу.

— Тогда все будет спок, — заверил Весло, шаркая шлепанцами за спиной Семена.

— Как и с актером? Тоже было «спок», — усмехнулся Семен, хотя и был разговор по этому поводу и Веселов валялся в ногах, просил пощады.

— А что с актером? Что с актером? — заволновался Веселов, опять по-лакейски забегая вперед. — Ну кто думал? Известен, знаменит. Оттого и не проверил. А кто бы проверил? Ты бы проверил?

Семен подумал, что тут Весло прав. Ему и самому не пришло бы раньше в голову, что у знаменитого актера нет ни черта в загашнике.

На другой день Семен получил отпускные, и вечером Сергей Сергеич отвел его сам на Казанский вокзал. Проявил заботу.

— Дал бы ты, Сергеич, телефон, — попросил Семен на всякий случай, когда они сидели в такси. — Чуть что, и я бы звякнул.

— Сема, — сказал Учитель. — Домой еще не провели, а служебный номер сам понимаешь, что такое. Новости прибережешь до встречи.

Семену хотелось постоять на перроне, как поступали тут все, но Сергей Сергеич счел это неудобным. Вокруг толчея, и только путаться у людей на дороге. Тащит, мол, гражданин чемодан, сгибаясь, а ты ему на пути, лицом в лицо. Он потрепал Семена за локоть и ушел.

Попутчиков Семен невольно оглядел со старой профессиональной точки зрения. С одного можно было снять костюм из тонкого с красивым переливом материала. В подходящих, конечно, условиях. Остальные двое никуда не годились, женский халат и пижама.

Семен разулся и полез на верхнюю полку.

— Вам нужна постель? — спросила снизу проводница.

— А как же? Чем мы хуже других, — весело ответил Семен.

Он снял пиджак, повесил на крючок в голову и растянулся в полный рост. Потом встал на колени и снова взял пиджак.

— Не бойтесь, не пропадет, — сказал мужчина в костюме. Семен даже поперхнулся.

— Мы это знаем, — сказал он многозначительно, придя в себя, и повесил пиджак в ногах, так было лучше: здесь пиджачок не мялся и не мешал.

— Вы юрист? — спросил тот мужчина, который был в костюме и переливался всевозможными цветами, как голубь сизарь.

— Не. Из смежной профессии, — сказал Семен, закинув руки за голову.

Попутчики решили, что он из милиции. Вообще-то они были прескучнейший народ.

Он послушал, что они там говорят внизу про политику, и заснул. Проснулся он ночью внезапно оттого, что приснилось что-то кошмарное, вогнавшее в холодный пот. Будто из детства, но что именно, Семен не мог себе сказать. Однако следовало разобраться в этом, чтобы не пустить это в мысли и спокойно заснуть. Потому что он читал в одной книжке про сны, где говорилось, что во сне появляется только то, о чем мы думаем. Чтобы больше не думать об этом, он решил узнать, что это такое, и начал перебирать в памяти все, что оставалось из детства. Стараясь ничего не пропустить, он вспомнил себя самым маленьким, когда еще с ним был отец. Отец любил приговаривать: «Легче взять, чем сделать», — потом он куда-то исчез, а за ним умерла мать, и он остался с теткой.

Потом он припомнил себя постарше. Это было в войну. В тот день хотелось есть особенно, а по улице шел мальчишка с буханкой. А он, Семен, стоял, смотрел на буханку и глотал слюну. Рядом, у подъезда, на скамье сидел урка Косой, он улыбнулся, сверкнув фиксой, и сказал ласково:

— А ты у него отними! Хлебец!

— Что ты? Это же по карточке, — ответил он, дурень, тогда, при всем почтении к Косому.

— Это так кажется, — мягко сказал Косой. — Только надо себя в первый раз пересилить. И тогда ты увидишь, как это просто и легко. Ну же!

Он смотрел ободряюще, и уж очень не хотелось осрамиться в его глазах, чтобы потом смеялся сам Косой и все пацаны, и Семен подошел к мальчишке.

Мальчишка плакал, вцепившись в буханку, и поэтому приходилось оглядываться за поддержкой на Косого. А урка смеялся и подбадривал, покрикивая: «А ну-ка, смелей!»

Потом он вернулся к урке с истерзанной буханкой, и Косой спросил:

— Ну, правда же, это легко и просто?

И хотя в душе еще что-то скребло, он кивнул Косому. Они разломили буханку пополам и тут же с аппетитом съели. А потом, когда он другой раз что-то отнимал у девчонки, ему и вправду показалось это простым и легким делом. Девчонку он даже пнул в живот, чтобы она не очень-то орала…

Устав вспоминать, Семен заснул опять и теперь уже крепко, а когда проснулся, его спутники стучали костяшками домино.

Семен сунул руку в карман пиджака, потрогал карты, но предлагать буру этим чистоплюям не было смысла. Тогда Семен ушел в ресторан и просидел там до закрытия. За столом к нему привязался один демобилизованный, и они очень душевно выпили. Еще никогда Семен не сидел в ресторане так культурно. Даже, поднимая граненый стакан, оттопыривал мизинец. Официанток они уже называли по имени и по-светски шутили с ними. А те говорили «да ну вас», делали вид, будто сердятся на такое обращение, но, судя по всему, им было приятно. А в конце Семен с новым приятелем попытались спеть «Подмосковные вечера», но из кухни прибежал директор и замахал руками.

— Что вы, ребята? Боже упаси, — сказал он. — Вы, наверное, с Севера, и я вас понимаю прекрасно. Но в соседнем вагоне сам начальник дороги, и боже упаси.

По вагону Семен шел играючи — трогая плечами стены, стараясь раздвинуть вагон. Ему было тесновато. Но, добравшись до полки, он заснул и проспал до прибытия в Краснодар.

Проводница с трудом его растолкала.

Семен выбрался на чужой, незнакомый перрон и до рассвета торчал на вокзале, сонный и неумытый. Он хотел доспать, усевшись на скамейке, но его гоняли с места на место.

Где-то после семи утра в станционной жизни один за другим забили ключи, дремавшие ночью, и она приняла свой обычный суматошный вид с толкотней и очередями, с глухим банным гулом под высоченным потолком. Семен подзакусил в открывшемся буфете бутербродами с колбасой и сыром, запил все это яблочным соком и затем, потолкавшись у кассы, взял два билета на Москву. На поезд, который уходил сегодня же вечером.

Потом Семен поехал на окраину, которая называлась Дубинкой, и долго искал нужную улицу, потому что их здесь было три с этим названием. И на каждой дома все на одно лицо — одноэтажные, белые, торчат себе за заборами.

Наконец он отыскал нужный дом. Семен миновал его, даже не убавив шаг, как и посоветовал старик.

— Не суйся сразу в нору к этому хищнику. Не горячись. Угодишь в капкан — поминай как звали, — говорил Сергей Сергеич.

Семен дошел до угла и прислонился к столбу. Потом присел под забор, на пыльную траву, закурил, изображая уморившегося человека. А сам исподтишка наблюдал за улицей.

Это была почти деревенская улица без мостовой, изборожденная рытвинами. Семен намеренно выбрал такое время, когда народ разошелся на работу, и теперь за улицей было легче следить. За теми, кто по ней проходит. Пока это были женщины с кошелками, да и те появлялись изредка. Потом поисчезали и они. И если сбросить со счета прогуливающихся кур, можно было считать, что на улице ни единой живой души.

Высокий пожилой мужчина объявился неожиданно. Уж как ни старался Семен быть начеку, и то пропустил момент, когда тот возник на улице. Мужчина шагал не спеша, вразвалочку и походил по всем статьям на того, кого не раз описывал Сергей Сергеич. Старик и сам в глаза не видел этого человека и тоже знал его только понаслышке. Но обрисовал так точно, что Семен его сразу узнал, не колебался. На месте начальника управления милиции он, Семен, уж обязательно бы пригласил Учителя к себе на работу. Еще бы покланялся в ножки. Такой у него был редкий дар.

Семен легко приподнялся с земли и, отряхивая штаны, встал на пути у приближающегося человека.

— Лишней сигаретки нет? — спросил Семен, выпрямляясь.

— Лишние не носим, — сказал мужчина не очень-то приветливо, но полез в карман.

Семен бы сказал кое-что в ответ на грубость, но Сергей Сергеич всегда требовал от него учтивости, и Семен, укротив себя, взял сигаретку. А мужчина смотрел в упор, не мигая. Грубые складки на его лице только подчеркивали неприветливый нрав.

Семен сделал жест, намекая на спички. Мужчина нехотя сунул руку в тот же карман.

Так вот он каков, Мастер, подумал Семен. Один из последних динозавров старого преступного мира, как назвал его Сергей Сергеич. О Мастере Семен был еще немало наслышан в лагерях, где отсиживал срок.

— Михаил Алексеевич? — сказал Семен.

— Ну? — только и произнес Мастер.

— Я по тому письму. Из Москвы.

Мастер должен сказать или «да», или «нет», как и было оговорено в этом письме. Если «да», значит Мастер клюнул на удочку и склонен приехать в Москву. «Его бы только заманить сюда, — говаривал Учитель, — а тут он никуда не денется».

Но Мастер не сказал ни того, ни другого. Он лишь посмотрел на Семена чуть попристальней прежнего, пожевал губами, повернулся и пошел. Нет, он не уходил от Семена. В тяжелом повороте плеча и на широкой сильной спине Мастера как бы было начертано убеждение в том, что Семен все равно следом побежит как собачка. А рот открыть он даже не удосужился.

Семену все это не понравилось. Он уважал право сильных людей, но Мастер попирал всякое достоинство. Однако пришлось себя смирить. Иначе его не заманишь в Москву, этого типа.

— У него тяжелый характер. Он грубый и надменный человек. И будь с ним деликатен, — попросил Сергей Сергеич, точно в воду глядя.

И Семен, смирив себя, пошел следом за ним.

Так они дошагали до ларька. Здесь Мастер встал, оставив место у окна, в котором торчала продавщица. Это как бы означало новое немое распоряжение — платить.

— По сто пятьдесят и пиво, — сказал Семен, подойдя.

— Водка после десяти. Сколько ходють и все как маленькие, — отрубила продавщица и начала перекладывать товар с полки на полку.

— Такая красивая и добрая, — завел было Семен, испытывая на лесть.

Теперь для него как бы стало делом чести заставить ее уступить. Вдобавок что-то в горле запершило, и стаканчик был бы в самый раз. Но то, что он сказал, на продавщицу не подействовало. Она давно тут закалилась в таких вот перепалках. Тогда Семен ей кое-что приготовил, но не успел промолвить.

— Ну-ка, дочка, по сто пятьдесят. Если просим, — сказал негромко и спокойно Мастер.

Продавщица так и завертелась под его тяжелым взглядом, будто он ее пришпилил иглой, было завела свое про инспекцию, которая тут как тут всегда, стоит нарушить. Но Мастер молчал, даже не снисходя до следующего слова, и она сияла с полки бутылку.

— Только уж вы пейте, как нарзан, — сказала она, сдирая этикетку своим багровым маникюром.

— За встречу, — предложил Семен и потянулся к Мастеру стаканом, предлагая чокнуться и наладить свойские отношения.

Но Мастер будто бы и не заметил — вылил водку в себя одним махом и дыхнул. «Ну ладно, сочтемся в Москве», — подумал Семен, утешаясь этим авансом.

— Ну, так что же? — спросил он, выпив свое.

Мастер прихлебывал пиво и смотрел на Семена, не мигая.

И что у него там, в глазах, узнать было невозможно.

— Пора бы и сказать, что и как порешили, — произнес Семен, еле сдерживая нетерпение.

— Чего спешить, — только и вымолвил Мастер.

Он был Мастер, отхлебывал пиво и изучал Семена не таясь. Такие сразу не клюют, понятно. Сергей Сергеич учитывал все. И то, что Мастер будет очень осторожен. И как бы его не спугнуть. Сергей Сергеич строго наказывал поэтому всегда держать лицо честным и открытым. И Семен старался усердно, с него едва не градом лил пот от усилий. А этот хам строил из себя черт знает что.

— Может, это все подстроено? А? — произнес, усмехаясь, Мастер, но даже губы не разнял, не соизволил.

Это было самое скользкое место в миссии Семена, поверит Мастер или нет.

— Ладно. На остальное посмотрим в Москве, — сказал Мастер, опуская пустую кружку.

Семен вздохнул и расправил плечи, будто вышел на свободный путь из какого-то завала.

Они стояли около пустых бочек из-под пива, по соседству компания парней в заляпанных известкой комбинезонах драла под пиво сушеную тарань.

— Тогда уж покатим сегодня. Таков был в письме уговор. Я уж и билетики купил, — сказал Семен, стараясь наконец-таки взять вожжи всей этой истории.

Теперь-то он приструнит Мастера, как бы его там ни расписывали, ему на это ровным счетом наплевать. Но Мастер неожиданно легко уступил.

— Сегодня так сегодня. Раз уж и билеты есть, — сказал он и, однако не расставаясь со своей противной интонацией, добавил: — Ну-ка.

А Семен, выходит, должен догадываться сам, дескать, речь идет о тех же билетах. Стараясь напомнить на этот раз о своей полной независимости, он лез в карман лениво и как бы размышляя, стоит ли билеты доставать или надо подумать еще.

Но старания были впустую. Мастер ждал, не выказывая нетерпения. В глазах его стоял все тот же ровный, холодный свет. Он взял билет и, не глядя, сунул в карман.

— Увидимся в купе, — сказал Мастер, повернулся и пошел, прямо так и пошел, больше ничего не говоря. И здесь Семен отклонился от доверенной роли.

— До вечера, — ответил Семен и направился в противоположную сторону.

Это вместо того, чтобы держать Мастера под неусыпным присмотром. По роли ему отводились следующие слова:

— Это не выйдет. Чур-чуры. Бросать одинокого человека в чужом городе? И скучно, и не по себе, и так далее.

В общем что-нибудь в этаком роде. Но Семен был сыт его обществом по горло. Он привозит Мастера в Москву, и взятки гладки. А там уж дело самого Учителя со всей его мудреной психологией.

У Семена сложился свой план. Он быстренько завернул за угол и выглянул оттуда. Мастер уходил торопливой, несвойственной ему походкой. Семен вышел из-за угла и пошел незаметно за Мастером, едва не касаясь заборов плечом. Если Мастер и отправится к тем, кого они опасались с Учителем, так сделает это сейчас же.

Мастер шел да шел себе и неожиданно юркнул в чей-то двор, ни с того ни с сего взял да канул. Он проверялся — в этом не было сомнений. Семен прилип к стене. Место было очень неудобное. Он стоял здесь на виду, словно голый. Глянь Мастер в эту сторону, и дело будет дрянь. Попробуй тогда разуверь.

Но Мастер не выходил, пропал, да и только. Семен подошел и заглянул осторожненько в открытые ворота. Вернее, от них остались ржавые скобы, а перед Семеном зиял пустырь, типичный сквозной проход — «сквозняк», по терминологии, которую Учитель запретил.

Семен присвистнул, сунул руки в карманы, прошел по кривой дорожке мимо битого кирпича, смятых обручей и очутился на улице, на которой только что был. Вот и угол, из-за него он следил за Мастером. Тут он присвистнул опять. Мастер исчез, выходит, за его спиной, ищи-свищи его в незнакомом-то городе.

Он побрел наугад и долго колесил по ближним улицам, поглядывая по дворам. То, что Мастер где-то уже далеко, он понимал и делал это все только потому, что надо было что-то делать. В голове нарастало решение бежать подальше от этого города. У кожи его появилось ощущение чьего-то прилипшего взгляда.

Семен стал внимателен к тому, что происходило за его спиной. Но пока в поле зрения не попадало ничего такого, что подтвердило бы его опасения.

Постепенно он вышел ближе к центру города. Здесь уже стояли крупноблочные дома в пять этажей, стали попадаться магазины и киоски, и это облегчало положение человека, шедшего по пятам. Семен был почти уверен, что слышит его дыхание. И было такое чувство, словно тебя опутали невидимой веревкой.

Семен выбирал людные места, стараясь замешаться в толпе. Но ощущение чужого пристального ока его не оставляло по-прежнему. Кто-то неотвязчивый тянулся за ним как хвост. Так он набрел на рыночную площадь, где еще вдобавок разместилась автобусная станция и народ кишел по-муравьиному. Здесь Семен начал крутиться, стараясь застигнуть врасплох того, кто шел следом. В его глазах замелькали лица, и одно вдруг оказалось похожим на Сергея Сергеича. Помешкав, Семен поспешил к нему, прокладывая дорогу в толчее, но похожее лицо исчезло. Зато Семен увидел Мастера.

Тот нерасчетливо открылся, обходя группу школьников, и Семен заметил его. Их глаза встретились. Мастер придержал шаг, выигрывая время, и, видно что-то придумав, быстро пошел на сближение. Его неподвижное лицо точно всколыхнулось. По лицу заходили живые тени.

— Интересно, думаю, куда он отправится, голуба, — сказал он, подходя. И необычайно словоохотливо.

Выходит, он следил с первого шага. Выходит, тоже проверял, ходил как тень. Получается так, что они ходили друг за другом, точно на карусели.

— А он-то ходит-бродит пока. Ты понимаешь, о чем это я, парень? — сказал Мастер и хлопнул Семена по плечу с каким-то неестественным оживлением.

— Но мы договорились. Вечером в купе, — ответил Семен.

— Что было, то было, — согласился Мастер, — но потом я подумал: нечего ему болтаться. Посидим у меня до отъезда. Чаю попьем, потолкуем. Я говорю вразумительно, а?

Такое уж никак не устраивало Семена. Его единственным желанием было сохранить свои ноги свободными, пока продлится эта канитель. Поэтому он сказал:

— Да я погуляю. В музей схожу.

— Вот этого бы я не хотел. Чтобы ты, парень, прогуливался. Уж ты меня прости, но я бы не хотел. Оставить тебя одного, ну нет. Это уже будет не по-хозяйски. Верно я говорю? По-моему, я тут ничего не придумал такого, лишнего, а? — словом, Мастер был очень настойчив.

Дальнейшее упорство только бы усложнило и без того его непонятное положение. Учителю было легко рассуждать — совсем иначе это выглядело на деле, все то, что они старались предусмотреть. Семен подчинился, на всякий случай готовя себя к борьбе.

По дороге они прихватили бутылку водки, завернув в «Гастроном». В самый момент, когда следовало платить, Мастер стал задумчиво смотреть куда-то в сторону, и Семену пришлось отправиться в кассу.

Он жил недурно. В его личной собственности была добрая половина дома. В придачу небольшой виноградник.

— Ушел на заслуженный отдых, — сказал Мастер, когда они шли по опавшим листьям винограда через двор.

— Ничего себе, — только и откликнулся Семен, тут было чему позавидовать!

Плети виноградной лозы опутали забор, словно в агонии, да так, казалось, и засохли. Мастер отвел коричневые щупальца лозы с дорожки и возразил:

— Но теперь поиздержался. Поэтому я согласен с вами.

Дома Мастер замкнулся опять. И попытки наладить с ним душевный контакт не привели ни к чему путному. Мастер молча ходил, гремел посудой, ставил стаканы. Семен потопал было за его спиной, заводя разговоры о том и о сем, но, не встретив поддержки, мысленно послал хозяина к черту, плюхнулся на стул и тоже умолк.

Затем они пили водку. И молчали. Время тянулось для Семена долго и нудно. Водка не шла. Он сидел трезвый. У него было такое ощущение, точно в комнате вился невидимый комар и зудел, зудел. Так ему все это действовало на нервы. А Мастер и ухом не вел. Пил себе, смотрел на стены, вытянув длинные ноги, и барабанил пальцами по столу. Временами он переводил взгляд на Семена, и тому стоило усилий выдерживать этот неподвижный взгляд.

Так они и просидели до вечера, будто в ожидании боя. Только днем сходили в рабочую столовую. Но у Семена пропал аппетит, он помешал в тарелке ложкой, ковырнул вилкой гуляш, на том и закончил трапезу. А Мастер, он обстоятельно, будто занимался делом, накладывал продовольствие в желудок. Он был спокоен.

Ему было под шестьдесят, но в нем еще чувствовалась сила. И Семен, глядя на то, как Мастер ест, припомнил одну из баек. Подробности стерлись, но, словом, Мастер уволок однажды целый сейф. Инструмента, что ли, не было под рукой, в общем он взял его в охапку и за ночь отбухал десять верст. А утром этот сейф собирали по клочьям. Таково содержание байки, и это воспоминание не облегчило Семенову задачу.

— Выпить бы еще, — сказал Семен. — Может, сыграем в очко на пальцах? Продувший берет бутылку. Идет?

Это был ход. На правах хозяина Мастер должен оскорбиться и сказать дрожащим голосом:

— Зачем обижаешь? Какое может быть очко? Бутылка с меня, и о чем тут разговоры.

Но Мастер оказался прижимистым. Он кивнул — идет, мол. Только сказал:

— Начинаем с тебя.

— Ну, с меня, — неохотно уступил Семен.

И Мастер принялся считать На счете три они выбросили пальцы. Семен повел игру осторожно и показал всего два очка. У Мастера было десять. Это было равносильно проигрышу для Семена. В следующий раз он опять покажет десять, и тогда перебор.

— Будя? — спросил Мастер.

— Чего уж там. Моя монета, я гоню, — согласился Семен безнадежно.

— Возьмешь потом. В Москве, — сказал Мастер.

Когда стемнело, Мастер начал собираться. Он принес откуда-то из недр дома фибровый чемоданчик. Вытер старой газетой его обшарпанные бока и поставил под стол. При этом до чуткого Семенова уха из чемоданчика долетел тихий перестук. Это и был знаменитый инструмент Мастера. Тот самый, немецкой работы, и небось обернутый тряпочками.

Мастер поставил чемоданчик и уселся в прежней позе — ноги вперед и пальцы на стол. Это возвестило о том, что его сборы закончены. Мастер готов в дорогу.

Глава XIV. ПРИЕХАЛИ

Семен проснулся от толчка.

— Приехали, гражданин. Скоро Голутвин, — сказала проводница.

До Москвы еще было ходу полтора часа. Полтора часа — это все-таки сон. Но Семен накануне просил разбудить под Голутвином.

Весь предыдущий день Семен подспудно боролся с Мастером, стараясь осилить его тяжелый характер. Но пока все сводилось к защите собственного самолюбия. Мастер бесцеремонно занял нижнюю полку, причитавшуюся Семену, и то и дело гонял его за пивом в вагон-ресторан. Словом, не ставил ни во что.

Семен перевидал всякое в исправительных колониях, но до сих пор не встречал человека с таким жестким характером. У Мастера характер не пружинил, уж как к нему ни подступай.

— Э-э! Алло, — сказал негромко Семен, наклонившись, и потряс Мастера за плечо.

Мастер открыл глаза, будто и не спал вовсе.

— Сходим в Голутвине, — сказал Семен, готовясь покончить со всем этим разом: или — или. И черт с ней, с этой затеей.

Но все обошлось гладко. Мастер не проронил ни слова и начал послушно собираться в полумраке, сопя и сморкаясь.

Потом они вылезли на перрон и сошли по ступенькам на узкую привокзальную площадь. Было еще очень рано, и все смотрелось будто через папиросную бумагу. Ветер мел под ноги сухие грязные обертки.

Семен огляделся. У киоска «Пиво — воды» одиноко стояла «Волга» с шашечками на бортах. Водитель спал себе на сиденье, прикрыв фуражкой лицо.

Судя по номеру, машина пришла из Москвы, однако была из другого парка. Это успокоило Семена. А Мастер ждал безучастно и зевал во весь рот, скаля крупные желтые зубы.

Семен забарабанил по крыше, и водитель поднял помятое лицо, на котором отпечатались все швы и складки рукава, словно древние растения на сланце. Семен запомнил одну такую картинку из школьного учебника.

— Чего хулиганишь? — спросил спросонья водитель.

— Поехали, — сказал Семен и подергал дверцу.

— Сейчас, — сказал водитель и начал устраиваться за рулем.

Семен забрался вглубь, на заднее сиденье. Мастер полез следом, грузно, точно напролом. Машина заходила ходуном на рессорах, а водитель и Семен закачались точно в люльке.

Они выехали за город на шоссе и там припустили Семен глядел на пустынную дорогу. Впереди еще было серо. В приоткрытое окно водителя задувал резкий ветер. Цифры счетчика ползли одна за другой, копейка за копейкой, так и наматывая кругленькую сумму. Поездка обходилась сторицей, и денег столько ушло, что было жаль. На гулянку другое дело, на то они и деньги, чтобы на них гулять. И иные траты Семен не признавал. Не в его это натуре — раскатывать на деньги. Лучше пройти пешком, но зато потом покутить где-нибудь с дружками в «поплавке». И будь его воля, трястись бы Мастеру на попутной машине. На пыльных и твердых мешках. Но Учитель сам разработал этот план, и Семен был вынужден с ним согласиться.

А потом он подумал, что сейчас, по сути, ему и не с кем пить, и совсем успокоился. По требованию Учителя он давно порвал со старыми друзьями, а в таксопарке держался особняком от остальных, чтобы легче было скрыть свои расходы.

Такси вкатило в Кратово. Семен погонял его по кривым переулкам и остановил подальше от Опушкина проезда. Потом метров семьсот они молча шли пешком и свернули к даче. Мастер, видно, отсидел ногу и слегка прихрамывал. Семен пошарил под крыльцом и, не найдя ключей, стукнул в дверь. Но за дверью было тихо. Тогда он подергал ее, и она с тихим скрипом отворилась Мастер невозмутимо стоял внизу у крыльца, держал свой чемоданчик. Он ждал, когда Семен пройдет вперед.

Они миновали прихожую и в первой же комнате наткнулись на чудеса. Там блистал накрытый стол, точно в ресторане. Бутылок «московской» прямо залейся и целый склад бычков в томате, не говоря уже о соленых огурцах. Семен дважды обошел вокруг стола, удивляясь.

Но в это время скрипнула лестница, ведущая сверху, и появился Сергей Сергеич.

Он был в темном костюме с узкими брюками, подтянутыми вверх, чтобы было видно всем, какие у него яркие носки. Туфли Учителя сверкали, а белую рубашку на груди украшал галстук бабочкой. Что и говорить, Учитель умел производить эффект.

— А я тут заработался немного и думаю, кто же это к нам пожаловал, — сказал Сергей Сергеич.

— Здравствуй, дорогой гость, — сказал вторым номером Сергей Сергеич и, сделав улыбку, пошел торжественно вниз с протянутой рукой.

Когда Учитель спустился, Семен заметил на его носу пенсне, обычно он носил очки в металлической оправе.

А Мастер стоял спокойно у стены, расставив ноги, и его это нисколько не трогало. Он был неуязвим для подобных штучек и даже не подал руки. Учитель остался с протянутой рукой, но его не смутил такой оборот, он потер пальцами, счел нужным пояснить всем в назидание:

— Через порог нельзя. Не та примета, ясно? Ну-с, прошу за стол с пути-дороги, — сказал Сергей Сергеич.

— Вот что, — открыл Мастер рот. — Вначале договор, а уж потом здоровкаться и пить. Если поладим.

Он прошел в комнату, не раздеваясь, сел верхом на стул, приставив к ноге чемоданчик, и полез под плащ за сигаретой.

— Правильно! Совершенно верно, — непонятно почему обрадовался Сергей Сергеич и, посерьезнев, сказал: — Сема, погуляй на воздухе.

Это означало приказ нести сторожевую службу. Семен прихватил огурец и ломоть хлеба на голодный желудок и оставил их вдвоем.

«Помытаришься ты с ним. Нажуешься перца, а с меня довольно», — подумал Семен, закрывая дверь.

Под крыльцом он увидел свалку пустых бутылок. Дня три назад их еще не было. Значит, Весло гулял вовсю со своей компанией. Плюнул на запрет Сергея Сергеича.

Семен покуковал на крыльце, съел огурец и, поерзав, подкрался к окну. Там, за столом, сидели лоб в лоб два «великих» человека и ловчили друг перед другом. Каждый старался по-своему. Мастер пер напролом, стараясь сбить с позиций. А осторожный Сергей Сергеич ловил его исподтишка.

Глядя на них, Семен припомнил, как однажды в Чите на вокзале два незнакомых, случайно сошедшихся шулера дулись в буру. И то, что происходило теперь за окном, было на это очень похоже.

Постепенно слух у Семена освоился с толщей стекол и кое-что он уловил.

— Вот что, позови своего умника. Под окном он отморозит уши, — донесся голос Мастера из комнаты.

Семен сорвался вниз и прилип спиной к влажной холодной стене.

Глава XV. НАКАНУНЕ ГЛАВНОГО ДНЯ

Сергей Сергеич стоял в полумраке в стороне от входа на перрон и следил за потоком пассажиров. Он видел, как через светлый коридор под фонарем прошли Семен и Мастер и направились к шестому вагону. Семен был налегке. Разве что нес плащ, перекинув через руку. Мастер держал потертый чемоданчик.

В Краснодаре было тепло почти по-летнему, и Сергей Сергеич парился в шерстяном нательном белье. За окном, в купе, среди пассажиров мелькала фигура Семена. Мастер чинно сидел, покашливая себе в кулак, в этой толчее перед отъездом. Потом Семен выскочил на перрон, потрепался с молодой проводницей, построил куры проходившей пассажирке и опять исчез в недрах вагона.

Диктор возвестил отправление, и поезд тронулся, увозя Семена с Мастером в Москву. Сергей Сергеич еще постоял и, когда хвостовой фонарь состава потерялся среди далеких огней, пошел к трамваю.

В центре он пересел на последний рейсовый автобус и прикатил в аэропорт. Приземистое кресло в зале ожидания стало его ночным приютом. Он уселся поудобней. Положил на колени пузатый портфель.

Время потянулось медленно. Сергей Сергеич изнемог, ворочаясь в кресле. Шея его заболела. Он попробовал читать газеты, купленные еще вчера в Москве перед вылетом. Но глаза слипались. Это была его вторая ночь в Краснодаре. Первую он провел на пристани таким же образом, на деревянной скамейке, длинной, едва не с версту.

Отсюда в окно виднелась зеленая реклама над гостиницей. Она заманчиво мигала, суля покойный сон на матраце из мягкого и упругого пенопласта. Под теплым одеялом из верблюда. Но у стойки администратора поджидало одно неудобство — листок анкеты. А он считал, что это будет просто ни к чему, если в местных бумагах останутся его следы.

Он поставил портфель в ноги и попытался устроить голову на широком подлокотнике кресла. Едва ему удалось прикорнуть, пришла тетка с мокрой тряпкой на палке и начала старательно драить кафельный пол именно у него под ногами.

Но сегодня он прощал судьбе такие пустяки и, если бы стало нужно, протерпел бы без сна еще пару суток. В этот вечер начиналось то, к чему он, по сути, готовился всю жизнь. И Мастер поехал в Москву. Это еще не все. С ним придется повозиться и в Москве. Но там уже будет проще. И главное заключалось в том, чтобы Мастер клюнул на их предложение. А в конечный успех он верил прочно. Иначе и быть не могло. Это его последний шанс, о котором он мечтал еще в старые нэпмановские времена. Последний потому, что если уж попадешься теперь, после убийства актера, света белого уже никогда не увидать, и второго случая, надо понимать, не будет.

Он и в молодости пробовал одним разом добиться всего. Но тогда не хватило опыта. И пришлось отступить. И готовиться долго. Старательно. Исподтишка. К этому самому наступающему дню. А до тех пор терпеть и терпеть.

Тогда он зачеркнет все прошлое и прежние фамилии и станет новым Робинзоном. Он создаст свой маленький изолированный остров и заживет где нибудь на окраине небольшого курортного города, свои лучшие часы проводя за удочкой. Колючие страшненькие ерши сами полезут из моря в его ведерко. И пусть все кишит вокруг, он наконец-то будет полностью свободен от людей.

И он прекрасно знал, что не рожден для таких свершений Ему недоставало той прямолинейной воли и сокрушительных мышц, какими славился хотя бы тот же Мастер. Поэтому приходилось брать умом и опытом. И он чувствовал себя сейчас человеком, наконец-таки закончившим многолетний и трудный курс учебы. Теперь было готово все, только оставалось заполучить Мастера.

Семен был против участия Мастера, и с ним приходилось беседовать круто. Питомцу не хотелось делить добычу с третьим лицом. Питомец бил себя в грудь и кричал, будто, если понадобится, один вскроет сейф. Поначалу он и сам был такого мнения. Но опыт взял свое. Возня над сейфом была тонкой работой, и тут уж не стоило рисковать. После мокрого дела надо было действовать наверняка, а участие Мастера сулило полный успех. А что касается третьей доли, то еще неизвестно, получит ли Мастер ее.

Женщина с тряпкой оставила его в покое, перешла в дальний конец зала и возилась возле справочного бюро. Временами в полутемном зале объявляли рейс, и тогда местами поднималась негромкая возня. Полуночные фигуры с красными припухшими лицами семенили к месту посадки.

Утро он встретил точно благодать. Дежурная девица в темно-синей униформе провела его и цепочку заспанных пассажиров к самолету. Громоздкий АН-10 выглядел ненадежно. Его отяжелевшая бочкообразная туша едва не лежала брюхом на бетоне. Сверху легкомысленно торчали тонкие до прозрачности крылышки. Минут через пятнадцать самолет раскатился и начал толчками подниматься вверх, проваливаясь в воздушные ямы. Ровно в девять, минута в минуту, помятый и позеленевший от усталости Сергей Сергеич приехал в свое учреждение. Такси он оставил за углом и последние метры пробежал запыхавшись.

Его аккуратность считалась эталоном. Первым он был и сегодня, еще раз подтвердив свою высокую репутацию. Во всяком случае, когда в финансовый отдел ввалилась первая партия припоздавших коллег во главе с главным бухгалтером, Сергей Сергеич примерно восседал за своим рабочим столом в сатиновых нарукавниках, будто надел их давным-давно. Он поднял голову, а глаза его смотрели невидяще. Они были затуманены служебными заботами. Одинокая фигура Сергея Сергеича в этой пустой комнате служила немым укором всем тем, кто был недостаточно добросовестен. И припоздавшим стало неловко.

— Доброе утро, Сергей Сергеич, — сказал главбух смущенно. — Когда освободитесь, загляните на минутку.

Сергей Сергеич сложил бумаги в стопочку, подправил эту стопочку поровней, подождал немного и не торопясь пошел к начальству.

Официально он эти два дня проводил ревизию в одной из подопечных организаций. Но тем не менее ему было не по себе. Ему всегда было не по себе, когда приходилось лгать, уходя во время работы. Он не любил фальшивых положений и всегда старался добиваться ситуаций, о которых говорят, что комар носа не подточит. И даже в тот раз, когда он разволновался и пропустил наверх актера, он нашел в себе жалкие крохи мужества, подбежал к аптечному киоску и, сдерживая дрожь в руках, поднес часы к окошку продавщицы и спросил:

— Скажите, сколько времени? На моих десять сорок семь, — и вертелся перед ней и в фас и в профиль, так, чтобы она получше запомнила его.

И так он, рискуя возбудить подозрение, заручился алиби своего рода. На всякий случай. И только после этого заспешил на автобус.

— Ну-с? — спросил главбух, протягивая руку за отчетом — Как-с там наши газовики-монтажники?

— Дисциплина слабовата с финансами. Все молодежь, молодежь. В общем здесь все как есть, — сказал Сергей Сергеич, указывая на документы.

— Все бы им романтика. Оптимизм и беспечность, — вздохнул главбух, не то осуждая, не то завидуя. Главбух уставился на Сергея Сергеича и покачал головой.

— На вас, дорогой, нет лица. На вас точно воду возили, — закончил он внимательный осмотр.

— Пустяки.

— Вот что я вам скажу, дорогуша, ступайте домой. Поваляйтесь.

— А квартальный? Премии? И все такое? И вообще вам показалось, — уперся Сергей Сергеич. Ему не нравились такие штучки, когда тебя выделяют и начинают нянчиться. Сегодня это тем более ему пришлось не по душе. Он прогулял двое суток, и внимание начальства тут совершенно ни к чему. Но главбух настаивал, и Сергей Сергеич отступил перед его ураганным напором. В конце концов, может, так оно было и лучше. Ему предстояла уйма хлопот.

С работы он отправился в злополучное строительное управление. Хоть и провел он ревизию загодя, но не мешало показаться еще разок. Не дай бог, дойдет до нескромных ушей, потом не расхлебать.

Начальник управления был бородат, но молод. Он сидел возле сейфа, и его торс в модном пиджаке был так же массивен, как сейф. Начальник управления смотрел на Сергея Сергеича, вертел красный карандаш и старался хранить независимость.

— Нарушаете все-таки, — сказал Сергей Сергеич. — За день берете зарплату до выдачи. И целую ночь деньги вот в этом сейфе. Крупная сумма! Что там ночь. От и до. От закрытия до открытия. Вот как!

— Во-первых, сейф не картонный, — начальник управления похлопал по сейфу широкой ладонью, и стальной куб глухо загудел. — Во-вторых, — сказал начальник управления, удовлетворенно вслушиваясь в этот мощный гул. — Во-вторых: у входа сторож. А в-третьих… Чепуха все это, товарищ! Не в такое время мы живем. Сегодня…

— Согласен. Сталь и сторож, и не такое время, — перебил его Сергей Сергеич. — Может, и так. Но все равно это нарушение финансовой дисциплины.

— Да поймите, — начал горячиться бородач. — Войдите в наше положение. Надо думать о деле. Иначе отрывай людей. Кто на участках за городом, кто, понимаешь, где. Завтра к вечеру получим, утречком раздадим. Стоит ли кипятиться? Это вам монтажные работы, а не театр.

Сергей Сергеич знал этого человека. Он в самом деле так и поступит.

— Утром люди в сборе. И людям хорошо, — вставила слово бухгалтер.

Это была дамочка с немыслимой прической. Круглые глаза и пуговкой нос.

— Ну, конечно, — обрадованно поддержал ее бородач.

— И в личном кармане должна быть дисциплина. А как же, — сказал Сергей Сергеич, вставая.

— Ну, вы же добрый, — произнесла дамочка медовым голосом.

Сергей Сергеич поднял руку протестующе.

— Правда, правда, он добрый, — сказала она своему начальнику, а тот поддержал ее жестом: о чем, мол, речь.

— Мое дело предупредить. Но когда узнает руководство, расхлебывайте сами, — проворчал Сергей Сергеич.

Они проводили его до дверей, и начальник долго тряс его кисть.

— Мой долг доложить, — напомнил Сергей Сергеич в дверях и поднял указательный палец.

— А мы не верим. Ну, вы не сделаете этого.

Но Сергей Сергеич сердито хлопнул дверью. Он-де вовсе не собирается покрывать это вопиющее безобразие и уже написал в отчете обо всем.

Сергей Сергеич поймал свободное такси.

— В ближайший «Гастроном».

— Понятно, — пробурчал шофер флегматично. Ближайший «Гастроном» оказался черт знает где, но и мимо него шофер проехал, не сбавляя скорости. Сергей Сергеич подергал его за плечо.

— Притормозите!

— Тут нельзя, — промямлил шофер и остановился за сотню метров.

Сергей Сергеич извлек из кармана пару тряпичных авосек и поспешил в магазин. Здесь, как назло, возле каждого отдела стояла очередь.

Наконец он набил авоську водкой и консервными банками. Между ними втиснул три круга колбасы и вернулся к машине.

— Казанский вокзал! — сказал Сергей Сергеич. Таксист издал невразумительное междометие и долго запускал мотор.

Сергей Сергеич демонстративно поглядывал на часы, надеясь этим подхлестнуть водителя, но тот спокойно выстаивал перед светофором. Только лениво перегонял сигарету из одного в другой угол рта.

Его электричка ушла перед самым носом, и Сергей Сергеич минут двадцать, изнывая, бродил по залам. Толкотня и гам постепенно начали подтачивать его выдержку, которая давалась ему с таким трудом. Сохранить ее могла лишь непрерывная цепь действий. И последующие пятьдесят минут в электричке едва не развалили окончательно его небоскреб спокойствия, так тщательно собранный им по кирпичу.

Сошел он в Кратове.

Этот чертов Опушкин проезд ему каждый раз приходилось искать будто заново. Казалось, он шел и строго держался маршрута, но обязательно выходил совсем в стороне от проезда. Тогда он расспрашивал встречных, хотя это не очень-то входило в его планы.

Так и сейчас не обошлось без чужой помощи. Благо подвернулись мальчишки. Два пацана топтались по кругу, исполняли боевой танец, норовя напугать один другого. А третий, совсем крошка детсадовского возраста, в ботиках и капюшончике, стоял поодаль и кричал из-под капюшона:

— Ну, ну, дайте друг другу! Э-э, еще в четвертом классе!

Но мальчишки топтались нехотя. Судя по всему, в этот поединок их втянул уличный обычай, и они просто не знали, как избавиться от такой неприятной обязанности.

Вопрос Сергея Сергеича пришелся кстати. Они мигом заключили мир и, к отчаянию крошки в ботиках, открыли совещание.

— Это там-то и там-то? Вначале налево, еще налево, потом опять налево и, наконец, направо, — сообщили бывшие враги, выработав общее мнение.

Удаляясь, Сергеи Сергеич услышал за спиной глуховатый стук подзатыльника и защитный вопль подстрекателя:

— Ма-а-ма!

Потом опять не повезло. На подступах к даче его втянули в бестолковый и совершенно лишний разговор. Это сделала женщина в ватнике и резиновых сапогах. Она копалась на своем участке. То ли собирала старые сучья, то ли что еще. Словом, Сергей Сергеич видел большой ворох теплой одежды, передвигавшийся между яблонями. Но стоило ему поравняться, как она подняла голову.

— Уезжаете? — спросила она.

Сергей Сергеич, не ожидав такого, остановился. Принял как бы тем самым ее предложение поболтать.

— Да вот, уезжаю, — сказал он на всякий случай.

— Накупили домой, — она кивнула на его набитые авоськи. — Все накупают. Все родственники, кто приезжает в Москву, — уточнила женщина.

Она подошла поближе к штакетнику и смотрела из своего платка, словно из-за забрала. Сергей Сергеич тоже взглянул на свои авоськи, будто увидел их впервые, и сказал:

— Да вот… Накупил.

— У нас гостил мой двоюродный брат. Уехал тому неделю, тоже накупил всякой всячины. Еле утащил на вокзал, — сообщила она с готовностью.

Сергей Сергеич нейтрально промолчал.

— У вас там уже мороз, — произнесла она тоном, каким открывают продолжительную и неторопливую беседу. Очевидно, предыдущее было только присказкой. Затем из нее полилось.

Его она приняла за родственника Веселовых. Она так и спросила Сергея Сергеича:

— Вы ему, наверное, дядей?

— Да вот выходит, дядей, — сказал Сергей Сергеич, томясь.

Что ей тут наплел Веселов, об этом он не имел понятия. Тот такое сочинит порой, потом не расхлебаешь.

Он еле отвязался от говоруньи. Его все здесь начинало возмущать. Этот участок, который вытянут кишкой и поэтому до соседних дач подать рукой. Стоят по бокам, подпирают плечами.

Он поставил портфель и авоськи в прихожей, прислонив в углу, вошел в комнату, и его первый взгляд сразу уловил перемены. Внешне они не бросались в глаза. Разве что не там стояли стулья. Не там, где он их расставил накануне отъезда. И в сторону сдвинут стул.

Он заглянул за дверь и увидел остатки мусора. Здесь же торчало подобие веника — пучок голых прутьев.

Кто-то старался скрыть следы, но впопыхах забыл на подоконнике окурки сигарет. Сергей Сергеич протянул палец и ковырнул один. На мятом мундштуке малиновые следы губ.

Сергей Сергеич взялся за дверную ручку и с силой хлопнул дверью. В ответ дробно звякнуло где-то в районе старого шкафа, который стоял в углу, из-под него врассыпную раскатились пустые бутылки.

— Так. Ясно, — сказал Сергей Сергеич и нахмурился.

Он собрал бутылки и вынес под крыльцо. Потом он обошел остальные комнаты, всюду натыкаясь на следы недавнего разгула. В воздухе плотно висел запах скисшего вина и жженого табака. В доме было холодно, и этот неприятный дух остро резал ноздри. Сергей Сергеич покашлял и распахнул окна.

Гадать тут было нечего — это Веселов устраивал очередную свистопляску со своей оравой лоботрясов, невзирая на запрет.

Его возмущало само существование этого нахального парня, от которого духами и водкой несло за версту. И неуважением к старшим.

Он подобрал Веселова в кафе на улице Горького. Тот уже заявился пьяным и, добавив коньяка, начал приставать к женщинам. Его пытались утихомирить, но Веселов согнул левую руку и грозил смести всех с земли. Тогда за него взялись всерьез, и дело пошло к тому, чтобы вызвать милицию. Тут Сергей Сергеич и взял его под свою опеку. Думал, из парня еще будет толк. Но парень оказался безнадежен. Он стал опасен для нестойкого Семена. Попойки питомца с Веселовым, с его распутными девицами угрожали свести на нет все педагогические усилия Сергея Сергеича.

Он-то подобрал Семена и сделал своим помощником. Доверил исполнение своих сокровенных планов. До этого питомец был конченым, казалось, человеком, и годы заключения ему не пошли впрок. Так вот, когда Семен встретил его в темном переулке и потребовал кошелек, он отдал, конечно, кошелек Семену, но потом, вместо того чтобы бежать в милицию, выследил его сам и предложил отеческую заботу. Еще там, при слабом свете уличного фонаря, он прочел на лице Семена своим наметанным глазом его нераскрытые «достоинства». Ну, нет. Он пестовал питомца не для чужих пирушек. Готовил его для большой операции. Потом пусть катится ко всем чертям. Балласт ему не нужен.

Сергей Сергеич чертыхнулся.

Это гнездо пьяниц и распутников ему не понравилось, еще когда он приехал сюда впервые. Дело он готовил сам — оно было смыслом его жизни, а с этой дачей положился на Семена, и легкомысленный человек его подвел. Втянул в затею Веселова, которому лично он, Сергей Сергеич, не доверял.

— Благодать, как в доме отдыха. Тишь, — сказал его питомец по поводу дачи. И расписал, не жалея своей безудержной фантазии.

А потом просто не хватило времени на новые поиски. Единственное, что он мог сделать, — наложить строжайший запрет на появление Веселова. На эти три дня.

И все же тайком Веселов приволок свою разнузданную шайку. Кутил лжец и трус тут с дикими криками и топотом, в надежде на то, что он, Сергей Сергеич, не узнает. А весь поселок глазел на содрогающуюся от вакханалии дачу. Это накануне-то дела.

И слава богу, послезавтра он избавится от них. Это немного утешало.

Сергей Сергеич перенес из прихожей портфель и авоськи. Достал из портфеля пару газет и застелил ими стол. Затем выставил на стол водку и банки, а колбасу положил на подоконник. Закрыл окно. Он торопился сделать все до сумерек.

Сумерки упали неожиданно. Воздух начал темнеть, смазывая очертания предметов. Натыкаясь на стулья и прощупывая дорогу, Сергей Сергеич поднялся на мансарду. Словно под воздействием сумерек пол начал скрипеть под каждым шагом. Было такое впечатление, точно рядом кто-то крадется еще, осторожно ступая по половицам.

Не зажигая света, он разделся и сложил на спинку кровати свой новый костюм, стараясь его не помять.

После бессонной ночи он должен был уснуть беспробудно. Так ему казалось. Он даже боялся проспать. Но не тут-то было. Сон не шел.

Едва он коснулся головой подушки, сбросив бремя хлопот, к нему пришло волнение. Пока оно зарождалось где-то в глубинах души. Но, накопившись, могло захлестнуть разум. Этого-то он опасался более всего. Уже бывало не раз в его жизни, когда волнение связывало его по рукам и ногам и он никуда не годился — делал черт знает что, попадал впросак.

Он хотел себя отвлечь и вертелся с боку на бок. Считал до ста. Прикидывался спящим, надеясь себя обмануть. Временно ему удавалось нырнуть в небытие. Но это длилось мгновения, и он возвращался к бессоннице от какого-то внутреннего толчка. Под конец он отупел и сдался. Покорно лежал в темноте, сложив вдоль тела руки. Снаружи было тихо. Только вдалеке лаяла собака.

Еще затемно он встал, оделся и побрился механической бритвой «Спутник». Затем сел в темноте возле окна.

За окном начал проступать тусклый синий свет, и постепенно стало видно улицу. Дачи свободно просматривались сквозь голые черные деревья. Соседние участки были еще мертвы.

Кое-где в окнах зажглись желтые огни. На крыльце соседней дачи появилась уже знакомая болтунья. Потопала по крыльцу, что-то взяла и исчезла за дверью.

Сергей Сергеич сошел вниз, открыл замок у входной двери и вернулся в мансарду к окну.

Синий свет растворился, воздух стал серым, в комнате посветлело. Неожиданно в правой стороне окна над штакетником он увидел головы Семена и Мастера. Те, будто мячики, прыгали по волнам.

Семен и Мастер быстро прошли вдоль забора, и Сергей Сергеич услышал стук калитки. Он отступил от окна и продолжал наблюдение. Теперь он разглядел Мастера как следует. В Краснодаре тот все время мелькал в толпе, и Сергей Сергеич хорошенько видел только разве его лицо. Теперь высокая фигура Мастера шагала перед ним по дорожке. И Сергей Сергеич обнаружил, что он прихрамывает. В Краснодаре он этого не заметил.

Потом скрипнула входная дверь, и снизу донеслись голоса. Резкий тенор Семена и глухой баритон Мастера. В голосе Мастера проступало напряжение.

Теперь Сергей Сергеич стоял возле лестницы и наблюдал за Мастером в просвет между перилами. Отсюда тот был виден великолепно. Его широкое и маловыразительное лицо. Черты идеальные для тех, кто всю жизнь скрывается от милиции. Посмотришь, и памяти зацепиться не за что. Сергей Сергеич рассматривал Мастера с любопытством.

До этого Сергей Сергеич всего лишь раз видел Мастера. Вернее, его спину. И было это давным-давно, лет двадцать назад, в одной из пересыльных тюрем. Ему показали на удаляющегося по коридору высокого человека в вельветовой толстовке, снятой, очевидно, с нерасторопного новичка, и сказали:

— Видишь? Это Мастер. Тот самый.

Мастер шел между конвойными, но чувствовалось, что это идет один из «князей» уголовного мира. И Сергей Сергеич, в ту пору начинающий специалист по квартирным кражам, затрепетал от одного этого имени.

Теперь Мастер был в его руках…

Мастер выбрал удачную позицию, обезопасив тыл. С этого места у стены ему были видны обе двери сразу и ход наверх. В одно из мгновений Сергею Сергеичу показалось, будто его глаза встретились со взглядом Мастера. И этот взгляд, точно тонкий и острый луч лазера, проник в засаду и обшарил его с головы до пят.

В глубинах души опять начало свой подъем противное волнение. Сдерживая дрожь в руках, он извлек из нагрудного кармана приготовленное пенсне, надел его на нос и ступил на первую ступеньку лестницы. Доски завизжали под ногами. А те стояли внизу и смотрели навстречу в четыре зрачка. В четыре темные точки. Семен был откровенно поражен. Лицо Мастера оставалось неподвижным.

Мастер не подал руки. Помимо своей известной грубости, он был дьявольски осторожен и не хотел связывать себя даже рукопожатием.

Демонстрируя пример культурного поведения, Сергей Сергеич перевел все в шутку и пригласил приехавших за стол.

— Вначале договор, а уж потом здоровкаться и пить. Если поладим, — произнес Мастер отнюдь не деликатно, продолжая свое, и сел верхом на стул, оттащив его предварительно в безопасный угол.

«С этим человеком хлебнешь хлопот», — тотчас подумал Сергей Сергеич. Сюрприз не из тех приятных, что радуют сердце. Вдобавок Семен ушел сторожить. И они остались с глазу на глаз:

— Ну вот что. Для начала. Я тебе не доверяю. И твоему желторотому. Со мной не пройдут никакие шутки. Чтобы ты знал хорошенько, — сказал Мастер, положив на спинку стула свои цепкие лапы.

Эта бестактность покоробила Сергея Сергеича, но он сдержался опять и, продолжая свою линию, мягко возразил.

— А мой принцип — доверие. В каждом человеке обязательно что-нибудь да есть хорошее. И ему в конечном счете нужно верить. И вы напрасно так.

Но от Мастера это отскочило, как мяч от стены, он лишь ухмыльнулся. Ему стало смешно — этой глыбе бесчувственного камня.

Он был именно таков — точно каменная глыба. Во всяком случае, у Сергея Сергеича временами возникало ощущение, будто приходится ворочать с места на место массивный валун.

Порой казалось, что Сергей Сергеич кое-что сдвинул, но Мастер, как ванька-встанька, снова возвращался на прежнюю точку и заводил все сначала. Он точно что-то подозревал и старался застать врасплох своими неожиданными вопросами. И все это было увенчано высокомерным хамством. Мастер словно неувядаемо иллюстрировал те россказни, которые раньше ходили о нем. И уже трудно было понять, кто кому ставил сеть. Тут можно было сойти с ума. Было и такое мгновение, когда Сергей Сергеич пожалел, что без оружия.

— Ты милицейская шавка, — сказал Мастер, — я тебя раздавлю, точно клопа.

— Так мы не сварим кашу. И вам же в ущерб. Не успеете сделать то, зачем приехали, — напомнил Сергей Сергеич.

— Я приехал посмотреть, что тут за щенки собрались, и сунуть им кукиш под нос. Выходит, не провели? И забери своего балбеса с улицы. Отморозит уши, — сказал Мастер иронически, и, хотя в этом ненадежном доме не стоило пренебрегать осторожностью, Сергей Сергеич испытал невольное облегчение — теперь их будет двое против Мастера.

Мастер возжелал их обоих иметь перед собой, и Сергей Сергеич выглянул в наружную дверь, кликнул Семена. Семен вошел и подсел за стол как ни в чем не бывало. Но по некоторым мелочам было видно, что он несколько обескуражен.

Семен не составил серьезной поддержки, он только переводил взгляд с одного на другого и ждал, когда можно будет выпить. А поединок продолжался. И когда Сергей Сергеич уже изнемог, Мастер, видно, решил, что достаточно, и спокойно произнес.

— Так сколь там? Говоришь, двадцать пять кусков?

— Двадцать пять тысяч рублей, — подтвердил Сергей Сергеич.

— Сберкасса?

— Некое стройуправление. Зарплата, — сказал Сергей Сергеич, оживляясь. — Сегодня она заночует в управлении. Завтра ее раздадут. Такая у них специфика — все люди работают за городом. А их деньги, как правило, ночуют в сейфе бухгалтерии. Так сказать, ждут до утра.

— Покажешь где.

— Я знаю это место хорошо и… — заикнулся было Сергей Сергеич, а Семен поддакнул.

— Точка, — оборвал Мастер — Я сам посмотрю. И сегодня. Тогда и решу окончательно.

— Выезжаем через час, — быстро сориентировался Сергей Сергеич.

И неожиданно обнаружил, что уже ненавидит Мастера. Тяжело и люто. И ему стало легче смотреть Мастеру в глаза. Все, что предстояло сделать потом, в конце задуманного, теперь упрощалось само собой. Ненависть очищала от угрызений.

— Участвуют сколько? — спросил Мастер.

— Трое.

Сергей Сергеич описал жестом круг, заключающий в себе всех присутствующих.

— А знают?

— Только мы, двое. Вы третий.

— Смотри. Соврал — худо будет.

Сергей Сергеич промолчал. Если понадобится, сегодня он стерпит все.

— Условия, — сказал Мастер особенно жестко. — Мне половина. Остальное делите сами. Иначе катитесь ко всем чертям.

Лицо у Семена стало обиженным. Глазами он позвал Сергея Сергеича в бой. Сергей Сергеич не придавал значения наглым претензиям Мастера. Он знал, чем кончится все это. Но чтобы не возбуждать подозрений, сказал:

— Но…

— Значит, мы не договорились. — И Мастер поднялся. Этого было достаточно. Сергей Сергеич согласился, стараясь на Семена не смотреть.

— А срок когда? — спросил Мастер, опускаясь на стул.

— Этой ночью.

— Значит, утром я на самолет, — сказал Мастер, прикидывая вслух. «Поживем — увидим», — подумал Сергей Сергеич с иронией.

— А ты деловой, — произнес Мастер чуть мягче.

Он снял плащ и снес вместе с чемоданчиком наверх, в отведенные покои.

Это послужило сигналом для Семена. Он ожил и принялся хозяйничать за столом. Открыл банку с бычками в томате и нарезал колбасу перочинным ножом.

Сергей Сергеич отдыхал и машинально следил, как ловко летает нож над столом. Он сам выбирал в магазине этот нож для Семена.

Мастер спустился и сказал.

— И еще одна формальность. Никто меня не должен видеть. Кроме вас, ни одна душа. Иначе какая сука…

Он не закончил и взялся за стакан, но все было понятно, он мог не продолжать. Интонация была красноречивей всяких слов.

«По дороге прихвачу пистолет. На всякий случай. Как-нибудь на обратном пути», — решил Сергей Сергеич.

Этот пистолет ему подсунул один знакомый, для которого он вовсе не обязан был хранить такие опасные вещицы. Но тот подбросил и исчез. И теперь пистолет лежал за диваном, вызывая чувство тревоги. Попадется на глаза, и припишут черт знает что. Но сегодня наступил тот единственный случай, когда без пистолета, кажется, не обойтись.

Ели и пили молча. Семен пытался перевести этот деловой завтрак на рельсы заурядной пирушки, но Сергей Сергеич, давно не бравший ни капли в рот, покачал головой осуждающе. Мастер, тот был совсем непроницаем. Как будто сидел в скафандре. Закрыл все клапаны, оставил только один для пищи, и внешние звуки его не касались.

Когда Мастер, насытившись, встал из-за стола, это можно было истолковать как приказ к действию. Семен вопросительно взглянул на Сергея Сергеича, его рука с бутылкой замерла. Сергей Сергеич кивнул, и Семен с сожалением заткнул новую початую бутылку. Его глаза уже поблескивали весело. До того как его извлекли из грязи, он был выпить горазд, этот легкомысленный парень. За ним приходилось присматривать.

Ему и сейчас что-то взбрело в голову. Он подмигнул в сторону Мастера и неожиданно затянул блатную песню из своего старого репертуара, запрещенного Сергеем Сергеичем. Что-то про окурочек с отпечатком помады. Вероятно, про такой же, что лежал на подоконнике.

— Сема, — одернул Сергей Сергеич.

Мастер, который уже поставил ногу на ступеньку, обернулся и сказал:

— Не те нынче песни. Пустые. Всю классику сочинили еще тогда. При нэпе. Теперь одна смехота.

В его бесстрастном голосе прибавился еще один оттенок — сожаление. Тоска по своей легендарной молодости.

Мастер отрезал эту порцию слов и поднялся наверх. Его шаги затопали над головой.

— Ничего себе. Старый бульдог, — сказал Семен.

— Сема, так нельзя о старших, — упрекнул Сергей Сергеич своего питомца чисто в воспитательных целях.

На самом деле его обрадовало отношение Семена к Мастеру. Втайне он побаивался, что матерый волк как-то повлияет на парня и ему придется иметь дело с двумя.

— Останешься на даче, — сказал Сергей Сергеич. — И Веселова — на пушечный выстрел. Тем более нам с ним уже не по пути. Понимаешь?

— Догадываюсь. Можешь быть уверен, — ответил Семен. Сергей Сергеич поморщился и добавил:

— И никого. Ни в коем случае.

Он вовремя закончил. Шаги Мастера простучали к лестнице, и тот сошел к ним, одетый в плащ. Со своим неизменным чемоданом.

— Ничего. Побудет при мне. На всякий случай, — сказал Мастер в ответ на вопросительные взгляды Сергея Сергеича и Семена.

Он старался все учесть, этот тертый калач. Этот старый тигр неизменно держал нос по ветру, и его обоняние не утратило остроты.

Они оставили Семена на даче и отправились в город. В электричке Мастер вдруг наклонился и в упор спросил:

— Чья дача?

— Семена, — сказал Сергей Сергеич как можно проще. — Он тут живет. Женился брат, и в квартире тесно.

— Не нравится мне, этот малый, твой Семен.

— Да нет, он…

— Не понравился сразу, — перебил Мастер твердо.

Он старался вбить клин между ним и Семеном — было яснее ясного. У него не хватало времени, и он орудовал напрямик. Удайся ему эта затея, потом и второго уберет. Его, Сергея Сергеича.

«Без пистолета не обойтись», — еще раз подумал Сергей Сергеич.

— А мокрого дела, часом, за вами нет? — спросил Мастер в самое ухо, точно дунул.

Он так и норовил сбить с толку. Сергей Сергеич отрицательно повел головой.

— Мы не из тех, — ответил он.

— Если бы мокрое делишко за плечами, наши пути только до вокзала. Там в разные стороны. Соображаешь?

Сергей Сергеич пожал плечами, и Мастер вроде бы успокоился опять. Но через пять минут он ни с того ни с сего произнес приглушенно:

— Ну, так как же? Мокрое дело?

Сергей Сергеич каждой клеткой тела постарался изобразить укор.

— В общем мне ничего не известно, — сказал Мастер, как бы воздвигая стенку между собой и Сергеем Сергеичем.

С вокзала Сергей Сергеич привез его на улицу, где размещались строители. Он остановил такси за два квартала, и дальше они пошли пешком.

А когда показалось здание, Сергей Сергеич начал пояснять, где что находится. Но Мастер остался неудовлетворенным. Они остановились за табачным киоском и разглядывали подъезд, делая вид, будто заняты приятельской болтовней.

— Все это прекрасно. Но я не привык к чужой указке и полагаюсь на собственные глаза, — сказал Мастер и добавил: — Зайду-ка внутрь. Будто наняться.

Этого Сергей Сергеич не ожидал. Такой оплошности от опытного Мастера. Он уперся и впервые показал характер.

— Ни в коем случае! Разве вы не понимаете? — сказал Сергей Сергеич настолько твердо, что Мастер был немало удивлен.

Он как-то по-новому взглянул на Сергея Сергеича, и тут до Мастера дошла его едва не совершенная ошибка. Но колебание Мастера длилось мгновение, он быстро оправился и повел себя просто нагло.

— Конечно, ни в коем случае. Я проверял тебя, говоря откровенно. Что стоишь, паря, почем тебе цена. А ты, выходит, не глуп, — сказал он и еще бесцеремонно похлопал Сергея Сергеича по спине.

В душе у Сергея Сергеича зародилась пока еще необъяснимая тревога. Было только понятно одно, что Мастер сейчас повернулся к нему новой и более опасной стороной. Он и раньше понимал, на что идет, извлекая на белый свет этого хоть и старого, но все еще страшного зверя из его последней берлоги. Однако даже не предполагал, что это будет стоить такого риска. И уже в который раз вспомнил про пистолет.

Они обошли ближние улицы, изучая проходные дворы. Сергей Сергеич провел Мастера на магистраль, где легче было поймать такси.

— А в общем это выглядит так: подъезжаем около часа ночи, отпускаем такси в пяти кварталах. А после всего выходим сюда. Ловим машину — и в центр. Короткое прощание, и кто куда, — доложил Сергей Сергеич.

Мастер корчил кислые гримасы, но по его глазам было видно, что он остался доволен осмотром. В программе Сергея Сергеича он тоже не нашел, к чему придраться. Они завернули в первое подвернувшееся кафе и, пообедав, поехали на вокзал.

Людей в вагоне было невпроворот. Мастер продвигался впереди, точно ледокол расталкивая льдины. Сергей Сергеич шел в фарватере, быстро скользя в возникающем за спиной Мастера вакууме. В конце концов они уперлись в абсолютно плотную стенку и застыли, зажатые со всех сторон.

Сергей Сергеич следил за Мастером. Мастер был затерт в компании молодых людей. Те неумолчно тараторили через его голову, и Мастер сердито кривлялся.

У Сергея Сергеича затекли ноги. Он переступил, вызвав возмущенные восклицания со стороны соседей.

— Извините, — сказал Сергей Сергеич.

В Кратове они еле вырвались наружу.

Изнывающий от скуки Семен встретил их на пороге. Одиночество было не в его натуре. И сейчас питомца радовало даже появление мрачного и нелюдимого Мастера. А в ожидании он, конечно, установил тесный контакт с бутылкой и поддерживал его время от времени. Сергей Сергеич строго посмотрел на него и сказал, проходя в дом вслед за Мастером:

— Закрой двери и следи за улицей. Только не торчи у окна. Как-нибудь поаккуратнее.

Мастер тяжело поднимался к себе. Хромота его стала заметнее.

Сергей Сергеич опустился на стул. Бессонные ночи давали себя знать. Слегка покалывало в сердце. Он достал из кармана баночку с валидолом и положил под язык отдающую прохладой и мятой таблетку. Подумал: скорей бы уже это кончилось.

Семен сидел напротив у стены, положив ноги на табуретку. Руки скрестил на груди, что-то мурлыкал под нос и нет-нет да и бросал взгляды за окно.

В тишине было слышно, как чем-то шуршит и покряхтывает Мастер наверху.

— Несет кого-то, — сказал Семен вполголоса и вскочил, опрокинув с грохотом стул.

Сергей Сергеич поднялся и посмотрел в окно. По дорожке к крыльцу брел не спеша незнакомый парень в коротком плаще. Его походка говорила о мире и спокойствии. Он рассеянно поглядывал перед собой, и руки его были свободны.

— Кто это? — спросил Сергей Сергеич шепотом.

Семен только пожал плечами.

Сергей Сергеич вопросительно показал Семену на дверь, — заперта ли на ключ? Семен кивнул утвердительно — все в порядке.

Через несколько секунд гость постучал во входные двери. Выждав, он постучал погромче. Потом с крыльца донесся его голос:

— Эй, Веселов!

Они слышали, как он потоптался снаружи, и Сергей Сергеич зашел на цыпочках под лестницу и поманил Семена за собой.

И точно, под окном появилась макушка с торчащим рыжеватым вихром. Макушка подскочила вверх, и на мгновение лицо человека прилипло к стеклу. Потом он сорвался вниз и крикнул со смехом:

— Не прячься! Я знаю: ты здесь, старина.

Макушка нырнула вправо, и в соседней комнате со стуком распахнулось окно. Сергей Сергеич бросил на питомца взор, полный ярости, но Семен опять по-дурацки пожал плечами. На этот раз хотел сказать, что тут он ни при чем. Не он открывал окно.

Они слышали, как парень легко махнул в окно и мягко соскочил с подоконника на пол. Потом он бил ладонью о ладонь — очищался. Отряхнувшись, незваный гость сделал несколько шагов по комнате. И тут Сергей Сергеич вспомнил о Мастере, и ему вдвойне стало не по себе. За потолком было тихо. Мастер притаился в своей норе.

Шаги гостя прозвучали у дверей. Дверь медленно, со скрипом открылась, человек вошел в комнату и сразу направился к столу. Он стоял к ним спиной. Сергей Сергеич видел только его крепкий затылок и хрящеватые, слегка оттопыренные уши. Они двигались, когда парень водил головой, разглядывая стол. А вид недопитой водки, судя по всему, разбудил некоторые его эмоции. Во всяком случае, он присвистнул.

По логике его движений в следующую секунду гость должен был обернуться. Поэтому торчать в укрытии уже не было смысла. И Семен первым шагнул навстречу.

— Приятного аппетита. Я, кажется, еще успел, — произнес парень, не торопясь оборачиваться.

Наконец он повернул голову. И вот тут-то его брови полезли вверх. Он смотрел на Семена во все глаза. На Семена эта встреча тоже произвела заметное впечатление. Можно было без особого труда догадаться, что они знакомы. И как-то по-особому. Питомец что-то скрывал.

— А где он? — спросил пришедший. Было ясно, что он имеет в виду Веселова.

Семен, конечно, пожал плечами, и пришлось исправлять его ошибку. Сергей Сергеич вышел на середину комнаты и сердито сказал:

— Испугался твой Мишка. И сбежал со своей компанией. Вот, полюбуйтесь, нашкодил. Вы, видать, из этих… Из его собутыльников? Я запер дверь и запретил отвечать.

«О господи, как неуклюже! Не так надо было, не так», — подумал сам затем.

— Да нет, — ответил парень. — С Мишкой мы наоборот. С ним мы не пьем, а режимим. Тренируемся вместе. Ну, а насчет окна извините. Думал, может, что случилось. Внутри вроде бы кто-то есть, дверь на крючке, да и окно не заперто. Будто бы что-то стряслось. А сам я по такому делу. У нас инвентаризация, и тренер просил боксерки. У Мишки, кажется, лишние.

«Так тебе и поверили. Кто же из-за тапочек лезет в чужое окно. Если даже инвентаризация», — подумал Сергей Сергеич.

Визит этого человека был вовсе некстати, да и вообще ему не нравились люди, нахально лезущие в окно, когда их не пускают в двери. Выгнать его надо было, выгнать через окно. Вот что следовало сделать. И сделать это сразу было бы вполне естественно. Но теперь уже поздно.

Единственно он рассчитывал на то, что тот не задержится здесь долго. Но он забыл, что у парня здесь был еще один его знакомый — Семен. И если он принадлежал к числу старых приятелей питомца, дело могло осложниться.

Так оно и получилось: гость взглянул на Семена, расстегнул плащ и прочно сел на стул, и между ними завязался непонятный разговор.

Сергей Сергеич неожиданно поймал себя на том, что лицо веселовского коллеги ему знакомо. Он припомнил подробности своего единственного визита к Веселову. Когда он заглянул в спортивный зал. Ну да, он вызвал Веселова, тот вышел в коридор, и потом появился этот молодой человек. Им даже пришлось прервать разговор, пока он не ушел.

Сергей Сергеич было успокоился. Но незнакомый молодой человек, выясняя с Семеном какие-то их запутанные отношения, протянул руку и осторожно, двумя пальцами поднял окурок. Так обращаются с предметами при обыске, стараясь сберечь чужие отпечатки пальцев. Веселовский коллега будто спохватился и вроде бы брезгливо отшвырнул окурок. Бросил его на стол, в обрезки колбасы. И дальше повел себя так, точно ничего не случилось.

«Неужто из милиции?» — подумал Сергей Сергеич. Хулиган Веселов мог выкинуть черт знает что, и как это до сих пор такой притон не заинтересовал участкового, было просто удивительно. И вот теперь того и не хватало, чтобы этот запоздалый интерес к веселовской даче проснулся именно в сегодняшний день. Сергей Сергеич прислушался к мансарде. Та хранила молчание.

Глава XVI. КОШКИ-МЫШКИ

Непрошеный гость первым делом сказал Семену:

— Что же ты? А я-то…

— Ну, извини, Леон… Да ты только вспомни, в каком я был состоянии, — сказал Семен.

Питомец за словом в карман не лазил, но, видно, появление этого малого его потрясло основательно. Гость предъявлял свой счет, и речь, конечно, шла не о безобидной пьянке. И незавидное положение Семена еще усугублялось тем, что все это происходило в присутствии Сергея Сергеича. На глазах Учителя всплывали его потаенные секреты.

— Мой корешок Леон, — промямлил Семен, стараясь дать какое-то объяснение насчет своих отношений с этим непонятным парнем и одновременно заигрывая перед тем.

Разговор у них не ладился. Человек, которого Семен назвал Леоном, давно пришел в себя и нес всякую околесицу. Но его уже волновало что-то другое, помимо Семена. Ноздри его так и подрагивали, как у охотничьей собаки. Но гостеприимство обязывало, и Сергей Сергеич сказал:

— Значит, и вы боксером?

— Был. Не вышел носом. Теперь только так. Для здоровья, — охотно ответил Леон.

— Я и не знал, что ты знаком с Веселовым, — сказал Семен. Питомец старался откреститься на тот случай, если между Веселовым и Леоном что-то было. Это он давал понять Сергею Сергеичу, что Леон заявился сюда не по его вине.

— Собственно говоря, наше знакомство с Михаилом шапочное, — сообщил Леон. — «Здрасте» и то не всегда. Просто тренер не в силах всех объехать. И попросил: разыщи, мол, пожалуйста. Вот с Семеном мы поближе знакомы.

Здесь Сергей Сергеич заметил, как Семен сделал знак головой, стараясь остановить Леона. А тот, видно, не понял или решил поиграть у Семена на нервах. Он был стреляный, этот знакомый питомца.

— Недавно мы с Семеном… — начал Леон.

На лице Семена появилось отсутствующее выражение, но Леон в это время, вероятно, сообразил, что к чему, или сжалился. Словом, он сказал:

— Впрочем, это не интересно. Как-нибудь потом.

Настаивать Сергей Сергеич не решился. А главное, ему было не до этого. Он ждал, когда Леон встанет и в конце-то концов уберется вон. А того будто прорвало, он говорил без удержу.

В комнате стало темно. Семен поднялся и включил освещение. А Мастер у себя сидел впотьмах. И можно было представить, как его трясет от ярости.

— Вряд ли он сегодня вернется сюда. Скорее он дома. На зимней квартире, — сказал Сергей Сергеич осторожно, он опасался выдать свое нетерпеливое желание.

Но Леон развалился на стуле. Судя по всему, ему здесь нравилось. И казалось, теперь его ничем не выкурить отсюда. Может, его здесь держала оставшаяся водка? И он надеялся все же дождаться Веселова и выпить?

— Ладно, молодежь, так и быть: разрешаю по рюмке, — сказал Сергей Сергеич. Но Леон наотрез отказался.

— Завязал, — сказал он. — Семен подтвердит.

Семен что-то буркнул, поддерживая.

— Ну и молодчина, — произнес Сергей Сергеич, не зная, что делать дальше.

Леон поднялся, но радость Сергея Сергеича по этому поводу длилась недолго — гость начал деловито расхаживать по комнате.

— Воздух здесь благодать. Даже в комнате пахнет сосной. Раз уж в кои веки выбрался за город, надо подышать, — говорил Леон, разгуливая.

Его то и дело сносило к лестнице. Он так и описывал возле нее круги, словно та была намазана медом.

Иногда Сергей Сергеич перехватывал хитрые взгляды, которые Леон исподтишка бросал на Семена. Очевидно, имел над Семеном какую-то власть. А питомец держался скованно. Точно не знал, как себя вести. Все было бы просто, появись возможность вытрясти из Семена истину, оставшись с ним с глазу на глаз. Тогда, может, будет легко избавиться от нахального гостя. Но бросать Леона одного в комнате было рискованно. Чуть что, и он полезет по лестнице. В этом-то и была вся штука. Неведение порождало неопределенное ожидание. И не было ничего хуже неопределенного ожидания в этот момент, когда с минуты на минуту предстояло действовать.

А пока ситуация становилась нелепой. Неожиданно свалившийся на голову незнакомец шарил глазами по комнате, и, вероятно, в его голове волей-неволей вертелся вопрос: «Что здесь делают эти люди, на даче, у которой вид отнюдь не жилой?»

Вообще-то Леон был внешне беспечен, как человек, который торчал в гостях только потому, что один из присутствующих был его знакомым. Словом, отдавал дань условности. Но при таком стечении обстоятельств следовало быть готовым к худшему.

Даже к тому, что это работник милиции. Так считал Сергей Сергеич.

— До чего запустили дачу! Не слушает отца Михаил. Не желает, — сказал Сергей Сергеич. — У отца просто руки опускаются. Хоть бы ты, говорит, повлиял. И вот застиг на месте. Но посудите сами. Что же мне, каждый день туда и обратно? И это после рабочего дня.

Порция лжи на этот раз была велика, и Сергей Сергеич почувствовал глухое раздражение оттого, что этот человек заставляет его изворачиваться.

«Конечно, не поверил», — подумал он, глядя Леону в глаза.

— Говорят, Веселов слыл способным когда-то. Но попойки и женщины — для спортсмена смерть, — разглагольствовал между тем Леон, заложив руки за спину. — Год еще можно продержаться кое-как. Туда-сюда. А потом крышка.

— Не только для спортсмена. Для всех, — сказал Сергей Сергеич веско. — Пить очень вредно.

— Ну да. Если не в меру, — согласился Леон. — Но спортсмену тем более.

Семен хихикнул. Он уже освоился с присутствием этого типа, немного ожил и, как видно, находил в ситуации что-то смешное.

Леон тоже взглянул на Семена, подошел и поправил замок-«молнию» на кожаной куртке питомца. Спросил при этом Сергея Сергеича:

— Вы Михаилу родственник?

— Просто знакомый. Он меня уважает, и отец попросил повлиять. Но, вероятно, бесполезно. Едва увидел нас в окно, как ноги в руки, только и видели его, — сказал Сергей Сергеич и добавил: — Может, ваши повлияют на него? Тот же тренер?

— Я передам, — пообещал Леон. — Конечно, надо что-то делать, если уж так далеко зашло.

Этой канители не было конца, и Леон пока еще не собирался восвояси. Сносить такое фальшивое положение дальше не хватало сил. И Сергей Сергеич решился.

Он вышел в переднюю, погремел для видимости какой-то жестяной утварью на кухонном столе и крикнул потом:

— Сема, подойди-ка на минутку!

Семен нехотя вывалился на зов из комнаты. Зацепил плечом за дверную раму. Из-за его головы в прихожую хлынул электрический свет.

— Притвори! Сквозняк.

Семен не спеша закрыл дверь за собой. Буркнул:

— Ну?

Эта уловка была слишком откровенной. И тот, оставшийся в комнате, конечно, сообразил, что к чему. Но Сергей Сергеич не видел другого выхода.

— Что за птица? — шепнул он, следя за полосами света, опоясавшими дверь, и одним ухом прислушиваясь. Там скрипнула половица где-то в глубине комнаты.

— Да фарцовщик один, — ответил Семен.

Большего из него не удавалось вытащить.

— Я говорю: один фарцовщик, — заладил Семен. — И если хочешь, я его…

— Ладно, — оборвал Сергей Сергеич, — тогда ты его…

Сверху долетел характерный звук, в котором невозможно было ошибиться, кто-то налетел на стул. Там наверху. В мансарде.

Не закончив начатую мысль, Сергей Сергеич оттолкнул Семена, дернул дверь на себя. Влетев в комнату, Сергей Сергеич бросил первый взгляд на лестницу и увидел ноги Леона. Они стояли на верхних ступеньках, пятками к Сергею Сергеичу, а голова их хозяина торчала в мансарде.

— Нет лампочки, — сказал Сергей Сергеич.

Леон обернулся, сделал шаг вниз, за ним второй и начал спускаться.

— Мне показалось, что там кто-то есть, — произнес он без тени смущения.

— Мыши, — категорично сказал Сергей Сергеич. — Обычные мыши.

— Подсыпать бы мышьяк. Или битое стекло. Иначе изгрызут все, что можно, — сразу зарассуждал Леон, сходя с последней ступеньки.

— Здесь им приволье. Каждый раз объедки, — сказал Сергей Сергеич.

Не сводя глаз с Леона, он услышал, как подошел Семен и твердо стал на шаг позади. Дыхание питомца заработало, точно перед броском.

— А вообще ничего отгрохали дачку. Летом благодать, — сказал Леон и положил ладони на спинку стула, не то собираясь взвесить его, прикинув на руку, не то всего лишь переставить.

«Если сейчас не уйдет, придется что-то предпринимать. Экстренно! — подумал Сергей Сергеич. — Даже будь у него еще кто-нибудь на улице».

Леон будто прочитал его мысли, снял руки со стула и сказал:

— Спасибо за компанию. Мне пора. Вы правы: ждать его бесполезно.

Сергей Сергеич был даже огорошен таким неожиданным подарком.

— Салют! — сказал Леон на прощание и шагнул за дверь и тем самым точно одним движением снял с Сергея Сергеича каменную плиту.

Питомец тоже задышал с облегчением.

Когда за Леоном закрылась дверь и его шаги простучали по крыльцу, Сергей Сергеич сказал Семену:

— Ступай присмотри за ним. И жди на платформе.

Семен кивнул и, набросив плащ, ушел немедля. А Сергей Сергеич повернулся к лестнице, готовясь к объяснению.

Мастер не заставил себя ждать. Он показался на лестнице уже со своим чемоданчиком. Еще ступая по верхним ступенькам, злобно прохрипел:

— Расскажешь после. Но покуда не накрыли, надо сматывать удочки.

Сергей Сергеич быстренько собрался, и они вышли на улицу. Постояли у калитки. Проезд был пуст. Потом торопливо зашагали на платформу, спотыкаясь на рытвинах, и за всю дорогу не проронили ни слова. Лишь временами Мастер сердито отфыркивался.

Семен дежурил на платформе, привалившись к газетному киоску.

— Уехал, — сказал он — Только что уехал! Минут пять прошло, как сел себе в вагон и покатил.

— Билет взял? — спросил Мастер отрывисто.

— Да нет. Ждал вас, — сказал Семен удивленно.

— Я спрашиваю: он взял билет или сел без билета! — повторил Мастер раздраженно.

— Взял, взял, — сказал Семен торопливо. — Подошел в кассу и взял.

— Хитер, значит, — буркнул Мастер.

Только теперь Сергей Сергеич сообразил, что к чему. Работники милиции ездили без билетов. И если Леон из таких, значит он умен и маскируется умело. Это Мастер и имел в виду.

Но Семен только пожал плечами. Ему подобные тонкости были не по плечу.

— Ничего себе словчили. Прихватили милицию за хвост еще за пять часов до дела, — не выдержав, съязвил Мастер, когда они взяли билеты и прошли в конец платформы.

— Вы считаете, он из милиции? — спросил Сергей Сергеич. Семен было хмыкнул и хотел что-то вставить свое, но они так глянули на него разом, что он заткнулся на полуслове.

— Это видно за версту. На лбу так и было написано. Да вы что, оба ослепли? — сказал Мастер грубо.

Мастер, видно, не терял времени даром, изучая Леона из своего укрытия.

— У меня тоже мелькало такое подозрение, — кротко сообщил Сергей Сергеич.

— Мелькало, мелькало, — проворчал Мастер.

А в глазах у питомца так и было написано: «Трусят старички». Но в это-то Сергей Сергеич всегда твердо верил: осторожность еще никогда не была излишней.

С лязгом и ревом прилетела черная масса электрички. Ее прожектор пылал, точно глаз во лбу циклопа. Двери с шипением разошлись, пропуская немногих пассажиров. Сергей Сергеич задержался, обождал, пока опустеет перрон. Только одинокие фигуры приехавших уходили прочь с платформы. Он стоял в хвосте электрички, и ему отсюда был виден весь состав. А едва он зашел в вагон, двери захлопнулись с шумом, и поезд прокатил вдоль безлюдной платформы.

За их спиной сидела кучка девушек, и Мастеру пришлось помалкивать. Зато Сергей Сергеич ловил его ледяные взгляды, которые не сулили ничего хорошего. Мастер так и буравил острыми зрачками, словно собирался просверлить насквозь. И он понял, что теперь-то Мастер тоже не ограничится одним только делом. Потом постарается убрать его и Семена. А о том, чтобы захватить Мастера врасплох, не могло быть и речи. И бороться с ним придется в одиночку. Кто знает, что на уме у питомца. Сегодняшний день показал, что Семен так и не стал его послушным орудием и вел свою скрытую игру.

Но, может, это и к лучшему. Ну, то, что появились основания отделаться от Семена. Он был бы ему в тягость. После того как закончится все и надо будет уходить на дно, в глубокий спасительный ил.

В том, что придется исчезнуть, не было сомнений. Он был согласен с Мастером: в этом Леоне в самом деле было что-то милицейское, и он наверняка заподозрил что-то.

В Быкове он поднялся, кивнул спутникам и пошел к выходу. Они разгадали его маневр и вышли следом. На сердитой физиономии Мастера мелькнуло подобие одобрения.

Здесь они пересели на другую электричку, и Сергей Сергеич вновь не заметил ничего такого, что бы заставило насторожиться. Словом, жаловаться было грех, пока ситуация складывалась не так уж плохо. А что касается дачи, может, это к лучшему — то, что они убрались с такой малонадежной базы.

Когда они прикатили в город и у них впереди еще была масса времени, Сергей Сергеич подумал, что это тоже к лучшему. Он еще успеет сделать кое-что необходимое.

Он предложил заехать к себе, и они потянулись за ним, как нитка за иголкой. Вернее, они остались за углом, а к себе он попал один. Теперь в дом Мастера не заманишь и медом.

Сергей Сергеич открыл входную дверь и, стараясь не шуметь, прошел по коридору. У соседей были гости, и за их дверью стоял гул голосов.

В комнате он первым делом засунул руку за диван и достал пистолет, завернутый в старую трикотажную майку. Рукоятка старого ТТ еще тускло лоснилась от смазки. Сергей Сергеич протер рукоятку насухо и засунул пистолет во внутренний карман пиджака. Потом он извлек из глубины платяного шкафа черно-бурую лису и, выпустив из брюк рубаху, обмотал вокруг пояса. Мех приятно щекотал кожу.

Еще оставались тугие пачки новеньких двадцатипятирублевок. Он разложил их по карманам брюк и пиджака.

Он застегнулся на все пуговицы и окинул стены последним прощальным взглядом.

При его появлении Мастер и Семен умолкли. Оборвали разговор на полуслове. Вероятно, Мастер вербовал Семена напоследок. И кажется, не без результата — питомец прятал глаза, будто нашкодил. Зато сам Мастер встретил его открытым, наглым взглядом. Беззастенчиво провел глазами по карманам Сергея Сергеича и понимающе усмехнулся. Жаль, но до поры до времени приходилось терпеть этого негодяя.

— Закусим на дорожку, — сказал Мастер, — когда еще придется.

— Я знаю одно местечко. А, Сергей Сергеич? — засуетился Семен заискивающе.

Сергей Сергеич кивнул, соглашаясь.

Они зашли в соседний ресторан и просидели до его закрытия. Шутили, будто лучшие друзья. Даже Мастер и тот подобрел. Сергей Сергеич чувствовал, как их объединило общее волнение. Сам он и Семен почти не ели. Мастер уплел бифштекс и грубовато подшучивал над ними.

Говорил в основном Семен. Предстартовая лихорадка щекотала его кончиками холодных пальцев. Он был неестественно оживлен и строил из себя опытного завсегдатая ресторанов.

— Ну, — уговаривал он, — ну, выпьем хотя бы портвейна номер одиннадцать? Между прочим, классный портвейн. — И тыкал пальцем в меню.

Одновременно облюбовал сорокалетнюю блондинку и начал долго смотреть на нее, пуская облака табачного дыма. Блондинка приняла вызов и стала поглядывать из-под ресниц.

Потом Семен встал, лихо швырнул окурок в тарелку и пошел к блондинке. Блондинка поднялась с торжествующей усмешкой, и они присоединились к толпе танцующих.

— Зачем тебе этот сопляк? Ты с ним как пить засыпешься, — промолвил Мастер, отложив вилку.

— Да нет, он не так уж и прост. Он пойдет далеко, — возразил Сергей Сергеич.

Но тут же подумал, что Мастер намеренно их ссорит, и добавил, подыгрывая:

— Но в самом деле. С ним всегда приходится в оба.

Постепенно зал опустел. Ушли музыканты, и администратор в черном лоснящемся костюме выключил самую большую люстру.

— Пора, — сказал Мастер и внимательно посмотрел на Сергея Сергеича, славно проверял напоследок.

На улице стояла безмятежная тишина. Мерзкий влажный ветер, задувавший весь день напролет, исчез, и в небе сквозь грязные рваные облака проглянули слабые редкие звезды. На воздухе Сергеем Сергеичем овладела мелкая предательская дрожь. Он спрятал руки в карманы. Покосился на спутников. Но тем было не до него. Они были сосредоточенны, заняты каждый собой.

С полчаса шли пешком. Не сговариваясь, покурили в чахлом скверике. Скверик был затерт среди громадных зданий, и листья его возле фонарей казались коричневыми от пыли.

— Пора, — сказал опять Мастер и щелчком запустил свой окурок в темноту: красная точка прочертила половину траектории и погасла на лету.

Семен выбежал на середину улицы и начал ловить такси. Наконец один частник на «Победе» внял его жестам, притормозил, и после недолгих переговоров Семен помахал рукой.

В машине терпко шибало в нос бензином. «Победа» дребезжала, точно ящик с гайками. А частник неумолчно поносил инспекцию ОРУДа и администрацию бензоколонок. Сидя рядом с ним, Сергей Сергеич успокоился. Не то чтобы с ним стало все в порядке. Сегодня решалось то, к чему он готовился всю жизнь. Просто исчез этот захлестнувший разум страх, и теперь он был в себе уверен.

За спиной сидели притихшие союзники и враги. По их темным лицам проносились волны серого люминесцентного света.

Он остановил машину за три квартала до улицы Веснина и полез в карман.

— Бросьте, когда-нибудь сочтемся, — сказал владелец машины не совсем уверенно. Сергей Сергеич молча протянул два рубля.

— Ладно, пойдет на штраф, — сказал водитель и взял деньги.

Они подождали, пока частник завернет за угол, и быстро пошагали вперед. Возбуждение их организовало, заставило идти в ногу, и шаги четко зазвучали по вымершей улице.

Потом впереди вспыхнул луч машины. Она не спеша вывернула не то из ворот, не то из-за угла и поехала навстречу, толкая перед собой полосу желтого света.

Вся тройка, словно по команде, подалась поближе к стенке. Машина тихо катила, будто у нее отказывал мотор. Она проехала под фонарем, и Сергей Сергеич увидел, что это небольшой автобус с красной продольной полосой. Автобус двинулся и встал. Из дверцы один за другим сыпанули четыре человека, точно парашютисты в групповом прыжке, и загородили путь.

Тотчас неподалеку за спиной затарахтел еще один мотор, и вдоль тротуара лег луч света. Сергей Сергеич обернулся и обнаружил новую машину. Светлая «Волга» медленно тронулась с места, описывая дугу.

— Прошу спокойненько в машину, — произнес один из четверых.

— А что мы сделали такого? — задиристо сказал Семен.

Но Сергей Сергеич уже понял все: тот из четверых, который переминался с ноги на ногу рядом с говорившим, был Леон. И вместо отчаяния Сергей Сергеич, к своему удивлению, почувствовал усталость, мгновенно опустошившую его.

Он только посмотрел на Мастера. А тот, не вымолвив ни слова, направился к машине. Тогда Сергей Сергеич полез за ним в автобус.

— Минуточку, — сказал Леон, — одна формальность. Он пробежал пальцами по карманам Сергея Сергеича, будто пробовал клавиатуру, и вытащил пистолет.

— Прошу, — сказал Леон, кивнув головой на автобус.

Сергей Сергеич занес ногу на ступеньку и промахнулся. Позади запоздало заметался Семен. У питомца было слишком много силы, и ему казалось нелогичным сдаваться так же добровольно, не оказав сопротивления, соответственного случаю.

Наконец, тяжело дыша, Семен бухнулся прямо на скамью. Скамья задрожала, как натянутая струна. Затем в автобус влез Леон и еще двое. И сели напротив. В машине стало тихо, будто никто не дышал Только снаружи проникал приглушенный говор. Потом хлопнула дверца «Волги», и та прошумела мимо. Затем тронулся автобус. На этот раз его мотор работал ритмично.

Машина шла на большой скорости, но у Сергея Сергеича было такое ощущение, будто он плывет. Он почти не заметил, когда автобус встал.

Потом их повели через двор управления. Мастер все так же шагал впереди. Двор сменился коридором. Коридору не было конца, вероятно можно было припомнить целую жизнь, пока пройдешь его. Но Сергею Сергеичу не хотелось думать. Так было легче — не думать, идти себе, переставляя ноги, и ни на что не обращать внимания. Пусть себе мимо течет.

И только один раз его невольно выбило из этого защитного футляра, когда стоявший у стены милицейский офицер в чине майора вдруг козырнул Мастеру. А Мастер как-то привычно кивнул и сказал:

— Здравствуйте, здравствуйте!

Сергей Сергеич немного подивился этому, и это удивление погасло, как искра.

Затем он увидел Маркова. Марков стоял в глубине кабинета. Он почти не изменился с тех далеких пор. Только теперь он был в погонах подполковника.

Редкие брови Маркова полезли вверх, и он сказал Сергею Сергеичу:

— Мать честная! Шлепа, сколько лет, сколько зим! Михеев, это же Шлепа. Тот самый!

С последним он адресовался к Мастеру. А Мастер, в свою очередь, сказал.

— Вот как? Обыщите. У него кое-что при себе. Из того, что взято на Удальцова. И у Крыловых. Улики он решил носить при себе.

Глава XVII, и последняя

Очная ставка закончилась, и Сергея Сергеича увели. Судя по всему, Учитель объехал своего подопечного и здесь успел: обзавелся алиби, все кивал на какую-то продавщицу. Срок он получит немалый, но это по-прежнему жизнь — не «вышка», не высшая мера, не расстрел, который ждет его, Семена.

Семен сидел перед столом Михеева и жадно смотрел в окно. Серое небо казалось ему неимоверно прекрасным. Оно еще никогда не было таким, чтобы на него хотелось смотреть, не отрывая глаз. Он с трудом отвел глаза и не пожалел, потому что вокруг все было теперь удивительно. Его зрение, обостренное последними неделями жизни, цеплялось за простейшие мелочи, и каждая из них сейчас приобретала баснословную ценность, когда он живет, ест и дышит. Он будто никогда не видел таких чудесных карандашей, такой дивной бутылки с канцелярским клеем.

Семен взглянул на худощавую стенографистку и подумал, что это сказочная женщина. Он готов был встать на колени и молиться на нее, потому что это была последняя женщина, которую видели его глаза.

— Вот посмотрите, Володин. Может, вам будет интересно, — сказал Михеев.

— А-а? — сказал Семен, встрепенувшись.

— Может, вам будет интересно, — повторил Михеев и протянул пачку фотографий.

— Да, да, — алчно произнес Семен и схватил фотографии, будто Михеев мог передумать и взять их назад.

С фотографий смотрело знакомое лицо. Где-то он видел этого человека. Но это было неважно, главное, он держал бесподобные фотографии, потому что они были частицами жизни.

— Узнаете?

— Да! То есть нет!

— Это ваша жертва. Вчера принесли из театра. Здесь его лучшие роли, говорят. Большой был актер. И человек тоже. Жил, думал, работал, и вы все это разом оборвали. Как это несправедливо, как несправедливо, — повторил Михеев и покачал головой.

Семен неистово попробовал бумагу на ощупь — ах, какая это была бумага. Господи, горестно подумал, неужели надо лишаться жизни для того, чтобы понять, как бесценна она?

Эпилог

— А как же Маргасов? Какое он имел отношение к кражам? К убийству актера? — спросил один из авторов Михеева.

— Он здесь ни при чем, — сказал Михеев, копаясь в ворохе папок.

— Но орудия взлома? Орудия взлома были найдены именно у Маргасова? Те самые орудия, которыми… Это были другие? — настороженно произнес второй из авторов.

— Те самые, — буркнул Михеев из-за кучи бумаг.

Ему прямо-таки не нравилось то, что перед ним сидят два автора и вынуждают его расходовать драгоценное время таким несерьезным образом, на этот лишенный интереса и практической пользы разговор. И напрасно авторы пытались придать беседе оттенок непринужденности и интеллектуализма, — кислое выражение не сходило с широкого лица Михеева. Его невыразительное лицо отнюдь не соответствовало облику героя их романа, обладающего тонким умом аналитика.

Лейтенант Зубов, устроивший эту встречу, послал авторам из своего угла подбадривающий жест: ничего, мол, жмите.

— Если Маргасов непричастен к этим преступлениям, чем можно объяснить, ну, то, что инструменты очутились у него за батареей? — спросил первый из авторов.

— Подсунули.

Михеев даже поднял лицо и рассердился: как это авторы не додумались до такой простой вещи? Тогда второй из авторов, человек более осторожный, вкрадчиво сказал:

— Но почему он убежал?

— Он не убежал. Мы сами отпустили. Обязаны были отпустить.

На лице Михеева было написано: ну что еще? Но, видно, на лицах авторов было написано состояние умственной беспомощности, и Михеев вздохнул.

— Маргасов и Володин — старые знакомые, — начал он, словно на уроке, едва не по складам, — стараясь увести в сторону следствие, второй подсунул инструменты первому — словом, избитый прием. Затем его наставник звякнул Маркову по телефону. И Маргасов был взят. Но следствие показало, что тот не причастен. Инструменты отдельно — Маргасов отдельно. Нет причинной связи, как говорят юристы. Но отпустить его так — значит дать понять истинным преступникам, что ничего не вышло. Словом, возбудить их бдительность. Тогда пригласили Маргасова, говорим: так, мол, и так, если хотите помочь нам выявить тех, кто только что подсунул вам мокрое дело, пока не появляйтесь дома. Сделаем вид, будто вы убежали. И он согласился. Вот так!

Михеев был удовлетворен. Он считал свой долг перед навязавшимися гостями исполненным честно. Сложил руки на столе, приготовившись смотреть на их удаляющиеся спины. Если бы он знал, что это короткое оживление только подзадорит их.

— Значит, квартирные кражи и смерть актера — дело рук этого неразлучного дуэта? — спросил автор первый, как бы еще сомневаясь и тем самым стараясь хитро спровоцировать этого не очень-то щедрого на беседу Михеева.

— Их было трое. Веселов наводил. Кроме случая с Крыловым, — сдержанно поправил Михеев и опять ушел в свою броню.

— Веселов привлечен как соучастник. Его делом был поиск дичи. Охотились эти двое, — добавил Зубов.

— Но почему, как у них там говорится, на дело шел один? И дважды его заставали хозяева? — вмешался автор второй.

Михеев не очень-то спешил с ответом. Тогда опять раздался голос из угла.

— Серафим Петрович, разрешите? — спросил Зубов.

— Ну, ну, — буркнул Михеев.

— Вот это-то обстоятельство в конце концов и нас заставило считать, будто орудовал один. Послужило доводом против Маргасова. Ведь, судя по всему, Маргасов был одиноким, нелюдимым человеком, — сказал лейтенант. — Но как же все произошло? Так вот: помните притчу о паспорте Шлепы? Я рассказывал в самом начале? — Авторы кивнули. — Выходит, благородная рассеянность здесь ни при чем. Шлепа в прошлом, он же Сергей Сергеич в настоящем, караулил в подъездах, когда его напарник Семен хладнокровно обчищал квартиры. И с ним дважды повторилось то, что было и в случае с паспортом. Сергей Сергеич от страха терял над собой контроль, — сказал Зубов и откинулся на спинку стула.

— Но позвольте, — безжалостно произнес автор первый. — Он готовил масштабную операцию. Зачем ему понадобились предшествующие кражи? Этот размен на относительные мелочи?

Зубов оттолкнулся лопатками от спинки стула.

— Всеядность, несомненно, — сказал лейтенант, — жадность. Он собирался уйти на дно окончательно и нахапать перед этим сколько руки загребут. Он всю жизнь выжидал после того комического ареста. Прикидывался черт знает кем. И в порядке компенсации хотел унести побольше. Мне кажется, что рассуждал он именно подобным образом. И кстати, об этих кражах. И тут преступники оставили следы, по которым разрабатывались свои самостоятельные версии. Так что дело не только в одной тонкой ниточке: «Нина — водитель такси». Здесь речь идет о более широкой картине поисков.

Как видно, лейтенант Зубов был легкой добычей. Поэтому основной интерес двух авторов был сосредоточен в основном на Михееве. И они прилагали все усилия, стараясь его расшевелить.

— Мы знаем, — произнес автор второй быстро, — как вы оказались в роли Мастера. Мастер умер от инфаркта, и в комиссии по наследству было приложено единственное письмо, полученное им за последние годы. Есть ли у него кто из близких, этого никто не знал.

Михеев кивал головой, словно отбивал такт, а в глазах его за эти короткие секунды успела смениться гамма самых различных чувств. Вначале это было разочарование, потом он грозно посмотрел на Зубова.

— Но знаете, — подхватил автор первый эстафету, — не лучше ли, если в нашем романе это сделает кто-нибудь в несколько младшем чине. Все-таки начальник отдела… Это, конечно, случайность…

— Ну и что же, — вмешался Зубов, на этот раз пересаживаясь поближе, — ничего здесь случайного нет. Серафим Петрович знал повадки Мастера, как никто другой. Из письма было ясно, что адресат лично не встречал Мастера. Но уж слишком много баек ходило о его личности, и поэтому такую работу должен был взять на себя тот, кто изучил Мастера как свои пять пальцев. Кроме всего, Серафим Петрович недавно в Москве и местному преступному миру еще не очень известен.

Зубов закинул ногу на ногу, продолжая рассуждать. Авторы, затаившись, подстерегали Михеева, а тот молча переводил свой взгляд с Зубова на гостей, и взгляд его выражал крайнее неодобрение.

— Учтите, — продолжал Зубов, — поездка Серафима Петровича в Краснодар не была связана с делом о последних грабежах. Мы… то есть Серафим Петрович, разумеется, не знал, что разыскиваемая шайка и авторы письма одни и те же лица. Словом, это выглядело так. Мастер в последние годы отошел от своей профессии. Что уж там было, разочарование или другое влияние…

Здесь авторы понимающе переглянулись и разом посмотрели на Михеева.

— …Во всяком случае, связи Мастера с преступным миром прервались, — говорил лейтенант. — Но вот после его довольно мирной смерти на свет белый появилось письмо. Из письма можно было понять, что затевается некое преступление. И вдобавок очень серьезное, если приглашается к участию такой опытный и искусный грабитель, как Мастер. И важно было его предупредить, это преступление, и выявить шайку.

Михеев возмущенно зашуршал бумагой, застучал карандашом, задвигал стулом. И только достаточная мера деликатности еще удерживала его от более активных действий. Но эти трое были увлечены ходом рассуждений, и его протесты пропали даром.

— Значит, и вы были с самого начала участником этой операции? — в один голос удивились авторы и обменялись многозначительными взглядами.

— В том-то и дело, нет, — сказал Зубов. — Видите ли, преступники были очень осторожны, и на станции Голутвин Серафиму Петровичу пришлось отослать краснодарского сотрудника, сидевшего в том же вагоне. Поэтому связь была потеряна. Я, в свою очередь, отправился на дачу, не поставив, к сожалению, в известность начальство, — при этих словах Михеев странно хмыкнул, — но в общем все кончилось благополучно. Хотя я, поднявшись тайком на мансарду, был прямо-таки ошарашен, когда услышал голос своего начальника, и почувствовал в ладони записку. Потом еще успел выскочить на лестницу. До того все было неожиданно.

Зубов был очень доволен тем, что стал героем романа.

— Значит, именно об этом собираетесь писать? — спросил Михеев.

Почти готовая рукопись романа лежала на коленях у одного из авторов, но у них еще не хватало решимости представить ее Михееву на суд.

— У вас, Серафим Петрович, пропадает талант. Вы создали образ злого угрюмого Мастера. Это актерская работа, — сказал автор первый, стараясь смягчить твердое сердце Михеева.

— Впрочем, Серафим Петрович и есть мастер своего дела, — сказал автор второй, уже откровенно срываясь на лесть.

Его соавтор потупил глаза. Зубов весело взглянул на Михеева. Подполковник произнес:

— М-да, — и забарабанил пальцами по столу, стараясь сохранить на своем лице бесстрастное выражение.

Но автор второй готов был поклясться, что в зрачках у Михеева мелькнула тень. Нечто похожее на чувство удовлетворения.

— Какой уж там актер, какой там мастер! И при чем все это? Каким еще можно общаться с убийцами! Конечно, угрюмым, — возразил Михеев. — Вот сойти за веселого я бы не сумел. Нет во мне этого самого таланта.

Обрадованный тем, что Михеев немного сдвинулся с места, второй автор пошел ва-банк. Он прищурился и, набиваясь на интимность, сказал:

— И потом во всем этом, вероятно, есть другая сторона. Так сказать, подсознательная. Вы и Мастер — два человека, которых тесно сплела дружба.

Автор первый и Зубов с тревогой ждали, как он выпутается из клубка, который сам заплел.

— И вроде бы именно вы и только вы должны были поставить за него последнюю точку. Вернее, за него и за вас в этой совместной истории, у вас не было такого ощущения? — закончил автор второй тоном человека, перед которым забелел выход из катакомб.

И все трое сразу же уставились на Михеева. Подполковник поднял брови, его застигли врасплох.

— Понимаете, это как бы наша литературная версия, — пояснил автор первый.

— Литературная? — переспросил Михеев, стараясь выиграть время.

— Ну, да. Житейская версия.

Михеев пожал плечами.

— Может быть… Впрочем, не знаю, — сказал он. — В литературе я не силен. Это уж вам там скажут. Редактор и прочие.

Михеев встал, давая понять, что его терпение иссякло. Следом поднялись авторы и Зубов. Застыли торжественно.

— Весьма вам благодарен, — произнес автор второй.

— Пожалуйста. Не стоит, — ответил Михеев официально Его взгляд неожиданно что-то нашел любопытное, и глаза блеснули. Авторы посмотрели туда же и увидели часы «Омега» на руке у Зубова. Рукав модного пиджака был короток, и часы открыто сияли золотым корпусом. Зубов слегка поежился, безуспешно пробуя втянуть кисть с часами в рукав.

— Зубов, вы, стало быть, над ними взяли шефство? И как я понимаю, все эти сведения они получили от вас? — спросил Михеев повеселевшим голосом.

— Почему же все? — невнятно пробормотал Зубов, начиная медленно краснеть, будто постепенно пропитываясь малиновой краской.

— Разве не все? Тогда жаль. Это очень интересная история, — сказал Михеев. Среди авторов началось неописуемое волнение.

— Что за история? — осведомился один из них, и они оба навострили уши.

Михеев приглашающим жестом указал на Зубова.

— Попросите хорошенько, и он расскажет. Это его биографическая тайна.

Зубов как-то задумчиво посмотрел на Михеева, малиновый цвет начал таять на его лице, и оно вернуло себе обычный оттенок.

— Биографическая? — сказал Зубов. — Ничего себе биографическая: едва не вылетел с работы.

Михеев развел руками. И потом взялся за телефон. Когда он поднял телефонную трубку, знаменитый «наган» загудел, как трансформаторная будка.

— Прошу ко мне, — сказал Зубов и первым вышел из кабинета.

В коридоре Зубов сказал:

— Старик не переносит вашу братию. Мол, не знают ни черта, а сочиняют с три короба и носятся с этим. Тут появлялся один журналист, три дня ходил как на работу. Потом в своей газете нагородил такое, что старик схватился за голову. Говорит: «Люди подумают, что это я наплел ему».

— Леонид Михайлович, а что имел в виду Михеев? — напомнил автор второй, даже забегая перед идущим впереди Зубовым.

— Комичная, но страшно глупая история с моими часами. За нее, за самовольный поход на дачу, наложили строгий выговор, а могло быть и похуже. Как-никак почти служебное преступление. Впрочем, об этом потом.

— Простите за неквалифицированный вопрос. Почему их не взяли там же? На даче? — спросил автор второй, румяный от азарта.

— А улики? — сказал лейтенант, придерживая шаг. — Приходилось следить за этой шайкой, контролируя каждый шаг. А потом нам помог сам Сергей Сергеич. Он догадался, кто я, а Михеев подогрел его опасения. Поэтому тот решил после дела домой не возвращаться и забрал все с собой. Ну, об этом уже не трудно было догадаться, зачем он забежал к себе перед самой операцией.

— Но как вы сразу догадались, что это именно они? Те самые? — сказал автор первый, хватая Зубова за локоть.

— Не забывайте, — сказал лейтенант, — не забывайте: Володин все время оставался на подозрении. Вдобавок на даче он был в кожаной куртке, взятой на улице Удальцова. Конечно, в куртке я не был уверен. Мало ли совпадений! Но вот Сергея Сергеича я сразу узнал. По описанию старшины. Эта поднятая бровь и нервное подергивание века. Он подбросил снятые Семеном с одного человека часы, но об этом после. Словом, если он вернул часы, значит, у него были веские основания не привлекать к себе излишнее внимание милиции. Тут уже было подумать над чем.

По коридору шел навстречу мужчина в форме офицера милиции. Так как все остальные вокруг были тут в штатском, авторы его узнали. Это был, конечно, заместитель Марков.

— Леонид Михайлович, — произнес он энергично, — зайдите с делом Маргасова.

И четко пошагал дальше, подтянутый и бодрый. Зубов привел гостей в кабинет.

— Я скоро вернусь. Сплавлю Маркичу бумаги — и свободен… В дверях он задержался и спросил.

— Случайно вам не известно, скоро ли «Дом Семеновых» выйдет на экран?

Авторы переглянулись: в «Доме Семеновых» снималась знакомая им актриса.

— Придется еще поработать, — сказал автор первый и похлопал по рукописи, когда они остались вдвоем.

— М-да, — согласился автор второй.

За дверью послышались грузные шаги. Дверь приоткрылась, и появился Михеев. Он взглянул на них с каким-то подозрением и сказал:

— У вас, как видно, нелегкая работа. Дело в том, что я когда-то учился на инженера-полиграфиста. На инженера, — подчеркнул он, остановился в дверях и добавил: — Толковый парень этот Зубов. Вообще-то он подоспел вовремя. Крепко я засел тогда на даче. Связи нет. Хоть кричи в окно прохожим.

Он кашлянул неловко, не зная, что еще сказать.

— Что ж, заходите еще. Буду рад, — произнес он несколько неуверенно и было закрыл дверь за собой.

— Минуточку, Серафим Петрович! — крикнул автор первый. Голова Михеева появилась вновь. Михеев смотрел обеспокоенно.

— Послушайте, уж как-то принято описывать счастливый конец, — сказал автор первый. — Что можно написать о Нине в этаком разрезе?

Автор второй закивал энергично, оказывая поддержку.

— Ну напишите, мол, деньги вернули родителю. Все почти, — сказал Михеев растерянно и добавил: — Придумайте что-нибудь. Сдала экзамены. И может, кто знает, вышла замуж.

Он посмотрел вопросительно на одного автора, потом на второго и очень осторожно затворил дверь. Потом за дверью было тихо: очевидно, Михеев отошел на цыпочках.

Кир. БУЛЫЧЕВ

КОГДА ВЫМЕРЛИ ДИНОЗАВРЫ

В этом доме был современный лифт с голубыми самозакрывающимися дверями. Между створками была щель, настолько широкая, что можно было увидеть освещенную белую стену кабины и современный плафон год потолком. Но влезть в щель было нельзя. Не только Полякову, но даже и мне, хоть я в два раза тоньше.

— Какой этаж? — спросил Поляков.

— Десятый, Николай Николаич, — сказал я.

— А другой лифт есть?

— Нет другого. Может, я поднимусь, а вы постепенно ко мне присоединитесь?

— Как так постепенно? — спросил Ник-Ник. — Тебе одному нельзя. Он с тобой и разговаривать не будет.

Ник-Ник тяжело вздохнул и почему-то расстегнул пиджак. Я бы отлично управился и без своего шефа, но когда из лаборатории принесли глянцевые, тринадцать на восемнадцать, отпечатки, то принесли их не мне, а прямо к нему в кабинет, он меня тут же вызвал, и я впервые увидел их живописно разбросанными по столу Ник-Ника.

— Ты заказывал лаборатории печатать? — спросил он.

— Я.

— А что на них, знаешь?

— Нет. Мне Грисман пленки прислал, я думал, может, что срочное, вот и отдал. Ведь по нашему отделу.

Я старался краем глаза разглядеть, что там Грисман наснимал такого, что лаборант притащил прямо к Ник-Нику в кабинет. Может, запечатлел местных девчат на память и сейчас произойдет неприятный для меня разговор?

— Где письмо? — спросил Ник-Ник.

— Какое письмо?

— С пленками письмо от Грисмана было?

— Не было никакого письма, Николай Николаич, — ответил я.

— Что же это такое? Присылает фотокорреспондент пленки, и к ним ни письма, ничего? Может, он и не хотел, чтобы их проявляли? Может, он хотел, чтобы их прямо в таком виде в музей отдали? Он где?

— Вы же знаете, на Саянах, в Парыкских болотах, там скелеты ящеров нашли. Сами же ему командировку подписывали.

— Что он ДОЛЖЕН быть в Парыке, это я знаю, а вот где он в самом деле, не знаю.

Поляков сгреб фотографии в кучу.

Я воспользовался передышкой, чтобы убийственно посмотреть на лаборанта Леву. Чего-чего, а такого предательства я от него не ожидал. У Левы были обалдевшие глаза, и он, по-моему, даже не понял, что я смотрю на него убийственно. Из-под широкой ладони редактора выглядывали уголки фотографий, и по уголкам ни о чем догадаться было нельзя.

— Пленки где? — спросил Поляков у Левы.

— В лаборатории остались.

— Быстро принеси, одна нога здесь, другая там. Как ты мог их оставить?

Дело серьезное, понял я.

Поляков постучал ладонью по отпечаткам, потом поправил массивные очки.

— Так, — сказал он ехидно, — когда вымерли динозавры?

— Что?

— Когда, спрашиваю, динозавры вымерли? Давно? Отвечай, ты же отдел науки.

— В верхнем меловом периоде, — сказал я.

— Вот-вот, и я так думаю, — сказал Ник-Ник. — А вот твой Грисман так не думает. Что же теперь делать?

— Знаете что, объясните мне, пожалуйста, — сказал я. — Ведь поймите мое положение…

— А я разве не рассказал? Я-то думал, что вы это на пару с Грисманом придумали, меня, старика, разыграть хотели.

Поляков провел ладонью по столу, и фотографии, прижатые к его поверхности, подъехали ко мне.

— Ты садись, — сказал мне редактор, — в ногах правды нет.

Я правильно сделал, что послушался Ник-Ника и сел раньше, чем взглянул на фотографии. Потому что фотографии были хорошие, качественные, некоторые на контражуре, с достаточной глубиной. Хоть тут же, без ретуши, ставь в номер. Но в номер их поставить было нельзя. Ни один уважающий себя редактор не сделал бы этого. На фотографиях были изображены динозавры. Динозавры в болоте, динозавры на фоне далеких гор, динозавры, лежащие на берегу. Самые обычные громадные длинношеие динозавры из учебника палеонтологии или из популярного труда «Прошлое Земли».

Я перебирал отпечатки, раскидывал их веером, как колоду карт, даже переворачивал на другую сторону в тщетной надежде увидеть объяснительные подписи на обороте.

— Трюк? — донесся до меня издалека голос Полякова. В голосе звучало искреннее сочувствие. Видно, мое изумление было достаточно очевидным.

— Что трюк? — спросил я. — Это? Это не трюк. Ведь чтобы снять динозавра, надо иметь динозавра. Хотя бы искусственного, чучело, муляж. А откуда у него в лесу, в болоте, динозавры?

— Вот и я думаю, — сказал Поляков.

В дверь ворвался Лева, неся, как ядовитую змею за хвост, развевающуюся пленку.

— Она, — сказал он, — цела и невредима, а то вы сказали, и я заволновался.

За Левой в кабинет вошли Куликов и Галя, наша секретарша. Они встали за моей спиной, и ясно было, что не уйдут, пока тайна не разрешится.

— Ты на меня не того, — шепнул мне Лева, — я не мог, такое дело.

— Ладно, потом поговорим, — сказал я, не в силах оторвать глаз от блестящих глянцевых шей динозавров.

— Ты что ж, думаешь, — продолжал между тем Поляков, не глядя на нас. — Ты думаешь, я сейчас вот так и скажу: в номер. Нет, я этого не скажу.

Поляков аккуратно смотал пленку и, оторвав листок перекидного календаря, завернул ее в бумагу. Потом положил во внутренний карман пиджака.

— Николай Николаич, — сказал я. — Голову даю на отсечение, это настоящие снимки. Посмотрите на задний план, и дымка и все тут…

— Что советуешь? — спросил Поляков. И сам ответил: — Нужен специалист.

В кабинет между тем вошло еще человек пять из редакции. Сенсации быстро распространяются в журналистском мире.

— Кошкину позвонить надо, — сказал Сергеев из отдела литературы.

— Только не Кошкину, — ответил я, — Кошкин у Еремина в экспедиции ведал кадрами и хозяйством, а потом брошюру написал. А сам ничего не знает. Лучше самому Еремину. Хотя его сейчас нет в городе. У меня есть домашний телефон Ганковского. Если он здоров, это самый подходящий человек.

— Звони, — сказал Ник-Ник, пододвигая ко мне телефон.

Фотографии Грисмана летали по комнате из рук в руки, и кабинет был наполнен шепотом и шуршанием.

Доцент Ганковский согласился принять нас. Он любезно сообщил свой адрес и предупредил, что лифт может быть испорчен. И вот мы стоим в подъезде дома, где живут ученые из нашего университетами Поляков расстегнул пиджак, чтобы легче было дышать, когда будет подниматься на десятый этаж.

Мы поднимались быстро.

К десятому этажу сердце мое уже так затолкало легкие, что нечем было дышать. А Поляков шагал и шагал, будто забыл, что в нем сто три килограмма и у него гипертония.

Доцент сам открыл дверь. Видно, ему не было чуждо любопытство.

— Ну что ж, — сказал он, посадив нас в настоящие академические черные кожаные кресла. Доцент был сух, опален ветрами пустынь и гор. Стены кабинета были заставлены стеллажами, а в промежутках между ними висели таблицы, изображающие белемниты в натуральную величину. На столе под коренным зубом мамонта лежали стопкой исписанные быстрым почерком листы.

— Мы бы вас не беспокоили, товарищ Ганковский, — сказал Ник-Ник. — Мы понимаем вашу загруженность, мы и сами загружены. Ответьте нам, когда вымерли динозавры?

— В конце мелового периода, другими словами, очень давно, — сказал доцент, и я подумал, что ему раз сто в жизни приходилось отвечать на этот вопрос.

— А сейчас динозавры есть? — спросил Ник-Ник.

Доцент посмотрел на Полякова укоризненно. Он ведь не знал, что у меня в конверте.

— К сожалению, это исключено, — сказал доцент. — Хотя наука от этого много потеряла.

— Еще не все потеряно, — сказал Поляков. — А вот еще один вопрос: почему вы, товарищ Ганковский, так уверены, что динозавры вымерли?

Доцент был человеком терпеливым. Хоть он и усомнился, что Ник-Нику можно доверить отдел в журнале, он виду почти не подал.

— Разрешите, я тогда не ограничусь простым ответом «да» или «нет». Во избежание дальнейших вопросов я в двух словах поведаю вам, кто такие динозавры и почему я так уверен, что они вымерли. Вы курите? А вы, молодой человек? Тогда курите, не стесняйтесь. Да, значит, динозавры. Английский ученый Ричард Оуэн в прошлом веке восстановил облик одного из этих ископаемых чудовищ и дал ему название динозавр, что значит «чудовищный ящер». Динозавры были очень многообразны. Среди них встречались и хищники, вооруженные громадными зубами, были и живые танки, закованные в тяжелый панцирь. Были среди динозавров и крупнейшие обитатели земной суши. Бронтозавры, брахиозавры, диплодоки превышали в длину двадцать метров. Весь меловой период был эрой господства динозавров, До сих пор мы не можем с уверенностью сказать, сколько видов динозавров существовало тогда на земле. Почти каждый год ученые открывают новых и новых ящеров — плавающих, летающих, прыгающих… Я, надеюсь, рассказываю достаточно популярно?

В любом другом случае, я уверен, Поляков бы смертельно обиделся, услышав такой вопрос, но сейчас он в отличие от доцента видел юмор во всей этой ситуации. Ведь он мог просто показать фотографии, и дело с концом. Но он оттягивал этот торжественный момент.

— Продолжайте, мы с интересом внимаем, — сказал он.

— Итак, меловой период — эра господства динозавров. Меловой период делится на две части: нижний мел и верхний мел. Так вот верхний мел — важный момент в истории Земли. Именно тогда, шестьдесят миллионов лет назад, динозавры неожиданно вымирают.

— Как так неожиданно? — «заинтересовался» вдруг Ник-Ник.

— Я не преувеличиваю. С точки зрения истории Земли промежуток времени, в который полностью исчезли динозавры, очень невелик. Так что мы можем считать их гибель неожиданной. Все многообразие видов и форм этих хозяев нашей планеты исчезло, уступив место млекопитающим — мелким слабым существам, которые в те времена и не могли мечтать о конкуренции с динозаврами.

— И в чем причина? — спросил Поляков.

— Ага, — торжествующе произнес доцент, — думаете, что вы — единственный, кому это показалось странным? Нет. Это загадка, над которой уже десятки лет бьются ученые всего мира. Почему вымерли динозавры? Есть теория — я, правда, не сторонник ее, — что динозавры погибли в результате космической катастрофы, происшедшей в конце мелового периода. Например, Солнце проходит сквозь облако космической пыли. Уровень радиации на Земле резко повышается, w не приспособленные к таким резким изменениям условий существования динозавры погибают.

— А млекопитающие?

— Они теплокровны и поэтому более независимы от окружающей природы.

— А змеи, лягушки? Насекомые?

Мне казалось, что Ник-Ник задает чересчур уж много вопросов, но прерывать разговор не стал. В конце концов и мне не вредно узнать, почему вымерли динозавры.

— Космическая теория многого не объясняет. Есть другая теория. Она связана с изменением климата на Земле к концу мелового периода, с тем, что уменьшилось количество влаги, стали пересыхать болота и реки, поредели леса. Но ведь не все динозавры жили в болотах. Были среди них и летающие и такие, что могли отлично существовать в сухой местности. Миллионы лет до этого динозавры отлично приспосабливались к изменениям климата — иначе бы им не завоевать всю Землю. А тут вдруг им надоедает приспосабливаться, и они поднимают вверх свои лапки и говорят: «Хватит, мы уж лучше вымрем, чем терпеть и изменяться». Кстати, недавно установлено, что на этом климатическом рубеже появляются новые формы динозавров, отлично приспособленных для сухого климата. Поэтому и для такой теории, на мой взгляд, нет оснований.

— Так и не разгадано?

— Погодите, я еще не окончил. — Доцент вошел в роль лектора и забыл, что перед ним журналисты, а не его студенты.

— Вы, наверно, слышали, что время от времени находят кладбища динозавров чаще всего в тех местах, где раньше были озера, куда реки сносили трупы умерших или погибших ящеров. Находят также, что, казалось бы, более удивительно, громадные кладбища яиц, где их сотни тысяч. Что вы на это скажете?

— М-да, — сказал Поляков.

— Сотни тысяч, — повторил Ганковский и постучал указательным пальцем по коренному зубу мамонта. — И все яйца отложены приблизительно в одно время. Это говорит о том, что в какой-то исторический момент из яиц динозавров перестали выводиться динозаврята. Почему?

— Может, радиация, как вы говорили? — вмешался я.

— Допускаю, — сказал Ганковский, — хотя не верю. Наши же французские коллеги полагают, что причина тому-семь резких, хотя и кратковременных, похолоданий. Похолодания не смогли повлиять на взрослых особей, но уничтожили более нежных зародышей. Если это так, то представляете себе трагическую картину? Еще живы последние старики динозавры, они еще плещутся в пересыхающих болотах, но на смену им уже не придут представители их рода. И теплокровные зверьки, такие мелкие, что динозавры и не подозревают об их существовании, перенимут у них эстафету жизни на Земле.

— Картина, — сказал вполне искренне Поляков.

— Кстати, вы не слышали, что у нас на Саянах найдено громадное кладбище динозавров? В этом году там будет работать разведочная группа.

— В Парыке? — спросил Поляков.

— Там-там.

— Наш корреспондент прислал оттуда фотографии, — сказал Ник-Ник. — Мы потому к вам и пришли.

— Ах да, — сказал доцент. — Я совсем и забыл. Ну и что он сфотографировал?

— Василий Семеныч, покажи товарищу Ганковскому, — сказал Поляков торжественно.

Я протянул доценту конверт.

Доцент вытянул пачку блестящих отпечатков из конверта, надел пенсне и принялся разглядывать верхний снимок. Не говоря ни слова, отложил его, поглядел следующий. Мы с Ник-Ником замерли, не смея дышать.

— Диплодокус, — сказал, наконец, тихо, задумчиво и как-то робко доцент, и пальцы его нежно коснулись поверхности снимка. — Длина до двадцати пяти — двадцати семи метров. Верхний мел.

Отложив последнюю фотографию, Ганкозский взглянул на нас сквозь пенсне и спросил:

— Необходимо мое просвещенное мнение?

— Да-да, — сказал Поляков, — вы понимаете…

— Очень хорошо, я бы сказал, крайне хорошо и убедительно выполнено. Это метод блуждающей маски?

— Это настоящие фотографии, — сказал я. — Сняты на Саянах нашим фотокорреспондентом Грисманом.

— Так наша группа еще не приехала туда.

— Он там один. И снял.

— Как так снял? — Доцент начал что-то понимать. — Подделка? — спросил он.

— Не думаю, — вздохнул Поляков.

— У Грисмана начисто отсутствует чувство юмора, — сказал я. — От него даже жена ушла.

Мой аргумент произвел на доцента впечатление.

— Жена, говорите, — сказал он. — А фотографии очень убедительны. Я на своем веку видел миллионы отпечатков, и весь мой опыт говорит, что это не подделка, не мистификация.

Доцент отложил фотографии и встал.

— У меня и пленки с собой, — сказал Поляков и тоже грузно поднялся из кресла.

— Какие приняты меры? — спросил Ганковский.

— Мы приехали к вам, — сказал Поляков.

— И все?

— Как только вы выскажетесь, мы примем меры, — сказал Ник-Ник.

— Можете воспользоваться моим телефоном, — сказал доцент.

…И Поляков воспользовался. Он не слезал с телефона в течение часа. Он связался с Парыком, он добился того, чтобы Грисмана, мирно отдыхающего в гостинице, вытащили из постели и привели к телефону, он истратил кучу денег на этот телефонный звонок. И своего добился.

Доцент нервно ходил по кабинету и время от времени снова принимался рассматривать фотографии.

— Невероятно, — бормотал он, доставая с полок толстые фолианты с изображениями чудовищных скелетов и сверяя относительные размеры шей и ног чудовищ.

— Есть Грисман, — сказал тут Поляков. — Это ты, Миша? — кричал он в трубку. — Поляков говорит. Ты мне скажи — снимки твои не лила? Нет, говоришь? Сам видел? Сам? Повтори! Так. Ты знаешь, что ты диплодокуса нашел? Живого. Далеко они отсюда? То-то я и говорю: диплодокуса, ди-пло-дока. Раньше не слыхал? Учиться надо! Так ты повтори: видел своими глазами?

Поляков повернулся к нам и сказал:

— Видел. Не врет.

Он повернулся к трубке и сказал:

— Что? Нет, это не тебе, я тут товарищам из университета говорил. Так вот, далеко они от города живут? Ага. Километров сто, говоришь? А дорога туда есть? Сколько без дороги? Пятнадцать? Теперь слушай. Сейчас этим делом займутся ученые. Так что тебе там на месте помогут. С транспортом, с загонщиками… Понял?

— Пусть ничего не предпринимает. Завтра туда вылетим я и другие ученые, — вмешался Ганковский.

— Все ясно. Так ничего особенного не предпринимай. Без авантюр. Увидишь, наблюдай. Сам, говоришь? Ни в коем случае. А так как знаешь. Чтоб камеры из рук не выпускать. Каждый кадр на вес золота. Все. Жди дальнейших указаний.

Поляков передал трубку взволнованному доценту, а сам, переводя дух, уселся рядом со мной и прошептал:

— Ты видел, как я ему не то чтобы запретил организовать охоту, а так для порядка. Если наш человек первого диплодокуса поймает… Если Грисман сам обеспечит — готова сенсация в лучшем смысле этого слова. А с доцентом туда ты сам полетишь.

— Они отправят Грисмана к болотам сегодня же. У них вертолет есть, — сказал доцент, повесив трубку. — Невероятно. Ведь всего сто километров от районного центра, и охотники там бывали. И геологи. И хоть бы кто сообщил.

— Так как же все динозавры вымерли, а эти диплодокусы остались? — спросил не без коварства Поляков.

— Не знаю, не беру на себя смелости ответить, — сказал доцент, снова снимая телефонную трубку. Он принялся звонить на кафедру.

— Может, они закапываются на зиму? Ведь морозы там.

— Чепуха, — ответил доцент, не переставая разговаривать с каким-то Алаевым.

На следующий день мы не улетели на Саяны. Была нелетная погода. Как нарочно. До этого две недели была летная. А как срочно лететь, так нелетная. Мы полдня провели на аэродроме, надеясь на метеорологов, но те ничего сделать с погодой не смогли.

Время от времени репродуктор в зале ожидания неожиданно прокашливался и звал пассажиров лететь в Тюмень, Красноярск или Читу. В Парык он никого не звал. Журналисты и кандидаты наук быстро привыкли друг к другу и к залу ожидания, отгородили креслами самый уютный угол и время от времени уходили небольшими группами в буфет.

Нет ничего удивительного в том, что восемьдесят процентов разговоров в нашем углу касались динозавров и подобных им таинственных причуд природы.

— Я недавно читал, товарищи, — сказал кто-то, — что в Африку отправилась экспедиция за чудовищем, которое обитает неподалеку от озера Виктория. Местные жители его боятся.

— Не исключено, — поддержал рассказчика один из кандидатов наук. — В конце концов мы не все знаем о нашей старушке Земле. Существует масса неисследованных областей, куда и не ступала нога человека. Почему бы не подтвердиться хотя бы части сведений о морских змеях, озерных змеях и так далее.

— Но, говорят, лабынкырское чудо оказалось мифом?

— Ну, на Лабынкыре чудовищу прокормиться нечем. И на Лох-Нессе тоже. Хотя океаны могут скрывать в себе…

— Но ведь Парык-то не океан, — прозвучал чей-то трезвый голос.

Я оставил спорящих и отошел к телефону, чтобы позвонить Ник-Нику. Новостей от Грисмана не было.

Вернулся в редакцию я под вечер, когда стало ясно, что улететь раньше завтрашнего утра не придется. Поляков стоял с телефонной трубкой в руке и молчал. Зато все вокруг говорили не переставая. У Полякова одно ухо было малиновым от неоднократно прижимаемой к нему телефонной трубки, он осунулся, но вид его был победоносен. Я понял, что случилось нечто важное.

— Сейчас говорил с Грисманом, — сказал он.

— Он вернулся?

— Почти. Они поймали ящера.

— Живьем?

— Живьем. Сейчас заказываю спецплатформу.

— А кормить его чем?

— Ученые сообразят. Так что отлет отменяется. Потом полетишь. Сам понимаешь.

И Поляков набрал номер телефона Ганковского, чтобы сообщить ему о первом подвиге Грисмана.

Все мы очень беспокоились, как диплодок перенесет столь длительное путешествие, как его доставят к железной дороге, как… как… как… Наш карикатурист уже подготовил к номеру карикатуру — поезд из одних платформ, и с последней свешивается на рельсы хвост чудовищного динозавра.

А утром, когда я, невыспавшийся и загнанный непрерывными звонками, совещаниями и поездками, вошел в редакцию, меня поразила тишина и пустота в коридоре.

Я посмотрел на часы. Девять. Вроде все должны быть на местах, вернее, должны метаться по коридорам и обсуждать нашу сенсацию. Но никто не метался. Я заглянул в кабинет к Ник Нику. Кабинет был подозрительно пуст. Брошенная второпях телефонная трубка тихо раскачивалась у самого пола. Я положил ее на рычаг. Телефон немедленно зазвенел.

— Какие новости от Грисмана? — спросил незнакомый голос.

— Не знаю, — сказал я. — Позвоните через полчаса.

Тяжелое предчувствие тревожило меня. Я вышел в коридор и прислушался. Со стороны зала, где обычно проводятся собрания, вечера и шахматные турниры, раздался взрыв голосов. Снова все смолкло.

Я побежал туда.

Там были все члены редакции и половина сотрудников университета. Я заглянул через головы стоявших в дверях.

На сцене стоял Поляков. Рядом с ним Грисман, обросший свежей, недельной давности бородкой. Между ними стоял стул. На стуле находилось нечто вроде громадной, метра в полтора, стеклянной банки, видимо взятой в какой-то химической лаборатории. В банке сидел, свернувшись кольцом, динозавр. Самый настоящий динозавр, сантиметров тридцать в длину.

— …И, несмотря на некоторое разочарование, которое испытали вы, товарищи, — заканчивал свою речь Поляков, — наука сегодня может сказать, что она сделала шаг вперед. Динозавры не окончательно вымерли. В болоте Парык сохранился и приспособился один из видов ископаемых чудовищ. Правда, он сильно измельчал за последующие геологические эпохи.

— А я-то сначала подумал, что такая ящерица уже науке известна, — сказал тут Грисман. — На всякий случай пленку послал. А тут мне Николай Николаич звонит и говорит: проследи и, если что, поймай. Ну и поймал, тем более мне помогли транспортом и посудой.

Он показал на стеклянный сосуд.

— И прилетел на самолете. А про спецплатформу я так и не понял. Зачем она?

О'ГЕНРИ

ИСТОРИЯ ПРОБКОВОЙ НОГИ

Рисунок Г. КОВАНОВА

— Мадам, — сказал одноногий мужчина, обращаясь к пожилой женщине, своей соседке по вагону, — мадам, как видите, я одноногий. Несколько лет назад у меня была пробковая нога, которая служила мне не хуже, а в некоторых отношениях даже лучше моей опочившей конечности. Я потерял свою ногу, когда скитался с бродячим цирком, и директор, человек большой доброты, дал мне пробковую ногу своего покойного зятя. Она была мне капельку длинновата, но в любом другом отношении лучшей и не пожелать. Она выглядела совсем как человеческая, но имела одно преимущество: тщательно разработанную систему пружин, которые заводились и приводили ногу в движение. Когда я торопился, я заводил свою ногу и мог пропрыгать на ней без остановки восемь миль с четвертью.

Ну вот, так я и жил, присматривая за нашим зверинцем, и особенно внимательно следил за самым ценным экспонатом — твоматвитчем. Вполне возможно, что вы никогда не слыхали о твоматвитче, наш был единственным экземпляром, когда-либо попавшим в Америку. Его родина — остров Норфолк, и он ест только шишки норфолкских сосен, которые нам влетали в копеечку: мы должны были импортировать их. Твоматвитч похож на зайца и бегает как заяц, но шкура у него крысиная, а хвост совсем как у белки.

И вот однажды вечером, когда я кормил его, как обычно, с рук, солома около его клетки загорелась, и испуганное животное, вырвавшись из моих рук, побежало к выходу. Я никак не ожидал такой штуки: твоматвитч был совсем ручным и никогда не пытался убежать.

К счастью, моя нога была заведена, и я запрыгал за ним. Я отпустил тормоз и мчался вперед на полной скорости. Но и твоматвитч был прекрасным бегуном, а совершенно плоские прерии как нельзя лучше подходили для гонок. Примерно через пять миль он опережал меня ровно на двадцать ярдов. Ни я, ни он не могли бежать быстрее. Наконец я увидел, что животное выбивается из сил. Расстояние между нами очень медленно сократилось сначала до пятнадцати ярдов, потом до десяти. Твоматвитч попытался уйти скачками, но этим он выиграл только несколько ярдов, которые я наверстал очень скоро. Тогда он пришел в отчаяние, и как только я приблизился к нему на пять футов, он нырнул в нору койота, оставив меня в грустном одиночестве. Ни людей, ни жилья поблизости. Ночь была теплая, и я решил передохнуть, пока люди, побежавшие за мной, разыщут меня. Я завел свою ногу на случай, если она мне понадобится, отстегнул ее и заткнул ею нору, чтобы твоматвитч не смог выбраться. Затем я отыскал уютное местечко и прилег отдохнуть, совершенно растрясенный долгой погоней.

Через полчаса я услышал шум: твоматвитч скреб мою ногу.

Когда я подполз к норе, нога каким-то образом распрямилась (для этой цели у нее была пружина, и зверек, наверное, коснулся ее) и убежала вместе с твоматвитчем. Так как нога была свободна от моего тела, она увеличивала скорость с каждым прыжком и мчалась вперед как бешеная. Она становилась все меньше и меньше, превращаясь в маленького скачущего клопа и в конце концов запрыгнула за горизонт.

Хорошенькое положение! Нога убежала. Твоматвитч тоже. Ни еды, ни выпивки. Двое суток я провалялся там, мадам, без крошки во рту. Я не мог упрыгать на моей оставшейся конечности, а ползти было бесполезно: я умер бы с голоду, прежде чем дополз бы до цели. К вечеру второго дня на меня наткнулся какой-то ковбой. Он увязал меня в чистый вьюк и привез в город. Он сказал, что видел следы одинокой ноги на берегу реки Платт. Значит, моя бедная нога прыгнула в нее и теперь, наверное, занесена песком на дне этой вероломной реки. Да, я плачу, мадам. Извините мне эти слезы, я никогда не смогу говорить об этом спокойно. Может быть, вы будете столь добры и дадите мне немного денег на покупку новой ноги?

Она сочувственно посмотрела на него, и в ее глазах блеснули слезы. Она открыла сумочку, вынула из нее карточку и протянула ее несчастному. Он жадно схватил ее и прочел: «Помогите бедной глухонемой».

Перевел с английского В. ЖЕБЕЛЬ

Сергей КОЛБАСЬЕВ

«КОНСЕРВНЫЙ» ЗАВОД

Характеризуя творчество одного из зачинателей советской приключенческой литературы, Сергея Адамовича Колбасьева, Николай Тихонов отмечал, что повести и рассказы Сергея Колбасьева о людях чести и долга могут служить хорошим чтением для воспитания юношества. Они рассказывают о временах первых лет Октябрьской революции, о людях, которые защитили завоевания Октября.

Печатаемый нами приключенческий рассказ Сергея Колбасьева «„Консервный“ завод» был впервые опубликован в журнале «Вокруг света» в 1928 году.

Рисунки С. ПРУСОВА

Я слишком поздно заметил, что ножной тормоз не действует. Скорость — семьдесят километров. Дорога падает крутым коротким спуском, потом сразу влево.

Правой рукой изо всей силы рванул за пустое место. Привычка к американским машинам. Там у них цепной тормоз. А я на большом «рено».

От этого потерял равновесие. И себя и машину выпустил из рук. Может быть, еще от усталости.

Мотор ровно гудел, и в дрожащем стекле я ясно видел растущий на повороте забор. Время шло медленно и отчетливо. Я даже успел ощутить холод ветра, заметил низкую крышу сарая и над ней закат.

Потом тупой толчок и звон стекла. Автомобиль тяжело прыгнул вверх. Полторы тонны веса. Доски забора взлетели все сразу. Черное дерево перелетело наискось по красному небу. Беззвучный удар по всему телу. Конец.

Нет, не конец. Руки проваливаются в мягкую землю. Земля, качаясь, поддается, и я падаю дальше. Слева давит страшная тяжесть — я из последних сил бросаюсь вперед.

Темнота сверху донизу треснула узкой полосой огня. Это дверная щель, и всей тяжестью тела я распахиваю дверь.

В синем дыму висит молочно-белая электрическая лампа.

Я слышу слова: «Николаевский мост». И прямо мне в глаза блеснуло очками длинное красное лицо.

Почему «Николаевский мост»? Но очки, блестя, уплывают в голубых облаках, я лицом вниз я падаю в темноту. Теперь конец.

Первым ощущением была жгучая боль в левой ноге. От боли дрожало все тело, и я трезвел от нее, как от холодной воды.

Голос надо мной сказал: «Сломана», — и боль стала легче. Ногу отпустили.

Почему здесь, в сорока километрах от Гельсингфорса, говорят по-русски? Я не сразу открыл глаза, стараясь сосредоточиться и понять. Но боль волнами охватывала всю левую сторону тела и мешала.

Открыв глаза, я инстинктивно заговорил по-шведски. «Где я?» Так всегда говорят книжные герои в подобных случаях, и этой мысли я невольно улыбнулся.

Мне ответили на плохом шведском языке с твердым русским акцентом: «Все в порядке».

Комната была низкая и туго набитая табачным дымом. Из четырех человек я узнал одного. Красное треугольное лицо в очках. И сразу вспомнил, как попал в эту комнату. Теперь обе двери были плотно закрыты.

— Что со мной случилось? — спрашиваю я. — И куда я попал?

— Кто вы такой? — вместо ответа в упор говорит очкастый.

— Из Рикссвенска, — отвечаю я, внезапно решив врать. — Швед, художник. Зовут Бертиль Лунд. Забыл дома визитные карточки. Что с автомобилем?

— Иванов, — с запинкой отвечает молодой человек в очках. — Ваш автомобиль разбит. Вы пробили наш дом.

Ему трудно говорить по-шведски. Однако хорошо, что я не заговорил с ним по-русски. Его фамилия не Иванов. Это очевидно.

— Василий Иванович, — говорит Иванов желтому молодому человеку с редкими волосами, — достань трианолу из моей аптечки.

Нога тянет и жжет, к ней привязана огромная тяжесть. По рассмотрении тяжесть оказывается ножкой от стула и плотным бинтом. Наискось через лицо тоже бинт, и правая половина головы ничего не чувствует.

Мне поднимают голову, и я глотаю соленый порошок. Вплотную к моим глазам черный засаленный жилет Иванова. На нем маленькие золотые пуговицы с двуглавым орлом и якорями. Форменные пуговицы старого флота.

— Лучше подождать, пока заснет, — говорит Иванов.

Значит, лучше не засыпать, но я не могу сопротивляться. Боль немеет, и молочный свет становится дымным. Я слышу глухие голоса и улавливаю только одну фразу: «Ветчина с горошком». Она повторяется. Потом кто-то сухо смеется. Совсем как курица. Свет тухнет…

Опять та же лампа на длинном грязно-белом шнуре и тот же постоянный дым, но комната пуста. На некрашеном деревянном столе грязная посуда. На блюде толстый ломоть консервированной ветчины. Конечно, с горошком.

И я чувствую, что она имеет какое-то особое значение.

Дверь открывается, и я сразу закрываю глаза.

— Спит, — слышу голос Иванова.

Звенят тарелками. На столе знакомый свист самовара. Это, несомненно, русские эмигранты.

— Хороший моральный эффект, — говорит один. — Но хватит ли силы у вещества?

— Оно совсем недавно изобретено, — отвечает другой голос, низкий и дребезжащий. — Осборн говорит, что в лаборатории их министерства… — И голос обрывается.

Я слышу мягкие шаги, и вдруг прямо в ноздри и рот лезет удушливый дым плохого табака.

Чихать во сне нельзя. Я издаю довольно естественный стон, мотаю головой, со страшным усилием сдерживаюсь и, уже проснувшись, чихаю.

Надо мной внимательные очки Иванова: он ласково спрашивает по-русски:

— Как почивали?

Отвечаю голосом попугая:

— Как пошиваете, карошо.

И, подумав, добавляю:

— Водки.

Вышло убедительно, все смеются.

— Вы говорите по-русски? — спрашивает настороженный Иванов и недоверчиво блестит очками.

Отвечаю нараспев, на стокгольмском диалекте:

— Меня учил русский полковник Иванов. Вы тоже Иванов, наверное, родственник. Полковник служил в «Опера Челларен» в Стокгольме. Это отличный кабак. Полковник дирижировал там балалайка-оркестром.

«Получайте, господин Иванов».

Иванов недоволен.

— Много научил? — спрашивает по-шведски.

В ответ я круто ругаю его по древнерусскому обычаю с сильным иностранным акцентом и поясняю:

— Так любил говорить полковник.

Взрыв хохота, я попал в точку.

— Я по-русски знаю еще: пососок на дороску. — И не без гордости поясняю: — Это говорят, когда пьют последнюю кружку водки.

Даже Иванов смеется.

— Вы хорошо знаете русский язык.

И после некоторого раздумья говорит, повернувшись к столу:

— Василий Иванович, дай гостю чаю и не забудь всыпать туда что я сказал. От этого он проснется через несколько дней, если не издохнет.

— Вам нужен отдых, — по-шведски поясняет он мне и, не отрываясь, смотрит в глаза.

Я не хочу засыпать на несколько дней. Тем более навсегда. Но по внимательности взгляда из-под очков и небрежности брошенной фразы угадываю ловушку.

Василий Иванович спокойно отвечает:

— Все сделано. — И передает Иванову чай и кусок хлеба с маслом.

Надо рискнуть. У чая металлический вкус, но, может, это от кружки. А может, и нет.

Все равно пью, вынув ложку, и хвалю, что крепкий. Я люблю русский чай и русское гостеприимство. Мне стыдно, что доставляю им столько хлопот. Убытки, причиненные моим автомобилем, охотно возмещу. А вообще рад познакомиться.

Дожевываю хлеб и возвращаю пустую кружку. Они смотрят на нее с облегчением.

— Ни черта не понимает, — формулирует всеобщее мнение Василий Иванович.

Они рады, что я не понимаю по-русски. Это не удивительно — я знаю, кто они такие. Но какова связь между лабораторией министерства и ветчиной с горошком? Опять же при чем тут Николаевский мост, — первое, что я слышал в этой комнате.

Надо попробовать разговориться.

— Мне, право, стыдно, что я вам испортил дом. Знаете, я его с дороги не заметил. Мне показалось, что я упал в огород.

— Верно, — говорит Иванов, — в огород. А под огородом наш погреб, и вы сюда провалились. У нас здесь мастерская… консервный завод.

Он стал значительно любезнее. Он хочет дать какое-нибудь нормальное объяснение их подполью.

Я констатирую отсутствие зловредных веществ в чае. В самом деле: спать мне не хочется, наоборот, хочется есть, и мне дают тарелку ветчины с зеленым горошком.

— Очень вкусно. Ваше изготовление?

— Почти, — усмехается Иванов.

Дальше не идет. Надо начать с другого конца.

— Удивительно, как я не разбился насмерть. С полного хода. Это было как во сне. Я падал без конца, а потом распахнулась дверь, я увидел вас, и вы сказали: «Николай эскимос». Что это значит?

— Как? — Иванов заметно вздрогнул. — Ничего подобного, — с внезапной резкостью заявил он и добавил: — Вы, наверное, не так слушали.

Он не хочет говорить про Николаевский мост настолько, что даже путается в шведском языке. Примем к сведению.

— Как ваша нога? — переключает он разговор.

— Спасибо, много легче. Только благодаря вам. Может быть, вы теперь отправите меня в город на автомобиле? Я доставляю вам столько беспокойства.

— Пустяки, лучше вам совсем не двигаться недели две, а тогда мы вас отвезем. Простите, что у нас так неудобно: мы люди бедные, здесь живем и работаем.

Значит, они предпочитают продержать меня здесь недели две. Очевидно, на их консервной фабрике есть кое-какие производственные секреты.

— Кстати, — прерывает мои мысли Иванов, — куда сообщить о том, что вы у нас? — И опять смотрит мне в глаза своими очками.

Это скверный вопрос. Ведь не сказать же: «В Советское полпредство, Бульвардсгатан, 21». Кроме того, там, как и во всем Гельсингфорсе, никто и не знает шведского художника Бертиля Лунда.

— Топелиусгатан тринадцать, трап Д, квартира 43. Я там остановился у приятеля. Его зовут Хегфорс. Аксель Хегфорс.

Все в порядке, потому что Аксель на прошлой неделе уехал в Лондон.

— Хорошо, — сказал Иванов и встал из-за стола. — Вам нужен отдых. Спите. — И, повернувшись к своим сотоварищам, добавил по-русски: — Идемте химией заниматься, господа офицеры.

На прощанье быстро взглянул на меня. Я был заинтересован повязкой на левой ноге…

Мои часы были разбиты, и я потерял счет времени. Иногда казалось, что я сплю целые сутки, иногда — что я просыпался, не успев заснуть. И всегда они ели и пили чай. Всегда та же белая лампа и тот же слоеный табачный дым.

Иванов дал мне затрепанный комплект гельсингфорсской «Аллас Кроники» и любезно со мной говорил, когда страдал припадками подозрительности.

Во время одного из таких припадков он напомнил мне, что я художник, и попросил нарисовать на стене его портрет. «На память», — пояснил он и протянул кусок угля. Стена беленая. Иванов смотрит на меня во все очки. Напрасно я не назвался коммерсантом. Но жалеть поздно, беру уголь. Я не умею рисовать, но в юности хорошо изображал плезиозавров. В стоячих воротничках и с галстуком.

Резко и размашисто нарисовал на стене такого же. Добавил очки и стриженую шерсть на затылке. Вышло даже похоже.

— Футурист, — фыркнул Иванов и ушел. Двигаться я не мог. Это было трудно, но меня непреодолимо притягивала та дверь, куда мои хозяева уходили после еды. Оттуда доносилось жужжание, а иногда звон пилы по металлу.

Потом я потерял сон. Часами лежал и прислушивался к звукам из-за закрытой двери. Лежал, закрыв глаза, и ровно дышал при хозяевах. Напрасно — они между собой не говорили.

Они ели и уходили. Посуду оставляли грязной, но консервную банку из-под ветчины аккуратно мыли кипятком и уносили. Странная чистоплотность — особенно в этой сказочно грязной обстановке.

Окурки в тарелках и под столом, прекрасные стулья резного дуба и жестяные кружки. Ржавая сковородка на фарфоровом блюде…

Я проснулся от гулкого взрыва, от него вздрогнула стена и со скрипом подалось мое деревянное ложе. Хозяева вошли с веселыми лицами.

— Пустяки, — успокаивал меня Иванов. — Бывает на всякой консервной фабрике.

— Всего один грамм, — бормочет смуглый, со шрамом от носа к уху, которого другие зовут Профук. — А там будет полтора кило…

— Любопытно, что с прибором и всем добром банка будет весить ровно два кило. Как раз сколько весила с ветчиной, — тихо говорит Василий Иванович и смеется. Это он смеется, как курица.

Удача развязала им языки. К сожалению, ненадолго. От тяжелого взгляда Иванова все замолчали. Едят, передают мне тарелку с тем же неизменным блюдом.

Я не удержался.

— Неужели вам не надоела еще ваша бесконечная ветчина?

— В самом деле, — рассеянно ответил Иванов. — Ничего, мы скоро кончим.

Встал и ушел со своими товарищами.

Следовало спешить. Я сполз с кровати и, держась за стол, стал медленно продвигаться к двери. У стены стояла швабра, очень грязная, но вполне способная заменить костыль.

За дверью ровное жужжание. Теперь я понял: это паяльная лампа.

Если приложить ухо к дверной щели, то за жужжанием можно разобрать слова:

— Происходит от присутствия воздуха. Берегись, Профук, не проколи банки. Рванет… сам понимаешь, если попадешь им в лапы, пусть вскрывают твои консервы. Обрадуются…

Это голос Иванова.

— Выбирай чистое место на льду, когда будешь бросать с моста. От толчка пойдут часы. Номер первый: четыре часа, второй — три с половиной. Третий — полтора, четвертый — час. Сперва Николаевский и Дворцовый, потом за новыми банками, потом Троицкий и Литейный. Успеешь?

И голос Профука отвечает:

— Успею.

— …Мимо Финляндского вокзала домой к границе. Кланяйся большевикам. — И с жужжанием смешивается кудахтание Василия Ивановича.

Я больше не могу, переползаю к постели, ставлю швабру на место. Как раз вовремя: Профук входит и бережно проносит банку в другую дверь.

Теперь все понятно. «Хороший моральный эффект», — они хотят взорвать ленинградские мосты. Надвое разрезать город Невой, как раз перед ледоходом.

Умные приборы на бомбах: двойное действие. Это смерть в банках из-под ветчины.

Я прополз к другой двери и открыл ее. Это та самая, через которую я сюда попал. Передние колеса автомобиля были почти вплотную к двери. Кругом доски и глыбы земли.

Влево шел коридор. При свете из двери я увидел в его начале открытый ящик. В нем шесть банок ветчины с горошком. У другой стенки четыре такие же банки, но с цифрами углем на этикетках.

Я сразу повернул назад в дверь, я увидел все, что нужно. Пробрался к кровати и лег думать.

Необходимо действовать. Я поймал себя на том, что шарю рукой, ищу между стенкой и кроватью уголь, заброшенный туда после моего художественного подвига.

Со стены отвислой губой улыбался иронический плезиозавр…

* * *

К столу вышли трое. Профука не было. Иванов несвязно уверял, что он поехал коммивояжером с образцами консервов. Острите, господин Иванов, что ж, я не препятствую.

У сидевших за столом веселые глаза. Дело кончено, поблизости нет никаких сильно взрывчатых веществ, кроме доброго эстонского спирта. А его много, его запах густо перемешан с табачным угаром и плавает в комнате.

Хозяевам весело, со мной шутят наперебой, меня перенесли с кроватью к столу, и все пробуют говорить по-шведски.

Из той двери, за которой хранились консервы, Василий Иванович принес свежую банку ветчины. Поставил ее на стол. Иванов нацелился на крышку широким японским штыком. Поднял над рукоятью кулак. Сейчас ударит. У меня остановилось сердце, и я закрыл глаза.

Тупой удар и скрежет разрезаемой жести. Я еле удержался на кровати, но заставил себя открыть глаза: все на месте.

— Вы побледнели, — с трудом говорит Иванов. — Я дам вам хорошее средство для цвета лица. Недозволенное в Финляндии. Пососок на дороску, — он прямо из пятилитрового бидона льет чистый спирт мне в кружку. Спирт был кстати — он притупил бдительность Иванова. Я отпил глоток, остальное вылил ему же в кружку. — Так делают в Швеции, когда братаются.

Это поклеп на Швецию, но Иванов рычит от восторга. Пили за здоровье культурного европейца, занесенного судьбой в их тесный круг, я методично ругался по-русски с иностранным акцентом и, когда можно было, выплескивал спирт из кружки. Но для приличия приходилось иногда глотать. Это был жидкий огонь.

Пели, и я отстукивал фокстротный такт ложками по столу. Я обнимал Василия Ивановича. Василий Иванович плакал.

На столе гудела паяльная лампа. Иванов выжигал ею ветчину из открытой банки. В комнате стоял страшный смрад.

— Где мой железный конь? — кричал я по-шведски в ухо Иванову. — Я хочу его напоить. — Это для подготовки отступления.

— Правильно. Да здравствует цивилизация! — рычит Иванов вперемежку по-русски и по-шведски. — Отнесите его к его автомобилю. Дайте ему полную полоскательницу спирта. Пусть пьют вместе. А мне принесите всю остальную ветчину. Я истреблю ее огнем. К черту ветчину, к черту горошек…

Меня взяли под руки и, качая, вынесли через дверь. Потом бросили на автомобиль, я ушиб ногу, и она нестерпимо болела.

Я прополз на подножку автомобиля и потянулся вверх. Оттуда падал свет. Дыра, пробитая в земле, была заложена ветвями, и между ними было видно небо.

Внизу мои новые друзья гремели банками. Из открытой двери клубами валил чад и грохотал голос Иванова.

Я карабкался вверх. Даже не старался уберечь ногу. Дверь внизу захлопнулась. Разбрасывая ветви, я вырвался на поверхность.

Над сараем закат. Такой, как был, когда я впервые увидел этот сарай. И так же отчетливо ощущалось время.

Это было последнее напряжение. Я прыгал на одной ноге, волоча сломанную, цеплялся руками, продираясь через кусты.

Потом скатился под откос и упал на берегу маленькой замерзшей речки. Дальше идти не мог: лежал наполовину в обмороке от невыносимой боли и слушал, как подо льдом журчит вода.

Тогда произошел взрыв. Я ощутил его сильным толчком в грудь, потом громом и огненным вихрем над откосом.

Лед на речке треснул и выплеснул воду. Сверху сыпались комки. Рядом со мной упало искалеченное автомобильное колесо. Больше я ничего не помню.

Меня подобрал шофер проезжего грузовика. От меня сильно пахло спиртом. По душевной простоте он решил, что взорвался самогонный завод. Из солидарности потребителей запретного в Финляндии зелья решил меня укрыть. Я метался и кричал. Он спрятал меня в своем гараже. Когда я пришел в себя достаточно, чтобы назвать ему свой адрес, он отвез меня домой.

Как странно выглядели чистке и благополучные улицы Гельсингфорса с сиденья его грузовика!

Дома я его отблагодарил и просил забыть, где он меня нашел. Он забыл.

В кровати я развлекался чтением газет. «Гувудстадебладет» сообщала о взрыве склада контрабандного спирта. Найдено много бидонов и обломки автомобиля, на котором спирт возили с побережья. Происшествие отмечалось как крупный успех полиции.

«Красная газета» в Ленинграде писала о странном самоубийстве на мосту лейтенанта Шмидта. Неизвестный человек был остановлен милиционером в то время, когда сбрасывал консервные банки с моста. Милиционер просто усмотрел беспорядок, но неизвестный выстрелил, промахнулся и побежал. Навстречу ему попался второй милиционер, и неизвестный застрелился. Документов при нем не оказалось. Консервы заграничные, вполне свежие.

Я знаю эти консервы: это ветчина с горошком. Наверно, их съели в пятнадцатом отделении милиции, что на Васильевском острове.

Но я никогда не стану их есть и никогда не забуду, как, стоя на одной ноге, ворочал банки с этими консервами в темном коридоре. Я не мог отодвинуть плеча от стены — я бы упал. Чтобы стереть угольные цифры с этикеток, приходилось их лизать. Потом писать углем цифры на других банках.

В любой момент могли прийти. Тогда я пропорол бы одну из банок. У меня в жилетном кармане была крепкая вилка.

Примечания

1

Продолжение. Начало в предыдущем выпуске.

2

Окончание. Начало в предыдущем выпуске.

Content

Севастьянов П. В. и др Искатель. 1967. Выпуск №2

ИСКАТЕЛЬ № 2 1967

П. В. СЕВАСТЬЯНОВ, генерал-майор В БОЯХ ЗА КАЛИНИН

Ромэн ЯРОВ ОДНО МГНОВЕНЬЕ

Глеб ГОЛУБЕВ ГОСТЬ ИЗ МОРЯ

Гордон Р. ДИКСОН ВСТАВИТЬ ПАЛКУ В КОЛЕСА

Игорь ПОДКОЛЗИН ЗАВЕРШАЮЩИЙ КАДР

Николай ЛЕОНОВ, Георгий САДОВНИКОВ МАСТЕР

Глава X. ЕЩЕ О МАРГАСОВЕ

Глава XI. В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ

Глава XII. ДАЧА В КРАТОВЕ

Глава XIII. ПОЕЗДКА НА ЮГ

Глава XIV. ПРИЕХАЛИ

Глава XV. НАКАНУНЕ ГЛАВНОГО ДНЯ

Глава XVI. КОШКИ-МЫШКИ

Глава XVII, и последняя

Эпилог

Кир. БУЛЫЧЕВ КОГДА ВЫМЕРЛИ ДИНОЗАВРЫ

О'ГЕНРИ ИСТОРИЯ ПРОБКОВОЙ НОГИ

Сергей КОЛБАСЬЕВ «КОНСЕРВНЫЙ» ЗАВОД

Примечания