Елена Первушина

Мифы и правда о женщинах

© Первушина Е. В., 2012

© Оформление, издательство "БХВ-Петербург", 2012

Часть I. Женщины доисторической эпохи

Глава 1. По следам Царевны-лягушки

Место женщины – на кухне». Так до сих пор полагают многие мужчины и, что самое примечательное, и многие женщины. Часто эту мысль выражают более наукообразно: «В силу анатомических и физиологических различий между мужским и женским организмами очевидно, что женщина самой природой предназначена для рождения и воспитания детей, а потому не следует требовать от нее достижений в других областях человеческой культуры». Или более галантно: «Женщина – настолько прекрасное и благородное создание природы, что она не должна развивать свой ум в ущерб духовной красоте. Ее предназначение – быть вдохновительницей мужчины, нежной женой, матерью, хранительницей домашнего очага».

Интересно, что если мы попробуем применить те же формулировки ко второй половине человечества, сразу станет очевидна их абсурдность. Скажите кому-нибудь, что предназначение мужчины в том, чтобы зачинать детей, или в том, чтобы ходить на работу, – едва ли хоть один здравомыслящий человек согласится с вами. Он возразит, что мужчина обладает свободой воли и может сам выбирать свое предназначение. Но обладает ли теми же привилегиями женщина? И если да, то из чего она может выбирать?..

Когда речь заходит о «естественном», изначально предопределенном, неравенстве между мужчиной и женщиной, обычно приводят исторический аргумент. Считается, что женщины с самых древних времен занимались лишь домашним хозяйством, прятались за мужской спиной; а те культуры, в которых «нормальное» соотношение между полами нарушалось, попросту вымирали. Утверждается также, что только ХХ век внес путаницу в отношения между мужчинами и женщинами – до этого все было в порядке: «Адам пахал, а Ева пряла». Но так ли это? Неужели всю сложность отношений между людьми, весь бесконечный спектр человеческих индивидуальностей можно уместить в одну простенькую формулу? Наверное, нет. Как же обстоят дела на самом деле? Давайте попробуем разобраться…

Тайна смерти Люси

С точки зрения археолога или историка первобытного мира, Библия – достаточно поздний источник, и шансы библейской Евы стать общепризнанной «первой леди» в истории человечества весьма невелики. Во-первых, практически каждая культура создала миф о женщине-прародительнице, а во-вторых, при археологических раскопках не раз обнаруживали останки женщин, живших на планете за миллионы лет до того, как была написана первая буква.

Одна из этих женщин – африканка-австралопитек Люси. Ее нашел в 1970-х гг. в Эфиопии молодой антрополог Дональд Джохансон. Исторический возраст Люси оценивают в 3–3,7 миллиона лет, биологический же – от 25 до 30 лет. По нашим меркам Люси была очень миниатюрна: ее рост – всего-навсего 107 см, а вес – менее 70 км. При этом она была вполне взрослой особью, что определили по зубам мудрости, прорезавшимися у Люси за несколько лет до смерти. Кроме того, у нее начали проявляться признаки артрита, о чем свидетельствует деформация позвонков.

Что мы сегодня знаем о жизни Люси и ее сородичей? До обидного мало. Объем их черепа был больше, чем у человекообразных обезьян. Вероятно, они ходили на двух ногах, жили большими семьями, пользовались костяными орудиями, но каменных еще не изготавливали. Питались корнями, сочными стеблями травы, птичьими яйцами, мясом мелких животных. По всей видимости, не брезговали и падалью, добывая костный мозг из обглоданных хищниками скелетов копытных животных. Возможно, они были рыболовами, жили на берегу озера и питались рыбой или моллюсками. Имелось ли у них какое-нибудь разделение труда? Существовала ли какая-нибудь социальная стратификация? Говорил ли кто-нибудь Люси, что ее место на кухне? Были ли у нее дети? Воспитывала ли она их в одиночестве или ей помогали другие женщины ее семьи? Знала ли она, кто отец ее детей? Знал ли он о своих детях и проявлял ли он к ним интерес?

Всего этого мы не знаем. Археологические раскопки дают очень мало материала, свидетельствующего о быте наших предков, живших почти четыре миллиона лет назад. Если попытаться спроецировать на это давно исчезнувшее общество нравы, царящие среди прапраправнучатых племянников Люси – шимпанзе, ответ на вопрос о разделении труда будет отрицательным. Хотя самцы и самки в обезьяньем стаде различаются и по размерам, и по поведению, нельзя сказать, что самцы являются кормильцами, а самки – хранительницами домашнего очага. Все они собирают пропитание и порою даже делятся добычей друг с другом. Самцы дерутся между собой и даже, объединившись в банды, ведут войны за территорию, но это обусловлено особенностями их пола. Сражаясь за самок, они соперничают друг с другом, но практически никогда – с самими самками: не делят с ними территорию, права и обязанности. С детенышами в первую очередь нянчатся их матери, однако другие члены семьи, в том числе и самцы, не считают зазорным поиграть с малышами.

Если мы обратимся к опыту современных племен, живущих собирательством или рыболовством, то увидим некоторое сходство: обязанности между мужчинами и женщинами распределены практически равномерно, но часто выполняются сообща: не существует работы слишком тяжелой, слишком сложной или «неподобающей» для женщин. И, что самое удивительное, нет особой разницы в физическом развитии мужчин и женщин – они обладают одинаковой силой и выносливостью. Как пишет исследователь-антрополог Маргарет Мид, «разделение труда существует, но когда роли меняются, никто не возражает». В некоторых культурах как отец, так и мать с рождением ребенка на время исключаются из активной жизни – их оставляют в покое на несколько недель, считая «нечистыми»; затем они вместе возвращаются к работе. Существуют культуры, где беременность и рождение маленького ребенка вовсе не являются «индульгенцией» для женщины и не освобождают ее от работы. А есть такие, в которых именно отец признается ответственным за воспитание детей. Он позволяет своей жене (матери ребенка) кормить малыша и ухаживать за ним, но строго следит за тем, чтобы она при этом ответственно относилась и к другим своим обязанностям. Дети в таких культурах считаются именно детьми отца, и когда они немного подрастают, он проводит с ними много времени: играет, кормит, заботится о них. Женщина в этом случае воспринимается как пришелица из другой семьи, вроде наемной прислуги, которой хотя и поручают присматривать за детьми, но не слишком доверяют. Есть культуры, в которых отец встречается со своими внебрачными детьми, когда те уже становятся взрослыми, а до того момента их воспитывает брат или отец матери.

Но вправе ли мы переносить эти схемы на Люси и ее соплеменников? Конечно же, нет. Мы не знаем, насколько развит был их мозг и насколько сложной была речь, существовало ли у них понятие о родстве, о предках и потомках, об обычаях, табу и «правильном» поведении. Мы даже не можем сказать наверняка, является ли Люси нашим непосредственным предком или относится к одной из многочисленных побочных ветвей эволюционного древа.

Итак, нам очень мало известно о жизни Люси. Мы знаем только, что жила она по нашим меркам весьма недолго, а о причинах смерти можем только догадываться. Ее скелет сохранился практически полностью, а на костях не было обнаружено следов от зубов хищников. Возможно, она умерла от падения с высоты. Возможно, утонула в озере. Возможно, скончалась от какой-то болезни. Скелет Люси постепенно покрывался пылью и грязью, погружаясь все глубже и глубже. Песок под давлением напластований со временем стал твердым, как скала. Люси пролежала в каменной могиле миллионы лет, пока дожди не вынесли ее останки на белый свет.

Тайна выживания человечества

Развившись из обезьян в людей, самцы гоминидов по-прежнему продолжали соперничать друг с другом за внимание самок. Вероятно, здесь имел место своеобразный естественный отбор, в ходе которого более сильные и агрессивные особи получали преимущество в размножении. По всей видимости, старший самец изгонял из стаи самцов-подростков, достигших половой зрелости, и те должны были вести одинокую холостяцкую жизнь, пока не набирались достаточно сил для того, чтобы защищать свой гарем. Такой образ жизни вполне соответствует образу жизни собирателей.

Однако, когда очередное оледенение вызвало в экваториальных областях Африки многолетнюю засуху, наши предки вынуждены были двинуться в Азию и заняться охотой, осваивая тем самым новый способ добычи пищи. Недостаточное количество пропитания способствовало росту конкуренции между различными группами первобытных людей. В такой ситуации изгнание молодых мужчин из общества казалось непозволительной роскошью. Однако и оставлять их «просто так» было нельзя – сформированные за миллионы лет инстинкты не позволяли старшему терпеть соперничество со стороны младших.

Возможно, человечество так и угасло бы, подобно тысячам иных видов, не сумевшим приспособиться к изменившимся условиям существования. Но наши предки нашли выход. Они совершили одно величайшее открытие, равное по значимости изобретению каменных орудий, «укрощению» огня или обращению к земледелию. Но на этот раз оно не было связано с техникой или природой, а лежало в сфере социальных отношений. Речь идет о появлении табу на инцест и вытекающей отсюда экзогамии. Отныне все женщины и мужчины племени, возводя свой род к единому предку-тотему, считались братьями и сестрами. Браки между ними были строжайше запрещены. В жены дозволялось брать только «чужеродок» – женщин других племен. Таким образом, с одной стороны, мужчины могли жить рядом, не вступая в конкуренцию за женщин, а с другой – племена получили возможность налаживать торговые и добрососедские отношения, заключая перекрестные браки.

По-видимому, первое время на равных существовало две системы «внешнего брака». В одном случае жена оставалась в доме своих родителей (или своего брата), а муж навещал ее по ночам. В другом, более привычном для нас – женщина отправлялась жить в семью мужа, где ее встречали (не всегда ласково) свекровь и золовки.

Старые-старые сказки

Пережитки первобытной системы до сих пор сохранились у некоторых племен Океании. Как уже говорилось выше, в некоторых культурах функции отца, по сути дела, выполняет брат матери, биологический же отец никак себя не проявляет до совершеннолетия детей. Он продолжает жить вместе со своими родителями и сестрами, заботясь о них. Когда же дети вырастают и становятся трудоспособными, отец забирает их в свою семью. Пережитки такой системы брака долгое время сохранялись в Японии: первые три ночи жених приходил к невесте тайно, под покровом тьмы, а потом родные невесты совершали торжественный обряд с красноречивым названием «обнаружение места». Разумеется, в средневековой Японии это было не столько обычаем, сколько куртуазной игрой: отец невесты и жених заранее заключали брачную сделку, но за тысячи лет до этого такой ночной брак действительно мог быть тайным.

Память об этих обычаях сохранилась до наших дней в форме сказок, которые мы рассказываем детям. В любом сборнике греческих мифов можно найти историю об Амуре и Психее; в любом издании немецких легенд – предание о Зигфриде, который ночью неузнанным приходит к Брунгильде; в любом собрании русских сказок – историю о Финисте Ясном Соколе. Нас не должно удивлять, что «ночные мужья» часто являются под видом волшебных существ – оборотней, а то и просто богов. Ведь они происходят из другого племени, от иного тотема, поэтому кажутся «не совсем людьми». Кроме того, зачастую они приходят из леса, который еще с первобытных времен считался магическим местом.

В тех же сборниках мы найдем сказку об «обещанном ребенке», который, вырастая, должен отправиться в Подземное или Подводное царство, потому что был «обещан» некоему волшебнику еще до рождения. Возможно, такого рода сюжет – воспоминание о давнем обычае отправлять совершеннолетнего мальчика в дом его отца. Замечательно, что из волшебного путешествия мальчик, как правило, приводит себе жену – дочь Подземного или Подводного царя, т. е. девушку из другой деревни, принадлежавшую другому тотему.

Однако если племя избирало более «традиционный» способ свадьбы, когда женщину похищали или добровольно передавали мужу, это отнюдь не являлось гарантией супружеской любви и доверия. Девушка, пришедшая из другой деревни, зачастую так и оставалась чужачкой, ее сторонились, полагая, что она может навести порчу на членов своей семьи. И для того чтобы избежать этого, принимали особые меры.

Так, у одного из народов Новой Зеландии муж должен накормить молодую жену особым супом, который готовит сам. Когда же суп почти съеден, муж берет последний клубень ямса, ломает его пополам, половину съедает сам, а половину кладет на стропило крыши. Считается, что после такого обряда он получает часть души своей жены; она же теперь не может причинить ему вред, выдав, например, колдунам, потому что в противном случае пострадает сама.

В некоторых племенах муж и жена живут вместе, но когда жена рожает, ее забирают обратно в родительский дом, а чтобы получить ее назад, муж должен платить выкуп. При этом, как правило, он бывает груб со своей женой, относится к ней как к служанке или источнику приданого, зато подчеркнуто нежен и уважителен со своими сестрами. И такое поведение – вовсе не проявление его характера или личных качеств: вздумай он терпимее относиться к матери своих детей, соплеменники обязательно выговорили бы ему, что нельзя столь неосторожно вести себя с чужачкой.

И снова сказки многих народов бережно сохранили предания о «необыкновенных», «найденных», «завоеванных» женах, будь то Царевна-лягушка, Белая Лань, женщина-птица, женщина-рысь или женщина-трава в финно-угорских сказаниях, женщина-тюлень в преданиях эскимосов или «женщина-звезда» в легендах индейцев.

Таким образом, придя к экзогамии, человечество спасло себя от вымирания, но заплатило за это спасение высокую цену. Отныне мужчины и женщины воспринимали друг друга как чужаков, как иностранцев, как пришельцев из другого мира. Недаром в сказках «жена из леса» – Царевна-лягушка или дочь Подводного Царя – обычно оказывается чародейкой. Благодаря «внешним» бракам внутри деревни постепенно начинают складываться общины, объединявшие замужних женщин и их дочерей – «чужеродок», которым суждено было уйти в другие поселения. Мужчины в свою очередь разрабатывали целую систему ритуалов, связанных с охотой или инициацией, и хранили ее в глубочайшей тайне от женщин. И хотя лозунг «Мужчины – с Марса, женщины – с Венеры» еще не прозвучал, но уже очень скоро утренняя звезда Венера станет символом Великой Богини, благосклонной к женщинам и приносящей мужчин в жертву.

Глава 2. Богини в мехах

С точки зрения традиционалиста, каменный век – эпоха «правильного» распределения ролей в семье. Мужчина ходит на охоту и командует племенем. Женщина поддерживает огонь в очаге, готовит обед и присматривает за детьми. Кроме того, она постоянно жует шкуры, чтобы обеспечить добытчика и кормильца мягкой удобной одеждой, а потому вынуждена молчать большую часть дня. Чем не идиллия? Однако в реальности дела обстояли совсем по-другому…

Выжившие в оледенении

Когда около сорока тысяч лет назад наши темнокожие предки-кроманьонцы пришли в Европу из Африки, то на Европейских равнинах они встретились с иным видом человека – светлокожими коренастыми неандертальцами. Неандертальцев можно смело назвать старожилами Европы – их предки переселились сюда из Африки свыше трехсот тысяч лет назад.

Неандертальцы населяли преимущественно предледниковую зону Европы и за триста тысяч лет превосходно научились выживать на границе ледника. Они были низкорослыми (160–163 см у мужчин), коренастыми, имели крупный мозг (1400–1600 см3), превосходно умели изготавливать орудия из кремня и костей и активно занимались охотой. Исследования показали, что практически 90 % рациона неандертальцев составляло мясо, причем мясо крупных животных: мамонтов, шерстистых носорогов, гигантских оленей. На стоянках, расположенных в южных областях, встречаются останки диких лошадей, диких ослов, сайгаков. Там находили и кости, сложенные кучами – по-видимому, запасы топлива (современные охотники тоже порой используют кости животных в качестве топлива). Костры часто разводились в специальных ямах. Так что можно предположить, что питались они жареным мясом.

Неандертальцы имели свой язык; так же как и социальную систему, представление о мире и о жизненном пути. Однако нам по-прежнему больше известно об их смерти, чем о жизни, хотя и эти сведения фрагментарны. Например, на черепе неандертальской девушки-подростка, умершей сто тысяч лет назад и найденной на территории современной Хорватии, обнаружили большое количество параллельных насечек искусственного происхождения. «Такое впечатление, что кто-то положил ее голову на колени лицом вниз и прочертил эти линии камнем», – говорит Джилл Кук, археолог Британского музея, исследовавшая череп под электронным микроскопом. Вероятно, это был некий погребальный обряд. Но для чего он проводился, как представляли соплеменники девушки ее загробную жизнь – мы не знаем.

Неандертальцы первыми начали хоронить своих мертвецов. Они строили пещерные святилища, где поклонялись черепам мамонта и пещерного медведя. Ими были созданы и первые произведения искусства – каменные человеческие маски и скульптуры, изображающие человека со звериной головой.

Все это кроманьонцы освоят только через несколько тысяч лет – вероятно, наблюдая именно за неандертальцами. И все же изобретательные, сильные и прекрасно приспособившиеся к суровому климату ледниковой Европы неандертальцы стали тупиковой ветвью эволюции. Выжили и создали современную цивилизацию именно новички-кроманьонцы. Почему так получилось? Некоторые ученые полагают, что тут не обошлось без женщин.

То, чего мы не знаем

Строго говоря, не существует прямых доказательств того, что в каменном веке мужчины занимались охотой, а женщины – домашним хозяйством. Эти люди не оставили после себя ни писем, ни мемуаров, ни трактатов наподобие «Домостроя». Неизвестно и чьей собственностью были вещи, обнаруженные на стоянках: нет возможности безошибочно определить, что вон то копье принадлежало мужчине, а вон тот скребок для шкур – женщине. Более того, археологи зачастую не в состоянии сказать наверняка, был ли данный кремневый наконечник оружием или рабочим инструментом – и в том, и в другом случае мастеру нужны были заостренный кончик и тонкое, но прочное лезвие. Кстати, вполне возможно, что кремни употреблялись и так и эдак, в зависимости от обстоятельств.

Человек, наделенный здравым смыслом, несомненно возразит: «Но ведь очевидно, что мужчины сильнее женщин, а потому ходить на мамонта им сподручнее». Однако это не так. Любой анатом, взглянув на скелет современного человека, без труда определит, мужской он или женский, ориентируясь на рост, массивность костей, выраженность костных выступов, служивших основанием для мышц (чем сильнее они выражены, тем лучше были развиты мышцы при жизни), а главное – на особенности строения черепа и таза. Но установить половую принадлежность скелета, извлеченного из захоронения, зачастую невозможно без генетического анализа. Археологи не находят до такой степени ярко выраженных анатомических различий, чтобы без сомнения отнести одни костяки к женским, а другие – к мужским. Женщины палеолита не были настолько женственными, а мужчины – настолько мужественными, чтобы их пол становился очевидным с первого взгляда. Да и самих захоронений обнаружено пока слишком мало. Зачастую половую принадлежность определяют по инвентарю: если находят в погребении копье или топор, то считают, что там лежал мужчина; если скребки, шило, бусы – женщина. Получается замкнутый круг: женщины занимались домашним хозяйством, потому что в их могилах не находят оружия, а все могилы без оружия считаются женскими, потому что женщины занимались домашним хозяйством. Я, конечно, нарочно довожу описываемую ситуацию до абсурда, но лишь потому, что тезис о жестком разделении труда в каменном веке многим кажется абсолютно бесспорным и непоколебимым. Между тем основание у него довольно шаткое – наши проекции. Мы механически переносим сложившуюся в настоящее время ситуацию в каменный век, а затем пытаемся объяснить истинное положение дел на основе созданного нами же мифа о каменном веке, тем самым снова оказываясь в порочном круге.

Есть еще один биологический аргумент, который кажется бесспорным: в ситуации отсутствия надежных контрацептивов женщины должны быть все время заняты вынашиванием и кормлением детей – где уж им охотиться? В этом тоже кроется ошибка: мы опираемся на наши знания о физиологии современных женщин и возводим в ряд всеобщего закона известный нам социальный порядок, в котором мать является главным человеком в жизни ребенка и отдает заботе о нем большую часть своего времени, а общество всячески ее к этому склоняет. На самом же деле мы не знаем, насколько плодовиты были женщины палеолита, в каком возрасте они набирали достаточную массу тела, при которой начинается менструация, и могли зачать ребенка. Мы не знаем, сколько детей была в состоянии выносить и родить женщина прежде, чем ее организм истощался настолько, что наступало временное или окончательное бесплодие. Ориентировочные подсчеты археологов очень скромны. Речь идет не о десяти-двадцати родах на протяжении одной человеческой жизни, как в земледельческих культурах, а в лучшем случае – о трех-четырех, и то при условии сравнительно мягкого климата с короткими теплыми зимами и влажным летом. Подчеркиваю: мы говорим именно о числе беременностей и родов, а не о количестве выкормленных и выращенных детей – оно могло быть еще меньше.

Кроме того, мы не знаем, какое участие женщины каменного века принимали в воспитании собственных детей. У многих народов большую часть материнских забот берут на себя старшие дети, старики, незамужние сестры, братья и другие родственники, а иногда даже мужья. Мы, наконец, не можем быть уверены, что беременность, роды или кормление грудью были уважительным поводом для того, чтобы оставить женщину у домашнего очага и освободить ее от тяжелых «мужских» работ. Даже этот казалось бы очевидный и неоспоримый обычай присущ далеко не всем племенам охотников и собирателей. У некоторых кочующих народов судьба беременной или только что родившей женщины и ребенка буквально висит на волоске – никто не делает ей поблажек, никто не прерывает и даже не замедляет работу, чтобы дать ослабленной родами женщине отдых. В других племенах мужчины презрительно относятся к женщинам за их способность беременеть и рожать в принципе. Они, совсем как некоторые наши не в меру впечатлительные современники, считают «нечистым» любое проявление естественной природы человека. Но, что самое удивительное, с таким же презрением относятся сами к себе беременные и кормящие женщины. Своих новорожденных младенцев они носят в грубых корзинах и стараются свести время кормления грудью к минимуму. Для этого младенца подолгу оставляют голодным, чтобы он быстрее наполнял свой желудок и оставлял свою мать в покое. При этом эти «ужасные» матери очень самоуверенны, не дают спуска своим мужчинам и являются основными добытчицами пропитания в семьях. И что особенно странно: те племена, в которых беременность и деторождение ассоциируются с чем-то порочным, выживают ничуть не менее успешно, чем племена, в которых беременные женщины и молодые матери окружены привычным для нас поклонением.

Но вернемся к нашим предкам. Конечно, у нас нет оснований с уверенностью говорить о том, что мужчины каменного века презирали и всячески третировали своих беременных подруг, но также нет доказательств того, что они праздновали День Матери. Вообще, говоря о вопросе пола в каменном веке, нужно быть очень осторожными со словами «естественно», «очевидно» и «бесспорно».

Добытчики и добытчицы

Тем не менее не будем раньше времени устраивать палеолитическую революцию. Спешу ободрить несколько сбитую с толка мужскую половину аудитории и сообщаю, что есть по меньшей мере два косвенных доказательства того, что мужчины в каменном веке занимались преимущественно охотой, а женщины, как и принято думать, всем остальным. Во-первых, на знаменитых пещерных рисунках, изображающих сцены охоты на бизонов, оленей и других крупных животных, участвуют только мужчины, причем художник старательно подчеркивает их мужское достоинство. Во-вторых, у большинства современных племен, живущих охотой, этот вид деятельности является исключительно мужским занятием, а женщинам зачастую строжайше запрещено даже смотреть на охотничьи принадлежности и прикасаться к ним. Возможно, такое четкое разделение труда связано не столько с физической слабостью женщин и их особой биологической ролью, сколько с тем, что женщины считаются «чужеродками», пришелицами из других деревень, а потому им не доверяют и не открывают тайны, от которых зависит жизнь племени.

Но действительно ли загонная охота на крупную дичь была так исключительно важна для первобытных народов? Тут нам предстоит снова вернуться к тайне гибели неандертальцев и выживания кроманьонцев.

Современные археологи считают, что неандертальцев погубило похолодание. Ведь ледник приносит с собой не только холодные зимы, но и засушливое лето, а значит, мамонтам, гигантским оленям и шерстистым носорогам перестало хватать травы для пропитания. Животные двинулись на юг, следом за ними отправились и неандертальцы. При этом они попали в зону степей (а она расширяется в холодные периоды), где прежние навыки охоты, которыми они в течение тысячелетий пользовались, живя в лесной зоне, оказались неэффективными. Неандертальцы не смогли быстро перестроиться и вымерли от голода. Кроманьонцы же оказались гибче, пластичнее и более приспособлены к путешествиям и переменам. Их рацион был шире: они пользовались плодами собирательства, употребляли в пищу мелких животных, птиц, рыб, улиток, а также растения и корни. Но если придерживаться традиционной гипотезы о разделении труда, то получится, что основными добытчицами у кроманьонцев были все-таки женщины-собирательницы: ведь никто не усомнится в том, что женщина вполне способна расставлять силки, рыбачить, собирать коренья, гусениц или улиток. Выходит, пока мужчины развлекались, гоняясь за последними мамонтами, женщины в очередной раз спасли человечество.

Или все же права и обязанности в первобытных племенах были распределены более равномерно? Некоторые археологи придерживаются именно такой точки зрения. Например, Стивен Митен пишет в своей книге «После оледенения»: «Женщины играли важнейшую роль в жизни племени. Они не только собирали топливо для очага, разбирали и собирали каркасы жилищ, разделывали оленьи туши, обрабатывали шкуры, шили одежду, но изготавливали орудия из камней, дерева и оленьего рога, готовили еду, присматривали за детьми, стариками и инвалидами. По ночам они пели и танцевали у общего костра. Женщины так же ходили на охоту»{ Mitten S. After the Ice., Phoenix, 2003. P. 123.}.

Будни каменного века

Если предположить, что в каменном веке именно женщины обшивали всю семью, то необходимо признать, что они великолепно справлялись с этой важнейшей задачей. По традиции мы представляем себе людей каменного века завернутыми в драные, вонючие шкуры. На самом же деле они носили великолепные комбинезоны с капюшонами наподобие тех, что шьют современные эскимосы. Причем те не только надежно защищали тело от холода, но и были украшены узором из костяных бусин. В такого рода комбинезоны «одеты» женские статуэтки времен палеолита, найденные в Сибири. Кто бы ни шил эти костюмы – мужчина или женщина – он смог бы многому научить современных кутюрье. Такая одежда была у девочки 8–9 лет из погребения Сунгирь, похороненной в могиле вместе с мальчиком-подростком. На голове у нее было что-то вроде капора и налобной повязки, на ногах – обувь, напоминающая унты. У девочки обнаружили и роскошный пояс, густо обшитый песцовыми клыками. Пояс скрепляла заколка из бивня мамонта; другая застежка под самым горлом, вероятно, закалывала плащ. На руках у девочки и мальчика были пластинчатые и бусинные браслеты, а на пальцах – бивневые перстни. На груди у девочки находился прорезной диск из бивня, на груди мальчика – плоская фигурка лошади, а под левым плечом – изображение мамонта.

Условия, в которых работали палеолитические швеи, вряд ли показались бы нам особенно комфортными. Люди каменного века жили в домах, построенных из мамонтовых костей, иногда в легких наземных шалашах, типа чумов, или в полуземлянках. Центр дома занимал очаг – он согревал и служил источником света в долгие зимние ночи. Пользовались наши предки и «свечами», сделанными из пропитанных жиром костей мамонта. И все же в палеолитических жилищах было достаточно темно и дымно. Кроме дыхания людей и их негромких голосов, постоянно слышался стук камней – сидя у самого огня, мастера изготавливали кремневые наконечники копий и дротиков, гарпуны, шила, скребки. В некоторых жилищах тлеющие угли рассыпали по всему полу, а потом покрывали их шкурами. На такой грелке было уютно спать даже в самые лютые морозы. Подобным образом иногда действуют и современные сибирские охотники.

Однако добыча пропитания и забота о тепле вовсе не были единственным содержанием жизни этих людей. Они не только делали оружие и шили одежду, но и изготавливали украшения (вероятно, выполнявшие роль оберегов), вырезали статуэтки из оленьего рога и бивня мамонта, расписывали пещеры охотничьими сценами, создавая святилища, по роскоши и размаху не уступающие готическим соборам и барочным церквям. Есть предположение, что из костей мамонта они мастерили первые ударные инструменты, а из птичьих костей – первые флейты. Были ли женщины среди тех, кто занимался «художественными промыслами» или исполнял музыку у ночного костра? Вполне возможно.

Венеры, птички или фаллосы?

«Первым объектом изображения в искусстве была женщина» – это галантное утверждение тоже не совсем справедливо. Очевидно, что крупный рогатый скот вдохновлял первобытных художников ничуть не меньше, чем их спутницы жизни. И все же именно в палеолите появляются первые женские статуэтки, вырезанные из мягкого камня или рога – так называемые «палеолитические Венеры». Их формы далеки от современных стандартов красоты: эти женщины являются обладательницами довольно объемистых животов и ягодиц, их груди сильно оттянуты вниз. Фигурки изображают как обнаженных женщин, так и одетых в меховые костюмы, а иногда – в «нижнее белье»: на их животах и груди встречаются узкие повязки или даже странные «хвосты», спускающиеся от ягодиц к пяткам. На ногах одной из статуэток можно увидеть обувь наподобие мокасин. Волосы «палеолитических Венер» иногда распущены, иногда собраны на затылке в пучок, иногда заплетены в косу.

Распространено мнение, что эти фигуры изображают древнейших богинь – свидетельство того, что каменный век был эпохой матриархата. На самом деле, ученые не только не знают, кто правил в каменном веке, но даже не могут прийти к единому мнению о том, какое значение для наших предков имели эти статуэтки. Были ли они изображением конкретных женщин (возможно, женщин-прародительниц или шаманок), защитницами домашнего очага, оберегами для беременных или чем-то еще? Никто не осмелится утверждать, что знает доподлинно. Некоторые ученые видят в этих фигурках не только женские торсы, но и изображения небольших птичек (предположительно горлиц) и даже… фаллосов.

Интересно, что многие фигурки, по-видимому, не были предназначены для длительного использования. Судя по их сохранности, статуэтки не выставляли в пещере для поклонения, не передавали из поколения в поколение, а наоборот – закапывали в землю почти сразу после изготовления. Так, при раскопках одного из жилых домов поселения Костенки I была обнаружена неглубокая ямка, засыпанная охрой и перекрытая лопаткой мамонта – именно так люди каменного века обустраивали свои погребения. Но в ямке, вопреки ожиданиям, лежал не скелет, а женская статуэтка, вырезанная из бивня мамонта. Предназначение этой находки можно трактовать по-разному – простор для работы воображения поистине безграничен.

Любовь в каменном веке

В середине 1950-х гг. российский археолог Александр Рогачев обнаружил на стоянке Костенки в очень узкой могильной яме необычное погребение – согнутый в сидячей позе скелет молодого мужчины. Один из пальцев погребенного находился во рту. Очевидно, его положили в могилу связанным и засыпали землей, когда он был еще жив. В могиле не было найдено ни следов одежды, ни одного предмета из тех, что обычно сопровождают покойников каменного века в загробный мир; только на дне ямы сохранилось большое количество охры. Создается впечатление, что это была не просто могила, а место казни. Писатель Олег Микулов предложил романтическую версию: этот человек посягнул на запретное, нарушил закон экзогамии, полюбил девушку из своего рода и за это был жестоко наказан соплеменниками. Разумеется, ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу невозможно. Принимайте ее, если она вам нравится, или придумывайте свою.

Женские погребения времен мезолита также будоражат воображение: женщина из Оленегорского могильника, рядом с которой положили череп выдры; скелет молодой женщины, без всяких украшений и орудий труда, подхороненный в могилу старика; совсем юная девушка, погребенная вместе с новорожденным, тельце которого было закрыто лебедиными крыльями (могильник найден в Дании).

Пока не будет изобретена «машина времени», нам вряд ли удастся доподлинно узнать, как жили и любили наши предки в каменном веке. Однако в одном мы можем быть совершенно уверены: так или иначе, женщины и мужчины научились преодолевать взаимное недоверие и трудиться бок о бок. В другом случае нас с вами просто не было бы на свете…

Глава 3. Повелительницы неолита

Каменный век был безжалостен к новорожденным. Ребенок либо питался молоком матери, либо погибал. А это означало, что если племя не может прокормить своих женщин, оно обречено на вымирание. Однако кочевая жизнь, бесконечная гонка за стадами животных сама по себе подвергала огромному риску детей, а значит, и будущее человечества. И человечество в очередной раз нашло «асимметричный ответ» – изобрело земледелие и скотоводство. Как же неолитическая революция сказалась на судьбе женщин?

«Сама садик я садила»

По-видимому, скотоводство появилось раньше, чем земледелие. Археологи полагают, что охотники начали оставлять в живых и прикармливать пойманный молодняк, и он постепенно размножался, образовывая стада. К числу первых домашних животных относятся овцы и козы; позже были одомашнены коровы, и новорожденные дети получили еще один – помимо материнской груди – источник молока. Считается, что это привело к резкому уменьшению младенческой смертности и, как следствие, к настоящей демографической революции.

А что насчет земледелия? Долгое время в учебниках по археологии и истории этот процесс описывался приблизительно так: «При использовании плодов и семян диких растений какая-то часть оставалась не употребленной в пищу и впоследствии давала всходы вблизи жилища». Другими словами, что-то случайно упало на землю, выросло – человек это заметил, хлопнул себя по лбу и тут же бросился распахивать первое поле. Наблюдения за жизнью современных племен скотоводов и земледельцев подсказали другую версию. Во многих племенах у женщин (как правило) существуют свои особые садики, куда они бережно пересаживают растения, имеющие для них особое значение: со вкусными плодами, красивыми цветами, лекарственными и наркотическими свойствами, а главное – взятые из домашних садиков своих матерей и бабушек. После заключения брака девушка переносит растения из своего садика в сад семьи мужа. Таким образом, садик становится своеобразной зеленой хроникой семейной истории. Одновременно, сами того не сознавая, женщины проводят первичную селекцию, отбирая лучшие экземпляры растений.

Возможно, с таких садиков и началась великая эра земледелия. Во всяком случае, историки полагают, что именно женщины с мотыгами в руках обрабатывали первые поля, в очередной раз обеспечивая выживание человечества. Не исключено, что они стали первыми гончарами, в частности создавая первые сосуды из обожженной глины для хранения воды, молока и зерна.

Самые ранние находки окультуренных растений относятся к IX–VIII тысячелетиям до н. э. и происходят из так называемого «плодородного полумесяца» (земли в Передней Азии – Палестине, Сирии, юго-восточной Турции). Земледелие не только давало людям гарантированный кусок хлеба, но и побуждало их прейти от кочевой жизни к оседлой, что и случилось в скором времени. Практически мгновенно (по археологическим меркам) на землях «плодородного полумесяца» появились не только маленькие поселки земледельцев, но и огромные города.

Города и горожанки

Возможно, вам приходилось слышать фразу «Рим – вечный город». Так вот, это – преувеличенная лесть. Историки относят основание Рима к 754 г. до н. э., т. е. сейчас, в 2012 г., Риму еще не исполнилось и трех тысяч лет. Меж тем на Земле есть город, за стенами которого люди живут в три раза дольше – уже более девяти тысяч лет. Это Иерихон. В VIII тысячелетии до н. э. его стены были толщиной в три метра, а башни – высотой в восемь метров. Там жило около трех тысяч мужчин и женщин. Они выращивали ячмень, пшеницу, чечевицу, инжир, разводили скот и создавали огромные запасы провианта. По всей видимости, это позволило освободить часть общинников от работы на полях и пастбищах – у некоторых жителей появилось время, чтобы заняться строительством сооружений, ремеслом, торговлей, а также сформировать первые военные отряды для защиты города и первый чиновнический аппарат для учета собранного зерна и выращенного скота. В свою очередь, создав государственный аппарат, люди оказались в привилегированном положении. Теперь они могли освободить своих жен и дочерей от тяжелых полевых работ, сделать их настоящими «хранительницами домашнего очага». Такая частичная праздность была знаком высокого социального положения. Очень скоро – через пару тысяч лет – женщинам придется заплатить большую цену за свой новый статус, но пока еще первые горожанки наслаждаются всеми благами цивилизации и не подозревают о ее коварстве.

Другим древнейшим городом в Малой Азии был Чатал-Гуюк. В отличие от Иерихона Чатал-Гуюк не дожил до наших дней. Он был населен в период с 6500 по 5400 гг. до н. э., после чего пришел в запустение, был покинут, забыт и лишь в 1961 г. открыт заново археологом Джеймсом Меллартом. По сравнению с Иерихоном Чатал-Гуюк – огромный город – его площадь была почти в три раза больше площади Иерихона; по разным оценкам там жило от пяти до десяти тысяч человек. Раскопки погребений в Чатал-Гуюке позволили приблизительно представить себе демографическую ситуацию того периода. Средняя продолжительность жизни мужчин составляла 30 лет, женщин – 35 лет; долгожители дотягивали приблизительно до 60 лет. Примерный рост мужчин был 165 см, женщин – немногим меньше. Семьи были небольшими. В среднем у каждой женщины рождалось до пяти детей, однако выживали из них только два-три ребенка.

Надо сказать, что Чатал-Гуюк был совершенно не похож на современные города. Здесь не было ни улиц, ни площадей. Дома из белой глины стояли вплотную друг к другу, а разрушенные постройки использовались в качестве свалок и туалетов. Вся городская жизнь проходила на плоских и открытых солнцу крышах, откуда обитатели спускались по стремянкам внутрь дома, где находились глиняные платформы для сна и печи с плоским сводом.

Жители Чатал-Гуюка возделывали окружающие город хлебные поля, прокладывали каналы для ирригации, выращивали овощи и фрукты, разводили коз, овец и крупный рогатый скот, охотились на диких ослов, кабанов, оленей, медведей, львов. Они выделывали из глины кирпичи и сосуды, расписывали глиняные стены своих домов, как некогда их предки – стены пещер. Была у города и ремесленная специализация: здесь добывали обсидиан, изготавливали из него оружие: наконечники стрел и копий, кинжалы – и торговали со всем Ближним и Средним Востоком. Взамен они получали мрамор и известняк с побережья Средиземного моря, из которого делали сосуды для жидкости и зерна, зернотерки, ступки, песты. У женщин (а может быть, и у мужчин) Чатал-Гуюка были бусы из средиземноморских раковин, драгоценных камней и необработанных кусочков олова и меди, а также обсидиановые зеркала и прекрасные шерстяные ткани, притирания и румяна. Но имелись у них и другие «любимые игрушки», от которых современных археологов пробирает дрожь. Так, в стены жилых комнат были вделаны бычьи черепа с рогами – украшение, вполне понятное для земледельческой и скотоводческой культуры. Но под глиняными ложами находились уже человеческие кости. Место ночного отдыха всей семьи было одновременно и местом вечного покоя предков, которые, согласно представлениям жителей Чатал-Гуюка, по ночам охраняли живых. В одном из таких захоронений женщина, лежащая в позе зародыша, обнимает мужской череп – возможно, своего отца или другого старшего родственника. Этот череп был покрыт четырьмя слоями глины и росписью, которая изображала лицо покойного. На шее женщины была подвеска из лапы леопарда – возможно, указание на ее особый статус. Это не единственный случай, когда череп был отделен от мертвого тела и получил собственную роль в священных ритуалах Чатал-Гуюка. Иногда их закапывали под опорными столбами домов, в другой раз обмазанные глиной и раскрашенные головы хранились в нишах жилых комнат (подобные «скульптуры» делали и в Иерихоне). Все эти находки рисуют, на первый взгляд, бесконечно далекую, но все же очень понятную нам культуру, где предки не уходили безвозвратно в потусторонний мир, а становились защитниками и, в буквальном смысле слова, опорой для своих потомков.

Жители Чатал-Гуюка поклонялись богине плодородия. Археолог Мелларт обнаружил ее великолепную статую – полногрудая женщина рожает ребенка, опираясь на спины двух леопардов. И это лишь одно из многих сотен женских изображений, найденных в Чатал-Гуюке. Может быть, в этом городе правили женщины?.. Археологи считают, что это не так. В погребениях Чатал-Гуюка не было замечено никакой дифференциации по полу. К останкам мужчин и женщин относились с равным уважением. Как ни невероятно это звучит, но, кажется, в Чатал-Гуюке царило равноправие. А каково было положение женщины в других цивилизациях неолита?

Неолитическая путешественница

На север Европы неолит приходит гораздо позже. В тот период здесь не было больших городов, подобных азиатским, однако неолитические европейцы создали не менее поразительные памятники культуры.

В 1990-х гг. фермер Мартин Грин из Дорчестера в Великобритании, рассматривая фотографию поля своего соседа, сделанную с помощью аэрофотосъемки, обнаружил среди зеленеющей травы странные проплешины: большую круглую в центре и множество мелких, расположенных на одинаковом расстоянии от центрального и образующих практически правильную окружность. Будь Грин уфологом, он предположил бы, что видит место посадки НЛО. К счастью, он был не только фермером, но и археологом, поэтому заподозрил, что под землей скрывается какой-то исторический памятник. Предположение блестящим образом подтвердилось. Начав работы, Грин обнаружил святилище времен неолита. А когда, раскапывая центральное углубление, он приподнял огромный камень, то увидел похороненные в белой меловой почве человеческие черепа. После того как погребение расчистили полностью, оказалось, что в нем покоятся четыре скелета: взрослая женщина и трое детей.

Женщина была хрупкого телосложения; ее возраст – около тридцати лет. Детям было приблизительно десять, девять и пять лет. Согласно данным, полученным при радиоуглеродном анализе, они жили и погибли около 3500 г. до н. э. Кости не были повреждены, т. е. если предположить, что женщину или детей убили и принесли в жертву, то это сделали или с помощью яда, или посредством удушения. На костях детей были обнаружены атрофические изменения, говорящие о том, что они либо плохо питались, либо страдали нарушениями обмена веществ. В IV тысячелетии до н. э. в Европе уже появились первые земледельцы, однако исследования останков из захоронения показали, что в рационе женщины и детей преобладало мясо – т. е. их соплеменники либо продолжали охотиться, либо разводили скот.

Разумеется, археологов очень интересовал вопрос, была ли женщина матерью погребенных с ней детей. Данные генетического анализа оказались неожиданными. Только самый младший ребенок – пятилетняя девочка – безусловно находился в родстве с женщиной. Двое других – десятилетняя девочка и девятилетний мальчик – не были родственниками женщины, зато, по всей вероятности, приходились друг другу братом и сестрой.

Исследование содержания изотопов стронция в костях погребенных людей дали еще более удивительные результаты. Неолитическая женщина не была домоседкой и успела попутешествовать по Британии. Она родилась примерно в 80 км севернее поселения, где 30 лет спустя нашла свою смерть. В район вблизи дорчестерского святилища она переехала уже во взрослом возрасте, там же обзавелась двумя чужими детьми. Затем снова вернулась на родину, родила дочь и тогда уже вместе с тремя детьми вернулась к святилищу, где все четверо погибли.

Пока шло изучение человеческих останков, археологи продолжали раскопки святилища. Центральная яма оказалась огромной глубины – с помощью каменных топоров и долот древние обитатели меловых холмов смогли проникнуть в почву на 6,5 м. Мартин Грин предположил, что этот бездонный колодец символизировал лоно Матери-земли.

Строители святилища были современниками строителей Стоунхенджа. По данным археологии, один из первых неолитических храмов, возведенных на месте Стоунхенджа, ничем не напоминал хорошо известный нам Хоровод Гигантов, а скорее был похож на обнаруженное Мартином Грином святилище в Дорчестере. Кстати, неподалеку от святилища располагается еще один удивительный памятник эпохи неолита – так называемый Дорчестерский Курсус – дорожная насыпь шириной в 100 м и длиной в 10 км, огражденная канавами и белыми меловыми валами (такие же валы окружали центральную яму святилища). По качеству эта дорога ничуть не уступает знаменитым римским дорогам, которые появятся в Великобритании лишь через три с половиной тысячелетия. Вдоль насыпи расположены погребальные курганы. Мартин Грин обратил внимание, что Дорчестерский Курсус проложен в направлении зимнего солнцестояния, и предположил, что это была священная дорога, связывавшая мир мертвых с миром живых. Возможно, жертвоприношение женщины и детей также каким-то образом связано с празднованием зимнего солнцестояния. Однако едва ли мы когда-нибудь узнаем с точностью, какое значение для соплеменников имело это погребение.

Война богини и бога

Противники женской эмансипации часто говорят о том, что она не сообразна самой природе. Женщина может быть так же умна и даже так же сильна физически, как мужчина, но ее судьба определена анатомией – у нее есть матка и грудь, значит, ей предназначено рожать и вскармливать детей. И пытаясь хоть немного отклониться от предначертанного пути, женщина нарушает мировую гармонию.

С этим мифом об изначальном, биологическом и анатомическом, предназначении женщины тесно связан другой – миф о Великой Богине и матриархате, заключающийся в том, что женщины некогда царили на Земле и были объектом поклонения именно в качестве Великих Матерей, непосредственно связанных с силами плодородия. Тогда, как полагают некоторые современные историки и культурологи, миролюбивые земледельцы создали под руководством женщин общество всеобщего равенства и процветания. А располагался этот Эдем, где мудрая Ева руководила покорным и работящим Адамом, в районе современной Украины. Какие же археологические факты стоят за этим мифом?

Наследниками культуры Иерихона и Чатал-Гуюка были ранние культуры древней Месопотамии – предшественницы Шумера. Позже следы первых земледельцев появляются на огромной территории от Египта до Китая. Во всех этих областях археологи находят глиняные статуэтки, изображавшие женщин: девушек, рожениц и старух.

На Украине одни из первых земледельческих поселений были обнаружены по берегам Днепра, Днестра и Дуная. Эта культура была названа «трипольской» (по поселению у села Триполье, близ Киева). Здесь, как и в Передней Азии, найдены поселения-гиганты площадью 200–450 га, на которых насчитывалось до трех тысяч жилищ; в этих местах проживало порядка 10 тысяч человек. Однако это не были города, вроде Иерихона или Чатал-Гуюка. Трипольские поселения оказались удивительно недолговечны – 70–100 лет. После жители сжигали дома и уходили в другое место. Вероятно, причиной такой мобильности было то, что земля быстро истощалась, и жители огромного трипольского протогорода начинали голодать.

Трипольцы жили в многокомнатных полуземлянках, длиной 8–11 м; каждая комната, по всей видимости, предназначалась для одной семьи. В некоторых жилищах встречаются небольшие глиняные четырехугольные возвышения, в которых археологи распознали домашние алтари для поклонения семейным богам. В более поздних поселениях дома располагались концентрическими кругами, так что в центре оставалось свободное пространство, которое служило общественным загоном для скота. Трипольцы разводили свиней, коров, коз и овец; корчевали лес, чтобы освободить землю под новые пашни. У них были медные шилья и рыболовные крючки, позднее появились медные бусы, ожерелья, браслеты. Они расписывали посуду, рисуя спирали красной охрой, черной сажей и белым мелом, шили одежду из шкур и пряли шерсть. Трипольцы оставили нам множество женских статуэток из глины.

В 1950-х гг. археолог Мария Гимбутас предположила, что причиной гибели трипольской культуры послужили многократные вторжения кочевников-скотоводов из Восточной Европы. Сама по себе эта гипотеза не вызвала больших возражений у других археологов. Однако Гимбутас также считала, что речь шла о войне не просто двух народов, а двух религий и двух систем: мирных земледельцев, поклонявшихся Великой Богине и повинующихся женщинам, и воинственных кочевников-скотоводов, считавших женщин существами низшего порядка. Когда скотоводы победили и подчинили себе земледельцев, женщины попали в вековое рабство, и мир навсегда утратил изначальную гармонию.

Наиболее ехидные мужчины возражают на это: «Ну и что толку от вашего матриархата? Так бы всю жизнь и ковырялись в земле каменными мотыгами и лепили бесконечные горшки из глины. Вот когда к власти пришли настоящие мужики с солидными бронзовыми ковыряльниками, тогда и начался вертикальный прогресс!»

А была ли девочка?

Но существовал ли в самом деле в аграрном обществе единый и всеобъемлющий культ Великой Богини и, как следствие, матриархат? Была ли великая война между Богиней и Богом, закончившаяся полной победой последнего?

Большинство современных археологов полагает, что гораздо более вероятным является другой сценарий: Богиня Земля была лишь одним из высших существ первобытного пантеона; ее культ и связанные с ним мифы постоянно развивались и обогащались новыми деталями и смыслами на протяжении тысячелетий. Каждый народ, каждая община рассказывали и воспроизводили их по-своему, сообразуясь с существующим «социальным заказом».

Развитие земледелия и понимание того, что выживание общины отныне связано с плодородием, не могли не привлечь внимания людей к способности женщин вынашивать и рожать особые «плоды» – детей. Вероятно, именно в неолите формируется представление о женщине как о «Матери-земле», которое позже станет одним из центральных в мировой культуре. И все же этот культ был, по-видимому, лишь одной из сторон религиозной жизни общины. Женские статуэтки раннего неолита – это маленькие «домашние» божки: возможно – семейные обереги, возможно – охранительницы беременных женщин, возможно – участницы весенних обрядов плодородия, но едва ли богини-повелительницы, «царицы-матери». Женщина Чатал-Гуюка, обнимающая череп предка, предстает перед нами скорее дочерью своего отца, чем матерью своих детей. Может быть, женщина из Британии, ее дочь и чужие дети были принесены в жертву Матери-земле, но у нас нет никаких доказательств того, что эта женщина обладала каким-то высоким статусом и пользовалась особыми правами – в ее могиле не было найдено украшений, и анализ костей говорит о том, что она и дети при жизни голодали.

Положение женщины в деревне и в городе

Как ни странно, но при анализе социальных отношений, существующих в земледельческих и скотоводческих общинах, очень часто оказывается, что, несмотря на кажущееся неравенство, мужчина и женщина во многом равноправны: женщина может обладать имуществом, может передавать его по наследству, может сама принимать решение о вступлении в брак или разводе. И если вдуматься, это справедливо – крестьянин и крестьянка выполняют практически одинаковый объем работ, вносят одинаковый вклад в выживание семьи. Отношение к детям в таких семьях часто амбивалентное, противоречивое. Их любят, в них видят будущих кормильцев, но рождение ребенка зачастую вызывает страх ввиду появления «лишнего рта». Женщина-мать, как правило, слишком занята работой, чтобы самой воспитывать детей. За малышами присматривают старшие дети или бабушки с дедушками (вспомните, что в большинстве народных сказок состав семьи именно таков: братец и сестрица или бабушка, дедушка и внук или внучка; родители в сюжете не фигурируют, как правило, они – в поле).

Явное неравенство возникает именно в городах, где женщины не могут претендовать на социально значимые должности (в правлении, в городской охране, среди чиновников) и оказываются товаром в руках своих отцов и мужей. В этой ситуации их основной функцией становится ведение домашнего хозяйства и произведение на свет наследников, отсюда – хорошо знакомый нам образ женщины как хранительницы домашнего очага и воспитательницы детей. Таким образом, речь идет о переходе не столько от матриархата к патриархату, сколько от относительного равенства к абсолютному патриархату.

Для того чтобы проверить это предположение, в следующей главе мы отправимся в одно из первых аграрных государств на Земле – в древний Шумер.

Часть II. Женщины Древнего Востока и античного мира

Глава 4. История начинается в Шумере

«Ан господином был, Ан сиял, Ки темна была, на подземный мир не смотрела», – так в одном из древних шумерских текстов описывается состояние до сотворения мира{ Емельянов В. В. Древний Шумер: очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. С.104.}.

Подобно многим другим обитателям древнего мира шумеры считали, что вселенная родилась от брака Ана-Неба и Ки-Земли. Однако, хотя культ Ана, отца всех богов, был широко распространен в Шумере, соразмерного ему культа Ки просто не возникло. Этим раз и навсегда было определено положение женщин в цивилизации Шумера – на вторых ролях. В Шумере существовало два языка с различной фонетикой: один мужской, другой женский. В клинописи перед мужским именем стоял значок «человек», но он никогда не стоял перед женским.

Дела божественные

Впрочем, женских божеств в шумерской мифологии было немало. В одном тексте о сотворении мира богиня Инанна приходит к своему отцу, богу Энки, и жалуется, что ей не было отведено место в божественной иерархии, тогда как:

«Нинту, владычица родов,

получила священный кирпич рождений, – судьбу своей власти,

тростник для разрезания пуповины она взяла себе…

Сосуд из свежего лазурита она получила.

Лона всех жен Страны она знает!

Рождение царя, рождение жреца – в ее руках!

Сестра моя светлая Нининсина

Получила украшения из агата – жрица Анну она!..

Сестра моя, светлая Нинмуг.

Резец из золота, сверло из серебра,

Сплав обсидиана и золота себе взяла —

Она медник Страны!..

Сестра моя светлая Ниндаба

Измерительный стержень она получила,

Лазуритовую веревку на руку повесила,

Землю расчертила, границу провела —

Писец Страны она,

Питье и пища богов в ее руках!

Нанше, владычица владык, священного ворона у ног своих поместила!

Сборщик моря она!

Хорошую вкусную рыбу

Своему отцу Энлилю она доставляет!»{ Емельянов В. В. Древний Шумер: очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. С. 341–343.}

Из этого текста следует, что под покровительством богинь находились такие важные составляющие жизни шумеров, как деторождение, поклонение богу неба, металлургия, геометрия, рыболовство. А что же сама Инанна? Какую должность она получила? Инанна – воплощение утренней звезды Венеры – стала одновременно богиней войн и богиней любви, а также покровительницей города Урука.

Священный брак Инанны с правителем города был одним из самых значительных шумерских праздников и проводился с большой пышностью. Правитель представлял в этом обряде бога пастушества Думузи, примечательного тем, что он умер и воскрес. Но об этом позже.

Сохранился миф о соперничестве между Думузи и богом-земледельцем Энкимду за руку Инанны. Историки полагают, что это могло быть театрализованное действо, которое разыгрывали двое правителей Урука. Брат Инанны Утту обещает подарить сестре «траву прядения» – лен для изготовления красивой одежды (лен в Месопотамии рос плохо, поэтому льняные одежды были роскошью). Инанна спрашивает:

«Братец, когда “траву прядения” ты мне принесешь?

Кто стебли ее для меня отобьет?

Кто для меня их спрядет?

Кто их окрасит?

Кто со мной ляжет?»{ Емельянов В. В. Древний Шумер: очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. С. 199.}

На основании этих слов можно, в частности, сделать вывод, что ткачество в древнем Шумере было мужским занятием. Утту понимает откровенный намек, заключенный в последнем вопросе, и обещает привести Инанне супруга – Думузи. Но, оказывается, Инанна не согласна сего выбором:

«О нет, человек моего сердца,

Человек, о котором мне сердце сказало,

Без лопаты зерно он в груды сгребает,

Зерно в закромах его постоянно!

Землепашец, зерно его в грудах несметных!

Пастух же в загоны овец загоняет».

Утту вступается за друга:

«Сестрица моя! Пастух да возьмет тебя в жены!

Дева Инанна! Почему ты не хочешь?

Молоко его превосходно, масло его превосходно…

С ним есть его будешь»{ Емельянов В. В. Древний Шумер: очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. С. 199–200.}.

Начинается спор пастуха и землепашца. Каждый хвалится своим хозяйством. Землепашец – мукой разных сортов, пивом, фасолью, чечевицей, плодами. Пастух – молоком, маслом, простоквашей, сырами. Далее следует пантомима – борьба между женихами. Думузи побеждает и приглашает соперника пировать на его свадьбе, а тот в ответ обещает снабжать молодую семью хлебом, пивом и бобами. Инанна хоть и не выражает открыто свое согласие, но все же повинуется Утту. Пьеса заканчивается восхвалением Инанны за то, что она, вопреки своему желанию, подчинилась воле мудрого брата. Но семейная история Инанны и Думузи свадьбой не заканчивается, а только начинается…

Семейная жизнь богов

Во многих песнях рассказывается о ссорах молодой божественной пары. Инанна обвиняет Думузи в низком происхождении, в том, что он ее не достоин, и если бы не расположение ее родни, то «на улицу, в степь бы тебя прогнали».

Думузи отвечает:

«Девушка! Не заводи ссоры!

Инанна, обменяемся речами достойно!

Инанна, не заводи ссоры!

Инанна, посоветуемся спокойно.

Мой отец твоего не хуже…

Моя мать твоей не хуже…

Сам я бога Утту не хуже!»

В конце песни признается:

«Речи, что сказаны, – речи желания!

С ссорою в сердце вошло желание!»{ Поэзия и проза Древнего Востока: Антология. М.: Художественная литература, 1973. С. 143.}

Но дело оборачивается серьезным семейным кризисом, который перерастает в кризис общемировой. Инанна отправляется в подземное царство: официально – чтобы оплакать мужа своей сестры, а на самом деле – чтобы захватить там власть. Но вместо этого «в нутре земном» она становится пленницей богини смерти Эрешкигаль. Потеря богини любви, конечно, очень ощутима на земле: все люди и боги оплакивают Инанну. Впрочем, не меньший урон несет и царство мертвых – в присутствии богини, воплощающей жизнь, у Эрешкигаль неожиданно начинаются роды. Верховный бог Энки освобождает Инанну.

Однако никто не может уйти из подземного мира без потерь. Инанна должна оставить вместо себя замену. Она клянется отправить в темное царство того, кто не будет оплакивать ее на земле. Инанна и демоны обходят все города и села в поисках подходящей кандидатуры. Наконец Инанна возвращается в родной Урук, где ее ожидает сюрприз: собственный супруг, Думузи, в царском одеянии восседает на троне как ни в чем не бывало! Инанна приказывает демонам схватить его. Думузи в ужасе убегает и просит бога Утту о защите. Тот превращает его сначала в ящерицу, потом в змею, затем в сокола. Но демоны все равно преследуют Думузи и ловят его в доме сестры Гештинаны. Добродетельная Гештинана готова добровольно пожертвовать собой, сойдя в подземный мир вместо Думузи. В конце концов, Инанна принимает решение: полгода (осень и зиму) в царстве смерти будет находиться Думузи, а следующие полгода вместо него, вернувшегося на землю, там будет пребывать Гештинана.

В этом мифе о смене времен года, как в капле воды, отразились представления шумеров о женщинах. Женщина – стихия: могучая, но неуправляемая. Она с легкостью попирает законы справедливости, ее прихоти колеблют мир. Добродетельна только та женщина, которая полностью подчиняет свои интересы интересам семьи, а если точнее, мужчине как руководителю семьи.

Поэтесса из храма

Живым примером такой добродетельной женщины была поэтесса Энхедуанна – дочь царя Саргона, которую он назначил верховной жрицей. Много лет Энхедуанна слагала гимны в честь богов Шумера. Вся ее жизнь прошла в служении. Когда она была уже в почтенном возрасте, город захватили бунтовщики, провозгласившие власть лунного бога Нанна. Несмотря на то что Нанна был священным супругом верховной жрицы, та очень резко отреагировала на вторжение в ее владения. Энхедуанна отказалась подчиниться захватчикам, и была изгнана из храма. К счастью, воины наследника Саргона – Нарам-Суэнна – быстро расправились с узурпаторами. Покровительницей победоносного войска была признана Инанна. Энхедуанна приветствовала ее таким гимном:

«Инанна, ты первейшая на Небе и на Земле!

Возженным огнем страну поливающая,

Аном властью наделенная госпожа псов оседлавшая,

По священному слову Анна приказы отдающая —

Великие обряды гор, тебе принадлежащие, кто узнает?

Истребительница гор от демона бури крыло получившая!..

О, моя госпожа! Заслышав тебя, горы долу клонятся.

Когда люди предстают перед тобой,

В страхе и трепете перед твоим сиянием…

Перед тобой они плач заводят,

В дом великих плачей улицей они к тебе идут!»{ Емельянов В. В. Древний Шумер: очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. С. 90.}

Перед нами, по сути дела, гимн великой и неудержимой силе стихии, которая представлялась шумерам в образе богини-женщины Инанны.

Энхедуанна – не единственная царская дочь, которая была жрицей в храме. Это являлось традицией. Жреческая власть дочери укрепляла царскую власть отца. Дочь обеспечивала отцу покровительство богов, подкрепляя уверенность народа в том, что их царь – богоизбранный.

Если покровителем города была богиня, то избирался верховный жрец, который от имени горожан женился на ней (напоминает обряд бракосочетания венецианского дожа с морем, совершавшийся в Средневековье). Если же, что случалось гораздо чаще, покровителем города был бог, жрица-энтум становилась его священной супругой. Этот брак обеспечивал удачу и плодородие всем союзам на землях города – зерна и земли, самки и самца в животном мире, мужчины и женщины. Плодовитость и процветание были целью этого обряда. Но энтум вместе с младшими жрицами исполняла роль жены бога и в повседневной жизни: будила утренними гимнами, совершала обряды омовения и одевания с его статуей, кормила ее мясом жертвенных животных и укладывала спать, участвовала в торжественных выездах, когда бог «отправлялся в гости» к другим богам. Ей была вверена и забота о священных атрибутах бога, таких как палица, жезл и трон.

Дела земные

Шумеры в основном были невысокими смуглыми людьми с темными, часто курчавыми, волосами. Они делали себе одежду из шерсти и льна – рубашки-туники, плащи. Женщины иногда носили юбки, сшитые из нескольких клиньев ткани, голову покрывали шляпами и колпаками, обувались в сандалии или сапоги из кожи. Но в храм всегда приходили босыми.

Украшения были широко распространены как среди женщин, так и среди мужчин: ожерелья из сердоликовых и лазуритовых бусин, металлические обручи на руки и на ноги, медальоны-обереги. Женщины подводили глаза сурьмой, умащали кожу мазями на основе жира. Многообразие причесок позволяло им следовать моде или проявлять индивидуальность. В Шумере женщины не закрывали лица, в Ассирии же, напротив, ходили в покрывалах (замужние женщины обязательно), одним лишь проституткам и рабыням запрещалось прятать свое лицо. В Вавилоне, самом позднем государстве на территории Междуречья, по-видимому, снова отказались от покрывал, но женщины не могли появляться на улице без сопровождения мужчины: отца, брата, мужа или сына. Исключение, как и прежде, составляли проститутки и рабыни.

Шумеры жили в многокомнатных домах из кирпича-сырца, похожих на те, которые строили в Чатал-Гуюке. Только мертвецов хоронили уже не под полом в комнате, а во внутреннем дворе. Там воздвигали алтарь и маленький жертвенный стол, где совершали подношения предкам и молились.

Питались местные жители лепешками из ячменя, пшеницы и полбы, различными молочными продуктами, финиками, рыбой, изредка – бараниной. Главной обязанностью рабынь, а также жен и дочерей бедняков, было растирать зерно в зернотерке – мельницы, даже ручные, еще не изобрели. Зернотерка представляла собой каменную чашу с валиком, который женщина многократно, с усилием прокатывала вперед-назад. Это была тяжелая и монотонная работа. На скелетах женщин археологи обнаруживают повреждения коленных суставов, вызванные необходимостью постоянно стоять на коленях. Вероятно, большинство в старости страдало артритом и испытывало затруднения при ходьбе. В одном из договоров, где сыновья уславливаются об обеспечении престарелой матери, специально оговаривается, что ей будет выдаваться мука, а не зерно: либо женщина была не в силах справиться с зернотеркой, либо сыновья не хотели утруждать ее работой, а скорее всего – то и другое вместе.

Семья жениха вносила выкуп за невесту. Брак считался заключенным с того момента, как выкуп был уплачен. Муж выделял жене «вдовью долю» имущества и деньги, которые не наследовали их будущие дети, с целью обеспечения жены в случае его смерти. Родня невесты дарила родственникам жениха одежду, украшения, а также устраивала угощение и оплачивала совершение ритуальных обрядов. Мать жениха приносила жертву богам у ворот дома тестя, после чего совершался обряд ее совместного омовения с невестой, тоже сопровождавшийся жертвоприношением. Затем следовал брачный пир. Жених четыре месяца оставался в доме тестя и только после этого мог перевезти молодую супругу в свой дом.

Выходя замуж, женщина приносила с собой и приданое. Так, в приданое некой Рубатум (очевидно, знатной и богатой невесты) входили три мины серебра, пять рабов и рабынь, туалетный столик, два медных котла, один медный кувшин, десять бронзовых ложек, два бронзовых зеркала, четыре стула и кровать с медными украшениями, разнообразная домашняя утварь{ Все истории шумерских женщин, рассказанные в этой главе, приводятся по книге И.М.Дьяконова «Люди города Ура» (М.: Наука, 1990).}. Кроме того, зять иногда (если не имел собственного дохода, а был, например, жрецом) мог рассчитывать на своеобразный «пенсион» – тесть выделял молодой семье жилье (правда, весьма скромное) и время от времени снабжал продуктами.

Однако жена не всегда оставалась полностью на обеспечении мужа. Женщины, даже самые знатные, могли обрабатывать шерсть не только для домашних нужд, но и на продажу – разумеется, не сами, а руководя своими рабынями в ткацких мастерских. Сохранились документы, свидетельствующие о том, что жена купца Имликума Нуттупутум («Капелька») с успехом вела торговые дела во время его отсутствия. По-видимому, это было весьма распространенной практикой.

Еще одним способом заработка было выкармливание чужих детей. Кормилица получала соответствующую плату (ячмень, масло, одежду) и в присутствии свидетелей приносила клятву, что «сердце ее удовлетворено» и она не возбудит судебного иска. Табличку с подробным договором составили некая Алинишуа и родители ребенка Ахушуну и МеШаххан. Имя кормилицы буквально означает «Где моя родня?», что указывает на ее сиротство. Сама возможность самостоятельно обратиться в суд свидетельствует о независимом положении кормилицы. Алинишуа явно была незамужней женщиной – возможно, даже «священной блудницей» харимту, чей статус в мире Междуречья уступал только статусу жриц. Харимту становились девушки, которые не вышли замуж и чьи родители не были достаточно состоятельны, чтобы оплатить место жрицы в одном из храмов. Жрицы участвовали в обрядах священного брака, совокупляясь с жрецом или чужеземцем, которые служили воплощением бога. Однако для обычных мужчин они были недоступны и, за редким исключением, не имели права заводить семью и рожать детей. Харимту были проститутками в более привычном для нас значении слова, однако и они служили Иштар (так звучало имя Инанны в Ассирии и Вавилоне; харимту иногда называли «иштаритум» – «иштарочки»). Такие женщины считались воплощением плодородной силы богини, поэтому их занятия воспринимались как нечто совершенно нормальное. В любовном заклинании, обращенном к харимту, нет и следа неуважения или презрения:

«Благородная дева стоит на улице,

Дева-блудница, дочерь Инанны,

Дева, дочерь Инанны, стоит у ночлежища.

Масло и сладкие сливки она,

Телица могучей Инанны она,

Кладовая богатая Энки она,

О, дева! Сядет – яблонею цветет,

Ляжет – радость взорам дает,

Кедров прохладой тенистой влечет!

К ней прикован мой лик – лик влюбленный,

Мои руки прикованы – руки влюбленные,

Мои [очи] прикованы – очи влюбленные,

Мои ноги прикованы – ноги влюбленные.

Ах, серебром пороги пред ней, лазуритом ступеньки под ней,

Когда по лестнице она спускается!

Когда милая остановилась,

Когда милая брови сдвинула —

Милая с небес ветром [повеяла],

В [гр]удь юноши стрелой ударила.

Бог Ассаллухи это увидел.

К Энки-отцу идет и молвит:

“Отец! Благородная дева на улице!”

И второй раз он молвит:

“Что сказать, не знаю я, чем помочь, не знаю я!”

Энки отвечает своему сыну:

“Сын! Чего не знаешь ты? Что я мог бы тебе сказать?

Ассаллухи! Чего не знаешь ты? Что я мог бы тебе сказать?

Все, что знаю я, воистину это знаешь и ты!

Молоко, масло коровы священной,

Сливки, масло коровы белой,

В желтый сосуд алебастровый вылей,

На грудь девы [каплями брызни!]

И дева открытую дверь не запрет,

Друга в тоске его не оттолкнет,

Воистину следом за мною пойдет!”»{ Поэзия и проза Древнего Востока: Антология. М.: Художественная литература, 1973. С. 165.}

Харимту могли относительно неплохо устроиться в жизни, как Алинишуа, но могли быть и очень бедны. Сохранились документы, свидетельствующие о том, как впавшая в нищету харимту продала своего младенца богатой паре. Очевидно, ей не удалось доказать отцовство – законы Шумера предписывали мужчине платить забеременевшей от него харимту алименты на содержание ребенка. Иногда харимту и ее любовник заключали между собой договор о содержании, и мужчина ежемесячно выделял женщине довольно большую сумму в серебряных слитках. Нередко такие отношения заканчивались браком.

Грамоте женщины не обучались; исключение опять-таки составляли жрицы. И только им разрешалось участвовать в пирах наравне с мужчинами – другие женщины лишь накрывали на стол и обслуживали гостей. Жрица могла владеть имуществом, выступать на суде и даже быть судьей. Однако, как правило, ее денежными делами управлял брат или другие родственники мужского пола.

Мужчина мог при желании развестись, что совершалось очень просто: муж выдавал жене «разводную плату», которая составляла половину мины серебра, «привязывал ее к лону» и выставлял женщину из дома.

Бесплодная пара, как уже говорилось, могла усыновить или удочерить ребенка из бедной семьи. Причем для девочек условия жизни в приемной семье были гораздо жестче: за попытку вернуться в родной дом их продавали в рабство, тогда как мальчиков просто лишали наследства.

Вдова иногда заключала сделку со своим сыном, согласно которой он обязывался предоставлять ей определенное содержание. Вдовство не приносило женщине экономической свободы и независимости. Если раньше всю деловую жизнь вел ее муж, то теперь – сын или другой родственник.

В документах часто встречаются имена рабынь – их покупают и продают, ими меняются. В одной из таких бумаг рассказана история рабыни Шалаумми. Она принадлежала работорговцу АльАдаду, хотя и была обещана прежней хозяйкой его брату Белшуну, с которым у нее, видимо, был роман. Во всяком случае, когда АльАдад пришел за Шалаумми, та закрылась на верхнем этаже дома и кричала не переставая, а когда работорговец отправился за подмогой, она заперла весь дом и не пускала никого пять дней. Тогда АльАдад сломал дверь и избил ее. Хотя у Шалаумми нашлись защитники (возможно, их нанял Белшун), которые подкараулили и пытались избить работорговца, телохранители АльАдада их разогнали. Он отправил строптивую рабыню в свой дом, приказав заковать ее в кандалы. Но Шалаумми снова сбежала. К сожалению, конец этой истории до нас не дошел: не известно, удалось ли Шалаумми соединиться со своим возлюбленным.

Итак, перед нами общество, в котором верховная власть, политическая и экономическая, принадлежит мужчинам безусловно. Некоторым женщинам они предоставляют привилегии, наделяя их частью своей власти, но эти женщины никогда не должны забывать, кому они обязаны своим возвышением.

Глава 5. Царицы Древнего Египта

В одной из песней об Инанне и Думузи говорится, что когда демоны схватили Думузи и увели за собой, Инанна собрала его стада, разогнанные демонами, и учредила обряд поминок. Этот миф не был широко известен в Месопотамии. Но в другой стране Древнего Востока – Египте – он стал одним из центральных.

Тигр и Евфрат – реки Древней Месопотамии – разливаются незначительно, вода приходит на поля с помощью ирригационных каналов и шадуфов – устройств для ее перекачки. В Египте же разлив Нила – важное событие, главное условие получения богатого урожая. И то, что миф об оплакивании умершего бога оказался связанным с сезонным праздником разлива Нила, обеспечило ему непреходящую популярность.

Исида-плакальщица

Осирис и Исида научили людей земледелию. Унаследовав царство отца, Осирис управлял Египтом мудро и справедливо. Его коварный брат Сет, завидуя Осирису, придумывает уловку, чтобы умертвить его. Он приглашает Осириса на пир, во время которого в зал вносят роскошный гроб; все присутствующие мечтают завладеть им. Сет объявляет, что подарит гроб тому, кто в нем свободно поместится. Гости по очереди «примеряются», но он никому не подходит. Наступает очередь Осириса – как только он туда ложится, Сет с сообщниками закрывают крышку и кидают гроб в Нил, из которого тот попадает в море. До Исиды доходит весть о смерти мужа. Она, облачившись в траурные одежды, отправляется искать его и находит гроб в тростниках близ Библа (или Библоса). Однако Сет разрезал тело Осириса на четырнадцать частей и раскидал куски по всем рукавам Нила (в другом варианте – на сорок частей по количеству номов). Исида в отчаянии начала собирать останки, оплакивая погибшего мужа, и ее слезы наполняли Нил водой. Но она нашла только тринадцать частей. Четырнадцатая же (фаллос) была съедена рыбами, поэтому Исида воспроизвела ее из золота. Из разрозненных частей тела она создала первую мумию. Превратившись в самку коршуна – птицу Хат, Исида распластала крылья по мумии Осириса, произнесла волшебные слова и забеременела. Она родила сына Гора, передала ему свои тайные силы и вооружила на бой против Сета. Гор победил дядю и стал владыкой Египта. Осирис же остался богом подземного мира.

Этот миф интересен тем, что в скрытой форме отражает конфликт мировоззрений. Традиционно, еще с неолитических времен, владыкой земли и подземного мира была женщина. Здесь богом земли и плодородия становится Осирис, а Исиде уготована роль его помощницы. Несмотря на это она сохраняет магические способности, хотя и для того лишь, чтобы передать их Гору.

В Египте было немало богинь-женщин. Это львица Сехмет – яростная богиня войны, эпидемий и врачевания. Это богиня любви и женской ласки Бастет, чьим священным животным была кошка и на праздник к которой в Бубаст спешили тысячи людей, поскольку он представлял собой многодневную оргию. Это «золотая» богиня любви и брака Хатхор, которая изображалась в виде коровы. Это покровительница рожениц Таурет. Это Меретсетер – богиня-кобра, «любящая молчание», покровительница мертвых и могильщиков. Это Маат – воплощение правды, порядка и справедливости. У нас нет поводов полагать, что культы богинь считались второстепенными. Место бога или богини в пантеоне, скорее, зависело от того, из какой местности происходил правящий фараон. Он, как и любой правитель, обычно возвышал знакомых и «родственных» богов над остальными.

Этика и эстетика

Египетское искусство свидетельствует о том, что египтяне рано научились ценить и воспевать красоту женского тела. В женщине заключены волшебные чары – она способна привести к смятению чувств одним своим появлением.

«Сладостная, сладкая любовью, говорит жрица Хатхор Мутирдис;

Сладостная, сладкая любовью, говорит царь Менхеперра.

Госпожа, сладостная любовью, говорят мужчины.

Повелительница любви, говорят женщины.

Царская дочь, сладостная любовью,

Прекраснейшая из женщин.

Отроковица, подобной которой никогда не видели,

Волосы ее чернее мрака ночи.

Уста ее слаще винограда и фиников.

Ее зубы выровнены лучше, чем зерна.

Они прямее и тверже зарубок кремневого ножа.

Груди ее стоят торчком на ее теле…»{ Поэзия и проза Древнего Востока: Антология. М.: Художественная литература, 1973. С. 94.}

Но не меньшего восхищения заслуживают и добродетели примерной жены:

«Любимая мужем супруга, влекущая, сладостная любовью,

С чарующими устами и приятной речью.

Все, что исходило из ее губ, было подобно творению Истины.

Женщина превосходная, восхваляемая в своем городе,

Всякому протягивает она руку помощи,

Говорит хорошее и рассказывает то, что любят слышать,

Творит то, что нравится людям,

Уста ее не породили никакого зла.

Все любят ее, Ренпетнефрет»{ Поэзия и проза Древнего Востока: Антология. М.: Художественная литература, 1973. С. 95.}.

При всем несходстве портретов их объединяет одно: обе героини – это женщины «для мужчин», превосходно обслуживающие различные мужские потребности. Стоит запомнить эту характерную деталь.

Египетская литература воспевает любовь не только между богами, но и между людьми. В ней впервые появляются мотивы любовного признания и любовного свидания:

«Владелица сада

Любимому пишет письмо

И дает отнести

Быстроногой садовника дочке:

“Приходи погостить в окруженье подруг!”

Деревья в роскошном цвету.

Шатер и беседка

Тебя дожидаются здесь,

И домочадцы, как мальчики, рады тебе.

Нагруженных пожитками слуг

Выслать вперед поспеши.

Предчувствие встречи с тобой

Пьянее вина.

Челядь сосуды несет

С пивом различных сортов,

Хлебы и овощи,

Пряные травы, плоды в изобилье.

О, приходи провести

Три усладительных дня под моими ветвями!

Друга сажают

По правую руку прекрасной.

Она опьяняет его

И покорна ему.

Где стояло хмельное – гости хмельные лежат.

Она остается с любимым»{ Поэзия и проза Древнего Востока: Антология. М.: Художественная литература, 1973. С. 81.}.

И впервые в поэзии появляются женские голоса:

«Твоей любви отвергнуть я не в силах.

Будь верен упоенью своему!

Не отступлюсь от милого, хоть бейте!

Хоть продержите целый день в болоте!

Хоть в Сирию меня плетьми гоните,

Хоть в Нубию – дубьем,

Хоть пальмовыми розгами – в пустыню

Иль тумаками – к устью Нила.

На увещанья ваши не поддамся.

Я не хочу противиться любви»{ Там же. С. 75.}.

Семья и дети были гордостью мужчины. Ваятели гробниц часто изображали на них, как муж и жена вместе поклоняются богам, охотятся в зарослях тростника, сидят за семейным столом. Однако, кроме «главной жены», у мужчины могло быть еще несколько жен и наложниц, и это не портило его репутацию образцового мужа и отца.

Впрочем, жена могла мстить мужу за пренебрежение весьма экстравагантным способом. До нас дошло обращение вдовца к умершей жене, в котором он рассказывает, что после ее смерти его преследуют неудачи, и, будучи уверенным, что виновата в том покойница, напоминает ей, что при жизни он неизменно был почтителен и заботлив. Отчего же она оказалась такой неблагодарной?..

Наследница

В XV в. до н. э. случилось то, что рано или поздно должно было случиться. У фараона Тутмоса I и царицы Яхмос остался только один наследник, и это была девочка. У царя были сыновья от других жен, но, согласно египетским законам, они не могли наследовать ему напрямую. Один из них все же заявил претензии на трон Египта и на руку принцессы Хатшепсут. Это был сын старого фараона и наложницы, прозванной Исидой, – Тутмос III.

Его восхождение на престол происходило с надлежащей театральностью. Юноша, чье происхождение не давало ему никаких прав на титул фараона, был жрецом в Карнаке. В праздничный день, когда Тутмос I в храме воскурял фимиам Амону, жрецы, выносившие статую божества, неожиданно остановились у колонны, за которой стоял юноша. Он простерся ниц перед божеством, и жрецы тут же поставили его на «царское место», где мог стоять только фараон. Неизвестно, знал ли Тутмос о готовящемся спектакле или столь внезапная перемена власти стала для него сюрпризом, но Тутмос III в одночасье оказался фараоном и мужем Хатшепсут.

Амбиции юного заговорщика тут же столкнулись с амбициями его жены. Принцесса свято верила в свои права на египетский престол и не собиралась оставаться всего лишь «великой женой» фараона-самозванца. Она нашла сторонников в рядах консервативной партии, хорошо знавших древний род ее матери и поддерживавших претензии Хатшепсут на престол. В результате политической борьбы Тутмос III был вынужден признать свою жену соправительницей и фактически допустить ее к участию в царствовании, а вскоре и вовсе ушел в тень. Хатшепсут стала полновластно управлять Египтом и взяла себе «тронное имя» Мааткара, переводящееся как Истина (маат) – двойник (ка) бога Солнца (Ра).

Вскоре ей пришлось бороться еще с одним соперником – сыном Тутмоса I и царевны Мутанефет, называвшим себя Тутмосом II. Одно время Тутмос II и Тутмос III были соправителями, но вскоре Тутмос II умер, и уже никто не мог оспорить права Хатшепсут на власть.

«Прошло немного времени, – писал египтолог Уильям Хейс, – пока тщеславная, честолюбивая и недобросовестная женщина показала <…> свой истинный облик»{ Уилсон Э. Женщина, ставшая фараоном // «Маат». Ассоциация по изучению Древнего Египта. URL: http://maat.org.ru/news/2006/2006-09-03.shtml.}.

Вам не кажется, что в отношении почтенного ученого к «негодяйке» Хатшепсут было что-то личное?..

Архитектор Тутмоса I – Инени – оказался более беспристрастным. Он следующим образом определяет положение обоих правителей. Коротко отметив, что Тутмос III – «правитель на престоле того, кто породил его», он говорит: «Его сестра, Божественная Супруга Хатшепсут, привела в порядок дела Обеих Стран, согласно своим предначертаниям; Египет должен был, склонив голову, работать для нее, совершенного семени бога, происшедшего от него. Носовой канат Юга, причал южан, отменный кормовой канат Северной Страны – такова она, повелительница, чьи замыслы совершенны, удовлетворяющая Обе Области, когда она говорит»{ Там же.}.

Чем замечательно правление Хатшепсут? Она не вела захватнических войн, но прославилась своим благочестием. Она велела построить храм бога Амона в Фивах, поражающий не своими размерами, а красотой и архитектурной гармонией. История сохранила имя зодчего – Сененмут. Он был учителем дочери царицы Нефер-Ра, и молва с древних времен и до наших дней называет его любовником Хатшепсут. Рисунок на стене гробницы зодчего изображает Сененмута, находящегося в сексуальных отношениях с женщиной в головном уборе фараона. Но что это – отражение истины, похвальба или клевета – мы никогда не узнаем.

Желая засадить террасы храма миртовыми деревьями, Хатшепсут снарядила экспедицию в Пунт. Несколько кораблей вернулись обратно, полностью нагруженные саженцами миртов, благовонной смолой, черным деревом, шкурами хищников, слоновой костью и невольниками. Царица оставила об этой экспедиции записи; в них сообщалось, что некогда она видела сон, в котором Амон повелел ей «устроить для него Пунт в его доме, насадить деревья из Божественной Страны в его саду, у храма, согласно его повелению». И с гордостью говорит: «Это было исполнено <…>. Я устроила для него Пунт в его саду, совершенно так, какой повелел мне <…> он достаточно велик, чтобы он мог по нему гулять».

По повелению Хатшепсут было воздвигнуто множество храмов и монументов. На одной из надписей сообщается: «Я восстановила то, что лежало в развалинах. Я воздвигла то, что оставалось неоконченным, с тех пор как азиаты были в Аваре, в Северной Стране, и среди них варвары, низвергая то, что было сделано, когда они правили в неведении Ра».

Другая надпись говорит: «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы и будут говорить о том, что я совершила <…>. Не говори, что это похвальба, но скажи: “Как похоже это на нее (ее величество Хатшепсут), как достойно отца ее (бога Амона)!”».

О смерти царицы точно ничего не известно. Просто с какого-то момента ее имя перестает упоминаться в храмовых надписях, а Тутмос III вновь становится правителем. Он начинает уничтожать печати Хатшепсут со всех сооруженных ею памятников. Его ждет долгое и славное правление, и он меньше всего хочет, чтобы люди вспоминали те дни, когда над ним самим властвовала царица Хатшепсут.

Красивая пришла

Среди обычных царских жен тоже было немало ярких личностей. И лучше всего нам известна история Нефертити, супруги Эхнатона.

По мнению археологов, Аменхотеп IV (Эхнатон) был сыном Аменхотепа III и царицы Тэйе. Детство и юность он провел в пышном фиванском дворце в Мальгатте. В основе воспитания будущего фараона лежало развитие как умственных, так и физических качеств. Что касается обучения «физической культуре», то юноша как будто не выказывал особого интереса ни к охоте, ни к искусству владения оружием. Но именно тогда проявилась его незаурядная воля, благодаря которой впоследствии молодой фараон смог противостоять тысячелетней традиции Египта.

Аменхотеп IV взошел на престол в 1364 г. до н. э. в возрасте пятнадцати лет. Вероятно, он уже был женат на Нефертити, имя которой буквально означает «Прекрасная пришла». Известно, что она была чистокровной египтянкой. Можно ли говорить о браке по любви между двумя юными созданиями? Маловероятно. Союз заключили властители Египта. Некоторые полагали, что Нефертити – дочь Аменхотепа III и сестра Эхнатона. Но нет решительно никаких доказательств, подкрепляющих такую гипотезу. Она никогда не носила титула «дочь царя». В действительности, Нефертити принадлежала к роду одного из великих вельмож двора.

Церемония коронации в Фивах – это повод для грандиозного празднества. Отовсюду стекаются дары. Египет в расцвете сил. Вот яркий пример: фараон поддерживает прекрасные отношения с царем Кипра, и тот присылает ему в качестве подарка очень дорогую священную вазу, но взамен требует тканей, золоченую колесницу, сосудов и других вещей, упоминая о кораблях, курсирующих между двумя странами для торговых перевозок. Египет счастлив: у него есть молодые царь и царица, а значит, на земле будут мир и плодородие.

Но была ли счастлива сама юная девочка, коронованная на царство?

Повседневная жизнь египетской царицы

Прежде всего, надо отметить, что за пятнадцать лет, прожитых вместе с Эхнатоном, Нефертити родила ему шестерых дочерей, т. е. беременела сразу же после родов. Вряд ли при таком «темпе жизни» ей удалось сохранить свою лучезарную красоту. Если верить барельефам, Эхнатон очень любил своих детей. Скульптор не раз изображает трогательные семейные сцены. На одной из них безутешный царь и царица оплакивают умершую молодой царевну Меритатон. Тем не менее легко догадаться, что от царицы ожидали рождения сына-наследника. Но каждые роды Нефертити оборачивались жестоким разочарованием для всех окружающих.

Говоря об этом окружении, нельзя не упомянуть о свекрови Нефертити – матери Эхнатона, царице Тэйе, которая была не только супругой, но и полноправной соправительницей Аменхотепа III. Она даже сама устраивала браки фараона с чужеземными царевнами, пополняя и царский гарем, и число стран-союзниц Египта. Став «королевой-матерью», Тэйе не была намерена выпускать из рук бразды правления. Царь союзного государства Митании, приветствуя нового фараона, посоветовал ему справляться о международных делах у своей матери и сам попросил вдовствующую императрицу оказывать влияние на сына. Едва ли Нефертити могла мирно ужиться со своей свекровью.

Ну а фараон? Был ли он мужем, о котором мечтает каждая женщина? Судите сами. Вот что пишет крупнейший специалист по этому периоду, выдающийся русский египтолог Юрий Перепелкин:

«…Следует всегда учитывать то исключительное положение, которое Эхнатон занимал в государстве, положение, необычное даже для египетского царя. Подавляющее большинство изображений в вельможеских гробницах Ахетатона посвящено фараону <…>. Большинство молитв, начертанных в домах и гробницах, было обращено одновременно к солнцу и его “сыну”. В своем самообожествлении фараон далеко превзошел предшественников. Существовало особое жречество царствующего фараона. Во время царских выходов и царского служения солнцу присутствующие, от высших сановников до воинов и прислужников, стояли и двигались в мучительных положениях, согнув спину и задрав голову, устремив глаза на властелина. Даже главные жрецы прислуживали царю у солнечных жертвенников, согнувшись в три погибели. Можно было видеть, как сам верховный сановник бегал перед царской колесницей»{ Перепелкин Ю. Я. История Древнего Египта. СПб.: Летний сад, 2001. С. 340.}.

Вряд ли от живого бога, привыкшего видеть склоненные спины и слушать лестные восторженные обращения, можно ждать чуткости и такта в повседневной жизни.

Нефертити почти не пришлось царствовать в древних и славных Фивах. Ее супруг, посчитавший, что прежние города осквернены многобожием, построил в пустыне новую столицу и нарек ее Ахетатон – «Небосклон солнца».

Спору нет, новый дворец был велик и пышен. Он считается одним из крупнейших строений древности. Среди просторных покоев было множество затененных дворов и двориков с деревьями и водоемами. Роскошна была и отделка дворца: стены покрыты росписями или выложены изразцами, верхушки столбов в виде пальм обшиты золотом и испещрены самоцветными вставками. Через улицу от дворца, соединяясь с ним висячим переходом, были расположены личные покои семьи Эхнатона – обширное кирпичное здание со множеством помещений внутри, предваряющееся садом. Кроме главного дворца, царь имел еще несколько в столице.

Однако не стоит забывать, что строился дворец наскоро и на пустом месте. Только «парадные покои» были сооружены из белого камня, жилые же – из необожженного кирпича-сырца. Все необходимое для жизни доставлялось по реке. А следовательно, такой дом был не более удобен, чем ютящиеся по берегам Нила хижины беднейших из подданных «великой царевой жены».

Наконец, даже красота Нефертити не принесла ей счастья. У прекрасной царицы была соперница и… соперница удачливая! Уже в первые годы после свадьбы фараона и Нефертити в текстах стало встречаться имя Кэйе – второй жены Эхнатона. Позже ее значение возросло. Кэйе была возведена в ранг «сотоварища», «полуфараона». Следы ее пребывания рядом с Эхнатоном сохранили рельефы южной и северной усадеб Ахетатона. Что и говорить, не самое приятное соседство для Нефертити!

Ее посмертная судьба

Но все земные беды преходящи. Для древнего египтянина гораздо важнее была посмертная участь человека. Пока мумия, спеленатая свитками с божественными изречениями, защищенная амулетами и статуэтками богов-охранителей, лежит в саркофаге пирамиды или скальной гробницы – дух умершего спокоен и наслаждается безмятежностью в царстве Осириса. Но Нефертити была лишена даже посмертного покоя.

Как утверждает египтолог Сьюзен Джеймс из Великобритании в журнале «Modern Journal of Ancient Egypt», мумия Нефертити уже больше века хранится в Британском музее – правда, под чужим именем. Джеймс предполагает, что именно останки Нефертити нашел французский археолог Виктор Лоре в 1898 г. Во время раскопок королевского захоронения в Египте в одной из комнат, примыкающих к гробнице фараона, он обнаружил мумию женщины и двух детей: мальчика и девочки. Проведя анализ волос мумии, ученые пришли к выводу, что это бабушка Тутанхамона – королева Тиу. Мощи занесли в каталог под номером 61070 и сочли вопрос решенным. Однако, по мнению Джеймс, эта гипотеза объясняет не все. Согласно дошедшим до нас сведениям, когда Тиу умерла, ей было не меньше сорока лет. Изучение мумии дает совершенно другой возраст: двадцать восемь лет. Ученые же считают, что Нефертити умерла примерно в 1336 г. до н. э., когда ей было 28 или 29 лет – столько же, сколько приписывают мумии, которую нашел Лоре. Еще одним подтверждением новой версии служит внешний вид мумии: он соответствует всем известным нам приметам Нефертити.

Супруга фараона, о которой знают сегодня даже школьники, была очень несчастна. С этой грустной мыслью мы покидаем Древний Египет – страну, где женщины были предметом любования, но именно предметом. За самостоятельность и свободу им приходилось бороться, и борьба редко приводила к победе. Впрочем, ограничения, с которыми сталкивались древние египтянки, были досадными мелочами по сравнению с тем, какая судьба ожидала женщин в «царстве красоты, мудрости и демократии» – в Древней Греции.

Глава 6. Что делали лесбиянки по ночам?

Мужчины в Древней Греции обычно женились после тридцати лет. Прежде надо было выучиться, обзавестись хозяйством, встать на ноги. Невестам же было около двенадцати лет; у них только начинались менструации. Разумеется, речь не шла ни о каком духовном общении: у мужчины, проводившего дни в поле или на площади, где обсуждались судьбы города и страны, с большой долей вероятности участвовавшего в военном походе или в морском путешествии, и у девочки, которая провела детство в тесном мире гинекея, не было ничего общего. Вследствие этого семейная жизнь женщины в Древней Греции начиналась с изнасилования.

Верные жены

Выходя замуж, девочки посвящали богине Артемиде свои детские игрушки, одежду и волосы. Так, одна приносит в подарок:

«Тимпаны и мячик любимый,

Сетку, что кудри держала, и сами кудри девичьи,

И девственные одежды»{ Брюле П. Повседневная жизнь древнегреческих женщин в классическую эпоху. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 142.}.

Родители другой девушки, которая «любит еще играть в бабки», молят, «чтобы день ее свадьбы мог стать днем ее материнства».

«И вот жене, вступая в новый дом

Где чужды ей и нравы, и законы,

Приходится гадать, с каким она

Постель созданьем делит», —

говорит Медея Еврипида{ Античная драма. М.: Художественная литература, 1970. С. 242.}.

А Исхомах, герой «Домостроя» Ксенофонта, рассказывает о своей молодой жене: «Когда она уже привыкла ко мне и была ручной так, что можно говорить с ней <…>, я смог начать ее образование»{ Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993. С. 219.}.

Чему же он ее учит? Тому, что у каждой вещи в доме должно быть свое место, чтобы ее было легко найти; что ценные вещи нужно хранить в спальне, поближе к супружескому ложу, чтобы их не украли. Он рассказывает, как сберегать припасы и одежду, как давать работу слугам, обучать их и заботиться о них. Муж отучает молодую жену наряжаться, но приучает к «укреплению тела заботами о хозяйстве».

Но разве к подобному образу жизни не подготовила ее мать? Нет, это было не принято. Девочке не полагалось участвовать в домашних делах – они могли угрожать ее целомудрию.

«А что она могла знать, Сократ, когда я ее взял? – говорит Исхомах. – Когда она пришла ко мне, ей не было еще и пятнадцати лет, а до этого она жила под строгим присмотром, чтобы как можно меньше видеть, меньше слышать, меньше говорить. Как, по-твоему, разве я мог удовольствоваться только тем, что она умела делать плащ из шерсти, которую ей дадут, и видела, как раздают пряжу служанкам?»{ Там же. С. 218.}

Впрочем, добавляет Исхомах, дома ее превосходно приучили к умеренности в еде, за что он и благодарен тестю и теще.

Пожалуй, после таких наставлений жена уже не боялась мужа, понимая, чего тот от нее хочет. Недаром Сократ и все афиняне называют Исхомаха «прекрасным и хорошим человеком». Тем не менее греческий поэт Агафий в своем стихотворении «Жалобы женщин» пишет:

«Юношам легче живется на свете, чем нам, горемычным

Женщинам, кротким душой.

Нет недостатка у них

В сверстниках верных, которым они в откровенной беседе

Могут тревоги свои, боли души поверять,

Или устраивать игры, дающие сердцу утеху,

Или, гуляя, глаза красками тешить картин.

Нам же нельзя и на свет поглядеть, но должны мы скрываться

Конечно, под кровом жилищ, жертвы унылых забот…»{ Брюле П. Повседневная жизнь древнегреческих женщин в классическую эпоху. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 140.}

Женщины для разговоров и не только

Но строгость нравов неукоснительно соблюдалась только в Аттике. На островах и в ионической Греции (на современном побережье Турции) женщины обладали куда большей свободой.

С незапамятных времен сохранились предания о школе для женщин, основанной Сапфо – жительницей Лесбоса. Сапфо осиротела в шесть лет, и родственники отдали ее в школу гетер, где проявился поэтический дар девушки: она писала оды, гимны, элегии, праздничные и застольные песни. Сапфо вышла замуж за богатого андрийца Керкиласа. У нее родилась дочь (названная по имени матери Сапфо – Клейс или Клеида), которой Сапфо посвятила цикл стихов. Муж вскоре умер. Сапфо возглавила фиас (женский союз), посвященный Афродите, одной из задач которого было приготовление к замужеству знатных девушек. Сапфо обучала их музыке, танцам, стихосложению. Она ввела в стихосложение несколько ритмических образцов (например, Большую и Малую Сапфические строфы, получившие название от ее имени), которые высоко ценились как современниками, так и поэтами позднего времени.

Из ионической Греции была родом и Аспазия, подруга Перикла. Приехав в Афины с компанией молодых подруг, она организовала там своего рода «публичный дом нового типа», совмещенный с философским и политическим салоном. В «дом» к Аспазии приходили философ Анаксагор с учеником Еврипидом, убежденным женоненавистником, Зенон, Протагор, врач Гиппократ, ваятель Фидий и Сократ. Приходили, чтобы насладиться учеными беседами и «маленькими шлюшками», купленными Аспазией у торговцев живым товаром. В этом не было ничего шокирующего для афинян: присутствие гетер не просто считалось нормальным явлением – они были необходимы для того, чтобы мужчины могли ни в чем себе не отказывать. Аспазия вскоре стала сожительницей и политическим советником Перикла, но так и не смогла выйти за него замуж – афинским гражданам запрещалось жениться на чужеземках, согласно законам, принятым не без участия самого Перикла. И два его сына от Аспазии так никогда и не стали полноправными афинскими гражданами.

Политические враги Перикла обвинили Аспазию в сводничестве и развращении молодых девушек, что по афинским законам каралось смертью; а также в том, что она, потеряв былую красоту, пыталась удержать Олимпийца и поставляла ему куртизанок, замужних женщин и юных афинянок. Девушка предстала перед судом, но благодаря пламенной защитной речи Перикла была оправдана. Однако когда стратег скончался в середине 426 г. до н. э., Аспазия осталась одинокой в недружелюбной стране, так и не принявшей ее. Она вышла замуж за Лизикла – полководца, бывшего когда-то ее учеником. Через полтора года Аспазия, родившая уже от Лизикла сына, вторично овдовела: ее муж погиб в одном из сражений. Тогда она вместе с сыном ушла из Афин и умерла в неизвестности.

Ни Аспазии, ни какой другой гетере не удалось прорваться в «законные жены» – греческое общество строго блюло свои законы. В 340 г. до н. э., почти через сто лет после слушания дела Аспазии, в Афинах состоялся процесс над гетерой Нирой, которая обманом вышла замуж за афинянина Стефана. Нарушительницу должны были, согласно приговору, продать в рабство. Ее судьба удивительна. Нира была одной из «маленьких шлюшек», купленных Никареттой – еще одной содержательницей публичного дома, правда не такой красивой, образованной и прославленной, как Аспазия. Совсем юную Ниру выкупают два ее любовника – Тиманорид и Эвкрат, и сами становятся сутенерами. Они вызволяют ее из публичного дома, но не освобождают от профессии проститутки. Отныне Нира работает одна в компании флейтисток и танцовщиц. Постепенно она собирает деньги со своих любовников, и накапливает 30 мин – ту сумму, которую должна Тиманориду и Эвкрату за свою свободу (цена трех-четырех обученных рабов на невольничьем рынке). Но тем самым Нира попадает в зависимость от Фриниона, заплатившего самую большую сумму за ее освобождение. Тогда она находит нового защитника – Стефана, который увозит ее в Афины, выдавая за свою законную жену. При этом он продолжает торговать Нирой, предлагая ее иностранцам: кому открыто, кому обманом – обвиняя в совращении «супруги». Подобный удел уготован и ее подрастающим дочерям. Затем Стефан и Нира задумывают такую аферу: они выдают замуж дочь гетеры Фано, представив ее как дочь Стефана и его жены-афинянки. Но Фано оказывается неприспособленной для семейной жизни. Муж, не найдя у нее «ни умения, ни покорности», выставляет беременную женщину из дома. Стефан и Нира находят Фано второго мужа – на этот раз за будущего архонта Афин. Это оказывается последней каплей. Еще несколько лет назад Стефану удалось замять подобный процесс весьма традиционным способом: он предложил судьям в качестве «взятки» Ниру и получил в благодарность предписание: «Она может вступать в отношения с любым каждый день при условии договоренности с той и с другой стороны; супруг позаботится о содержании жены». Но на этот раз авантюристы посягнули на репутацию самой власти в Афинах. После суда Ниру продали в рабство, а ее детей признали чужестранцами. Несмотря на кажущуюся свободу и независимость, гетера так и не смогла вырваться из власти мужчин{ См.: Брюле П. Повседневная жизнь древнегреческих женщин в классическую эпоху. М.: Молодая гвардия, 2005.}.

Обряды плодородия

И все же даже самые верные жены находили пути к свободе, хотя бы и временной. Например, жительницы острова Лесбос удалялись каждую осень на три дня в священную рощу, где справляли великий женский праздник в честь Деметры и Коры – древних богинь плодородия.

Почему мужчины, будучи полными хозяевами положения и имевшие по закону абсолютную власть над женами, позволяли своим благоверным отлучаться? Все очень просто. В Древней Греции жизнь полиса зависела от урожая. Хлеб означал жизнь в самом прямом смысле слова. Засуха, заморозки, нападения вредителей на поля – все это привело бы город к массовому вымиранию. Люди должны были любой ценой защитить себя от таких напастей. А коль скоро земля рожает колосья подобно тому, как женщины рожают детей, то, по логике древнего мира, именно женщинам надлежало совершать магические обряды, дарующие плодородие земле.

Об обрядах этого праздника мы знаем очень мало – в Греции книги писали мужчины, а им было запрещено видеть тайные праздники женщин. Но мужчины во все века были любопытны и не склонны считаться с запретами. И благодаря их любопытству до нас дошли смутные намеки на содержание обряда. Так, в один из дней женщины, по-видимому, постились и очищали свое тело омовениями. Другой день, напротив, проходил в жертвоприношениях и пирах – женщины резали свиней, напивались допьяна, сквернословили, рассказывали друг другу скабрезные истории, жаловались на своих мужей и свекровок, хвастались своими любовными похождениями, словом, вдали от мужских глаз давали себе полную волю. Психологический эффект этого обряда понятен, но не менее важен эффект магический: женщины в этот день сами становились землей – щедрой, плодородной, опьяненной весенним дождем, всегда готовой к совокуплению и рождению, не знающей никаких преград для своих желаний.

Обряды третьего дня, непосредственно связанные с заклятиями семенного зерна и плодородия полей, самые таинственные. Возможно, в них использовались мясо священных жертвенных животных и свиная кровь, ведь свинья у многих народов до сих пор является символом плодовитости и сытости.

Позже культ изменится, и женщины начнут служить не богиням плодородия и зерна Коре и Деметре, а богу-мужчине, богу-виноградной лозе Дионису-Вакху. Появятся легенды о вакханках и менадах – добропорядочных женщинах, которые, будучи одержимыми Дионисом, бросают свое веретено, мужа, дом и детей и, одевшись в шкуры и взяв в руки длинные жезлы-трисы, украшенные сосновыми шишками (понятный символ), уходят в горы. Там они поют, танцуют до тех пор, пока не впадают в священный транс. Иные женщины кормят грудью оленят и волчат – это юные матери, которые бросили своих детей в колыбели и убежали в горы, покорные зову Диониса. Впадая в экстаз, женщины становятся волшебницами: под ударами триса из земли начинают бить родники и фонтаны вина; когда женщины царапают землю ногтями, из нее течет молоко. Мужчин, подсмотревших тайные обряды вакханок, те в гневе убивают, разрывая на части, как дикие звери.

Нам не известно, были ли эти рассказы только легендами или подобные обряды все-таки справлялись в некоторых греческих полисах. Но следы тайных святилищ, где женщины поклонялись Деметре и Коре, действительно были обнаружены во время археологических раскопок на Лесбосе. Так что сегодня мы можем с некоторой долей уверенности говорить о том, что же делали лесбиянки по ночам.

Что делали лемниянки, когда мужей не было дома?

Неподалеку от Лесбоса расположен остров Лемнос. В незапамятные времена этот остров посетили аргонавты и обнаружили, что он населен лишь женщинами. Донельзя довольные сложившимся положением, греческие герои тут же «разобрали» женщин и, отложив поход за золотым руном в «долгий ящик», зажили полноценной жизнью. Только через два года они решили поинтересоваться тем, куда делись мужья лемниянок. И с ужасом узнали, что те были убиты взбунтовавшимися женщинами. Опасаясь подобной судьбы, аргонавты бежали с Лемноса и отправились дальше за золотым руном.

Но почему лемниянки убили своих мужей? «Потому что те отвернулись от них и не захотели делить с ними ложе», – говорит легенда. Почему же мужья не захотели спать с лемниянками? «Потому что от них исходил ужасный запах». А почему от них исходил ужасный запах? На этот вопрос легенда ответить не может – зато могут историки. Они полагают, что Лемнос в древности был центром производства особых пурпурных тканей, высоко ценившихся в древнем мире. Для окраски шерсти в пурпур использовались морские раковины и большое количество чеснока. Этот сильный чесночный запах, по мнению историков, и отпугнул мужчин от лемниянок.

Но, собственно говоря, почему? Разве греческие мужчины были такими уж неженками? Ведь страшный чесночный запах вовсе не помешал аргонавтам сойтись с покинутыми женщинами… Мне кажется, дело вот в чем: жизнь женщины в Древней Греции была посвящена, за редкими исключениями, дому и семье. Если она работала, то работала для своих домашних, а не на продажу. В одном греческом тексте, где главным действующим лицом является Сократ, есть такой эпизод. После Пелопонесской войны многие женщины остались вдовами или невестами, и их должны были содержать ближайшие родственники. Один из таких бедолаг, Аристарх, в чей дом вселилось сразу четырнадцать женщин, обращается за советом к Сократу: как прокормить их всех, ведь его земли захвачены и не приносят дохода, а денег занять не у кого, все в том же положении? Сократ недоумевает: как, разве родственницы Аристарха не умеют молоть зерно, печь хлеб, прясть, ткать или шить? Конечно, умеют. А разве в городе не нужны мука, хлеб, плащи, накидки, туники? Конечно, нужны. Но ведь Аристарх не может заставить своих родственниц работать и продавать плоды их труда чужим людям – такое пристало лишь варварам и рабам. Но Сократ советует попробовать. Аристарх, не видя иных способов прокормить семейство, соглашается. И – о чудо! Жизнь налаживается. «После этого добыли основной капитал, купили шерсти, во время работы обедали, после работы ужинали, из мрачных стали веселыми, прежние косые взгляды сменились радостными, они любили Аристарха, как покровителя, Аристарх ценил их, как полезных членов семьи»{ Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993. С. 207.}.

Но это – классическая Греция и великий мудрец Сократ. В древности мужчинам Лемноса, по-видимому, так и не удалось смириться с предпринимательской инициативой своих женщин, и дело закончилось трагедией.

Что делали афинянки, когда хотели проучить мужчин?

Вернемся ненадолго на Лесбос. Раскапывая тайные святилища, археологи обнаружили поразительные находки: черепки глиняных амфор с нацарапанными на них именами и проклятиями. Ученые считают, что речь шла о простейшем обряде вредоносной магии: когда такой черепок разбивали, проклятие настигало жертву. Очевидно, это было одним из обрядов тайного празднества. Поразительно, что имена на этих черепках принадлежали членам городского совета и избранным судьям. Иными словами, лесбиянки были не просто жрицами, а настоящими гражданками полиса; у них была своя политическая позиция, и они пытались повлиять на общественную жизнь родного города, правда, не по-мужски, открыто на общем собрании, а своим женским способом: тайно, под покровом ночи, обращаясь к магическим обрядам.

Не менее часто древние гречанки прибегали к магии для улаживания сердечных дел. Вот подлинные тексты двух заклинаний того времени:

«Я связываю Аристоцида и женщин, которые будут появляться у него. Пусть он никогда не поцелует другую женщину или другого мальчика!»

«Грязная Фетима, чтоб она сдохла! Через эту запись я связываю помолвку и брак Фетимы и Дионисофона, как и его брак с любой другой женщиной, как вдовой, так и девой… Пусть он не возьмет никакую другую женщину, кроме меня, пусть только мне будет позволено стареть рядом с Дионисофоном и никем другим»{ Брюле П. Повседневная жизнь древнегреческих женщин в классическую эпоху. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 117.}.

Несмотря на то, что женщина считалась полной хозяйкой и царицей в доме, юридически она была совершенно бесправна. Никакой закон не запрещал мужу брать любовницу и поселять ее в том же доме, что и супругу. Никакой закон не мог помешать ему заводить отношения на стороне со служанками и рабынями. Женщинам оставалась лишь магия и другие исконно женские средства.

Косметика для Елены

Пожалуй, самым надежным оружием афинской женщины была ее красота. И афинянки умели быть красивыми.

У египтян греки научились изготовлению самых разных благовоний, мазей и притираний. Гречанки умели окрашивать волосы так, чтобы они сверкали золотом, румянить щеки, подводить глаза, оттенять веки, красить ресницы и ногти.

Еще полторы тысячи лет назад придворные «варщики притираний», т. е. парфюмеры, знали, как готовить ароматические масла из шалфея, папируса, розы, шафрана, ириса, магнолии, айвы, аниса и можжевельника. Для того чтобы оставаться «прекраснокудрыми», гречанки выпаривали листья и ягоды лавра и полученным горьковатым маслом натирали волосы, а душили их нардом – растением, принадлежащим к семейству валерианы аптечной. Кстати, на волосах встречались и «заемные» прядки – греки хорошо умели изготавливать парики. Чтобы кожа становилась нежной и душистой, гречанки принимали ванны с розовым, ирисовым или лавандовым маслами.

Парфюмерные лавки были одним из самых оживленных мест в городе. Сюда приходили не только женщины-служанки, но и мужчины, для того чтобы обсудить последние политические и общественные новости, а заодно сделать покупки.

Духи и притирания держали в маленьких шкатулках, сделанных из дерева или слоновой кости. Туда же можно было положить костяной гребень или шпильки для волос. Ароматическое масло хранилось в алебастроне – маленьком остродонном флакончике, который носили на шнурке между грудей.

Впрочем, и мужчины заботились о красоте своих женщин. Ради них они покупали на вес золота знаменитые аравийские благовония: ладан, мирру, корицу. Именно эти ароматы предпочитала легендарная поэтесса Сапфо.

Греческий ученый Агатархид так рассказывал о благословенных восточных землях:

«Внутренние области тех земель покрыты густыми и высокими лесами. Растут там гордые деревья-гиганты – мирра и ладан. Есть между ними и киннамом, и пальма благоухающая. Благоухают, впрочем, не только они, но и множество других растений, даже тростник. Лес напоен таким ароматом, что словами невозможно передать даже и малую часть того блаженства, которое испытывает всякий, кто вдыхает его. С ним ни в какое сравнение не идет тот, что источается духами. Благовония, оторванные от своих природных носителей, запертые в склянку и состарившиеся в ней, никак не могут соперничать с тем естественным благоуханием, которым одаряют мир эти дивные растения на корню в пору своего цветения и зрелости»{ Бретон Ж. Ф. Повседневная жизнь в Аравии Счастливой времен царицы Савской. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 80.}.

Среди этих экзотических благовоний было одно, которым мы пользуемся до сих пор. На острове Сокотра, расположенном в 300 милях от побережья, произрастали всевозможные виды алоэ. Его целебный сок прославил весь остров. Аристотель, воспитатель Александра Великого, советовал своему ученику захватить Сокотру и поселить там греческих колонов с тем, чтобы они отправляли алоэ на родину и в Сирию. Этот сок чудесно заживлял раны и рубцы, смягчал кожу. Сейчас крем с алоэ вы без труда обнаружите на любой полке парфюмерного магазина.

Победительницы мужчин

О могуществе женской красоты и сексуальности красочно говорит Лисистрата («распускающая войско») – героиня одноименной комедии Аристофана. Возмущенные затянувшейся войной между Спартой и Афинами, отнимающей у них мужей, отцов и детей, афинянки решают принять самые суровые меры. И вот что предлагает Лисистрата:

«Когда сидеть мы будем надушенные,

В коротеньких рубашечках в прошивочку,

С открытой шейкой, грудкой, с щелкой выбритой,

Мужчинам распаленным ласк захочется,

А мы им не дадимся, мы воздержимся.

Тут, знаю я, тотчас они помирятся».

Ее подруга Лампито подтверждает:

«И Менелай, увидя грудки голые

Своей Елены, меч на землю выронил»{ Аристофан. Комедии. Калининград: Янтарный сказ, 2001. С. 28.}.

«Лисистрата» заканчивается со счетом 1:0 в пользу женщин. Мужчины согласны на любые условия, лишь бы жены вернулись к исполнению супружеских обязанностей. Но в реальности так, к сожалению, было не всегда. Да и счастливый финал комедии Аристофана вызывает сомнения. Пусть ее героини сумели остановить войну, но одновременно и сами узнали себе цену – они нужны мужчинам лишь как любовницы и только до тех пор, пока сохраняют свою привлекательность. Возможно, каждый раз, когда женщины побеждают в битве своим «женским оружием» – красотой, обманом, обольщением – они проигрывают в вековечной войне за право быть человеком.

Глава 7. Римлянки: гражданки, развратницы, христианки

«Две женщины хуже, чем одна», – говорили римляне. И они же признавали, что лишь благодаря женщинам Рим выстоял во всех испытаниях и достиг великой славы. Так какими же были они на самом деле – эти римские женщины?

Римлянки легендарные

Если современные ученые только в конце XX в. установили, что мужчины происходят с Марса, а женщины с Венеры, то римляне всегда знали: их женщины принадлежат к совсем иному народу. Они – потомки сабинянок, которых похитили первые обитатели Рима по приказу царя Ромула. Легенда рассказывает, что Ромул открыл построенный им город для всех – гражданами Рима могли стать и беглые рабы, и преступники, покинувшие свое отечество. Поэтому соседи не соглашались отдавать своих дочерей замуж за римлян, людей неизвестного происхождения. Такой отказ был получен и от соседнего племени сабинян. Тогда римляне пригласили сабинян на праздник, посвященный богу Нептуну, во время которого по сигналу Ромула римские мужчины похитили сабинянок. Возмущенные таким вероломством сабиняне начали готовиться к войне. Между тем насильно выданные замуж сабинянки уже привыкли к своим новым повелителям и, когда началась война, не допустили кровопролития.

Вот как описывает этот эпизод римский историк Тит Ливий:

«Сабинские женщины, победив страх, осмелились броситься между летающими стрелами и умоляли то отцов, то мужей, чтобы они – тести и зятья – не окропляли себя преступной кровью. “Ее вы стыдитесь родства между собой, обратите гнев на нас: мы – причина войны для мужей и отцов, лучше нам погибнуть, чем жить вдовами и сиротами без кого-либо из вас!” Мольбы женщин волнуют как воинов, так и полководцев, наступает тишина и внезапный покой; полководцы выходят вперед и решают заключить союз; и они не только заключают мир, но даже образуют одно государство из двух»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 163.}.

В самом деле, на протяжении всей римской истории душа почти каждой римлянки вынуждена была разрываться между дочерним долгом и долгом жены. Древний Рим был государством безраздельной отцовской власти. Жена, сыновья, незамужние дочери – все были полностью во власти отца, точно так же как домашняя утварь, скот или рабы. Он мог судить членов своей семьи, мог продать их в рабство, приговорить к смерти. Разумеется, мужей дочерям также выбирали отцы. Но хотя дочь, верная приказу отца, должна была полюбить мужа и быть преданной женой, преданность родной семье была неизмеримо важнее.

Следующая легенда, также рассказанная Титом Ливием, достаточно ясно свидетельствует об этом. В войне Рима и города Альбы Лонги исход битвы должен был решить поединок между тремя братьями Горациями с одной стороны и тремя братьями Куриациями – с другой. Во время поединка погибли все трое Куриациев и двое Горациев. Последний оставшийся в живых Гораций принес Риму долгожданную победу. Однако при возвращении триумфатора в город возникла непредвиденная заминка. Вот что пишет Тит Ливий:

«Первым шел Гораций, неся доспехи троих (т. е. доспехи, снятые с трех убитых Куриациев); ему навстречу вышла девушка-сестра, которая была просватана за одного из Куриациев. Узнав среди доспехов военный плащ нареченного, который она сама сделала, она распустила волосы и с плачем звала по имени мертвого жениха. Жестокого юношу оскорбляет рыдание сестры в час его победы и общей радости, и он, обнажив меч, пронзает девушку, выбранив ее такими словами: “Уходи со своей несвоевременной любовью к жениху, ты, которая забыла о мертвых братьях, забыла об отечестве! Пусть так погибнет каждая римлянка, которая будет оплакивать врага!”.

Какой ужасный поступок! Однако недавняя заслуга противостояла преступлению. Тем не менее Гораций был схвачен, приведен на суд к царю и приговорен к смертной казни. Тогда Гораций заявил: “Я требую обжалования!” Вследствие обжалования дело рассматривалось в присутствии народа. Больше всего люди взволнованы во время этого суда, когда Публий Гораций-отец заявил, что его дочь была убита на законном основании, а сын имеет огромные заслуги перед отечеством. “Неужели вы можете, – сказал он, – видеть под ударами и пытками того, кого вы только что видели шествующим в славе и ликовании победы? Столь позорное зрелище с трудом могли бы перенести даже глаза врагов!” Не вынес народ ни слез отца, ни мужества самого Горация-сына, одинакового в любой опасности, и его оправдали больше из-за восхищения его доблестью, чем из-за правоты дела. Отцу было приказано, чтобы он произвел очищение сына жертвами за государственные деньги. Тот, совершив некоторые искупительные приношения, перекинув через дорогу небольшую балку, провел юношу под ней словно под ярмом. Эта балка сохраняется и ныне, постоянно обновляемая за государственный счет: ее называют сестринской балкой. Могила Горации находится на том самом месте, где она упала, сраженная ударом»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 170.}.

Однако когда речь шла о защите Рима, женщинам дозволялось быть храбрыми. Так, римляне чтили память легендарной Клелии, которая доказала свое мужество и мудрость во время войны Рима с этрусками. Легенда гласит, что девушка была отдана в заложницы этрускам, лагерь которых расположился недалеко от берега Тибра. Обманув сторожей, Клелия вместе с другими девушками под градом вражеских стрел переплыла Тибр и привела своих подруг в Рим. Когда об этом сообщили царю этрусков Порсене, он отправил в Рим послов с требованием выдать Клелию; при этом он поклялся, что после заключения мира отправит ее римлянам живой и невредимой. Обещание было выполнено обеими сторонами. Римляне вернули Клелию этрускам. Царь Порсена окружил ее почетом и сказал, что дарит ей часть заложников – она сама могла выбрать, кого хотела. Клелия выбрала несовершеннолетних. После заключения мирного договора римляне вознаградили необычную для женщины доблесть необычным видом почести – статуей девушки на коне, которую установили в верхней части Священной улицы.

Республиканки

Во времена Республики между римлянами, как правило, заключался так называемый «брак с рукой» – после совершения священных обрядов девушка переходила из-под «руки» отца под «руку» мужа.

Во время помолвки жених «выкупал» девушку у отца, дарил невесте кольцо в знак верности и другие подарки. Девушка отдавала домашним божествам-ларам своих кукол и игрушки, а девичье платье посвящала богине счастья. В день свадьбы невесту одевали в длинную тунику и накрывали красным покрывалом. Жених украшал голову венком. В присутствии жрецов жених и невеста преломляли и вкушали хлеб из освященной муки и торжественно произносили взаимные клятвы. Одна из замужних женщин со стороны невесты подводила ее к жениху и соединяла руки новобрачных. После этого совершалось жертвоприношение. Произнося молитву, жрец по часовой стрелке обходил алтарь, за ним следовали жених и невеста. Когда обряд заканчивался, гости кричали: «Feliciter!» («Счастливо!»). Затем начиналось брачное пиршество, продолжавшееся обычно до сумерек. Вечером девушку провожали в дом мужа в торжественной процессии с факелами, при звуках флейт и свадебных песен, при громких возгласах «Talassio!». За ней несли прялку и веретено как символы домовитости. Дойдя до дома мужа, новобрачная мазала маслом и обвешивала шерстяными лентами дверные косяки. Невесту переносили через порог на руках, чтобы она не задела за него ногой, что считалось дурным предзнаменованием. В атрии – главном зале римского дома – муж приветствовал свою молодую жену, и она молила богов о ниспослании счастья в их супружескую жизнь. Сваха окропляла новобрачных священной водой, и они вместе зажигали факелами огонь в очаге. На следующий день молодая хозяйка приносила жертву богам нового дома и устраивала небольшой пир, на который являлась уже в «столе» – широком белоснежном плаще замужней женщины.

Кроме священного обряда и выкупа была еще одна форма брака, называемая просто и без затей «usus», т. е. «использование». В Риме существовал закон, согласно которому предмет, при условии, что его хозяин не известен, находящийся в пользовании какого-либо человека длительное время, становился его собственностью. Для неодушевленных предметов в этом случае был установлен срок в два года, для одушевленных (т. е. рабов) – в один год. Женщина, прожившая безотлучно в доме своего мужа в течение года, считалась его женой без всяких дополнительных обрядов. Возможно, именно от этого обычая произошло выражение «узы брака».

Выйдя замуж, девушка становилась матроной (матерью семейства) и доминой (госпожой). Отныне ее почетное место было за ткацким станком в атрии, а все дни посвящались домашнему хозяйству и воспитанию детей. Когда же она умирала, на ее могиле писали эпитафию, подобную приведенной ниже:

«Прохожий, то, что я скажу, коротко: остановись и прочти!

Это простая гробница прекрасной женщины.

Родители назвали ее именем Клавдии.

Своего мужа она любила всем своим сердцем.

Она произвела на свет двух сыновей: одного из них она оставила на земле, другой находится под землей.

В речах она была прелестна, а также соразмерна в движениях.

Она следила за домом.

Пряла шерсть.

Я сказал все

Ступай»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 123.}.

Римляне времен Республики были законодательными и законопослушными гражданами. Обеспечивая мужу «надежный тыл», заботясь о воспитании детей, женщина в первую очередь исполняла свои обязанности перед богами и государством. И все же нередко мужа и жену связывали искренняя любовь и взаимная забота. Доказательством этому могут послужить хотя бы письма, которые великий римский оратор Цицерон посылал из ссылки своей жене Теренции:

«И во многих письмах, и во всех беседах сообщают мне, что твое мужество и храбрость невероятны и что ты не сломлена ни телесными, ни душевными страданиями. О, я несчастный! Из-за меня ты, с твоими достоинствами, верностью, честностью, утонченностью, попала в такие бедствия! <…> Я вижу, что ты делаешь все очень мужественно и с величайшей любовью. Но умоляю тебя, жизнь моя, что касается расходов, позволь другим, которые могут, если, конечно, они хотят, помочь тебе и не разрушай своего слабого здоровья, если меня любишь. Ведь ты дни и ночи стоишь у меня перед глазами; я вижу, как ты берешь на себя все трудности, боюсь, выдержишь ли ты, но вижу, что все зависит от тебя. Поэтому, чтобы мы достигли того, на что ты надеешься и о чем хлопочешь, береги здоровье…»{ Винничук Л. Латинский язык. М.: Высшая школа, 1985. С. 222.}

Среди таких римлянок, «прядущих шерсть», встречались и незаурядные женщины. Одной из них была Корнелия – жена Тиберия Семпрония Гракха и мать братьев Гракхов, авторов знаменитых аграрных законов. Легенда рассказывает, что когда гадатели предсказали Тиберию, что либо он, либо его жена должны скоро погибнуть, тот совершил многочисленные священные обряды, чтобы обратить гибель на себя и отвратить от жены. Не известно, так ли все было в точности, но Корнелия действительно осталась прежде времени вдовой с двенадцатью детьми. Она была еще молода, красива и очень богата; за нее не единожды сватались. Но Корнелия оставалась верна памяти мужа. И печаль не превратила ее в затворницу. Женщина держала «открытый дом», предоставляя сыновьям возможность познакомиться со всеми значительными людьми в Риме. Она дала своим детям лучшее по тем временам образование, и они действительно выросли выдающимися ораторами и политиками. «Мы знаем, как много дала для развития красноречия Гракхов их мать Корнелия, чья просвещенная беседа донесена до потомства ее письмами», – писал Квинтилиан.

О Корнелии рассказывали и такую легенду: однажды какая-то знатная женщина навестила Корнелию и стала хвастаться перед нею своими красивыми драгоценностями. Корнелия удерживала эту женщину в своем доме «просвещенной беседой» до тех пор, пока не вернулись из школы ее сыновья. Когда же мальчики явились, Корнелия, указав на них, заявила: «Вот – мои лучшие драгоценности!» (Не странно ли, однако, что она и не подумала упомянуть дочерей?)

Римлянки времен Империи

В последние годы Республики и при первых императорах в Риме получил широкое распространение новый тип брака – так называемый «брак без руки». Это был уже не священный союз, а просто гражданская церемония, после которой отец сохранял свою отцовскую власть над дочерью, а муж, по сути, получал жену «во временное пользование». При таком браке женщина не становилась матроной, а только «супругой». Она могла без особого труда развестись с мужем и вернуться в дом отца вместе с приданым. Выгоднее всего такой тип брака стал именно для отцов – они сохраняли контроль над приданым, представлявшим немалую ценность. Но и женщины получили свою выгоду: они почувствовали свободу и поняли, что имеют некоторую власть над мужчинами.

С тех пор на исторической сцене появляются «новые» римлянки. Нет больше суровых и добродетельных гражданок, «прядущих шерсть». Женщины эпохи Империи – создания властные, капризные, часто жестокие и непостоянные. «Слова девушек легче падающих листьев». «Женщина более переменчива, чем порыв ветра». «Верь мне, когда женщина страстно клянется в любви, ее клятвы нужно записать на ветре или на текущей воде», – жалуются на них поэты.

Впрочем, во многом благодаря таким «новым» женщинам, в Риме расцвела лирическая поэзия.

Одной из таких римлянок была, к примеру, Клодия Пульхра – возлюбленная и муза великого Катулла, нередко доводившая поэта до безумия. В порыве страсти и отчаяния он писал:

«Катулл измученный, оставь свои бредни:

Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные – о да! – и для твоей милой,

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,

Будь мужествен и тверд, перенося муки.

Прощай же, милая! Катулл сама твердость.

Не будет он, стеная, за тобой гнаться.

Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.

Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кому покажешься прекрасней всех женщин?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твердым!»{ Федоров Н. А., Мирошенкова В. И. Античная литература. Рим. Хрестоматия. М.: Высшая школа, 1981. С. 186.}

Не менее легкомысленной была Юлия, дочь Октавина Августа, с именем которой молва связывала ссылку Овидия, автора скандальной поэмы «Искусство любви». О самой Юлии в Риме рассказывали анекдоты. Говорили, что однажды отец случайно увидел ее в очень легкомысленном наряде, сильно рассердился, но сдержал гнев. На следующий день Юлия пришла к отцу, одетая более скромно, и тот сказал: «Насколько больше этот наряд подходит для дочери Августа». Юлия же ему ответила: «Ведь сегодня я оделась для взора отца, а вчера – для взоров мужчин».

Впрочем, и Клодия, и Юлия были «невинными овечками» по сравнению с римлянками времен поздней Империи – такими, к примеру, как жены императора Клавдия Мессалина и Агриппина. Те по жестокости, кровожадности и безнравственности ничуть не уступали пасынку Клавдия – Нерону.

Казалось бы, мораль очевидна: посади женщину к ткацкому станку, и она будет добродетельна, дай ей волю – увидишь чудовище. На самом деле все не так просто. И «республиканки», и «женщины Империи» были в первую очередь «женщинами для мужчин», они воплощали в жизнь мужские желания и фантазии. Лишь на рубеже двух эпох женщины Рима научились находить иное содержание для своей жизни, отличное от подчинения власти мужчин или безнадежной борьбы с ними.

Первые христианки

Женщины играли важную роль в религиозной жизни Рима. Они служили Весте, богине хранительнице священного огня, тем самым обеспечивая благоденствие государства, исполняли тайные обряды Доброй Богине, покровительнице плодородия и изобилия, и, наконец, приносили жертвы ларам – защитникам дома и семьи. Когда же в границах Римской империи зародилось христианство, в числе первых новую религию приняли женщины.

Среди мучениц, убитых на арене цирка в Лионе, были знатная римская матрона (ее имя осталось неизвестным) и ее рабыня Бландина. «Церковная история» Евсевия рассказывает о жизни и смерти этих двух женщин. Бландину привела в Лионскую общину христиан ее хозяйка. Свежесть, непосредственность, доброта юной рабыни вызывали симпатии членов общины; все радовались, когда престарелый епископ Пофин совершал обряд ее крещения. Однако вскоре Бландине и ее хозяйке пришлось пострадать за свою веру. Их схватили, пытали, затем повели на казнь. Обнаженную Бландину привязали к столбу, выставив на позор зевакам и на растерзание хищным зверям. Члены общины видели ее мучения. «Благодаря сестре, телесными глазами увидели они Распятого за нас; да убедятся уверовавшие в Него, что каждый пострадавший за Христа находится в вечном общении с Богом живым», – пишет Евсевий.

О последних минутах жизни христианки Евсевий рассказывает следующее. Сначала ее бичевали, в кровь раздирая кожу на спине. Отданная на съедение диким зверям, она уцелела, поскольку те не тронули ее. Тогда Бландину подвергли пыткам на раскаленной сковороде и, наконец, посадили в ивовую корзину и бросили быку. Животное долго подбрасывало тело девушки, но она, истерзанная, уже не чувствовала боли, и тогда палачи закололи ее.

«Рабыня Бландина показала, что переворот совершился. Истинное освобождение от рабства, освобождение героизмом, частично было и ее заслугой», – говорил французский писатель и историк Эрнест Ренан{ Историю Баландины и Перпетуи см.: Аман А.-Г. Повседневная жизнь первых христиан. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 207–217.}.

Рукопись «Страсти Фелициты и Перепетуи» рассказывает нам историю еще одной христианки, которая происходила из знатной римской семьи. Однажды должностные лица римской провинции Африка арестовали в городе Тубурбо (современная Тебурба), в 44 км к востоку от Карфагена, христиан, обвинив их в нарушении императорского эдикта. Среди этих христиан была молодая женщина Урбия Перпетуя, принадлежавшая к одному из знатных семейств. Весь город еще говорил о ее недавно состоявшейся свадьбе с местным аристократом. У девушки был ребенок – младенец, которого она кормила грудью до смертного часа и который скрашивал ей долгие дни заточения. Всех заключенных отправили в Карфаген, в тюрьму, примыкавшую ко дворцу проконсула, расположенному на склонах Бирсы. До нас дошел дневник заключенной Перпетуи, ее рассказ о событиях и заметки о личных впечатлениях. И это позволяет нам явственно увидеть ее – любящую жизнь, рожденную для радости и счастья.

«Я всегда была веселой, – пишет она. – Я буду еще веселей в другой жизни». Тюрьма подвергла жестокому испытанию изнеженную женщину, привыкшую жить в роскоши. В первый же день она записала в дневнике: «Мучительный день». Она страдала от жары и вони, от необходимости постоянно находиться в одном помещении с мужчинами, от насмешек и вымогательства солдат (те требовали у заключенных денег). «Но особенно меня грызло беспокойство за моего малыша», – пишет Перпетуя.

Но через несколько дней она обрела утешение. «Тюрьма вдруг стала для меня точно дворец, здесь я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было».

Отец пытался спасти любимую дочь от мучительной смерти, но отречение от веры было для нее неприемлемо:

«В своей любви ко мне он изо всех сил старался поколебать мою веру.

– Отец, – говорю ему я, – видишь ли ты сосуд, валяющийся на земле, этот кувшин или какой-то похожий предмет?

– Я вижу его, – отвечает мой отец.

– Можно ли дать ему другое название, кроме того, что он носит? – спрашиваю я его.

– Нет, – отвечает он.

– Так вот и я не могу дать себе иного названия, кроме своего истинного имени: я – христианка».

Тогда отец попробовал сыграть на ее материнских чувствах: «Посмотри на своего сына, который не сможет жить без тебя», – упрекал он ее.

Эта сцена повторялась и на заседании суда.

«Отец сразу же появился, – рассказывает Перпетуя, – с моим сыном; отведя меня в сторону, он говорил мне умоляющим тоном: “Сжалься над своим ребенком”».

Судья, явно растроганный, также по-отечески наставлял ее: «Пощади своего сына». Однако молодая женщина оставалась непреклонной.

Возвратившись в тюрьму, она много думала о сыне и попросила принести его к ней. «Однако мой отец отказался дать его мне. По Божьей воле, мой сын больше не просил грудь, и молоко у меня пропало. Одновременно прошло беспокойство за моего ребенка и прекратилась боль в моих грудях».

Настал день казни. Мученики покинули тюрьму и направились в амфитеатр. «Их лица сияли, они были прекрасны. Перпетуя шла последней, степенным шагом, словно знатная дама Христа, словно любимая дочь Бога», – пишет автор «страстей Фелициты и Перпетуи».

У входа на арену женщин хотели переодеть в наряд жриц Цереры. Перпетуя, как свидетельствует очевидец, решительно воспротивилась этому: «Мы пришли сюда по доброй воле защищать нашу свободу. Неправда должна отступить перед лицом правды». Она успела также сказать несколько слов, адресуясь к христианской общине: «Будьте крепки в вере. Любите друг друга. Пусть наше мученичество не станет для вас причиной соблазна». Затем последовали пытки и казнь.

Что так яростно, так упорно защищали эти женщины-христианки? Новую религию, основанную на любви к ближнему? Да, конечно, но также и свое право думать и поступать так, как им представлялось правильным. Жить, руководствуясь не заветами отцов, а собственным разумом, сердцем и совестью.

Таковы были римлянки – покорные жены, самозабвенные матери, неверные возлюбленные, кровожадные чудовища, мученицы-христианки. Действительно ли они так уж далеки от нас?

Глава 8. Женские могилы за пределами цивилизации

Несколько тысяч лет назад, вдали от великих цивилизаций Греции и Рима, в холодной северной Европе и в дикой степной Азии обитали варвары. У варваров все было не как у людей, и даже женщины у них зачастую обладали куда более высоким статусом и куда большей властью и свободой, чем утонченные гречанки и римлянки. Но за это им порой приходилось расплачиваться собственной жизнью. Их останки, найденные археологами, могут многое рассказать нам о том мире, в котором жили эти женщины.

Ведьмы холмов и болот

В 1996 г. в английском графстве Нортгемптоншир археолог Энди Чепмен нашел на вершине холма захоронение женщины железного века, принадлежавшей к племени кельтов. Поначалу он не заметил ничего необычного, но вскоре понял, что женщина умерла не своей смертью. Она лежала скорчившись, руки были скрещены под грудью, запястья и лодыжки связаны, а на шее – свинцовый ошейник. Ее лицо было повернуто к стенке ямы. Судя по положению головы, женщина была еще жива в момент погребения и погибла от удушья. Перед археологами оказалась жертва убийства, совершенного две с половиной тысячи лет назад. Газеты тут же окрестили убитую «первой ведьмой Великобритании». Исследования судмедэкспертов показали, что женщине было около сорока лет, и при жизни ей пришлось много и тяжело работать. Она часто нагибалась и, возможно, носила на голове тяжелые предметы. Особенно необычным был ошейник. По нашим представлениям, это знак рабского положения, но у кельтов шейные украшения носили воины и вожди. Кроме того, археологи считают, что в те давние времена свинец был редким и дорогим металлом. Так что ошейник мог быть и ожерельем – знаком особого статуса женщины. Возможно, эта женщина при жизни была рабыней, но не людей, а богов. А возможно, она лишь после смерти стала вестницей, посредницей между миром людей и миром божественных сил, о чем и говорит свинцовая полоса, обвившая ее шею.

Захоронение в Нортгемптоншире уникально – подобного ему нет больше в Англии. Но женщина из Нортгемптоншира – не единственная, кого люди железного века принесли в жертву богам. Еще в 1835 г. в болотах Ютландии в Дании группа рабочих, прокладывавших траншею, наткнулась на мумию женщины. Болотная вода прекрасно сохраняет мягкие ткани, и рабочие увидели, что лицо утопленницы искажено гримасой ужаса. И в самом деле, ее смерть, по-видимому, была страшна. Тело женщины было прибито ко дну деревянными кольями, а сверху засыпано тяжелыми ветками. Датчане сочли, что перед ними юная королева Гунхильда, убитая в VIII в. по приказу жестокого конунга Харальда Синезуба. Король Дании велел похоронить свою прапрапрабабку с почестями. Тело в роскошном саркофаге было перенесено в город Вайль и помещено в местную церковь, благодаря чему оно и сохранилось до наших дней. Лишь в XX в. ученым удалось установить, что найденная женщина умерла за тысячу лет до того, как родилась Гунхильда, и была современницей «первой британской ведьмы». Эксперты также определили, что женщина не утонула в болоте – ее задушили прежде, чем погрузили в воду. Когда она умерла, ей было около сорока лет (как и британской ведьме), причем она была совершенно здорова. Но почему ее прибили кольями? Возможно, ее соплеменники хотели быть уверены, что женщина останется в болоте навсегда, потому что боялись ее? А возможно, совсем наоборот – они надеялись, что она станет духом болота и будет помогать своему народу из потустороннего мира? В Скандинавском фольклоре есть немало баллад о смертных женщинах, которые становились женами водяного. Может быть, перед нами одна из таких «жен»?

Похоже, что железный век в Европе был царством систематического гиноцида{ «Гиноцид» – истребление женщин (от лат. слова «гинос» – женщина). – Прим. авт.} – истребления женщин. Но на самом деле, принося свои священные жертвы, люди железного века не предпочитали один пол другому. В тех же болотах Ютландии можно найти тела мужчин, ставших жертвами ритуальных убийств. Напротив, создается впечатление, что женщины железного века разделяли с мужчинами ответственность за жизнь и благополучие своего народа и в повседневной жизни, и в священных обрядах, и даже в мире мертвых.

Алтайская шаманка

Древнее погребение всегда будит любопытство. Хочется угадать, кем был человек, ушедший из жизни тысячи лет назад, как он жил, как встретил свою смерть. Зачастую воображение гораздо быстрее, чем кропотливые научные исследования, подсказывает ответы на вопросы. Вот только эти ответы не имеют никакой ценности – ведь они опираются не на факты, а на домыслы. Женщину, похороненную в Нортгемптоншире, газетчики сразу окрестили ведьмой, а она, вероятнее всего, была лишь жертвой, которую местные жители принесли богам. Женщину, лежавшую в ютландском болоте, сочли королевой Гунхильдой, но она была почти на тысячу лет старше и вряд ли принадлежала к королевскому роду. Женщину, мумию которой российские археологи Наталья Полосьмак и Вячеслав Молодин обнаружили в 1993 г. на плоскогорье Укок в районе границы с Китаем, сразу же стали называть «алтайской принцессой» и «алтайской шаманкой», а вскоре… обвинили ее в происходящих землетрясениях и самоубийствах местных жителей. Так газетная сенсация в очередной раз привлекла внимание к замечательному археологическому открытию. Немногим позже, в 1995 г., здесь было обнаружено и мужское погребение, но мужчина с плоскогорья Укок почти не заинтересовал газетчиков.

Алтайской мумии примерно две с половиной тысячи лет. Ее погребение относят к железному веку, как и погребения женщин из Нортгемптоншира и Ютландии. Но «алтайская принцесса», разумеется, не имеет никакого отношения ни к кельтам, ни к скандинавам, ни, надо сказать, к современным жителям Алтая. Генетический анализ обнаружил дальнее родство «шаманки» с селькупами, казахами и уйгурами. Правда, как называл себя ее народ, на каком языке он говорил – до сих пор неизвестно.

Мумия сохранилась почти в идеальном состоянии из-за воды, затопившей ее могилу. В момент смерти женщине было около 30–35 лет. Что стало тому причиной – остается загадкой. В костном скелете не обнаружено никакой патологии, но внутренние органы были удалены в процессе мумификации. На женщине была светло-желтая шелковая рубашка, отделанная красной тесьмой, шерстяная бело-красная юбка, красный пояс с кистями, белые войлочные чулки и причудливый головной убор из ее собственных волос, конского волоса, войлока, шерсти и дерева. Этот парик был украшен золотыми лепестками и фигуркой оленя. На прядь волос, собранных на макушке, был надет сплетенный из красной шерсти чехол, который скрепляла бронзовая булавка с деревянным навершием в виде оленя, стоящего на шаре. В ушах были серьги-колечки из золотой проволоки, на шее – деревянная гривна с восьмью фигурками крылатых барсов, покрытая золотой фольгой. Женщина лежала на правом боку, «в позе спящей», со слегка согнутыми в коленях ногами и скрещенными на животе руками. Обе ее руки были татуированы от плеч до кистей. Сохранилась только часть татуировок: на левом плече фантастическое животное – олень с клювом грифона и рогами козерога; рога этого чудо-зверя украшены стилизованными головками грифонов; подобная же головка помещена на спине животного с перекрученным туловищем. Ниже в такой же позе изображен баран с закинутой назад головой; у его ног – сомкнутая пасть пятнистого барса с длинным хвостом. Под барсом расположен еще один фантастический зверь, изображение головы которого не сохранилось; у него когтистые лапы, длинный полосатый хвост тигра, туловище лежащего оленя, а из спины вырастает голова грифона. На запястье хорошо видна голова оленя с большими ветвистыми рогами.

С собой в загробный мир «алтайская принцесса» взяла зеркало – четырехугольный кусочек бронзовой пластины, вставленный в деревянную круглую оправу с ручкой; на обороте оправы вырезано изображение оленя. У нее были и украшения-амулеты – бусины, бисер, бронзовые подвески. В ее могилу не забыли положить «косметический набор»: кисточку из конского волоса, «косметический карандаш» – стерженек из железных колечек, грифелем в котором служил вивианит – минерал, дающий сине-зеленую окраску. Рядом с головным убором стояло каменное блюдечко с семенами кориандра.

Рядом с женщиной в могиле были обнаружены останки шести лошадей с седлами и сбруей. В захоронении найдены кушанья из мяса овец и лошадей и украшения из войлока, дерева, бронзы и золота. На «погребальном столе» также были изображения оленей.

Все сказанное выше, конечно, будоражит воображение. Если бы я писала сенсационную статью в «желтую» газету, мне следовало бы на этом остановиться, и у вас сложилось бы впечатление, что погребение в Укоке, не имеющее аналогов, принадлежит великой королеве или великой шаманке. Но стоит заглянуть в учебник археологии, и ситуация сразу меняется.

Подобное захоронение вовсе не является уникальным для Горного Алтая. Археологам давно известны погребения родовых вождей в таких курганах, как Пазырык, Башадар, Катанда. Эта группа курганов, расположенная в урочище Пазырык в долине реки Большой Улаган, была исследована в 1930-е и 1950-е гг. выдающимися российскими археологами Сергеем Руденко и Михаилом Грязновым. Пазырыкцы хоронили покойников в больших ямах, куда вставляли срубы, перекрывали их сверху настилом и засыпали хворостом и большими камнями. Осенью вода просачивалась внутрь сруба и пропитывала почву; зимой она замерзала, а летом солнце не могло прогреть такую массивную курганную насыпь, поэтому лед в срубе не оттаивал. Затем вода снова затекала в могилу и замерзала там, а вместе с ней замерзала и прилегающие участки земли. Хотя Алтай и не лежит в зоне вечной мерзлоты, в такой могиле прекрасно сохранялись тела и вещи.

Обычно в курганах находились два покойника – мужчина и женщина. На телах часто обнаруживали татуировки, подобные татуировкам женщины из Укока. После смерти тела были мумифицированы. (Кстати, ни татуировки, ни мумификация вовсе не были привилегией наиболее богатых и знатных членов общества. Мужчина, найденный Молодиным, как раз принадлежал к беднейшим слоям пазырыкского «общества». Тем не менее у него были роскошные татуировки, и после смерти он был мумифицирован.)

Хорошо сохранилась и одежда пазырыкцев: полотняные рубахи, войлочные кафтаны, чулки, пояса, шапки, кожаные сапожки; они часто были отделаны мехом, а иногда – украшены тончайшими лепестками золота. Умерших хоронили в деревянном гробу, орнаментированном изображениями в «зверином» стиле: петухами, лосями, хищными кошками.

Стены погребального сруба были увешаны войлочными коврами, рисунки на которых также изображали различных зверей (именно поэтому археологи и заговорили о влиянии скифской культуры на соплеменников «алтайской шаманки»). На полу погребальной камеры стояли низкие столики, на них – глиняные кувшины, курильницы и деревянные чаши. Также находили бронзовые и серебряные зеркала, музыкальные инструменты. Как в женских, так и в мужских погребениях встречается оружие: железные ножи, луки и стрелы. Покойников сопровождали в загробный мир от пяти до семи лошадей в богатой сбруе. В одной из могил были обнаружены даже детали легкой нарядной колесницы.

Наталья Полосьмак – археолог, нашедшая «алтайскую принцессу» – так пишет о своем открытии: «Ни в характере костюма, ни в головном уборе, ни в сопровождавших ее вещах нет ничего экстраординарного, чего не встречалось бы в ранее исследованных погребениях. <…> Найденное в погребении золото – не показатель знатности, ибо это всего лишь тонкая золотая фольга, покрывавшая, как и во многих погребениях рядовых пазырыкцев, все деревянные украшения. Ее сложный головной убор находит прямые аналогии во многих рядовых женских погребениях»{ Полосьмак Н. Алтайская леди: Удивительная находка Российских археологов // Новосибирская открытая образовательная сеть. URL: http://www.websib.ru/noos/history/material/altlady.htm.}.

Далее археолог все же указывает на две особенности погребения принцессы. Первая из них – чрезвычайная ценность некоторых предметов, находящихся в могиле, в частности шелковой рубашки и семян кориандра. Вторая – одиночное расположение могилы, которое, по мнению Натальи Полосьмак, может указывать на безбрачие женщины. Все это, конечно, что-то значит. Но что конкретно – мы не знаем. Полосьмак завершает свою статью такими словами: «По археологическим материалам трудно выделить погребение служителей культа, жрецов. Есть некоторые признаки, позволяющие говорить о том, что молодая женщина, похороненная соплеменниками со столь явно выраженным уважением, отличалась неким особым даром. При этом совершенно не обязательно следует считать ее шаманкой или жрицей. <…> Молодая женщина могла быть врачевателем, сказительницей, предсказательницей. Но вряд ли мы когда-либо узнаем об этом…»

Восточные принцессы

Женщинам Британии и Скандинавии не позавидуешь: жалкое существование, тяжкий труд, а в конце – страшная смерть ради выживания племени. Даже у «алтайской принцессы» жизнь, по-видимому, была нелегкой, раз она покинула этот мир в столь юном по нашим меркам возрасте. Ну а что же женщины благодатного Востока? Может быть, они были счастливее? Конечно, не рабыни и не работницы, всю жизнь гнувшие спину над каменными зернотерками, а прекрасные принцессы в золотых украшениях, звезды восточных гаремов. Женщины, для которых праздность была привилегией и служила доказательством богатства и высокого общественного статуса их мужей. Может быть, эти женщины были счастливы?

Увы, нет, и об этом свидетельствует захоронение бронзового века, найденное в Сирии, неподалеку от города Алеппо – одного из древнейших центров земледелия и торговли на Востоке. В гробнице лежали восемь тел: в верхнем слое – две молодые женщины с украшениями из золота и лазурита, а рядом с ними – тела двух новорожденных младенцев. Слоем ниже обнаружили еще одного младенца и, наконец, в самом нижнем слое – тела двух мужчин, рядом с одним из которых находился бронзовый кинжал. И на самом последнем уровне покоился скелет женщины, а вместе с ним – чаша из серебра и бронзовые булавки. Археологи сразу поняли, что перед ними склеп, принадлежавший богатой и знатной семье. У женщины, лежащей в нижнем слое, были сильно развиты костные бугры, к которым крепятся мышцы. Скорее всего, она была служанкой и занималась тяжелой работой. Совсем по-другому выглядели скелеты из верхнего слоя. Тонкие хрупкие кости явно указывали на аристократическое происхождение юных женщин. Кроме того, медики нашли свидетельства того, что принцессы из захоронения страдали наследственной болезнью, в результате которой было нарушено нормальное развитие скелета. На предплечье одной из женщин имелся свежий перелом – возможно, она защищалась от удара. Мужчины, лежащие в верхнем слое, были молодыми и сильными – вероятно, это были телохранители, отправившиеся в могилу вслед за «принцессами».

Но отчего умерли сами «принцессы»? У археологов есть разные версии. Захоронение могло быть свидетельством кровавой войны между двумя семьями или результатом «борьбы за власть» в гареме владыки, когда более удачливая фаворитка приказала убить своих конкуренток. Или молодые женщины просто умерли во время родов – их погубила наследственная болезнь. Но, так или иначе, с их смертью, вероятно, пресеклась история целой семьи. Они стали заложницами своего привилегированного положения – близкородственные браки внутри аристократических семей «одарили» их наследственной болезнью, а постоянные войны за контроль над торговыми путями поставили их жизни под угрозу.

«Они получили свою долю страданий», – прокомментировал судмедэксперт, обследовавший тела из захоронения.

В принципе то же самое можно сказать о любом человеке, жившем в те суровые времена – будь то женщина или мужчина. Но мужчина хотя бы мог определять свою судьбу сам. Женщина в подавляющем большинстве случаев была лишена такой возможности…

Часть III. Женщины средневековья

Глава 9. Женщины темных веков

«Темными веками» называют период с конца V по X вв. н. э. Это была эпоха великого переселения народов, эпоха, когда могущественные цивилизации древности лежали в руинах, а победители: гунны, готы, франки, саксы – строили на обломках Римского мира новую культуру – на первый взгляд, довольно примитивную, но все же таившую в себе огромный потенциал. Однако лишь самый могучий провидец смог бы распознать блеск Возрождения, появляющийся в глубине темных веков.

Тьма и женщина

Вот как выглядела Европа к концу Х в. по описанию французского историка Жака Дюби:

«Кругом царило почти полное безлюдье. К западу, северу, востоку тянулись невозделанные земли, болота и петляющие реки, песчаные равнины, перелески, пастбища. Там и тут на месте лесов и бесконечных пустошей виднелись прогалины – пространства, уже отвоеванные у природы, обработанные после пожаров или костров, которые разводили крестьяне, расчищая место под пашню. Деревянный плуг, который волокли тощие быки, робко процарапывал на бедной почве неглубокие борозды. <…> Попадались лепившиеся друг к другу лачуги из камня, глины, веток, окруженные колючей живой изгородью и кольцом садов. Жилище хозяина, дровяной сарай, амбары, кухни и помещения для рабов были обнесены частоколом. <…> Это дикий мир, в котором хорошо известно, что такое голод»{ Дюби Ж. Время соборов. М.: Ладомир, 2002. С. 33.}.

Понятно, сколь важную роль играли в этом обществе женщины. Они были не только матерями и воспитательницами будущего поколения, но и кормилицами; пряли и ткали, обшивали всю семью, занимались гончарным ремеслом, ухаживали за скотом, заготавливали пищу впрок, варили пиво, лечили больных.

От женщин зависели судьбы многих, но собственной они едва ли могли распоряжаться. Как правило, женщина находилась под покровительством мужчины: отца, брата или мужа. Причем, после того как она выходила замуж, отец и братья по-прежнему оставались ее заступниками. Так, средневековый хронист, автор истории франков Григорий Турский рассказывает, что в Турнэ в конце VI в. один человек выразил неодобрение мужу своей сестры за то, что тот относится к ней с пренебрежением и увлекается женщинами легкого поведения. Муж, однако, не исправился, и тогда брат жены убил его и нескольких из его родственников. Того, в свою очередь, убили родичи мужа, «так что, – сообщает Григорий Турский, – с той и с другой стороны не осталось в живых никого, кроме одного, у которого уже не было противника». Тогда в распрю вступили дальние родственники. Франкская королева Фредегонда приказала прекратить вражду, прежде чем она «приведет к еще большему несчастью»: когда же ее приказ не был незамедлительно выполнен, взяла дело в свои руки. Пригласив на пиршество трех главных представителей обеих семей, она угощала их и сопровождавших слуг вином до тех пор, пока мужчины не напились, а слуги не задремали; затем дала сигнал трем своим людям, вооруженным топорами, и те, «размахнувшись, разом их порешили».

Еще один пример из Григория Турского – о семейной солидарности в варварском понимании. В Париже ходили слухи о любовной связи некоей замужней женщины. Родственники мужа потребовали от ее отца поклясться в невиновности дочери, «или пусть она умрет, дабы ее бесчестие не запятнало наш род». Отец принес клятву на алтаре святого Дионисия. Но ссора уже завязалась, мужчины выхватили мечи, и церковь была осквернена кровью. Епископ наложил на них наказание, женщина же позднее повесилась.

В другом случае клирик из Ле-Мана, предававшийся чревоугодию, распутству и другим грехам, взял себе в любовницы «женщину свободную по рождению и дочь хороших родителей»; коротко постриг ей волосы, одел в мужскую одежду и увез в другой город. Когда ее родственники узнали об этом, то «немедленно поспешили отомстить за позор своего рода». Они захватили клирика в плен, но позволили епископу Ле-Мана выкупить его, а «женщину сожгли».

Женщины темных веков были поражены в правах по сравнению с мужчинами, и все же хотя бы отчасти законы их защищали. Так, женщина могла наследовать деньги и движимое имущество, но не могла наследовать землю. Когда девушке исполнялось двадцать пять лет, она получала право сама выбирать мужа, без согласия своих родственников. Некоторые законы допускают и меньший «возраст согласия». Так, в одном из сборников законов V в. записано: «Девушка 17 лет вправе распоряжаться своим собственным телом. По достижении ею этого возраста отец не может заставить свою дочь выйти замуж против ее воли».

Однако все без исключения варварские судебники налагают большой штраф на человека, женившегося на женщине без согласия ее отца. Второй Орлеанский синод (541 г.) провозгласил: «Никто не должен жениться на девушке вопреки воле ее родителей под страхом отлучения от церкви».

Для насильников и похитителей девушек была составлена свадебная формула, посредством которой преступник, становясь женихом, приносил публичные извинения: «Дорогая и возлюбленная жена, общеизвестно, что я завладел тобой против твоей воли и воли твоих родителей, и что преступлением похищения я связал тебя со своей участью, которая могла бы подвергнуть мою жизнь опасности, если бы только священнослужители и уважаемые люди не восстановили понимание и мир; было договорено, что я даю тебе положенное в виде [дара]. Поэтому в качестве компенсации я дарю тебе [следует перечень имущества]»{ Гис Д., Гис Ф. Брак и семья в Средние века. М.: РОССПЭН, 2002. С. 67.}.

Существовала и формула развода, дававшая равные права обоим супругам: «Поскольку между таким-то и такой-то, его женой, нет Божьего согласия, но между ними царят раздоры, и они в результате не могут договориться ни о чем, оба хотят расстаться, что они и сделали, они решили, что каждый из них волен посвятить себя служению Богу в монастыре или заключить новый брак»{ Там же. С. 68.}. Однако инициатором развода мог быть только мужчина. Он имел право расторгнуть брак по разным причинам: бесплодие, измена (за это преступление он мог убить и ее, и любовника) или болезнь, препятствующая выполнению его супружеских обязанностей. Если муж был готов отказаться от контроля над собственностью жены и выплатить ей компенсацию, ему не требовалось вообще никаких обоснований. Женщина, напротив, не могла подать на развод, даже если муж изменял ей.

Женщины выступали в судебных процессах. Когда исход процесса должен был решить поединок, они могли нанять бойца, который защищал их права. Если же мужчины относились к женщинам без должного почтения, женщины умели за себя постоять. И вскоре мы в этом убедимся.

Победить или умереть!

В Лондоне на набережной Виктории и Вестминстерского моста стоит статуя королевы Боудикки. Бронзовая королева взирает на город с мчащейся колесницы. Боудикка – один из символов британской свободы и независимости. В далеком 61 г. н. э. она была женой Прасутага – вождя самого сильного, но зависимого от римлян племени иценов, жившего на востоке Британии. Она родила мужу двух дочерей, но не смогла родить сына. Перед смертью Прасутаг назначил наследниками римского императора Нерона I и своих дочерей. Однако получилось иначе. Казну Прасутага разворовали центурионы, родственников обратили в рабство, Боудикку высекли плетьми, а дочерей обесчестили.

Жаждущая мести Боудикка собрала огромную армию и возглавила антиримское восстание. К иценам примкнули тринобанты и другие племена, недовольные римскими земельными конфискациями и произволом легионеров. У римлян было всего четыре легиона, рассредоточенных по всему острову. В ходе восстания бритты вырезали не менее 70 тысяч римлян и их союзников и сожгли несколько городов (в том числе Лондиниум). Римская армия под началом наместника Британии Светония Паулина с трудом подавила восстание. Боудикка приняла яд. По легенде, ее похоронили неподалеку от стен римского Лондониума – там, где сейчас проходят пути железнодорожного вокзала Кинг-Кросс.

«Ненависть, словно вырвавшаяся из бездны, соответствовала степени жестокости завоевания. Это восстание было похоже на крик ярости и гнева против неодолимого завоевания, который словно придавал бриттам силы. Немецкий историк Ранке назвал Боудикку “яростной, искренней и ужасной”. Памятник ей на набережной Темзы напротив Бит Бена напоминает нам о том суровом призыве победить или умереть, который звучит в веках», – писал о королеве Боудикке еще один защитник британской свободы сэр Уинстон Черчилль{ Черчилль У. Рождение Британии. Смоленск: Русич, 2002. С. 29.}.

Принцессы, обманувшие Аттилу

Гунны, пожалуй, были самым страшным и кровожадным из племен, терзавших Римскую Империю, а их предводителя Аттилу недаром называли Бичом Божьим. Однако к поражению и смерти могучего варвара приложили руку две женщины.

Одной из них была римлянка Юста Грата Гонория, сестра императора Валентиниана III. Юста была «девушкой в стесненных обстоятельствах». Когда брат-император узнал, что у сестры тайный роман с неким Евгением, любовника принцессы казнили, а ее саму сослали в Константинополь, ко двору набожной императрицы Пульхерии. Юста, по-видимому, решила, что такая участь хуже смерти, и послала своего человека с письмом к Аттиле, умоляя его о заступничестве. Аттила в ответ галантно предложил ей руку и сердце (на самом деле заключенный брак давал ему возможность выступать «официальным представителем» интересов Юсты). Юста Грата Гонория приняла предложение и передала жениху кольцо. Тот немедленно начал действовать – отправил к императору Феодосию посольство и потребовал в приданое невесте ни много ни мало – всю западную часть Империи. Валентиниан III хотел казнить сестру за предательство, но мать спешно выдала Юсту за престарелого сенатора Геркулана. Аттила остался ни с чем, а Юста через несколько лет таинственным образом скончалась в родовом поместье Геркулана.

Нам не известно, насколько расстроил Аттилу этот обман, но знакомство с другой юной красавицей стоило ему жизни. Подавив мятеж германских племен, он казнил вождя бургундов и женился на его дочери Ильдико. Наутро после брачной ночи Аттила был найден мертвым. Сегодня никто не скажет, была ли в том вина Ильдико, но многие современники не сомневались, что это она отомстила за отца и избавила землю от Бича Божьего.

Ильдико была суждена долгая жизнь «в памяти народной». Она стала Кримхильдой – героиней «Песни о Нибелунгах». В песнях «Старшей Эдды» ее прославили под именем Гудрун. В далекой Норвегии и Гренландии суровые викинги пели о том, как Ильдико-Гудрун, выхватив меч, сражалась с воинами, подобно мужчине:

«Увидела знатная:

беда угрожает —

надумала смелое,

сбросила плащ,

меч обнажила,

родных защищая, —

трудна была схватка

воинов с нею!

Двоих повалила

бойцов дочь Гьюки

и еще брата Атли

изранила тяжко,

отсекла ему ногу, —

пришлось унести его…»{ Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах: Антология. М.: Художественная литература, 1975. С. 321.}

Испуганный таким натиском, Атли (Аттила) попытался примириться с мстительницей:

«Знаю вину свою,

вижу, как мог бы

заставить тебя

забыть о распрях:

рабынь тебе дам,

дорогие уборы,

как снег серебро, —

все будет твоим!»

Она же гордо ответила:

«Надежду оставь —

все это отвергну!

Я мир разорвать

давно уж решила;

была я неистовой —

яростной буду!»{ Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах: Антология. М.: Художественная литература, 1975. С. 323.}

Кровавые королевы из рода Меровингов

Будучи ценным имуществом, женщины нередко оказывались в самом центре семейной распри. В VI в. н. э. несколько властных женщин едва не разорвали на части королевство франков. Все началось со свадеб двух братьев Сигебера и Хильперика, которые правили двумя из четырех «герцогств», составлявших франкское королевство.

Сигебер остановил свой выбор на дочери короля вестготов Атанагильда – Брунгильде. Брунгильда, слывшая честной и красивой девушкой, приехала в дом жениха с богатым приданым (около 566 г.). Женитьба вызвала ревность его единокровного брата Хильперика. И хотя последний «уже имел несколько жен», он попросил у короля Атанагильда руку Галсвинты, старшей дочери. Григорий Турский с иронией пишет, что Хильперик испытывал к ней «любовь великую, ибо она привезла с собой несметные сокровища». Неудивительно, что при такой «глубине чувств» Хильперик вскоре возобновил связь с одной из своих бывших наложниц по имени Фредегонда. Поскольку Галсвинта выражала неудовольствие, угрожая возвратиться к своему отцу, ее убили (около 570 г.). Турский обвиняет в этом Хильперика, предполагая и пособничество Фредегонды, которую король сразу же сделал своей супругой первого ранга.

Сигебер и Брунгильда решили защитить честь убиенной Галсвинты, преследуя при этом и политические интересы. Они потребовали от Хильперика выплатить им солидную «компенсацию», в которую, в частности, входили города Бордо, Ли-Мож, Беарн и Бигр. Хильперик выплатил «отступные», но тут же напал на владения Сигебера. Поскольку войска Сигебера побеждали, Хильперик организовал убийство брата, подослав к нему двух своих людей, и захватил Брунгильду и казну Сигебера. Вскоре, однако, он отправил вдову брата назад, к домашнему очагу. Решение оказалось стратегически верным – недовольная возвращением властолюбивой королевы знать тут же пожелала заключить против нее союз с Хильпериком.

Но Хильперик так и не успел насладиться победой. В 584 г., когда король возвращался в Париж с охоты, в окрестностях «виллы» Шелль ему нанес смертельные удары неизвестный убийца. Навсегда останется тайной, кем был этот человек и кто вложил в его руку оружие. Был ли это безумец? Или его послала Брунгильда? Турский считает, что сама Фредегонда решила свести счеты с неверным супругом. Хильперик оставил после себя четырехмесячного сына, будущего Клотара II. У Брунгильды тоже был сын от Сигебера – Хильдерик. Опеку над обоими мальчиками взял их дядя Гонтран. Королевы на время притихли. Правда, Фредегонда в 597 г. попыталась напасть на соседнее королевство, но новую междоусобную войну прервала ее смерть.

Через десять лет, когда Гонтран ушел из жизни, Брунгильда пожелала править от имени своих внуков. Царствовала она бездарно. Кроме того, Брунгильда так и осталась «чужестранкой», чем вызвала враждебность знати, епископата и мирян. Они поспешно заключили союз с Клотаром ради сохранения собственной независимости. Клотар начал войну с Брунгильдой. Она закрылась в стенах Вормса с правнуком Сигебером и его малолетними братьями и попыталась оказать сопротивление, призвав в свое войско людей из-за Рейна, а затем из Бургундии. Но королеву предали. Бургундская знать выдала Клотару сначала Сигебера (юный претендент на трон был убит), а затем и саму Брунгильду. Как рассказывает летописец, «Клотар испытывал к ней жгучую ненависть, считая ее виновницей смерти десяти франкских королей (в том числе ее мужа Сигебера, а также Хильперика, своего деверя, отца Клотара). Три дня ее пытали разными способами, затем посадили на верблюда и провезли через воинский строй, потом привязали к хвосту необъезженного коня за волосы, за одну руку и за одну ногу. Конь поскакал, волоча ее по земле, ударяя копытами и ломая кости. Так погибла королева Брунгильда, похоронив ранее всех рожденных ею мужских претендентов на королевский трон. Клотар II, сын ее давней соперницы Фредегонды, остался единственным королем франков».

Карл Великий – семейный портрет

Каролинги, сменившие Меровингов на троне франкского государства, старались не повторять ошибок своих предшественников. Карл Великий за свою долгую жизнь не раз попадался в сети любви. Однако нужно отдать ему должное: он всегда либо дожидался смерти жены, либо разводился с нею и только потом брал себе следующую.

Карл Великий был постоянно окружен женщинами. Первой из них была его мать Бертарда, жена Пиппина Короткого. Они узаконили свой брачный союз лишь в 749 г., спустя два года после рождения Карла. Вместе со своим амбициозным супругом Бертарда в 754 г. получила благословение папы римского Этьена II и стала первой королевой из рода Каролингов. Насколько известно историкам, она была единственной супругой Пиппина и единственной хозяйкой королевского двора в суровые военные годы. После смерти мужа она приложила все силы, чтобы примирить своих сыновей, тут же начавших раздел земель. К сожалению, ее труды не увенчались успехом. Карл не ладил со своим братом Карломаном, и дело, вероятно, дошло бы до еще одной междоусобной войны, но Карломан своевременно умер. Единственную сестру Карла Жизель прочили за сына императора Константина V. Однако Карл приказал сестре уйти в монастырь – видимо, ему не хотелось делить власть с потенциальным шурином.

Впервые Карл Великий женился еще совсем молодым на Химильтруде – дочери Девума I, графа Бургундского. Однако, унаследовав престол, он решил, что ему необходима свобода для заключения династических браков и развелся с Химильтрудой. Их сын Пиппин Горбун в 792 г. участвовал в заговоре против отца, который не увенчался успехом. Он был заточен Карлом в монастырь, где и умер.

Став королем франков, Карл женился на Дезидерате (Дезире), дочери Дезидерия, короля лангобардов. Однако и этот брак оказался непрочным. Узнав, что Дезидерий покровительствует вдове и сыну Карломана, Карл тут же развелся с Дезире, обвинив ее в бесплодии. Она вернулась к отцу в королевство лангобардов, куда через три года вторгся Карл. Дезидерий был взят в плен и низложен. Карл стал королем лангобардов и «римским патрицием». Королевство лангобардов прекратило свое существование.

Меньше чем через год после развода с Дезире Карл снова женился – на четырнадцатилетней Хильдегарде Винцгау, дочери Жерольда I, графа Винцгау. Она прожила с мужем двенадцать лет, сопровождала его во многих походах и родила ему девять детей. Однако после смерти супруги Карл довольно быстро утешился, женившись на юной Фастраде, а после ее смерти – на еще более юной Лютгарде. Последний свой брак он заключил в возрасте 61 года – с двадцатипятилетней Герсвинтой Саксонской. Кроме пяти жен, известны три любовницы Карла Великого и несколько детей-бастардов, но они не сыграли большой роли в истории.

У Карла было десять дочерей, и он их очень любил. Любил настолько, что не торопился выдавать замуж. Только в самом конце жизни он сделал некоторых из них абатиссами в богатых монастырях.

Из всех дочерей Карла больше всего легенд сложено о Бертарде. Ее любовником был Ангильберт – поэт и «министр образования» при дворе Карла, обучавший грамоте не только всех его детей, но и самого короля. Одна из легенд рассказывает, что однажды ночью, когда Бертарда принимала Ангильберта в своих покоях, начался сильный снегопад, и утром любовники испугались, что люди увидят следы мужчины у крыльца любимой дочери императора. Тогда Бертарда посадила Англьберта на спину и перенесла через заснеженный двор. Карл Великий, проснувшись раньше обычного, увидел эту сцену в окно и, растрогавшись, дал дочери благословение на брак. На самом деле брак Бертарды и Ангильберта так никогда и не был узаконен, но их сын Нитград стал историком при дворе Людовика Благочестивого, сына Карла.

Лирика темных веков

Итак, женщины темных веков то сражались с мужчинами, то были разменной монетой в их руках. Но были ли им знакомы любовь и нежность? Да, и для того чтобы убедиться в этом, нам нужно пересечь Ла-Манш и вернуться в Британию.

Жители британских островов были прославленными воинами и моряками – «племенем, едва ли не более славным домашними своими добродетелями, нежели важною службою отечеству», как через много веков скажет английская писательница Джейн Остин. И, как ни странно, у нас есть доказательства того, что многие бритты действительно были верными мужьями, горячо любящими и не менее горячо любимыми. Об этом свидетельствуют песни, сложенные в VIII в. н. э. В одной из них рассказывается, к примеру, как некий знатный воин, «владыка, судьбой гонимый», вынужденный покинуть родину из-за семейной распри, тайно посылает к своей жене гонца:

«Он же поручил мне ныне

сказать тебе, чтобы за море,

землю эту покинув,

плыла ты, тревожа воды,

едва услышишь под утесом

кукушки тоскующей

в кущах голос;

и тогда ни единому

из людей не внимая,

нимало не медля,

в море выйди,

плыви по водам,

по вотчине чаек,

в путь на полдень

ступай, отыщешь

там, долгожданная,

своего господина;

он же, муж, измолвил,

что в мире этом блага

большего ему не будет,

коль скоро бог всемогущий

вам дозволит

пребывать, как прежде,

вместе неразлучно»{ Древнеанглийская поэзия. М.: Наука, 1982. С. 58.}.

Другая песня повествует о страданиях жены, разлученной с любимым мужем:

«Как меня хранитель

и родню свою кинул,

муж, уплывши по хлябям,

плакала я на рассвете;

где же ты, господин мой,

один скитаешься, —

собиралась в дорогу

за супругом, как должно,

я, обиженная судьбою,

нелюбимая, злосчастливая,

но мужнино семейство

замыслило худо,

втайне захотело

развести нас навеки,

чтобы друг от друга

врозь мы жили долго в юдоли этой…

изболелась я душою,

и супруга законного

вдруг постигла,

как суров его жребий,

скрытны мысли,

как он духом страдает…

не забыть мне прежнего:

как часто мы ручались,

что разлучит нас только гибель-могила,

да по-другому стало ныне…

нашей супружеской

любви как не бывало,

претерпеваю повсюду

гнев и ненависть,

и гонения из-за любимого…»{ Древнеанглийская поэзия. М.: Наука, 1982. С. 60–62.}

Так, сражаясь, тоскуя, плетя интриги, женщины пережили темные века и доказали, что при необходимости выжить умеют «играть жестко». В следующую эпоху им предстояло освоить совсем иные роли…

Глава 10. Прекрасные дамы былых времен

На первый взгляд кажется, что про Средневековье мы знаем все доподлинно. Дамы были прекрасными, любовь платонической, рыцари все сплошь в крестовых походах, трубадуры – под балконами. Но стоит познакомиться с документами той эпохи и становится ясно, что реальность куда интереснее и разнообразнее, чем наши представления о ней.

Откровения вдовы из Бата

Прекрасным апрельским днем где-то в середине XIV в. большая компания нарядно одетых людей отправилась в английский город Кентербери в паломничество к мощам Томаса Бекета. В этой компании были рыцарь с сыном, почтенный йомен-лучник, утонченная и прекрасно образованная аббатиса, несколько монахов, богатый купец, бедный студент, чопорный юрист, шкипер, несколько весьма зажиточных ремесленников, повар, мельник, доктор медицины, крестьянин, эконом, мажордом, пристав церковного суда, продавец индульгенций – словом, представители всех сословий средневекового общества. И в этом обществе ехала на иноходце еще одна женщина – не знатная дама, а простая ткачиха из города Бата.

«В тканье была большая мастерица —

Ткачихам гентским впору подивиться.

Благотворить ей нравилось, но в храм

Пред ней протиснись кто-нибудь из дам,

Вмиг забывала в яростной гордыне,

О благодушии и о благостыне.

Платков на голову могла навесить,

К обедне снаряжаясь, сразу десять,

И все из шелка иль из полотна;

Чулки носила красные она

И башмачки из мягкого сафьяна.

Лицом бойка, пригожа и румяна,

Жена завидная она была

И пятерых мужей пережила,

Гурьбы дружков девичьих не считая

(Вокруг нее их увивалась стая)…

На башмачках она носила шпоры,

Любила шутки, смех и разговоры

И знала все приманки и коварства

И от любви надежные лекарства»{ Здесь и далее цит. по: Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Эксмо, 2008.}.

Путь был неблизкий, и паломники договорились занимать друг друга интересными рассказами. Благодаря еще одному участнику похода – поэту Джеффри Чосеру – мы сейчас можем познакомиться с этими историями; они были объединены Чосером в сборник под названием «Кентерберийские рассказы». Когда же пришел черед батской ткачихи, она рассказала историю про рыцаря Круглого стола, которого обвинили в… изнасиловании:

«Был при дворе Артура рыцарь-хват.

Он позабавиться всегда был рад.

Раз на пути девицу он увидел

И честь девическую вмиг обидел».

Возмущенный Артур решил, что судить рыцаря должна королева Гвиневера и ее дамы. Они, в свою очередь, придумали рыцарю такое наказание:

«Вы жить останетесь на белом свете.

Лишь если сможете вы мне ответить —

Что женщина всему предпочитает?

А не сумеете – вас ожидает

Смерть неизбежная. Так берегите

Вы голову от топора. Идите.

Двенадцать месяцев и день даю

На то, чтобы обдумать вы мою

Могли загадку».

Рыцарь решил, что лучше всего ответ знают сами женщины, и отправился в путь, чтобы расспросить их. Ответы женщин его обескуражили:

«Но если даже женщины и знают,

Чего хотят, двоих на свете нет,

Чтоб на одном сошелся их ответ.

Те назовут богатство и наряды,

Те почести, те угожденью рады,

Тем лишь в постели можно угодить,

Тем бы вдоветь да замуж выходить.

Тем сердце лесть всего сильней щекочет,

А та сознаться в слабости не хочет,

Но ей хвала сокровищ всех милей.

Ведь льстивым словом нас всего верней

Или услугой самою ничтожной

И покорить и усмирить возможно.

А те свободу почитают главным,

И чтобы с мужем были равноправны,

И чтоб никто не смел их укорять,

Коль на своем затеют настоять.

И то сказать – какая же из нас

Супруга не лягала всякий раз,

Когда ее заденет за живое

Или о ней он правду всю раскроет».

И вот однажды, когда срок был уже близок, рыцарь забрел в дремучий лес и встретил там страшную старуху, которая обещала открыть ему тайну, если он пообещает жениться на ней. Обещание было дано, и вскоре рыцарь без страха предстал перед судом дам:

«Он, не смущаясь

И к королеве смело обращаясь,

Уверенно и громко начал речь:

“О, госпожа! Палач пусть снимет с плеч

Мне голову, когда я ошибаюсь,

Но утверждать пред всеми я решаюсь,

Что женщине всего дороже власть

Над мужем, что она согласна пасть,

Чтоб над любимым обрести господство…”

И не нашлось ни дамы, ни девицы,

Ни опытной в таких делах вдовицы,

Которая б решилась отрицать,

Что большего не может пожелать».

Так рыцарь спас свою жизнь. Но теперь его ожидало новое испытание – женитьба на безобразной старухе. Несчастный рыцарь, стиснув зубы, перетерпел свадебный обряд, однако ночью наотрез отказался исполнять супружеские обязанности. И тогда старуха поставила его перед новым выбором:

«“Сам выбирай, хотя не угадаешь,

Где невзначай найдешь, где потеряешь:

Стара, уродлива, но и скромна.

И до могилы преданна, верна

Могу я быть, могу и красотою

И юностью блистать перед тобою,

Поклонников толпу в твой дом привлечь

И на тебя позор иль смерть навлечь.

Вот выбирай. И толком рассуди”.

У рыцаря заныло тут в груди.

Вздохнул он тяжко и жене ответил:

“Миледи и любовь моя, уж светел

Стал небосклон, мне, видно, не решить,

Что дальше делать и как дальше жить.

Решай сама, как мудрая жена,

Какая нам с тобою суждена

Судьба и жизнь; тебе я доверяю.

Что хочешь ты, того и я желаю”.

“Так, значит, над тобой взяла я верх.

К моим ногам гордыню ты поверг?”

“Ты верх взяла, тебе и выбирать”.

“Приди же, друг, меня поцеловать,

Ты это заслужил своим ответом,

Получишь верность и красу при этом…”

Когда увидел рыцарь, что жена

Приветлива, красива и юна,

Тут, вне себя от этой благодати,

Он заключил ее в свои объятья.

Ему и сотни поцелуев мало,

Она ж ему покорно уступала

Во всем, лишь бы порадовать его.

Не стану я рассказывать того,

Как, сохранив любовь свою до гроба,

Они в довольстве, в счастье жили оба».

На этом заканчивается рассказ Батской ткачихи. Правду ли она говорит? В самом ли деле главной целью и вожделенной мечтой женщин Средневековья было обретение власти над мужчинами?

Рыцарь + дама + трубадур = шведская семья?

Кажется, заветы Батской ткачихи ближе всего приняли к сердцу благородные дамы Тулузы и Прованса. Им и их верным трубадурам удалось создать великолепную легенду о «finamor» – «прекрасной» или «куртуазной» любви, о «дворах любви», повинующихся приказаниям женщин, о чистой страсти к идеальной женщине. Эту легенду подхватили авторы исторических романов, и некоторые доверчивые читатели до сих пор считают, что Средневековье было сплошным поклонением рыцарей прекрасным дамам. Между тем, «дворы любви» существовали на юге Франции, в Аквитании и Лангедоке, на протяжении немногим более двухсот лет (в 1071 г. родился первый трубадур Гильем Аквитанский, а в 1292 г. умер последний – Гираут Рикьер).

Согласно легенде, трубадур находился в полном подчинении у своей дамы и испытывал к ней почти религиозное чувство благоговения. Оно рождалось из преклонения перед достоинствами дамы – неизменно всегда самой прекрасной и самой благородной. При этом влюбленный порой терял всякую волю и индивидуальность – он не более чем ребенок, с которым любимая женщина делает все, что захочет: «Ради нее я могу быть лживым и искренним, полным верности и готовым к изменам, грубым и любезным, трудолюбивым и праздным, ведь именно ей дана власть унижать и возвышать меня».

Другим такая концепция была не по нраву. В знаменитой песне-диалоге между дамой-трубадуркой Марией Вентадорской и ее певцом Ги де Юсселем последний настаивает на равноправии в любви, а Мария возражает:

«Ги:

Итак, дать обязана Дама взамен

Любви – любовь, ту назначив из цен,

Чтоб равенство соблюдал договор

Без счетов, кто кем был до этих пор.

Мария:

Ги, влюбленный, подав намек

Даме, должен быть терпелив

И благодарить, получив

Милость в должном месте в свой срок;

Пусть просит, не поднимаясь с колен:

Она – и подруга, и сюзерен

Ему; превосходство же ей не в укор,

Поскольку он друг ей, но не сеньор»{ Брюнель-Лобришон Ж., Дюамель-Амадо К. Повседневная жизнь во времена трубадуров. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 371.}.

Однако стоит только взглянуть на другие канцоны трубадуров, как мы без труда убедимся, что любовь, связывающая Даму и рыцаря, меньше всего похожа на религиозное обожание. Наоборот – это вполне земное, плотское чувство. Вот как описывает его прославленный трубадур Бернарт де Вентадорн:

«Увы, зачем нужна

Мне жизнь, когда она —

Без той, чья белизна,

Как первый снег, нежна?

Мне радость не дана

Быть с ней на ложе сна,

Быть с Донной, где она

Лежит обнажена»{ Там же. С. 298.}.

Не стеснялись своих чувств и женщины-трубадурки. Вот строчки из песни, сложенной графиней де Диа:

«Я горестной тоски полна

О рыцаре, что был моим,

И весть о том, как он любим,

Пусть сохраняют времена.

Мол, холодны мои объятья —

Неверный друг мне шлет укор,

Забыв безумств моих задор

На ложе и в парадном платье.

Напомнить бы ему сполна

Прикосновением нагим,

Как ласково играла с ним

Груди пуховая волна!..»{ Брюнель-Лобришон Ж., Дюамель-Амадо К. Повседневная жизнь во времена трубадуров. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 309.}

«Прекрасная любовь» всегда связана с весной, молодостью, радостью, наслаждением, весельем, а зачастую и с изменой. Супружеским узам противопоставляли пылкую страсть любовников. В рассказах о судах любви приводится такой анекдот (едва ли достоверный, но подчеркивающий всю абсурдность представлений о куртуазной любви). Некой даме служили два рыцаря, и одному из них она подарила свою любовь. Другому же в утешение сказала, что если когда-нибудь разлюбит своего избранника, то отдаст свою любовь только отвергнутому воздыхателю. Через некоторое время она сочеталась со своим возлюбленным законным браком, и тогда второй рыцарь пришел требовать «своего», уверяя, что невозможно испытывать «прекрасную любовь» к законному супругу. Он даже обратился в суд любви, и конклав дам, под предводительством Сибилы Анжу, графини Фландрской, признал его правоту – дамы также были уверены, что любить можно «друга», но не мужа.

Пикантность ситуации заключалась в том, что трубадур воспевал красоту чужой жены и получал за это плату от ее мужа. Это может показаться удивительным, но сами мужья не усматривали в этой ситуации ровным счетом ничего странного. Во многом «куртуазная любовь» была литературной игрой. Своими песнями именитый трубадур создавал своеобразный «пиар» двору сеньора, что зачастую помогало сеньору в решении политических и экономических проблем. Именно он, хозяин замка, был одновременно хозяином и дамы (своей жены), и трубадура. Именно он был тем, кто заказывает музыку.

«Кому душа, тому и тело, – вот так бы я любить хотела», – говорит героиня одного из рыцарских романов. Конечно, искренне влюбленная женщина могла подарить любовнику свое тело, но это было, по сути, единственной возможностью проявить свою волю. Без трубадура и без мужа-спонсора дама была никем; ее власть – лишь прекрасная иллюзия. Один из средневековых авторов Андрей Капеллан писал, что коль скоро женщину наделяет властью сам мужчина, то он вправе и отнять эту власть. Большинство феодальных сеньоров согласились бы с ним. Истории о том, как рыцарь бранит, унижает, а то и бьет недостаточно щедрую в любви даму – отнюдь не редкость в жизнеописаниях трубадуров.

Прекрасные дамы в алых платьях, золотых ожерельях и высоких колпачках-энненах были лишь красивой декорацией. Реальной действующей силой в средневековом обществе были женщины-труженицы – крестьянки и ремесленницы, такие, как Батская ткачиха.

Предприимчивые горожанки

Горожанки нашли другой, более прямой путь к свободе. Они не пытались подчинить себе повелителей-мужчин – они решили взять судьбу в свои руки.

Горожанки славились бойкостью и самостоятельностью. Так, в книге «Парижский хозяин» – наставлении молодым женам, написанном в XIV в. – автор, желая укорить женщин, приводит историю, чем-то напоминающую знаменитую шекспировскую комедию «Укрощение строптивой»:

«Слышал я от бальи города Турне, что был он в обществе нескольких давно женатых мужчин, и побились они об заклад. Те из них, чьи жены досчитают до четырех без остановок, возражений, насмешек или замечаний, ничего не будут должны. Но тот, чья половина не сможет досчитать до четырех без перерывов или добавления к этим простым словам “раз, два, три, четыре” каких-либо замечаний, насмешек или возражений, обязан накормить всю компанию ужином. Отправились сначала к первому, которого звали Робен, и жена его считалась весьма гордою. И сразу же супруг сказал ей:

– Мари, говорите вслед за мной то, что скажу я.

– Охотно, сударь.

– Мари, говорите: раз…

– Раз.

– И два…

– И два.

– И три…

И тут Мари слегка надменно произнесла:

– И семь, и двенадцать, и четырнадцать! Что такое? Вы что, смеетесь надо мной?

Так проиграл муж Мари.

Отправились теперь в дом Жана, который позвал Агнес, свою жену, и обратился к ней со следующими словами:

– Повторяйте за мной то, что я скажу: раз…

Агнес презрительно сказала:

– И два.

Таким образом, и он проиграл.

Тассен говорил госпоже Тассине: “Раз…” А та в ответ восклицала: “Что за новости!”, или: “Я не ребенок, чтобы учить меня считать”, или “Вот еще, побойтесь Бога – вы что, подались в музыканты?” и тому подобное. И он проигрывал. А все те, кто был женат на женщинах молодых, хорошо образованных и хорошо воспитанных, выиграли и были рады»{ Виоле-ле-Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб.: Евразия, 2003. С. 55–56.}.

Если супруг умирал, тяжело заболевал или бесследно исчезал, женщина брала «семейный бизнес» в свои руки. При этом зачастую она не задумывалась о том, насколько такое занятие подобает женщине. Так, она могла быть не только ткачихой, швеей, кружевницей или вышивальщицей, но также и заведовать оружейной или ювелирной мастерской, плотничать, быть сапожником и даже каменщиком; женщина имела возможность наняться в богатый дом служанкой или экономкой или пойти в городскую управу и работать писцом. Не редки случаи, когда женщины-врачи практиковали вместе со своими мужьями (особенно часто такие семейные пары можно было встретить среди евреев). Женщины-банщицы также занимались «прикладной медициной»: вырезали мозоли, делали массаж, готовили травяные ванны. Вдовы купцов вкладывали деньги в снаряжение кораблей для заморской торговли. Вдовы банкиров нанимали управляющих, но сами внимательно следили за финансовой политикой банка. Вдовы ростовщиков и менял становились к прилавку и брались за весы. Словом, женщины всегда были на подхвате, и если супруг по тем или иным причинам не мог больше содержать семью, женщина всякий раз готова была «подставить плечо».

Женщины под соломенными крышами

Средневековое общество было земледельческим, и основу его составляло крестьянство. Но именно об этих людях мы знаем меньше всего. Крестьяне не оставили нам ни красивых баллад, ни книг, ни картин, ни драгоценных уборов. Рассказать о них могут только описи и судебные протоколы.

Если дочь знатного сеньора могла, отказавшись от замужества, уйти в монастырь и со временем получить в свои руки немалую власть (отнюдь не ограничивая себя в плотских утехах), то для дочери крестьянина брак был единственным способом выжить. Старой деве пришлось бы после смерти родителей становиться батрачкой, наниматься служанкой в другую крестьянскую семью или в поместье сеньора, или же доживать свой век в приживалках у брата и у другой родни. Но крестьянки очень редко оставались старыми девами.

Мужчины женились поздно: в тридцать или сорок лет (как правило, после смерти отца). Девушки были в более юном возрасте, но все же старше, чем невесты-аристократки. Если тех могли выдавать замуж и в девять лет, невесте-крестьянке было не меньше четырнадцати – ведь от нее ожидали, что она сразу примется за все домашние обязанности, ее «рабочая сила» ценилась ничуть не меньше приданого. Приданое могло включать в себя небольшие земельные наделы, деньги, скотину, сельскохозяйственные орудия, столовое серебро, мебель, одеяла, простыни, скатерти.

В 1294 г. Вильям Алейн из Браутона возбудил дело против своего тестя из-за приданого, которое состояло (или должно было состоять) из платья, кастрюли в два галлона, сосуда в полгаллона, двух ковров, пяти шиллингов, «чтобы починить телегу железом», и шести шиллингов для передачи церкви.

В том же году в Эбботс Риптоне подал в суд на Агнес Хуберт из-за приданого, состоявшего из лошади, свиньи, четырех бушелей пшеницы и трех коз.

К добрачному сексу и девушки, и мужчины относились довольно спокойно. Так, некая Гразид Лизье из деревни Монтайю, вступив в связь со священником Пьером Клерже, ответила на вопрос суда: «С Пьером Клерже мне это нравится. И потому это не может быть неугодно Богу. Это не грех».

«Девичья честь» была зачастую вопросом чисто экономическим – за ее лишение налагался штраф. Так, одна из судебных записей в имении Вейкфильде: «Юлиана, дочь Джона Сиббесона, виллана, была лишена девственности до того, как вышла замуж, и до сих пор не уплатила ни "штраф за ложе"{ Она должна была заплатить штраф, так как потеряла девственность до свадьбы. – Прим. авт.}, ни налог на свадьбу»{ Здесь и далее цит. по: Гис Д., Гис Ф. Брак и семья в Средние века. СПб.: Евразия, 2003.}. Следовательно, после изнасилования она благополучно вышла замуж. Причиной наложения и сбора штрафов явилось то, что эрл Джон, владелец манора, нуждался в деньгах. Он увяз в бракоразводном процессе со своей женой, племянницей короля, и хотел получить развод, чтобы жениться на своей любовнице, матери своих детей.

Если же в суд обращалась сама женщина, присяжные далеко не всегда вставали на ее сторону. В 1288 г. в Браутоне Эмма, дочь Роберта ле Клерка, подала иск на сына Агнес Гильберт, на полях которого она работала: Агнес Вильям Гильберт «бросил ее на землю и силой и жестокостью изнасиловал ее так, что пролилась кровь». Вильям отрицал обвинение в жестокости и пролитии крови, заявляя, что «он не насиловал помянутую Эмму, но что на протяжении последних трех лет он сочетался с помянутой Эммой по ее собственной воле, когда бы он ни захотел». Вильям и Эмма передали дело главным поручителям и присяжникам, «которые пришли и сказали, что помянутый Вильям не насиловал помянутую Эмму в указанный день и не сочетался он с нею против ее собственной воли, в чем она обвиняет его, но таким образом, каким он привык сочетаться с нею, а также он не проливал ее кровь». Вильяма оправдали, а Эмма была оштрафована.

В годы замужней жизни женщина выполняла обычную домашнюю работу: готовила, доила коров, сбивала масло и сыр, пряла, ткала, обшивала всю семью, кормила домашнюю птицу, обрабатывала огород. Пожалуй, лишь одна из общественных должностей в средневековой деревне была ей доступна: женщины часто были деревенскими пивоварами или официальными дегустаторами, определяющими, соответствует ли сваренное пиво или эль стандартам качества.

Однако если муж умирал раньше жены (а это случалось часто, ведь он был значительно старше), женщина становилась собственницей земли и главой семьи. На юге Франции к имени таких женщин прибавляли почтительное наименование «На» – госпожа, которого обычно удостаивались лишь аристократки.

Общинное право определяло вдовью часть от одной трети до половины имения, но часто крестьянская вдова получала больше; нередко ей доставалось и все держание. Так, Элис Бенит после смерти своего мужа в 1311 г. приняла имение в Каксхэме, а тридцать лет спустя, когда она сама умерла, земли перешли к ее незамужней дочери Эмме. В Браутоне Кристина Нил и Агнес Кателин управляли держаниями после смерти своих мужей. В таких случаях вдовы должны были нанимать батраков для обработки земли, а также для выполнения барщинных повинностей. Поэтому они зачастую предпочитали повторно выйти замуж, хотя закон и не толкал их к этому. Если мужчина женился на вдове и получал земли ее первого мужа, он должен был принять его фамилию.

Развлечения вдов рассматривались в церковных судах как случаи прелюбодеяния и облагались штрафом, иногда даже с временной конфискацией земли. В Гиртоне в 1291 г. Матильда, вдова Роберта Уорика, вступила во внебрачную связь с Робертом Корбесом и «из-за этого потеряла часть движимого имущества лендлорда». Ее возлюбленный, видимо, оказался вором. Земля Матильды была «взята под руку лендлорда», а она выплатила три шиллинга.

На старости лет предусмотрительный крестьянин или крестьянка могли заключить «договор о содержании» с собственными детьми. В 1281 г. Томас Бридл, принимая держание своей овдовевшей матери в деревне Хейлсовен, обещал построить ей дом 30 футов длиной и 14 шириной с тремя дверями и двумя окнами. Суды строго следили за соблюдением такого рода договоров. Так, в Варбойзе в 1334 г. присяжные постановили: «И поскольку Стивен Кузнец не содержит мать в соответствии с их договором, он должен [заплатить] 6 пенсов».

Можно было также купить в монастыре нечто вроде пенсиона, называемого «алиментами» (т. е. средствами прокормления). В 1317 г. одна женщина приобрела богатый пенсион за 140 марок, который гарантировал три буханки хлеба (одна из них – белого) и два галлона эля ежедневно, а каждый год 6 свиней, 2 быка, 12 голов сыра, 100 штук вяленой рыбы, 1000 сельдей и одежды на 24 шиллинга.

Согласно средневековому законодательству, женщина должна была всю жизнь находиться под опекой мужчины – отца, мужа, старшего сына. Однако законы никак не могли совладать с реальностью, в которой женщины смело брали на себя ответственность за собственную судьбу и за материальное благополучие своей семьи.

Глава 11. Галерея портретов

Средневековые люди любили писать. Они оставили нам множество документов: письма, дневники, биографии, мемуары, исторические и философские трактаты. Авторами и главными героями большинства из них были мужчины. И все же мы можем восстановить образ некоторых женщин Средневековья, узнать об их жизни, семьях, любви, о том, каким они видели мир и свое место в нем.

Волшебница из Ирландии

1 февраля в Ирландии отмечают праздник Имболг – День Святой Бригитты, День прихода весны. В древности с этим праздником были связаны особые обряды: дети ходили колядовать, домочадцы плели кресты-обереги из соломы и тростника и помещали их над дверью для защиты от болезней и несчастий на целый год. Старшая дочь в семье выходила на улицу и стучала в двери дома, приговаривая: «Встаньте на колени, откройте глаза, приветствуйте Бригитту!» Ответ был таков: «Добро пожаловать, заходи благородная женщина!»

Само название праздника означает «в животе», т. е. беременность. Речь идет о домашних животных: овцах и коровах, которые весной должны дать приплод. Таким образом, этот праздник связан с плодородием, весенним расцветом природы и защитой от всякого зла. Но кто же такая Бригитта, которую в этот день ждут в каждом доме?

Бригитта, самая почитаемая святая в Ирландии и Шотландии, была основательницей монастыря Cell Dara – «Дубовая церковь» (современное название – Килдар), находящегося в ирландском Лейнстере. Она умерла в 524 г., а в середине VII в. было написано ее житие.

В этом житии рассказывалось, что Бригитта – незаконная дочь аристократа и рабыни. Она была рождена на восходе солнца на пороге дома друида – жреца древних богов, который увидел знамение и предсказал девочке особую судьбу. Он же стал и первым воспитателем Бригитты. Когда пришло время отнимать ее от груди, друид стал беспокоиться. И не зря – она отказалась принимать пищу из его рук. «Я знаю, – сказал жрец, – что беспокоит девочку: это то, что я нечист». Тогда он привел белую корову с красными ушами, чтобы та кормила ее, и девочка выздоровела.

Когда Бригитта подросла, она, согласно ирландским обычаям, была отправлена на воспитание в другую провинцию – Мунстер. С возрастом она становилась все более прекрасной, и однажды к ней посватался ее сводный брат. Но Бригитта отказалась выйти замуж, сказав, что душой принадлежит Богу. Когда же жених стал настаивать, девушка, по легенде, вырвала у себя глаз, чтобы лишить себя красоты. Позже она исцелилась в особом источнике.

Именно святой Бригитте приписывают введение литургии в Ирландии. Житие повествует об этом так: «Говорила Бригитта: в городе Риме, возле тел Петра и Павла, слышала мессы и очень захотелось мне, чтобы эти чины и все правила были бы перенесены из Рима. Тогда отправила Бригитта ученых мужей и принесли они мессы и правила».

Бригитта прославилась своей добротой и милосердием; она никому не отказывала в помощи: исцеляла больных, помогала бедным. Житие сохранило также немало преданий о чудесах, совершенных святой Бригиттой. Говорили, когда она набрасывала на голову покрывало, оттуда исходил огненный столб, а дыхание ее воскрешало мертвых. Совершала Бригитта и более «мирные» чудеса – например, однажды она наварила на Пасху столько пива, что его хватило на восемнадцать церквей. В другой раз она исцелила больную девушку, дав ей отпить из своей кружки. У могилы святой в монастыре в Килдаре никогда не гасло священное пламя, вплоть до самого его закрытия при Генрихе VIII.

Что означают эти рассказы о чудесах? Ученые полагают, что истории о святой Бригитте являются пересказом преданий о Бригит (или Брид) – одной из самых могущественных кельтских богинь, покровительнице поэзии, врачевания и кузнечного ремесла. Наверное, никто и никогда не сможет сказать, существовала ли в реальности основательница монастыря в Килдаре. Однако ее житие помогает нам ясно представить, какой хотели видеть женщину в те времена: доброй, милосердной, домовитой и одновременно – мудрой, могущественной, решительной, умеющей отстаивать свою правоту.

Офицерская жена

Следующая наша героиня не только вне всяких сомнений существовала в реальности, но и сама составила собственное жизнеописание. Это – Дуода, знатная франкская дама, жившая в начале IX в. Дуода была женой «второго человека в империи». Ее муж, Бернар Септиманский, был крестником короля франков Людовика Благочестивого, сына и наследника самого Карла Великого, а позже стал и воспитателем сына Людовика.

Дуода и Бернар обвенчались в Аахене, в часовне при дворце франкских королей. Вскоре после свадьбы Бернар отправился в поход на охрану испанских границ от сарацинов. Двадцатипятилетняя Дуода последовала за ним и через два года родила своего первого сына Гийома. Позже Дуода с гордостью напишет, что никогда не жалела денег и часто прибегала к займам, чтобы помочь мужу в его начинаниях и «для того чтобы он не расставался с тобой и со мной, как делают, как мы видим, многие».

Близость к королевскому двору всегда опасна. И Дуоде пришлось пережить немало испытаний. Ее муж был обвинен врагами в любовной связи с королевой Юдифью, женой Людовика Благочестивого. Юдифи удалось доказать свою невинность, но на этом злоключения Бернара и Дуоды не закончились. Когда между императором и его сыновьями разгорелась борьба за власть, семья Бернара пострадала от притеснений старшего сына Людовика – Лотаря. Сестра Бернара Герберга была заключена в бочонок и брошена в реку Саон «как ведьма», одного из братьев Бернара ослепили, другого обезглавили.

Возможно, постоянные опасности и беспокойство за судьбу мужа и сына стали причиной того, что Дуода в течение пятнадцати лет оставалась бесплодной. Ее второй сын Бернар родился, когда ей было уже более сорока лет. В это время семья была разлучена – Бернар воевал в Аквитании на стороне Пиппина Аквитанского, внука Людовика Благочестивого, Дуода же оставалась в городке Узэ, близь Нима. Узнав о рождении долгожданного сына, Бернар немедленно послал за ним – очевидно, заботясь о безопасности младенца. Однако Дуоду он не захотел призвать к себе, и она осталась в Узэ «по приказанию моего господина, радуясь его успехам». Именно тогда, очевидно, чтобы заглушить тоску по мужу и детям, она и стала писать, вернее, надиктовывать «Руководство» для своего старшего сына – шестнадцатилетнего Гийома, в котором наставляла юношу в христианских добродетелях, а также рассказывала историю его (и своей) семьи. И все же справиться со своими чувствами ей не всегда удавалось.

«Большинство женщин имеет радость в этом мире жить со своими детьми, – писала она, – а я, Дуода, о мой сын Гийом, разлучена и далека от тебя».

Она также умоляет юношу заботиться о младшем брате: «Когда твой маленький брат, имени которого я все еще не знаю, был крещен во Христе, не забывай наставлять его, обучать его, любить его…»{ Гис Д., Гис Ф. Брак и семья в Средние века. СПб.: Евразия, 2003. С. 118.}

Как сложилась судьба Дуоды? По-видимому, Бернар время от времени навещал ее в Узэ, и она родила дочь. Вскоре после этого Бернар был вновь обвинен в предательстве и казнен в Тулузе. Четыре года спустя такая же судьба постигла и двадцатипятилетнего Гийома. Дольше всех прожил Бернар-младший – возможно, именно его сын был основателем знаменитого средневекового аббатства в Клюни.

Подруга бунтаря

Дуода – классический образ верной жены, радующейся успехам «своего господина». Следующая наша героиня стала символом верной возлюбленной. Имена Абеляра и Элоизы вспоминают не реже, чем имена Тристана и Изольды или Ромео и Джульетты. Однако обычно в Элоизе видят несчастную и покорную жертву, которую обольстил обаятельный, но безответственный философ-бунтарь Пьер Абеляр. Но так ли все было на самом деле?

Пьер Абеляр родился в Нанте в 1079 г. в семье небогатого дворянина. Его старшие братья поступили на военную службу. Пьер тоже стал бойцом, только сражался он за Истину. Молодой человек уезжает учиться в Париж, где на диспутах приобретает славу блестящего логика, оратора и неутомимого спорщика. Потерпев поражения в первых схватках со знаменитым богословом Гильомом Шампанским, он возвращается в провинцию, формирует свою школу, в которой как следует обучает молодых философов. Затем вся эта орава возвращается в Париж, раскидывает свои шатры на холме святой Женивьевы и вызывает Гильома и его сторонников на диспут. В ходе долгих и жарких словесных баталий парижские мэтры были посрамлены, а Абеляр одержал победу. Ему тридцать девять лет, у него множество восторженных учеников и почитателей, перед ним открывается блестящая карьера. Однако все его планы рушит нежданная любовь.

Элоизе семнадцать лет, и она уже славится на весь Париж своей красотой и умом. Ее дядя, каноник Фульберт, желает для племянницы самого лучшего и умоляет Абеляра стать ее учителем. При этом он уговаривает мэтра, не стесняясь, прибегать к розге, если ему покажется, что ученица не слишком прилежна. Абеляр сознается в своей «Исповеди», что не устоял перед искушением, и это заставило их взаимную страсть пылать еще сильнее.

Далее события развиваются по знакомому сценарию: ученица забеременела, учителя выгнали из дома. Пользуясь отсутствием каноника в Париже, Абеляр похищает Элоизу и прячет ее у своей сестры в Бретани. Элоиза рожает сына, которого счастливые родители нарекают Астролябием. («Опасно быть сыном пары интеллектуалов», – замечает по этому поводу французский историк Жак ле Гофф.)

Абеляр вроде бы и не против сочетаться со своей возлюбленной законным браком. Но неожиданно восстает… сама Элоиза. Она пишет Абеляру: «Представь себе условия совместной жизни в законном браке. Что общего может быть между учениками и домашней прислугой, между налоем для письма и детской люлькой, между книгами или таблицами и прялкой, стилем или каломом и веретеном? Далее, кто же желая посвятить себя богословским или философским размышлениям, может выносить плач детей, заунывные песни успокаивающих их кормилиц и гомон толпы домашних слуг и служанок? Кто в состоянии терпеливо смотреть на постоянную нечистоплотность маленьких детей? Это, скажешь ты, возможно для богачей, во дворцах или просторных домах, где много различных комнат. Для богачей, благосостояние которых нечувствительно к расходам и которые не знают треволнений ежедневных забот. Но я возражу, что философы находятся совсем не в таком положении, как богачи. Тот, кто печется о приобретении богатства, занят мирскими заботами, не будет заниматься философскими и богословскими вопросами»{ Гофф Ж. Интеллектуалы в Средние века. СПб.: Издательский дом Санкт-Петербургского государственного университета, 2003. С. 35–36.}.

Но Абеляр озабочен своей репутацией. Поэтому он придумывает новый план – увести Элоизу в монастырь и нарядить ее в одежды послушницы (но не монахини), чтобы положить конец сплетням. Однако братья Элоизы решают, что речь идет о насильном постриге. Пылая жаждой мести, они врываются в дом Абеляра и оскопляют его. Абеляр уходит в монастырь. Элоиза тоже становится монахиней, а вскоре и аббатисой. Много лет двое разлученных влюбленных обмениваются страстными письмами, а после смерти Абеляра в 1142 г. его прах предают в руки аббатисы Элоизы.

Королева двух королей

К сожалению, письма Элоизы к Абеляру мало известны широкой публике, поэтому вовсе не ее, а совсем другую женщину Средневековья называют «первой феминисткой». Однако и эта женщина – Элеонора Аквитанская – заслуживает того, чтобы познакомиться с ней поближе. Она была одной из многих «неистовых королев», которые действовали с решительностью и жестокостью, изумлявшей мужчин.

Если бы я не знала, что шахматы были изобретены в древней Индии, то обязательно предположила бы, что эту игру придумал кто-то из приближенных Элеоноры, вдохновленный энергией и умом своей королевы.

Элеонора (Алиенор, Альенора) Аквитанская родилась в 1122 г. Она была дочерью Вильгельма X, герцога Аквитании, и внучкой первого трубадура Прованса – Гильома IX Аквитанского. В пятнадцать лет, после смерти своего отца и брата, Элеонора стала властительницей герцогства Аквитания. Поэты воспевали ее красоту – особенно большие темные глаза и густые медно-рыжие волосы, из-за которых ее назвали aigle en or – «золотая орлица». Элеонора знала латынь, говорила на обоих французских наречиях: северном (лангдойль) и южном (провансаль) – владела еще несколькими языками; она повсюду сопровождала отца в его поездках и, по-видимому, училась у него всему, что должен был знать наследник обширных земель, которому (точнее, которой) была уготована участь стать могучей фигурой на политической шахматной доске.

Аквитания считалась лакомым куском, и король Людовик VI по прозвищу «Толстый» вовсе не собирался выпускать ее из рук. В том же 1137 г. Элеонору выдали замуж за дофина – тоже Людовика. Через месяц Людовик-старший скончался, и Людовик-младший взошел на престол, а Элеонора стала королевой Франции. Она привнесла в северный Париж южное изящество, моду на утонченную поэзию и рыцарское служение Прекрасной Даме.

Одновременно Элеонора заявила о себе как о политике. Она заставила супруга предпринять военный поход против графства Тулузского, в лице которого видела серьезного конкурента Аквитании. Это привело к войне, в ходе которой Людовик VII сжег город Витри-ле-Франксуа вместе с церковью, где была заточена тысяча горожан.

В 1145 г. Элеонора родила королю дочь, а в 1147 г. вместе с мужем отправилась во Второй крестовый поход (Людовик предпринял его, чтобы замолить грех, совершенный в Витри-ле-Франксуа). Легенда говорит, что когда после неудачной попытки взять Дамаск Людовик собрался вернуться, Элеонора заявила: «Я думала, что вышла замуж за мужчину, но оказалось, что за монаха!» – и потребовала развод.

Однако царственная чета помирилась. В 1151 г. у них родилась вторая дочь, но долгожданный сын-наследник все не появлялся, и на следующий год супруги развелись. Формальной причиной развода было объявлено то, что они приходились друг другу дальними родственниками.

После расторжения брака с Людовиком в 1152 г. Элеонора вышла замуж за графа Генриха Анжуйского, который в 1154 г. стал королем Англии – Генрихом II Плантагенетом. В этом браке у Элеоноры появилось три дочери и пять сыновей, среди которых – знаменитый Ричард Львиное Сердце. Генриха Плантагенета ни один человек не решился бы назвать слабым королем. Он крепко держал бразды правления в своих руках. Однако Элеонора решила помериться с ним силами. Поддерживая притязания старших сыновей на престол, она вместе с ними подняла мятеж в Пуату против Генриха II. Междоусобица длилась около двух лет. Генрих победил, Элеонора попала в плен и провела последующие шестнадцать лет в заточении. В 1189 г., после смерти Генриха, Ричард вернул матери свободу. Элеонора уехала во Францию и последние годы жизни находилась в бенедиктинском аббатстве Фонтевро, где скончалась в возрасте восьмидесяти двух лет и была погребена рядом с Генрихом Плантагенетом и Ричардом Львиное Сердце.

Дева Франции

Рассказывая о женщинах Средневековья, нельзя не упомянуть о Жанне д'Арк. История ее жизни хорошо известна, но настолько невероятна, что поверить в нее так же трудно, как в житие святой Бригитты. Поэтому многие энтузиасты пытаются найти самые невероятные «объяснения» этому феномену – объяснения, которые в действительности ничего не объясняют. Так, согласно некоторым гипотезам, Жанна была незаконнорожденной дочерью короля, гермафродитом или даже контактером, действующим от лица инопланетян.

На самом деле все серьезные историки единодушны в убеждении, что Жанна д'Арк никем таким не была. Кто же она такая? Скорее всего, дочь зажиточных крестьян или обедневших дворян из деревни Домреми в Лотарингии. Она была красива и женственна – ее изящные мужские костюмы шили по последней моде (оставаясь в женском платье, она не смогла бы совершать длительные путешествия верхом по стране, где шла война). Она была по-настоящему талантлива. И наконец, искренне верила в то, что Господь послал ее спасти Францию.

Один из соратников Жанны д'Арк – Жиль де Ре – оставил о ней такие воспоминания:

«Она дитя. Она ни разу не причинила зла врагу, никто не видел, чтобы она когда-нибудь кого-нибудь поразила мечом. После каждой битвы она оплакивает павших, перед каждой битвой она причащается Телом Господним – большинство воинов делает это вместе с ней, – и при этом она ничего не говорит. Из ее уст не исходит ни одного необдуманного слова – в этом она столь же зрелая, как и многие мужчины. Вокруг нее никто никогда не ругается, и людям это нравится, хотя все их жены остались дома. Нужно ли говорить о том, что она никогда не снимает доспехов, если спит рядом с нами, и тогда, несмотря на всю ее миловидность, ни один мужчина не испытывает к ней плотского желания»{ Перну Р., Клэн М.-В. Жанна д'Арк. М.: Прогресс-академия, 1992. С. 50.}.

Другой сподвижник Жан Алансон писал: «Она разбиралась во всем, что имеет отношение к войне: могла вонзить пику и провести смотр войска, выстроить армию в боевой порядок и разместить пушки. Все удивлялись, что она была столь осмотрительна в своих делах, как боевой командир с двадцати или тридцатилетним опытом»{ Там же. С. 295.}.

Когда Жанну д'Арк сожгли в Рауне в 1431 г., ей было не больше двадцати лет. Существует легенда, что она спаслась от костра, вернулась во Францию и даже вышла замуж за Робера дез Армуаза. К сожалению, все «подтверждения», найденные сторонниками этой гипотезы, не выдерживают критики историков. Супругой Робера дез Армуаза, возможно, была младшая сестра Жанны – Катрин.

Первая писательница

История Жанны д'Арк оказала влияние на жизнь еще одной замечательной женщины – Кристины Пизанской, первой профессиональной писательницы.

Дочь знаменитого итальянского астролога, она приехала со своим отцом во Францию, познакомилась с французским дворянином Этьеном дю Кастелем и вышла за него замуж; однако вскоре овдовела и начала писать книги на заказ, чтобы содержать свою мать и воспитывать детей. Одной из первых ее книг была биография Жанны д'Арк, написанная «по горячим следам» – через несколько лет после казни Орлеанской Девы. Перу Кристины также принадлежит биография Карла V, несколько поэм и трактат об обязанностях жены с красноречивым названием «Разум, честность, преданность».

Нужно сказать, что Кристина была невысокого мнения о мужчинах своего времени. Она писала, что многие из них «не отличаются хорошим поведением и не делают ничего, что позволяло бы думать, будто они любят свою жену – хоть умеренно или даже немного». Советуя в духе времени жене во всем повиноваться мужу, даже недалекому и дурно воспитанному, Кристина тем не менее весьма своеобразно понимала такое повиновение. Так, она рекомендует женщинам крестьянского сословия следить за тем, чтобы их дети посещали школы и обучались полезному ремеслу. Жены-дворянки должны были заменять своих мужей, пока те воюют, и в совершенстве разбираться в феодальных и военных законах. Им также полагалось знать все о сельском хозяйстве и подборе работников, объезжать поля и следить, чтобы никто не лодырничал, присматривать за пастухами, уметь ухаживать за скотиной и договариваться о ценах на зерно. И наконец, принцессы и жены баронов, по мнению Кристины, обязаны были не только уметь самостоятельно управлять поместьем, но также быть в курсе политической жизни страны и выступать миротворицами в междоусобных конфликтах. Согласитесь, довольно широкая программа действий для «покорной жены».

Итак, хотя Средневековье предоставляло женщине не слишком большое поле для деятельности, талантливые и самостоятельные представительницы прекрасного пола находили способы обойти традиции и утвердить свое «я». И, что характерно, мир от этого не только не рухнул, но, наоборот, становился лучше и разнообразнее.

Глава 12. Женщины Средневековой Руси

И вновь нам предстоит погрузиться в область легенд. История Средневековой Руси таит немало женских биографий, но не всегда легко отличить, где в них правда, а где предание. Особенность ситуации заключается в том, что если в Европе в Х в. языческие верования вошли в христианство и пропитали его, как подливка пропитывает кусок хлеба, то на Руси в ту же эпоху язычество представляло собой самостоятельную силу, и языческая символика была очень значима, особенно если дело касалось женщин.

Правительница Руси

Что, например, мы доподлинно знаем о такой замечательной личности, как княгиня Ольга?

Легенды говорят, что она была простой крестьянкой из-под Пскова и однажды перевозила князя Игоря через реку в челноке. Он заметил, что перевозчиком была юная девушка, переодетая в мужскую одежду. Игорь тотчас же «разгорелся желанием» и стал приставать к ней, однако получил в ответ достойную отповедь: «Зачем смущаешь меня, княже, нескромными словами? Пусть я молода и незнатна, и одна здесь, но знай: лучше для меня броситься в реку, чем стерпеть поругание». О случайном знакомстве Игорь вспомнил, когда пришло время искать себе невесту, и послал за полюбившейся девушкой, после чего и женился на ней.

Легенды говорят, что, оставшись вдовой с маленьким сыном, она жестоко отмстила древлянам – убийцам своего мужа: закопала живьем в землю одно посольство, пришедшее мириться, сожгла в бане второе, приказала изрубить пять тысяч знатных древлян, пригласив их на тризну Игоря и напоив допьяна; наконец, сожгла главный город врагов Искростень с помощью птиц, к ногам которых велела привязать зажженную паклю с серой.

По преданию, она отправилась в Константинополь, желая принять христианство. Император Византии, подивившись ее разуму и красоте, захотел взять Ольгу в жены, но княгиня отвергла притязания, заметив, что не подобает христианам за язычников свататься. Тогда ее поспешно окрестили. Но когда царь снова стал добиваться княгини, она обратила внимание царя, что теперь приходится ему крестной дочерью. Тогда тот богато одарил ее и отпустил домой.

Что же из этого правда, а что выдумка?

Мы не знаем ничего ни о происхождении Ольги, ни об обстоятельствах ее свадьбы с Игорем. Известно лишь, что к тому времени, когда Игорь пошел в поход на древлян и погиб в бою, у него с Ольгой был малолетний сын Святослав, что позволило княгине стать регентшей при наследнике Игоря. Ее поход на древлян был не столько местью, сколько политическим шагом – приведением к покорности мятежного племени, которое отказывалось платить дань. Легенда о сожжении города с помощью птиц является калькой с аналогичных скандинавских преданий и чистым вымыслом – проделать что-то подобное на практике абсолютно нереально.

Усмирение древлян было только первым шагом в обширной политической программе Ольги. Она основательно перетряхнула и привела в порядок земли Киевской Руси. В 947 г. она отправилась с войском в новгородские и псковские земли, назначая там уроки (размеры дани), и установила систему погостов – центров, в которых происходил сбор податей, а так же торговля и обмен. Затем по погостам начали строиться храмы, а при храмах закладывались кладбища, поэтому со временем слово «погост» стало означать «кладбище».

В 945 г. Ольга назначила размеры «полюдья» – податей в пользу Киева; а также сроки и периодичность их уплаты – «оброки» и «уставы». Подвластные Киеву земли оказались поделены на административные единицы, в каждой из которых был поставлен княжеский администратор – «тиун». По приказу Ольги в Киеве появились первые гражданские каменные здания (городской дворец и загородный терем Ольги).

В 957 г. Ольга с большим посольством нанесла официальный визит в Константинополь, желая, по всей видимости, завязать торговые и дипломатические отношения с богатым и могущественным соседом. Скорее всего, для этого она и просила императора крестить ее. Маловероятно, что история о сватовстве абсолютно достоверна, так как Ольге к тому времени было около семидесяти лет, и вряд ли она могла вызывать столь безудержную страсть у византийского императора. Так или иначе, но своих целей Ольга не достигла, поскольку с послами императора общалась в Киеве очень холодно.

Умерла Ольга в 969 г. и была похоронена по христианскому обряду.

Легенды представляют нам княгиню Ольгу то романтичной и чистой девушкой, то пылающей жаждой мести вдовой, то хитрой красавицей, сумевшей обманом выманить благословение у незадачливого византийского императора. Однако факты говорят другое: перед нами расчетливый и мудрый политик (или, если угодно, политикесса), которая сдала государство сыну в большем порядке, чем приняла его от мужа.

Феврония и Петр

Еще одна чрезвычайно популярная легенда, в которой одним из главных действующих лиц является женщина, рассказывает нам историю «идеального христианского брака» – историю князя Петра Муромского и премудрой девы Февронии.

Начинается она с семейных проблем в доме князя Павла Муромского, брата Петра. Его жену стал посещать огненный змей и «насилие творил над ней». Брат князя Петр сражается со змеем и убивает его, но змей успевает выпустить на его тело яд, от которого образуются зловонные язвы. Петр ищет целителя по всем своим землям и в селе Ласково, Рязанской земли, находит девушку, дочь бортника (добытчика дикого меда) Февронию.

«Слышал Петр, что много есть врачевателей в Рязанской земле, и приказал он себя туда повезти, ибо сам он не мог сидеть на коне из-за великой своей болезни. Привезли его в пределы Рязанской земли, и послал он сановников своих искать врачей.

Один из предстоящих ему юношей уклонился в село Ласково. И пришел он к воротам одного дома, и не увидел там никого. Вошел он в дом, и там никто не встретил. Он вошел внутрь дома и увидел чудное виденье: внутри сидела одна девица, ткала полотно, а перед ней прыгал заяц.

И промолвила девица: “Не хорошо быть дому без ушей и без очей!” Юноша же не понял тех слов и спросил девицу: “Где находится мужчина, который здесь живет?” Она же ответила: “Отец и мать мои пошли взаймы плакать. Брат же мой ушел через ноги в глаза смерти смотреть”»{ Иеромонах Еразм. Повесть о Петре и Февронии Муромских // Петр и Феврония. URL: http://www.petr-fevronia.ru/category/2.}.

Когда же отрок попросил объяснений, дева сказала:

«Ты этого не понимаешь? Прийдя в дом сей и войдя в горницу мою, увидел ты меня в будничной одежде. Если бы был в доме нашем пес, то он, почуяв тебя, к дому подходящего, залаял бы на тебя: это – уши дома. А если бы в горнице моей ребенок, то, увидев тебя, к дому подходящего, сказал бы мне: это – очи дому. А когда сказала тебе про отца и про мать, что отец мой и мать пошли взаймы плакать, то это значит, что пошли они на похороны и там плачут. Когда же они сами умрут, то другие станут плакать по ним – это и есть заемный плач. Про брата же тебе сказала, потому что отец мой и брат древолазцы-бортники, собирают в лесу с деревьев мед. Теперь брат мой ушел на это дело, и когда он влезет высоко на дерево и через ноги с высоты посмотрит вниз, то подумает, как бы ему не сорваться с высоты. Если же кто сорвется, тот жизни лишится. Поэтому я и сказала, что пошел он через ноги в глаза смерти смотреть».

Феврония в качестве платы за лечение пожелала, чтобы князь женился на ней. «У меня к нему такое слово: если не стану его женой, то нет смысла мне лечить его».

Феврония исцелила князя, велев ему попариться в бане и смазать язвы хлебной закваской, на которую она предварительно подула. Однако Петр не сдержал своего слова, поскольку Феврония была простолюдинкой. Тогда болезнь возобновилась, но девушка вновь вылечила князя, и он женился на ней.

Но как нелегко было Ивану-царевичу быть мужем Царевны-лягушки, так нелегко было и князю Петру быть мужем ворожейки Февронии. Бояре заметили, что Феврония, по крестьянской привычке, после обеда сгребает крошки со стола в ладонь. «Однажды один из слуг пришел к благоверному князю Петру и стал наговаривать на княгиню: “Из-за стола, говорит, она бесчинно выходит. Прежде чем встать, она собирает крошки в руку свою, словно голодная!”. Благоверный же князь Петр, желая ее проверить, повелел ей обедать с ним за одним столом. И когда обед закончился, княгиня, по обыкновению, собрала хлебные крошки в руку свою. Князь Петр взял ее за руку, разжал ей пальцы и увидал внутри благовонный ливан и фимиам. И с этого дня прекратил ее проверять». Царевна-лягушка в этом случае выпустила из рукава гусей-лебедей.

Когда Петр наследовал княжение после брата, бояре не захотели иметь княгиню простого звания, заявив ему: «Или отпусти жену, которая своим происхождением оскорбляет знатных барынь, или оставь Муром». Князь взял Февронию, и они на двух кораблях уплыли по Оке.

«Был на судне у блаженной Февронии некий человек, – говорится в “Повести”. – На том же судне была и его жена. Тот человек, искушаемый лукавым бесом, посмотрел на святую с вожделением. Она же, разгадав злой помысел его, быстро обличила его и сказала: “Зачерпни воды из реки с этой стороны судна”. Он почерпнул. И велела ему она выпить. Он выпил. И снова сказала ему: “Зачерпни воды с другой стороны судна”. Он почерпнул. И велела ему снова выпить. Он выпил. Она же спросила: “Одинакова ли вода или одна слаще другой?” Он же ответил: “Одинакова, госпожа, вода”. Тогда она ему сказала так: “И женское естество одинаково. Зачем же ты, свою жену оставив, думаешь о другой!” Понял тот человек, что есть у нее прозрения дар, и более не смел того помышлять».

И еще об одном чуде, совершенном Февронией, рассказывает повесть. «На берегу блаженному князю Петру готовили еду на ужин. И повар его воткнул небольшие палки, на которые повесили котлы. После ужина святая княгиня Феврония пошла по берегу и увидела палки те, благословила их и сказала: “Пусть станут наутро большими деревьями с ветвями и листвой”. Что и случилось. Встав наутро, все увидели, что те палки стали большими деревьями с ветвями и листвой».

В Муроме же началась смута, многие устремились к освободившемуся престолу, начались убийства. Тогда бояре попросили князя с женой вернуться. Князь и княгиня вернулись; Феврония в дальнейшем заслужила любовь горожан.

На старости лет приняв монашеский постриг в разных монастырях с именами Давид и Евфросиния, они решили умереть в один день и завещали положить их тела в одном гробу, заранее приготовив гробницу из одного камня, с тонкой перегородкой. Скончались они в один день и час. Монахи похоронили их в разных обителях, но на следующий день супруги оказались вместе.

Исторические лица, явившиеся прототипами героев легенды, не известны, да, скорее всего, их и не было. Князь Петр в рукописных источниках не упоминается. Большинство исследователей отождествляют Петра и Февронию с известным по летописям муромским князем Давидом Юрьевичем и его супругой Евфросинией. Князь Давид правил в Муроме с 1205 по 1228 гг. и принял постриг с именем Петра, о его супруге мы почти ничего не знаем.

Еще слабее прослеживается связь повести о Петре и Февронии с христианским учением. Легенда напрямую называет змея-насильника дьяволом, но огненные змеи-летавицы, братья европейских драконов, издавна известны славянскому фольклору. Знаменитый русский фольклорист Александр Афанасьев считал, что так на поэтическом языке описывалась молния, падающая с небес на землю. Языческим является и образ премудрой девы, знахарки, которая благодаря своему уму и хитрости становится женой царя и с блеском выходит из затруднительных ситуаций, выручая своего мужа. Языческий мотив – самовольное соединение влюбленных после смерти. Таким образом, данью христианству является только история о том, что в конце жизни Петр и Феврония приняли постриг. По сути, перед нами волшебная сказка, и женский образ, который предстает в ней, далек от христианских идеалов. Мы видим женщину, не только обладающую магической силой, но и самолюбивую, хитрую, не стесняющуюся при случае шантажировать окружающих; женщину, которая благодаря своему уму и сметке добивается от мужчин всего, чего ей угодно. При этом она – верная жена и надежный товарищ, но всегда поступает так, как ей кажется правильным.

Три сестры-королевы

Следующая история тоже начинается как сказка. «Жил-был князь Ярослав, прозванный Мудрым, и было у него три дочери: Анна-царевна, Елизавета-царевна и Анастасия-царевна. Одну он отдал в жены королю земли французской, вторую – королю земли норвежской, третью – королю земли венгерской…» И все же эта история не вымысел, а чистая правда.

Первой замуж вышла старшая дочь Ярослава – Анастасия. Ее мужем стал король Венгрии Андрей (Эндре). Вместе с братьями Белой и Левенте он был вынужден бежать из Венгрии после расправы над их отцом Вазулом, учиненной королем Иштваном (Стефаном) I Святым. После скитаний братья оказались при дворе Ярослава, который поддержал Андрея в его претензиях на венгерский престол и решил выдать за него свою дочь. Примерно в это же время, около 1039 г., он выдает свою сестру Марию-Добронегу за претендента на польский престол, князя Казимира Восстановителя. Таким образом Ярослав Мудрый укреплял связи с «ближним зарубежьем». Вскоре после этого венгерская знать, недовольная прогерманской политикой короля Петера, пригласила Андрея с братом в Венгрию. Там Анастасия родила мужу двух сыновей: Шаламона и Давида. Что однако не помешало Андрею завести еще сына от наложницы.

Десять лет спустя мы видим венгерского короля Андрея, разбитого параличом, так что «как в зимнее, так и в летнее время его носили на носилках». Он коронует Шаламона как своего соправителя и еще через десять лет умирает, свергнутый родным братом Белой. Анастасия с сыном бежит в Баварию. По свидетельству немецких источников, в августе 1063 г. она встретилась в Регенсбурге с «королем-мальчиком» Генрихом IV («она оплакивала свою судьбу и молила цесаря о помощи») и добилась своего – немецкие войска завоевывают Венгрию, и Генрих вновь сажает на трон Шаламона. Позже Анастасия вторично выходит замуж – за немецкого графа Пото. Известно о ее разногласиях с сыном Шаламоном: в 1074 г. дело дошло до того, что сын поднял руку на мать… Умерла Анастасия в преклонном возрасте в Германии, в монастыре Адмонт, недалеко от немецко-венгерской границы.

Вскоре после свадьбы Анастасии пришло время выходить замуж средней сестре – Елизавете. Отец выбрал ей в мужья Харальда Сигурдарсона – единоутробного брата короля Норвегии Олава Святого. Повторился тот же сценарий, что и с Анастасией – Ярослав прекрасно знал, что реформы Олава сделали его не слишком популярным в Норвегии, и «поставил» на явного претендента на престол. Харальд был практически идеальным викингом – воплощением жестокости и отваги. Как потом сказал о нем скальд Бельверк: «Конунг, ты обтер кровь с меча, прежде чем вложил его в ножны. Ты насытил воронов сырым мясом. Волки выли на гребнях гор. А ты провел, суровый конунг, следующий год на востоке в Гардах; никогда мне не доводилось слышать, что какой-либо воин превосходил тебя»{ Бедненко Г. Елизавета Ярославна, королева Норвегии // Сайт Галины Бедненко «Обе Пряхи». URL: http://ryahi.indeep.ru/history/elizaveta.html.}.

Побыв некоторое время при дворе Ярослава, Харальд стал наемником Михаила IV Пафлагонянина, императора Византии. Он воевал с пиратами в Эгейском море осенью 1034 г., участвовал в византийской военной экспедиции на Сицилию в 1036–1040 гг. под командованием Георгия Маниака. Весной – летом 1041 г. он подавлял восстание Деляна в Болгарии. Закончился этот славный путь… в тюрьме, куда Харальда засадил преемник Михаила, спешивший освободиться от слишком грозных союзников предыдущего императора. Из тюрьмы Харальд сбежал, а потом уплыл с соратниками. Как повествует скандинавская «Сага о Харальде Суровом», прихватил с собой и девицу Марию, которую, после того как сделал с ней все, что заблагорассудится, высадил на каком-то побережье. Правда ли это – нам не известно.

Так же мы не знаем, о ком пел Харальд в своей песне «Висы радости», которую сочинил, возвращаясь из Византии. Вот отрывок из нее:

«Конь скакал дубовый

Килем круг Сикилии,

Рыжая и ражая

Рысь морская рыскала.

Разве слизень ратный

Рад туда пробраться?

Мне от Нанны ниток

Несть из Руси вести.

Ведать будут, верно,

Вдовица и девица,

Что на град я ратным

Обрушился оружьем.

След от струй преострых

Стали там остался.

Мне от Нанны ниток

Несть из Руси вести»{ Бедненко Г. Елизавета Ярославна, королева Норвегии // Сайт Галины Бедненко «Обе Пряхи». URL: http://pryahi.indeep.ru/history/elizaveta.html.}.

В этих висах он воспевает свои воинские достоинства, победы и подвиги и сетует, что «мне от Нанны ниток несть из Руси вести». Нанна – одна из скандинавских богинь. «Нанна ниток» – так называемый «кенниг» или метафора, поэтическое описание некого предмета или явления, используемое вместо его наименования; частый прием в скандинавской поэзии. Конкретно этот кенниг («Нанна ниток») обозначает женщину, «конь дубовый» и «рысь морская» – корабль, а «слизень ратный» – меч. Конечно, соблазнительно предположить, что под «женщиной из Руси» подразумевается Елизавета Ярославна, в которую Харальд был влюблен, но когда они виделись в последний раз, Елизавете было около десяти лет, так что Харальд, скорее, был влюблен в деньги и власть ее отца.

И любовь (какова бы она ни была) не осталась безответной. Елизавета вышла замуж за Харальда, и они отправились в Норвегию, где Харальд путем несложных интриг добыл вожделенный трон. Теперь его целью было завоевать соседнюю Данию. Каждую весну в течение целых пятнадцати лет он собирал ополчение и шел грабить, жечь дома и воевать с датчанами, возвращаясь домой лишь на зиму. Его прозвали Харальд Хардрада, что означает «Харальд Суровый Правитель». Действительно, он был жесток и мстителен.

В походах Харальд обзавелся «военно-полевой женой». Ею стала Тора Торбергсдоттир, дочь влиятельного норвежского магната. Роман Торы и Харальда был бурным и обсуждался по всей Норвегии. Она родила от него двух сыновей: Олава и Магнуса, которые станут потом правителями Норвегии, в то время как Елизавета смогла подарить мужу «всего лишь» двух дочерей: Марию и Ингигерд. Но лукавая история все расставила на свои места. После того как Харальд в возрасте пятидесяти лет погиб, пытаясь завоевать Англию, Ингигерд вышла замуж за датского конунга Олава Свейнссона и стала королевой Дании – страны, о которой так мечтал ее отец. Что случилось с Елизаветой, историки так и не установили. Появившись в хрониках в качестве жены Харальда, она исчезает из людской памяти сразу после его смерти.

Самый блистательный брак, как это и бывает в сказках, ожидал младшую дочь Ярослава – Анну. Ее мужем стал Генрих I, французский король, сын короля Роберта II Благочестивого и Констанции Арльской. Королевская власть во Франции в то время ослабела вследствие интриг Констанции и политики нормандских герцогов, которым Генрих принужден был делать большие уступки, чтобы утвердиться на престоле. В последующие годы королю часто приходилось обнажать свой меч против некоторых вассалов, и вся жизнь его прошла в бесконечных походах и осадах. Он был храбрым воином и неутомимым солдатом, но успех сопутствовал ему далеко не всегда. Его первая жена – Матильда, дочь маркграфа Фризии – через год после свадьбы скончалась в результате неудачного кесарева сечения. Когда Ярослав устроил брак Генриха с Анной, той было восемнадцать лет. Прибытие Анны Ярославны на землю Франции обставили торжественно. Генрих I выехал встретить невесту в старинный город Реймс, где их и сочетали браком, а Анну короновали. На брачном контракте Анна написала свое имя, ее же супруг вместо подписи поставил «крестик». В письмах к отцу Анна Ярославна сообщала, что Париж хмурый и некрасивый, напоминает деревню, что там нет дворцов и соборов, какими богат Киев.

Через десять лет, родив четырех детей: трех сыновей и дочь – Анна овдовела. Ее старшему сыну Филиппу было всего восемь лет. Анна стала регентшей, но опекунство, по обычаю того времени, не получила: опекуном мог быть только мужчина. Им стал шурин Генриха I граф Фландрский Бодуэн. У двадцативосьмилетней красивой женщины, находящейся близко к трону, неизбежно появляются поклонники. Самым рьяным из них оказался граф Рауль де Валуа. Он быстро устранил препятствие в виде законной жены, уличив ее в неверности, а после этого вступил в законный брак с Анной, и отныне она жила в укрепленном замке мужа Мондидье. Хотя папа римский Александр II отказался признать этот брак, его недовольство не помешало супругам управлять страной. Анна Ярославна овдовела во второй раз в 1074 г. Не желая зависеть от сыновей Рауля от первого брака, которые по понятным причинам мачеху не любили, она покинула замок Мондидье и вернулась в Париж к сыну-королю. Умерла Анна в пятьдесят лет.

Какие выводы можно сделать из этой совершенно правдивой истории? Ее героини – женщины в мужском мире, чье положение и возможности всецело зависят от мужчин: отцов, мужей, сыновей. И все волю и ум они направляют на поддержку своих семей, своих мужчин.

Надо сказать, что Ярославу гораздо больше повезло с дочерьми, чем с сыновьями, но он этого так и не узнал. Сыновья после его смерти вступили в долгую междоусобную войну, в то время как дочери с честью выполняли «долг королев», защищая и укрепляя свои династии.

Марфа-посадница

Для того чтобы женщина могла выйти на политическую арену, ей не обязательно было иметь княжеское происхождение – достаточно обладать значительным богатством.

Примером боярской дочери, решившей вмешаться в политические игры, была Марфа Лошинская, в замужестве Борецкая – вдова новгородского посадника Исаака Борецкого. Происходившая из знатного боярского рода и владевшая большими земельными угодьями, Марфа и ее сын, новгородский степенный посадник Дмитрий, в 1471 г. выступали за освобождение Новгорода от зависимости Москвы. (В тот период в Великом Новгороде выбиралось и назначалось восемнадцать пожизненных посадников из Москвы, из числа которых на полгода избирался степенный посадник, формально являвшийся главой выборной власти.) Клан Борецких поддерживали влиянием и деньгами еще две знатные новгородские вдовы: Анастасия (жена боярина Ивана Григорьевича) и Евфимия (жена посадника Андрея Горшкова). Марфа, располагавшая значительными денежными средствами (богаче ее были лишь некоторые новгородские монастыри), вела переговоры с великим князем литовским и королем Польши Казимиром IV о вступлении Новгорода в состав Великого княжества Литовского на правах автономии при сохранении политических прав Новгорода.

Узнав о планах новгородцев, великий князь Московский Иван III объявил им войну и в Шелонской битве (1471 г.) разбил армию Новгорода. Дмитрий Борецкий был казнен как политический преступник. Великий Новгород выплатил крупную контрибуцию, уступил часть своих земель Москве, присягнул Ивану III, но сохранил право самоуправления во внутренних делах.

Марфа, несмотря на смерть сына и решительные действия Ивана III, продолжила переговоры с Казимиром, который обещал ей поддержку. В 1477 г. Иван III снова осадил Новгород. На этот раз он требовал: «Вечу колоколу в отчине нашей в Новгороде не быти, посаднику не быти, а государство нам свое держати». 15 января 1478 г. Великий Новгород открыл ворота перед великокняжеской армией. В знак упразднения независимости города вечевой колокол был увезен в Москву. Влиятельным горожанам выносились приговоры. Земли Марфы были конфискованы, ее обвинили в том, что она «хотячи поити замужь за литовского же пана за королева, да <…> мыслячи привести его к себе в Великий Новград, да с ним хотячи владети от короля всею Новгородскою землею». Марфу с внуком сначала привезли в Москву, а затем выслали в Нижний Новгород, где в Зачатьевском монастыре (с 1814 г. – Крестовоздвиженский) ее постригли в монашество под именем Марии; там она и умерла в 1503 г. К ее судьбе в полной мере можно отнести слова Уинстона Черчилля, которые уже цитировались в этой книге: «Памятник ей <…> напоминает нам о том суровом призыве победить или умереть, который звучит в веках».

Недаром среди вольнодумцев XIX в. Марфа стала символом воли народа к свободе. Николай Карамзин в предисловии к своей повести «Марфа-посадница, или покорение Новгорода» пишет: «Однако ж сопротивление новогородцев не есть бунт каких-нибудь якобинцев: они сражались за древние свои уставы и права. <…> И летописи и старинные песни отдают справедливость великому уму Марфы Борецкой, сей чудной женщины, которая умела овладеть народом и хотела (весьма некстати!) быть Катоном своей республики»{ Карамзин Н. М. Сочинения в 2-х тт. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1984. С. 32.}.

Новгородки

Как всегда, большой интерес представляют женщины «вне истории» – простолюдинки, которые не играли никакой роли на исторических подмостках и образы которых в угоду конъюнктуре не коверкали летописцы.

У нас есть уникальная возможность: благодаря особенностям новгородской почвы сохранилось большое количество берестяных грамот, отражающих повседневную жизнь средневекового Новгорода. Некоторые из них написаны женской рукой.

Новгородки были не только грамотными, но и юридически подкованными – и не боялись при случае отстаивать свои права перед судом. Так, некая Анна, обвиненная в поручительстве за своего зятя и вынужденная заплатить вместо него штраф, с полным сознанием своей невиновности требует от обвинителя Коснятина при свидетелях доказать ее преступление. Кроме того, Коснятин оскорбил Анну и ее дочь нецензурными словами, а Церковным Уставом Ярослава (XV в.) предусмотрено наказание за оскорбление горожанки в размере трех гривен серебра.

«От Анны поклон Климяте. Господин брат, вступись за меня перед Коснятином в моем деле. Сделай ему при людях заявление о его неправоте: “После того как ты возложил поручительство на мою сестру и на ее дочь (т. е. заявил, что они поручились) [и] назвал сестру мою курвою, а дочь блядью, теперь Федор, приехавши и услышав об этом обвинении, выгнал сестру мою и хотел убить”. Так что, господин брат, согласовавши с Воеславом, скажи ему (Коснятину): “[Раз] ты предъявил это обвинение, так докажи”. Если же скажет Коснятин: “Она поручилась за зятя”, – то ты, господин братец, скажи ему так: “Если будут свидетели против моей сестры, если будут свидетели, при ком она (букв.: я) поручилась за зятя, то вина на ней (букв.: на мне)”. Когда же ты, брат, проверишь, какое обвинение и [какое] поручительство он (Коснятин) на меня взвел, то, если найдутся свидетели, подтверждающие это, – я тебе не сестра, а мужу не жена. Ты же меня и убей, не глядя на Федора (т. е. не принимая его во внимание). А давала моя дочь деньги при людях, с публичным объявлением и требовала заклада. А он (Коснятин) вызвал меня в погост, и я приехала, потому что он уехал со словами: “Я шлю четырех дворян за гривнами серебра (т. е. чтобы они взяли положенный штраф)”»{ Здесь и далее цит. по URL: http://gramoty.ru/?id=about_site.}.

По всей видимости, дело было так. Некто Коснятин поручил зятю Анны отдать определенную сумму денег в рост. Но зять был в отъезде, и деньги ростовщику отдала дочь Анны, впрочем, соблюдая все существующие тогда правила. Коснятин заподозрил, что доход с его денег бесконтрольно получает зять и семья Анны. Сама Анна поручателем за зятем не была и нанесенное ей оскорбление посчитала безосновательным. Коснятин же позвал Анну в суд «в погост», где он сообщил, что намерен прислать к ней «четырех дворян» (судебных исполнителей), чтобы они взяли положенный штраф. Однако надо думать, что размер штрафа был не четыре гривны кун: названная цифра – только лишь плата, которая шла в суд.

Другая новгородка Нежка, добиваясь получения заказа у своего брата, ювелира Завида, полагает, что тот считает ее своей должницей. Нежка ничего не доказывает Завиду, но предлагает для выяснения истины прислать к ней судебного исполнителя, который бы расставил все на свои места. «От Нежки к Завиду. Почему ты не присылаешь то, что я тебе дала выковать? Я дала тебе, а не Нежате. Если я что-нибудь должна, то посылай отрока (т. е. судебного исполнителя). Ты дал мне полотнишко; если поэтому не отдаешь [то, что я дала выковать], то извести меня. А я вам не сестра, раз вы так поступаете, не исполняете для меня ничего! Так вкуй же [отданный тебе металл] в три колтка; его четыре золотника в тех двух кольцах».

В еще одной грамоте муж просит жену обеспечить его необходимыми юридическими документами. «Поклон от Петра Марье. Я скосил луг, а озеричи (жители деревни Озера) у меня сено отняли. <…> Спиши копию с купчей грамоты да пришли сюда, чтобы было понятно, как проходит граница моего покоса».

Другая женщина, овдовев, решает финансовые дела мужа: «От Говеновой [вдовы] к Неженцу. Дай шестьдесят кун ладейных (т. е. за ладью или на ладью). [Так] сказал Говен перед смертью, а поп записывал. Дай [их] Луке. Если же не дашь, то я возьму у князя отрока и вместе [с ним] приеду – это тебе станет в большую сумму».

Ей вторит Иванова жена: «Иванова жена говорит (букв.: сказала) Фиме: либо деньги пришли, либо потребую наложить [на тебя] большой штраф».

Некто Микифор пишет землевладелице Анне, чтобы она уладила дела с арендой его участка: «Поклон Анне от Микифора с Дорофеева участка. Пожню, что ты [мне] дала в Быковщине, Шуйга отнимает, а другую [отнимает] Осипок. Землицы мало, а пожни отнимают. Нечем [горю] пособить, не из-за чего и сидеть [на этом участке]. Так что дай мне это место Быковщину».

А вот женщина сама дает распоряжение: «От Семнуновой жены к Игучку. Тому, чья корова (или: чья у тебя корова), скажи: «Если хочешь корову и едешь за коровой, то вези три гривны». Очевидно, Игучик – слуга или родственник Семуновой жены задержал у себя чью-то корову (за потраву или по какой-то другой причине) и обратился к женщине, чтобы она установила размеры выкупа.

Но большинство грамот посвящено не судебным, а бытовым вопросам. Некий Борис посылает письмо своей жене Настасье и просит: «Как придет эта грамота, пришли мне человека на жеребце, потому что у меня здесь дел много. Да пришли мне сорочку. Сорочку забыл».

На другой бересте мать пишет сыну Григорию: «Купи мне зендянцу (дешевая хлопчатобумажная ткань) добру. А куны (деньги) аз даю Давыду Прибыте. И ты, чадо, издей при собе да привези семо». Из грамотки видно, что мать и сын – люди небогатые. Мать знает, что у Григория денег может не оказаться, и посылает ему необходимую сумму на покупку материи.

Знаменитая грамота № 752 – письмо женщины к возлюбленному, где она, не смущаясь, говорит о своей страсти. В переводе на современный язык послание гласит: «Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что за эту неделю ко мне не приходил? А я к тебе относилась, как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было бы любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и пришел. Буде даже я тебе по своему неразумию задела, если ты начнешь надо мною насмехаться, то судит тебя Бог».

Реакция возлюбленного, получившего это послание, была своеобразна. Он в сердцах разрезал грамоту ножом, обрывки завязал в узел и выбросил в кучу навоза.

А вот некий Микита, наоборот, страстно хотел вступить в брак: «От Микиты к Анне. Пойди за меня – я тебя хочу, а ты меня; а на то свидетель Игнат Моисеев».

Чаще все же дела любовные вершили свахи. Сохранилось письмо свахе Ярине от благодарных клиентов: «Поклон от Янки с Селятой к Ярине. Хочет-таки детище твоего (т. е. того, что ты имеешь, что ты предлагаешь). К празднику ее хочет. Пожалуйста, срочно будь здесь. А я обещала ему свое согласие (на то, чтобы было), как ты сказала ему давеча: “Придешь – в тот же день сосватаю”. А если у тебя там нет повойничка, то купи и пришли. А где мне хлеб, там и тебе».

А вот письмо свахи Милуши к Марене: «От Милуши к Марене. Большой Косе – пойти бы ей замуж за Сновида. Маренка! Пусть же напьется ее лоно! Говорит тебе Милуша: дай две гривны вчерашние».

Некая Оксинья приглашает на свадьбу родственников: «Поклон от Оксиньи и Онании Родивону и сестре моей Татьяне. Поезжайте в город к этому воскресенью: мне выдавать дочь, а сестре моей быть распорядительницей. А я господину своему Родивону и сестре моей челом бью».

Вот кто-то тщательно пересчитывает приданое: «Монисто, серьги, две шубы с чехлами, [каких-то женских головных уборов] три с обшивкой, украшенной лентами (или: из лент, разноцветной), и с очельем <…,> шесть губок, перины (?) и изголовье, плащи (или: плащ), <…> пять крашеных в красное и три белых, окованный ларчик медный, <…>, кувшин (рукомойник), сундук».

А одна жена, находящаяся в отъезде, узнав о разногласиях в семье, выдает мужу инструкции: «Наказ Семену от жены. Утихомирил бы ты [всех] попросту и ждал бы меня. А я тебе челом бью».

Впрочем, в жизни новгородок не все было гладко.

Вот письмо вдовы, оставшейся без средств: «Поклон от Настасьи господам моим братьям. У меня Бориса [больше] нет в живых. Как, господа, позаботитесь обо мне и о моих детях?»

Вот разведенная жена жалуется и просит защиты. Муж не хочет возвращать ее приданое (хотя и обязан это сделать по закону). «От Гостяты к Василю. Что мне дал отец и родичи дали впридачу, то за ним. А теперь, женясь на новой жене, мне он не дает ничего. Ударив по рукам (в знак новой помолвки), он меня прогнал, а другую взял в жены. Приезжай, сделай милость».

Вот некий Завид интересуется у жены и детей: «А жену ту били, не измучили». («А вот женщину-то били, почему же не поставили ее на пытку?»)

А другая женщина сама жалуется: «Поклон от Фовронии Филиксу с плачем. Избил меня пасынок и выгнал со двора. Велишь ли мне ехать в город? Или сам поезжай сюда. Я избита».

Еще одна грамота описывает грустную историю неудачного замужества женщины: «Поклон от Домажира Якову. Я слышу, что ты говоришь. Если она тебе не угодна, то отошли сестру ко мне. Я в прошлом году [ее] наделил (т. е. выделил ей в надел какое-то имущество), а теперь я бы [ее наделок] послал. А теперь я слышу, что сестра больна. Если ее Бог приберет, то пришли сына ко мне с ее “знатьбой”, пусть он побудет у меня за сына и я им утешусь, а потом отошлю ее (“знатьбу”) обратно в город. Если же не исполнишь этого, то я тебя предам святой Богородице, перед которой ты приносил роту (клятву)».

Подобно подавляющему большинству женщин во все века, россиянкам очень часто приходилось соответствовать тем канонам и правилам, которые установили для них мужчины. Но, как свидетельствуют берестяные грамоты, женщины при первой же возможности старались жить своим умом, устраивая судьбу так, как им казалось правильным. Жаль только, что такая возможность представлялась им нечасто.

Глава 13. Эпоха Возрождения: кошечки показывают коготки

Историки до сих пор спорят, была ли культура Возрождения полным разрывом со средневековой культурой и возвращением (на новом витке) к античным ценностям, к земной красоте и к земной любви, или стала лишь продолжением и закреплением тех тенденций, что наметились еще в Средние века? Можно привести доказательства в пользу любого из этих утверждений. Но несомненно одно: лейтмотивом культуры Возрождения является человек, его индивидуальность, могущество разума, утонченность чувств и красота тела. В программном произведении итальянского Возрождения «Речь о достоинстве человека» Пико делла Мирандола пишет: «Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю».

А что же Ева, т. е. женщина? Человек ли она в полном смысле слова и обладает ли свободой воли и свободой выбора? Есть ли пределы у ее духа?

Ворон

Джованни Боккаччо, один из первых и самых известных писателей Возрождения, считает, что нет. Автор знаменитого «Декамерона», в котором пять мужчин и пять женщин борются со страхом чумы, рассказывая друг другу занимательные истории, автор повести «Амето», в которой благочестивая нимфа перевоспитала грубого пастуха, автор первого психологического романа, написанного от лица женщины, «Фьяметта», посвятил «женскому вопросу» специальный трактат под названием «Ворон», созданный в 1354 г.

В нем он описывает свою беседу с неким «рослым, смуглым и черноволосым» человеком, явившимся ему во сне, чтобы утешить в «превратностях плотской любви». Боккаччо безответно влюблен в некую флорентийскую даму и помышляет о самоубийстве. Смуглый человек призывает его не предаваться отчаянию, ибо: «Женщина – существо несовершенное, одержимое тысячью отвратительных страстей, о которых и думать-то противно, не то что говорить. Если бы мужчины ценили женщин по заслугам, они находили бы в общении с ними ровно столько же радости и наслаждения, как в удовлетворении других естественных и неизбежных потребностей; и так же поспешно, как покидают место, где освободились от излишней тяжести в животе, бежали бы прочь от женщины, выполнив то, что требуется для продолжения рода, как и поступают животные, куда более мудрые в этом смысле, нежели люди»{ Здесь и далее цит. по: Боккаччо Дж. Малые произведения. Л.: Художественная литература, 1975. С. 449–519.}.

Прежде всего, полагает собеседник Боккаччо, женщины – грязнули по своей природе. «Нет существа более неопрятного, чем женщина; уж на что свинья любит грязь, но и она с женщиной не сравнится. Пусть тот, кто со мной не согласен, посмотрит, как они рожают, заглянет в потаенные уголки, куда они прячут, застыдясь, мерзостные предметы, которыми орудуют, чтобы избавиться от ненужной телу жидкости».

Не чище тела и помыслы женщин: «Все они исполнены коварства, но оно ничуть не вытесняет остальных недостатков, а напротив, содействует их расцвету, как того настойчиво требует подлая и низменная женская природа. Первая забота женщин – как бы половчее раскинуть сети для мужчин, а для этого они без меры мажутся и красятся, не довольствуясь естественной красотой и приятностью своей наружности. И вот с помощью серы или особо приготовленной жидкости, а чаще всего под действием солнечных лучей волосы, черные от рождения, превращаются в золотистые; потом их заплетают в косу длиной чуть ли не до пояса, либо распускают по плечам, либо закручивают на макушке, как кому больше по вкусу. Порой, хоть и не всегда, к этим соблазнам добавляют танцы и пение – и вот несчастный, не заметив крючка под наживкой, уже попался на удочку, и нет ему спасения. Не одной, не двум, а несметному числу женщин удалось таким образом подловить мужа, немало есть и таких, что завели себе дружков».

Судьба несчастных «подловленных мужчин» незавидна – жены вечно вымогают у них деньги и тратят на роскошные наряды, чтобы соблазнить любовников.

Женщины неутомимы в своем сладострастии: «Сколько было и есть женщин, что крадутся по крышам домов, дворцов и башен, когда их призывают и ждут любовники! Сколько было и есть таких, что прибегают к хитрейшим уловкам, чтобы целый день, иногда под носом у мужа, прятать любовника в корзине или в ларе, сколько таких, что кладут его в ту же кровать, где спит муж! Сколько женщин пробираются по ночам, одни-одинешеньки, то мимо вооруженной стражи, то по морским волнам, то по церковному кладбищу, упорно следуя туда, где их обработают!»

Женщины коварны, злы и бесчестны: «Все помыслы женщин, все их старания и усилия направлены к одной-единственной цели – ограбить, подчинить, облапошить мужчин».

Женщины тщеславны и кичатся своими знаниями, хотя на самом деле – круглые дуры: «Несчастный ученый страдает от холода, недоедает, недосыпает и спустя много лет убеждается, что собранные им знания ничтожны; а женщине стоит пойти утром в церковь, и к концу мессы она уже знает, как вращается небосвод, сколько на небе звезд и какой они величины, каким путем движутся солнце и планеты, откуда берутся гром, молния, радуга, град и другие небесные явления, как наступает и отступает море и как земля производит плоды. Она знает, что творится в Индии и в Испании, как выглядит жилище эфиопа и где зарождается Нил, верно или нет, что хрусталь образуется изо льда, на далеком севере, и с кем спит ее соседка, и от кого понесла другая, и через сколько месяцев ей рожать; сколько у такой-то любовников, и кто из них подарил ей кольцо, а кто пояс; сколько яиц несет за год соседская курица, и сколько веретен придет в негодность, пока пряха изготовит двенадцатую часть фунта льняной пряжи; да еще, вкратце, чем занимались когда-то троянцы, греки или римляне; у нее есть полные сведения решительно обо всем. И она их без умолку выкладывает служанке, булочнице, зеленщице или прачке, за неимением других слушателей, и приходит в великое негодование, ежели ее этим попрекнут».

Зато «мужчина, созданный по образу и подобию Господа, творение совершенное, рожденное, чтобы властвовать, а не подчиняться». И собеседник автора жалеет, что по воле Бога он вожделеет женщин, а не мужчин.

Боккаччо просыпается просветленным – он готов отказаться от любовных утех и предаться ученым занятиям и молитвам. Пропасть между мужчинами и женщинами непреодолима: мужчинам принадлежат сияющие высоты духа, женщинам – всякая плотская мерзость. Разумеется, Боккаччо был далеко не первым и не единственным, кто таким образом отзывался о женщинах. Те же упреки слышатся в памфлете «Пятнадцать радостей брака», в сборнике «Сто новелл», в трактате «Зерцало любви». Случись кому-нибудь в эпоху Возрождения возненавидеть женский пол, он с легкостью нашел бы подтверждение своих идей в литературе. Женщины – обманщицы и мотовки, они упрямы, как ослицы, и глупы, как гусыни, они алчны, неблагодарны, болтливы и распутны.

Снова Кристина Пизанская

Здесь стоит ненадолго вернуться к первой писательнице Кристине Пизанской, ибо она была младшей современницей Боккаччо, родилась и жила в переломную эпоху между Средневековьем и Возрождением, а значит, может послужить для нас проводником в мир идей того времени. Вероятно, Кристине не раз приходилось сталкиваться с ситуацией, когда люди, казавшиеся безукоризненно воспитанными придворными кавалерами, в своих произведениях осыпали женщин упреками и клеветой, низводили прекрасных дам в ряд «неразумной скотины». Чтобы ответить всем клеветникам сразу и поддержать женщин, стремящихся к образованию, Кристина написала трактат «О граде женском» (1404 г.). Название – в лучших традициях Возрождения – провокационно. «О граде Божьем» – так назывался один из основных трудов философа и богослова Аврелия Августина, в котором он описывает историю человечества как сосуществование Града Божьего и Града Земного. Люди, входящие в Град Божий, живут по установленным Богом законам, а обитатели Града Земного пребывают во грехе. По Августину, каждому человеку заранее определено, к какому Граду он принадлежит, но никто не может узнать предначертание до Страшного суда.

В своем произведении Кристина «строит» специальный город для женщин, где они защищены от хулы и могут предаваться наукам и искусствам наравне с мужчинами, ибо таков замысел Божий относительно них. Метафора строительства пронизывает весь текст. Кристина встречается с Дамой Разума, которая говорит, что подготовила для нее работу – копать землю и закладывать основание Града Женского. Кристина начинает «вскапывать поле учености лопатой вопросов». Прежде всего ее интересует: «Почему, по какой причине разные авторы в своих книгах выступают против женщин, несмотря на то, что это, как мне известно от вас, несправедливо; скажите, неужели от природы у мужчин такая склонность, или же они поступают так из ненависти к женщинам, но тогда откуда она происходит?»{ Здесь и далее цит. по: Пизанская К. Книга о Граде Женском // Пятнадцать радостей брака: Антология. М.: Наука, 1991.}

Разум отвечает: «Поведение мужчин предопределено не природой, оно, скорее, даже ей противоречит, ибо нет иной столь сильной и тесной связи, данной природой по воле Бога мужчине и женщине, кроме любви. <…> Одни прибегают к клевете из-за своих собственных пороков, другими движут их телесные изъяны, третьи поступают так из зависти, а четвертые из удовольствия, которое они получают, возводя напраслину».

Кристина спрашивает: «Было ли угодно Господу, осыпавшему женщин столь многими милостями, почтить их и таким достоинством, как способность к глубокому познанию и постижению высоких материй, наделил ли он их достаточно развитым для этого умом. Мое сильное желание узнать это объясняется тем, что, по утверждению мужчин, женскому уму доступно лишь малое знание».

И получает ответ: «Если бы в обычае было посылать в школу дочерей, как и сыновей, то не сомневайся, что они учились бы столь же усердно и понимали бы тонкости всех наук и искусств столь же хорошо, сколь и сыновья. Но, как я уже говорила, с женщинами случилось так, что, будучи слабее и деликатнее телосложением, чем мужчины, они оказались менее способными к выполнению многих обязанностей, а потому их ум более широк и проницателен, нежели они могут проявить. <…>

Но что касается суждения, будто всем известно, что женщины знают меньше мужчин и что у них, значит, меньше способностей к познанию, то стоит посмотреть на деревенских мужчин, занятых обработкой земли, или на тех, что живут в горах. Ты обнаружишь, что во многих местах мужчины из-за своего тупоумия совершенно дикие. Несомненно, однако, что Природа наделила их теми же телесными и умственными способностями, что и наиболее ученых и мудрых мужей. Различие же объясняется неодинаковой образованностью, хотя, как я говорила, среди и мужчин, и женщин есть от природы более умные и менее умные. <…>

Твой отец, который был философом и весьма умным человеком, не верил, что обучение наукам портит женщин, и, как ты сама знаешь, он был очень доволен проявленной тобой склонностью к ним. Взгляды твоей матери, которая желала тебя видеть, как подобает, за прялкой и простодушными девичьими занятиями, были главным препятствием для твоего продвижения в науках. Но, как гласит уже упоминавшаяся поговорка, нельзя отнять того, что дала природа, и потому твоя мать не смогла помешать твоей любви к знаниям, которые ты благодаря природной склонности собирала по крохам. Я уверена, что ты не пренебрегаешь ими и считаешь великим сокровищем. И в этом ты, конечно, права».

Пользу образования для женщин Кристина обосновывает так: «Я понимаю, что женщины совершили много добрых дел, и даже если дурные женщины творили зло, то, тем не менее, полагаю, добро перевешивает зло благодаря добрым, а особенно мудрым, воспитанным и образованным в науках женщинам».

Итак, добродетелен человек или порочен, это не зависит от его пола. Женщина находит свой путь к добродетели точно так же, как и мужчина; и он лежит, прежде всего, через познание.

О бесконечной любви

Вслед за Кристиной Пизанской многие женщины эпохи Возрождения берутся за перо. Они пишут стихи (Виттория Колонна, Гаспара Стампа), рассказы (Маргарита Наваррская) и… философские трактаты. Пожалуй, это что-то новое. Женщины Возрождения решительно покидают область чувств, где мужчины еще были готовы с ними мириться, и вторгаются в область мысли, которая испокон веков считалась мужской вотчиной. Неудивительно, что женское авторство немедленно принимаются оспаривать и приписывать их произведения возлюбленным, скрывавшимся под женскими псевдонимами.

Такого рода подозрения вызывал, в частности, трактат «О бесконечности любви» (1546 г.) Туллии Арагоны, прославленной сиенской поэтессы, которая была дружна со многими видными гуманистами. Некоторые историки считают, что трактат принадлежит перу друга и учителя Туллии – Бендетто Варке. В самом же трактате Туллия и Варка беседуют на равных – то обмениваясь колкостями, то рассыпаясь в комплиментах, то пикируясь, то откровенно флиртуя, они ищут ответ на вопрос: есть ли предел у любви, может ли любовь быть вечной и бесконечной?

Заметим, что для женщин Возрождения это был не праздный вопрос. Несмотря на то, что у богатых наследниц мог быть свой собственный капитал, а жены или вдовы банкиров могли распоряжаться имуществом, все-таки в большинстве случаев женщины находились во власти мужчин. Любовь – единственная защита, на которую они могли рассчитывать. Но была у этой темы и иная, философская, подоплека. Можно ли любить «бесконечной любовью» существо, которое ниже тебя? И может ли само это существо испытывать высокую любовь? Или его удел – похоть?

Подробно обсудив, что такое любовь вообще («желание насладиться союзом с тем, кто прекрасен в действительности или лишь кажется прекрасным влюбленному») и в чем ее источник (в красоте любимого – физической и душевной), Туллия формулирует свою теорию:

«Честная любовь, которая свойственна людям благородным, то есть с душой нежной и добродетельной, будь они богаты или бедны, возникает не из желания, а от разума, и своей основной целью любящий видит воплощение в любимом, с тем, чтобы он воплотился в нем самом и чтобы двое стали единым целым, о таком перевоплощении изящно поведал нам мессир Франческо Петрарка. И раз добиться такой цели нельзя иначе как духовно, то в такой любви есть место лишь чувствам духовным, то есть зрению и слуху, а более того фантазии, как способности наиболее духовной. Верно и то, что любящий помимо единения духовного желает обрести с любимым союз телесный, чтобы стать единым с ним, но коль это невозможно, раз телам не суждено растворяться друг в друге, любящий не может удовлетворить такое свое желание, а потому никогда не достигает своей цели, поэтому-то не может он перестать любить и, следовательно, нельзя любить до определенного предела, как я и заключила выше»{ Здесь и далее цит. по: Арагона Т. О бесконечности любви // О любви и красотах женщин. Трактаты о любви эпохи Возрождения. М.: Республика, 1992.}.

Бендетто Варка соглашается с ее рассуждениями. И тогда Туллия спрашивает его:

«Хотелось бы мне знать, почему нельзя женщину любить подобной любовью; ибо не думаю я, что вы хотите сказать, будто женщины не обладают такой же мыслящей душой, как мужчины, или что не того они рода. Хотя мне довелось и такое слышать».

Варка опровергает подобные домыслы: «Я же скажу, что не только можно, но и должно любить женщин любовью честной и добродетельной. Что до меня, я знал людей, которые поступали и поступают так постоянно».

«Ваши слова наполнили мою душу блаженством», – отвечает Туллия.

Спор Безумия и Амура

Практически в то же время свое «слово о любви» сказала Луиза Лабе, прозванная «Прекрасной Канатчицей», поскольку была дочерью канатчика Пьера Шарли из Лиона. Принадлежа к совсем иному сословию, чем Кристина Пизанская и Туллия Арагона, она тем не менее не уступала им в образованности. Луиза Лабе владела в совершенстве греческим, латинским и итальянским языками, читала труды не только современников-гуманистов, но и античных философов и поэтов: Плутарха, Геродота, Платона, Диогена, Гомера, Тацита, Горация, Овидия, Плиния. В 1536 г., на балу-маскараде, устроенном королем Франциском I, юная поэтесса и красавица с успехом прочла свои собственные стихи, написанные на латыни. Позже, в 1542 г., она принимала участие в придворном турнире, за что получила прозвище «капитана Лоиза» – современники были изумлены тем, что Лабе не только была прекрасной наездницей, но и владела приемами фехтования. В двадцать лет она вышла замуж за коллегу отца по цеху, богатого канатчика и фабриканта Перрена, и их дом стали посещать литераторы, музыканты и художники.

В 1555 г. поэтесса решила издать свои сочинения. Она получила жалованную грамоту короля Генриха II, милостиво позволяющую ей печатать все свои произведения без сокращений и поправок, самой выбирая издателя. Известный лионский издатель Жан де Турн напечатал ее книгу, а год спустя выпустил еще два переиздания. В сборник вошли три элегии и двадцать четыре сонета, посвященные несчастной любви Луизы к беспутному и неверному поэту Оливье де Маньи.

Сонеты Луизы считаются одними из первых, написанных на французском языке. Но не менее интересна и аллегория «Спор Безумия и Амура» – произведение столь же поэтическое, сколь философское. Действие происходит на Олимпе. Амур, опаздывая на пир богов, сталкивается в дверях с богиней безумия. Они спорят, кто должен войти первым. В пылу спора Безумие ослепляет Амура, и тот жалуется Зевсу. Зевс объявляет, что будет судить Безумие. Права Амура защищает Аполлон, Безумия – Меркурий. В своей речи Аполлон называет Амура первопричиной всего прекрасного на земле. Влюбленные хотят нравиться любимым, а потому изобретают красивые наряды, музыку, поэзию.

«Кому не наскучит и не надоест постоянно видеть одно и то же? У человека одно и то же тело, голова, те же руки и ноги. Но он может так разнообразить их вид, что они всякий раз будут казаться как бы обновленными. Надушенные рубашки с разнообразнейшими вышивками, шляпа, подходящая ко времени года, плащ, облегающие панталоны, при движениях подчеркивающие хорошее телосложение, всевозможных фасонов сапожки, шнурованные ботинки, легкие туфли, башмаки, куртки, камзолы, длинные плащи, накидки, шапочки – все это так хорошо пригнано, что лучшего нельзя и желать. А что же сказать о женщинах, чьи наряды и украшения создавались именно для того, чтобы нравиться! Возможно ли лучше украсить голову, чем это делают и всегда будут делать дамы? Лучше придавать волосам золотистый цвет и заставлять их виться и ложиться локонами? Лучше их сооружай, прическу, какая кому больше идет, – на манер испанок, француженок, итальянок, немок, гречанок?.. Добавьте к этому платье, свежее, как листья вокруг плода. Если женщина обладает совершенными линиями или формами тела, которые можно или должно показать и сделать более заметными, то это достигается выбором платья, скрывающим их не вполне. Если же их скрывают, то это делается так, чтобы они выглядели еще более привлекательными и изящными. Грудь кажется еще более прекрасной, если создается впечатление, будто ее хотят прикрыть. А хорошо пригнанное платье должно облегать тело там, где нужно: при полноте рук рукава должны быть сужены, при худобе – расширены и обильно изукрашены. Открытые туфли, обрисовывающие ножку (ибо влюбленное любопытство мужчин заставляет их искать в женщине красоту вплоть до кончиков ее ног), всевозможные золотые украшения, ожерелья, перстни, пояса, подвески, надушенные перчатки, муфты – словом, все, что прекрасно, должно быть в одежде мужчин и женщин. Творец всех этих вещей – Амур»{ Здесь и далее цит. по: Лабе Л. Спор Безумия и Амура. М.: Наука, 1988.}.

Аполлон требует, чтобы Зевс наказал Безумие и запретил ей подходить к богу Любви ближе, чем на сто шагов.

Меркурий, защищая Безумие, говорит, что Амур, ослепнув, не сможет теперь пускать свои стрелы по прихоти. Кроме того, Безумие – верный помощник любви и друг человечества.

«Долго бы просуществовал мир, – вопрошает Меркурий, – если бы она не мешала предвидеть всевозможные ссоры и случайности, возникающие в браке? Она мешает тому, чтобы их увидели, скрывает их, с тем чтобы мир заселялся привычным путем. Долго ли продолжался бы любой брак, если бы не глупость мужчин, которая мешает им видеть таящиеся в нем недостатки? Кто стал бы пускаться в плавание, не имея в качестве кормчего Безумие? Кто положился бы на милость ветров, волн, скал и мелей, стал бы терять из виду землю, отправляться в неведомый путь, вести торговлю с народами варварскими и бесчеловечными, первым являться к ним, если бы не она? А ведь именно благодаря ей, страны обмениваются своими богатствами, науками и ремеслами; благодаря ей мы знакомимся с землей, свойствами и природой трав, минералов и животных. Разве не Безумие заставляет нас искать в недрах земли железо и золото? Сколько всяких ремесел перестало бы существовать, если бы богиня Безумие была изгнана? Половина людей умерла бы с голоду. Чем стали бы жить адвокаты, прокуроры, секретари суда, полицейские чины, судьи, деревенские скрипачи, скоморохи, парфюмеры, вышивальщицы и представители сотен тысяч других ремесел?»

И подлинным проявлением безумия является само желание любящего соединиться с любимым существом.

«Ведь это – самое безумное желание в мире, поскольку в этом случае Амур как таковой перестал бы существовать, будучи любимым и любящим, слитыми воедино, что так же невозможно, как если бы породы и явления, столь же индивидуально обособленные друг от друга, могли бы соединиться, не изменив своей формы. Власть Амура держится благодаря невежеству, беспечности, надежде и слепоте – барышням, составляющим обычную свиту Безумия».

В своем заключительном слове Зевс отказывается выносить вердикт и откладывает решение «на трижды, семижды девять веков. И отныне мы повелеваем вам жить в добром согласии, не обижая друг друга. И да поведет Безумие слепого Амура и будет водить его повсюду, куда ему заблагорассудится. Что же касается вопроса о возвращении ему глаз, то распоряжение о сем будет дано после переговоров с Парками».

Итак, любовь – это безумие, и безумны попытки женщин и мужчин властвовать благодаря любви. К власти приходят усилиями разума. В предисловии – письме к подруге, дочери Лионского сенешаля, королевского наместника, мадемуазель Клеманс де Бурж, славящейся своей образованностью, – Луиза Лабе заявляет:

«Пришло время, мадемуазель, когда суровые законы мужчин не мешают более женщинам заниматься наукой и образованием, и мне кажется, что женщины, имеющие эту возможность, должны воспользоваться той почетной свободой, которую наш пол когда-то столь жаждал обрести, дабы обучиться этим наукам и показать мужчинам всю причиненную нам несправедливость, лишавшую нас тех благ и почета, кои могли бы нам принадлежать. <…> Я могу лишь просить добродетельных дам хоть немного возвысить свой ум над уровнем своих прялок и веретен и постараться доказать миру, что если мы и не созданы для того, чтобы главенствовать, то тем, кто правит нами и заставляет повиноваться, не следует пренебрегать нашим участием не только в домашних, но и в общественных делах. <…> Вот почему мы должны воодушевлять друг друга в столь похвальном предприятии…»

В 1557 г. из-за религиозных войн между католиками и гугенотами семейство Луизы переехало в маленькое имение в Персье-ан-Домб. Перрен обанкротился. В 1564 г. в Лионе случилась эпидемия чумы, от которой умерли брат Луизы и ее друг и учитель Морис Сэв. Луиза тоже тяжело болела в то время. Весной 1566 г. она скончалась и была похоронена по католическому обряду тайно ночью, так как в городе господствовали гугеноты. Ее могила затерялась и до сих пор не найдена.

Разговоры запросто

Этот затянувшийся на три века диалог получил в исторической литературе название «спор о подругах». Итог ему подвел знаменитый немецкий гуманист Эразм Роттердамский в своем произведении «Разговоры запросто». Эта книга – хрестоматия, сборник диалогов, по которым ученики могут тренироваться читать на латыни. Эразм старался, чтобы школьникам было не скучно, поэтому описывал различные бытовые ситуации и забавные сценки. Один из диалогов называется «Аббат и образованная дама». Некий аббат Антроний возмущен, обнаружив в комнате своей знакомой знатной дамы Магдалии книги на греческом и латыни. Он считает, что «мудрость – дело совсем не женское, приятная жизнь – всегдашний удел знатных дам».

Магдалия возражает: «А что, если мне приятнее читать хорошего писателя, чем тебе охотиться, пить или играть в кости? Ты не согласишься, что я живу приятно?»

«Я бы так не жил, – замечает Антроний. – Не хотел бы я, чтобы мои монахи засиживались за книгами.

Магдалия. А мой супруг очень мною доволен. Почему ж ты не одобряешь этого в своих монахах?

Антроний. Я убедился, что они становятся менее послушны. <…>

Магдалия. Кого напоминаешь мне ты, я не скажу. <…> Почему, однако, тебе не по душе убранство этой комнаты?

Антроний. Потому что женская снасть – веретено да прялка.

Магдалия. Разве матери семейства не полагается управлять домом, воспитывать детей?

Антроний. Полагается.

Магдалия. А ты считаешь, что для таких дел мудрость совсем не нужна?

Антроний. Нет, не считаю.

Магдалия. Но этой мудрости и учат меня книги.

Антроний. У меня под началом шестьдесят два монаха, а в моей келье ни одной книги не найдешь.

Магдалия. Славное, стало быть, о них попечение, об этих монахах!

Антроний. Книги я готов терпеть, но не латинские.

Магдалия. Почему?

Антроний. Потому что этот язык не для женщин.

Магдалия. Жду объяснений.

Антроний. Он плохо помогает хранить женское целомудрие.

Магдалия. А французские книжки, полные самых вздорных басен, стало быть, хорошо помогают?

Антроний. Есть и еще причина.

Магдалия. Какая? Говори прямо.

Антроний. Кто не знает по-латыни, той священник не так опасен.

Магдалия. Ну, тут опасность невелика – вашими стараниями: ведь вы делаете все, чтобы самим не знать по-латыни…»

Антроний защищается, Магдалия продолжает нападать, уже не на самого аббата, а на всю католическую религию.

«Магдалия. А мне, по-твоему, не пристало учить латынь, чтобы каждодневно беседовать с таким множеством писателей, таких красноречивых, таких ученых, таких мудрых, таких надежных советчиков?

Антроний. Книги отнимают у женщины ум, которого у нее и так немного.

Магдалия. Сколько ума у вас, я не знаю, но свой, как бы ни было его мало, я предпочла бы употребить не на молитвы, вытверженные и повторяемые без смысла, не на пирушки с вечера до утра, не на искусство опорожнять емкие чаши, а на занятия науками.

Антроний. Дружба с книгами рождает безумие.

Магдалия. А разговоры с пьяницами, шутами и скоморохами безумия не рождают?

Антроний. Наоборот – разгоняют скуку».

В конце концов, Магдалия грозиться, что если католические священники не изменят своих обычаев, женщины займут их место.

«Магдалия. Впрочем, не такая уж и редкость, как ты думаешь: и в Испании, и в Италии между высшею знатью немало женщин, которые с любым мужчиною потягаются; в Англии есть женщины из дома Мора, в Германии – из дома Пиркгеймера и Блауэра. Если вы не остережетесь, кончится тем, что мы возглавим богословские школы, мы будем проповедовать в храмах, мы завладеем вашими митрами.

Антроний. Боже сохрани!

Магдалия. Ваше дело сохранить себя от этого. А если не одумаетесь, скорее гуси взойдут на проповедническую кафедру, чем вы, безгласные пастыри, удержите за собою паству. Вы сами видите – сцена мира меняется, и надо либо вовсе снимать маску, либо каждому играть свою роль.

Антроний. Как только я повстречался с этой женщиной? <…> Если когда-нибудь навестишь нас, я приму тебя много любезнее.

Магдалия. Каким образом?

Антроний. Мы попляшем, выпьем вволю, поохотимся, поиграем, посмеемся.

Магдалия. А мне уж и теперь смешно»{ Роттердамский Э. Разговоры запросто. М.: Художественная литература, 1969.}.

Нет сомнений, на чьей стороне выступает Эразм. Для него «вопрос о подругах» – азбучный, и ответ само собой разумеется. Но прошло еще немало лет прежде, чем женщина смогла взойти на профессорскую кафедру или стать священником.

Часть IV. Женщины нового времени

Глава 14. Галантный век, галантные сердца

Французское Возрождение связывают прежде всего с именами Екатерины Медичи – итальянки, ставшей французской королевой, женой Генриха II, которая привезла во Францию итальянскую моду, искусство и итальянскую кухню, ведущую свое происхождение еще от римских застолий; а также ее дочери Маргариты Наваррской – писательницы и просвещенной меценатки, создавшей в подражание Боккаччо сборник новелл «Гептамерон». Сыном Екатерины, дофином, а затем королем Франции был Франциск II, а его дофиной – Мария Стюарт. Об этой эпохе французская писательница Мари-Мадлен де Лафайет в своем романе «Принцесса Клевская» отзывается так: «Роскошь и нежные страсти никогда не цвели во Франции столь пышно, как в последние годы царствования Генриха II»{ Лафайет де М.-М. Сочинения. М.: Наука, Ладомир, 2007. С. 217.}.

Век суетных маркиз

Буквально в следующей строке де Лафайет называет еще одну примету того времени: «Этот государь был прилежен, хорош собой и пылок в любви, хотя его страсть к Диане де Пуатье, герцогине де Валентинуа, длилась уже двадцать лет, она не стала от этого менее жаркой, а свидетельства ее – менее очевидными»{ Лафайет де М.-М. Сочинения. М.: Наука, Ладомир, 2007. С. 217.}.

Разумеется, Генрих II не первым из французских королей придумал завести постоянную любовницу. И все же, пожалуй, именно во Франции, начиная с XVI в., власть фавориток становится демонстративной. Появляется даже термин maîtresse en titre («официальная фаворитка») – статус, которым король Франции наделял одну из своих возлюбленных. Отличие официальной фаворитки от всех остальных заключалось в том, что она имела возможность влиять на ход политических событий, активно вмешиваться в жизнь королевского двора и даже во внутрисемейные отношения правящей фамилии.

Французский историк Ги Шоссиан-Ногаре пишет: «Семейное устройство французских королей было далеко от идеалов моногамного христианского брака. По сути дела, христианнейший король был многоженцем».

Диана де Пуатье, Габриэль де Эстэ, Луиза де Лавальер, мадам де Монтеспан, мадам де Ментенон, мадам де Помпадур – каждое из этих имен символизирует целую эпоху: они определяли политику, моду; их портреты становились прославленными произведениями искусства, им посвящали стихи и книги. И одновременно они демонстрировали всю иллюзорность женской власти, основанной на красоте и способности возбуждать влечение.

Об этой иллюзорности свидетельствует судьба Дианы де Пуатье. В течение двадцати лет ей удавалось поддерживать любовь короля, при этом мирясь не только с присутствием законной жены, но и со «второстепенными фаворитками». Все окончилось в одночасье, когда в 1559 г. Генрих II был случайно убит на турнире графом де Монтгомери. Король еще был жив, когда его жена Екатерина Медичи приказала Диане покинуть двор, вернув все драгоценности, подаренные ей Генрихом. Диана де Пуатье удалилась в свой замок Анэ, где и умерла на шестьдесят седьмом году жизни. Вспоминала ли она в свои последние дни, как после смерти Франциска I наследник Генрих II удалил из Парижа его любовницу мадам де Этамп, отобрав у нее бриллианты, подаренные Франциском, и преподнеся их Диане де Пуатье?..

Генрих IV после аннулирования брака с Маргаритой Наваррской собирался жениться на своей официальной фаворитке Габриэль де Эстре, когда та неожиданно скончалась. По одной из версий, она была отравлена придворными, которые были заинтересованы в заключении брака короля с Марией Медичи. После этого Генрих влюбился в Генриетту де Антраг. В конечном счете девственность девушки была куплена за сто тысяч экю, титул маркизы и письменное обещание короля жениться. Однако Генрих выдвинул условие: Генриетта станет королевой лишь в том случае, если родит наследника престола (на тот момент у почти пятидесятилетнего короля не было официальных наследников). У фаворитки случился выкидыш, и Генрих IV смог беспрепятственно жениться на Марии Медичи.

С приходом к власти Людовика XIV наступила самая блистательная эпоха Франции – так называемый «галантный век». Он ознаменовался чередой выдающихся фавориток, которые всходили над горизонтом Версаля, как кометы, но так же быстро и гасли.

Первой из них стала Луиза де Лавальер, которая, утратив любовь короля, удалилась от двора и приняла постриг в монастыре кармелиток. Ее сменила Атенаис де Монтеспан, полностью подчинившая себе жизнь двора; она занимала в Версале двадцать комнат (в то время как королеве досталось только десять), носила самый длинный во Франции шлейф, принимала вместе с королем делегации дипломатов и, разумеется, раздавала придворные и государственные должности. Однако Людовик оставил ее, увлекшись молодой и малообразованной красавицей – Анжеликой де Фонтанж. Монтеспан, желая вернуть себе былую власть, стала посещать «черные мессы». После такого проступка, несовместимого с высоким званием официальной (хотя и отставной) фаворитки, Монтеспан окончательно потеряла расположение короля, со временем удалилась в свое имение, где и скончалась в почтенном возрасте. Третья фаворитка, мадам де Ментенон, была воспитательницей детей короля от Монтеспан. Она отличалась образованностью, набожностью и спокойным нравом. Возможно, поэтому на старости лет Людовик женился на ней. Однако официального титула королевы она так и не получила.

Эпоху Людовика XV и весь XVIII век часто называют «веком женщин», а прусский король Фридрих II по-солдатски просто назвал царствование своего соседа «правлением трех юбок». Под первой юбкой он, скорее всего, подразумевал Мари-Анн де Шатору, под второй – маркизу де Помпадур, а под третьей – Полину-Фелицию де Вентимиль. И если Мари-Анн была сравнительно скромна в своих притязаниях, то Полина де Вентимиль активно вмешивалась в политику. Впрочем, завершить начатое ей помешала смерть от родильной горячки (есть предположение, что фаворитка была отравлена).

Жанна-Антуанетта Пуассон де Этиоль, маркиза де Помпадур заменяла короля на заседаниях, приемах и совещаниях. Именно ей, а не Людовику, принадлежит идея сближения с Австрией накануне Семилетней войны. Даже письма австрийской императрицы обращены маркизе. Семилетнюю войну иногда называют «войной разгневанных женщин», имея в виду тот факт, что Фридрих II воевал против трех «валькирий» – Елизаветы Петровны, Марии Терезии и маркизы де Помпадур. На склоне лет де Помпадур сама стала подбирать для Людовика юных любовниц. Так возник скандально известный «Олений парк» – небольшой особняк, где король и принимал своих возлюбленных.

После смерти маркизы король сблизился с Мари Жанной Бекю, бывшей содержанкой графа Дюбарри. Людовик XV приблизил Жанну к себе и устроил ее брак с братом графа Дюбарри, а в 1769 г. представил ко двору. Когда король умер, графиня была арестована и заключена в монастырь, но вскоре возвратилась в свой замок Марли, где продолжала жить с подобающей пышностью. Для графини Дюбарри ювелир Бемер изготовил ценное ожерелье, которое после смерти Людовика XV досталось новой королеве Марии-Антуанетте и стало причиной знаменитого скандала.

Однако надо сказать, что у королев был шанс отыграться за годы забвения. Если король умирал первым (что при невоздержанности и склонности к нездоровому образу жизни случалось нередко), а наследник был еще юн, королева становилась регентшей, и ее регентство могло длиться довольно долго. Анна де Боже властвовала над Францией десять лет, Луиза Савойская – пятнадцать, Екатерина Медичи – двадцать, Анна Австрийская – восемнадцать. И их по праву можно было назвать Великими Регентшами. Так, благодаря Анне де Боже, дочери Людовика XI, «наделенной тонким проницательным умом и бывшей во всем истинным подобьем своего отца», Франция приобрела Бретань. Луиза Савойская присоединила к территории государства владения коннетабля де Бурбона, которые до этого составляли огромный независимый удел в самом центре страны, и не позволила отделиться Бургундии. Анна Австрийская обеспечила власть Франции в Руссильоне и в Пикардии.

Повелительницы салонов

Салон – большой зал в доме, где принимали гостей, приходивших с визитами. Визиты и рауты (вечера без танцев) были не менее важной составляющей светской жизни, чем балы или обеды. Их организация обходилась гораздо дешевле – следовательно, их можно было устраивать чаще, не выпадая из общества, оставаясь в курсе всех новостей, сплетен и интриг светской жизни. На раутах гостям могли подать небольшую закуску, «угостить» музыкальными номерами, но главным блюдом этих вечеров была беседа. В результате во Франции начинали ценить людей, которые говорили изящно и остроумно, отпускали меткие шутки и могли одним афоризмом задать тему для разговоров на целый вечер.

Будущая основательница знаменитого салона Рамбуйи, Катарина де Вивонн, прозванная Несравненной Артеникой (эту анаграмму ее имени придумал поэт Малерб), родилась в 1588 г. и в 1600 вышла замуж за маркиза де Рамбуйе, которому потом родила семерых детей. Когда маркиз решил строить новый дом – знаменитый особняк Рамбуйе – маркиза сама выступила в роли архитектора. Она спроектировала комнаты по новой моде – анфиладой, распорядилась поднять полы, сделать двери и окна широкими и расположить их напротив друг друга, чтобы создавалось ощущение простора. Позже по этому плану королева-мать Мария Медичи приказала построить Люксембургский дворец.

Маркиза также первой в Париже затянула стены своего салона не темной кожей с позолотой, а голубым шелком. Голубой цвет создавал впечатление прохлады, остужал страсти и освежал умы. Возможно, это было сделано умышленно, поскольку именно в голубом салоне мадам Рамбуйи организовала свой «салон» – политический, литературный и музыкальный. Среди гостей маркизы были: епископ Люсонский (будущий кардинал Ришелье), принцесса де Конти (подруга Марии Медичи, вошедшая после ее изгнания в ближний круг Анны Австрийской), герцог Энгиенский (будущий Великий Конде) и его сестра мадемуазель де Бурбон, герцог де Ларошфуко, герцог де Монтозье, писатели Малерб, дез Ивето, Ракан, Вожла, Вуатюр, Жорж и Мадлен де Скюдери, Бенсерад, Скаррон. Там читал свои новые пьесы Пьер Корнель; пела мадемуазель Поле.

Хозяйками салона (salonniere) были три женщины: сама мадам Рамбуйи и две ее дочери – Жюли и Анжелика. Для тех времен это было оригинально и ново: как правило, в качестве хозяина дома гостей встречал мужчина. Но писатели и политики неожиданно для себя обнаружили, что находят особую прелесть в интеллектуальном общении с женщинами – галантными, остроумными, умудренными, но не развращенными.

В отеле Рамбуйи гостей занимали не только светской беседой или чтением пьес. В ходу были игры и развлечения – традиция еще времен Возрождения. Играли, например, в «Похищенное сердце» (нужно было отыскать похитительницу), «Охоту на любовь» (найти того, кто таится в глазах какой-либо дамы), в «Корзиночку» («Я люблю того-то или ту-то за такие-то достоинства или такие-то недостатки»), в «Буквы» (все ответы должны начинаться с условленной буквы). Устраивали диспуты на темы: «Необходима ли красота, чтобы зародить любовь?», «Совместимы ли брак и любовь?», «Замешательство, в котором оказывается человек, когда сердце подсказывает ему одно, а разум – другое». Иногда гости уезжали в замок Рамбуйи, где обедали на свежем воздухе и танцевали на траве. Женщины по этому случаю наряжались нимфами.

Из времен Возрождения также пришел обычай давать всем прозвища или псевдонимы. Госпожа де Рамбуйе стала Артеникой, Жюли – Меланидой, Монтозье – Меналидусом, Вуатюр – Валером, а аббат Годо – «карликом Жюли». Все это персонажи поэмы «Астрея» Оноре де Юрфе. Люди с подобными именами, конечно, не могли говорить, как простые смертные – они стали изъясняться «высоким стилем», который позже высмеял Мольер в своей пьесе «Смешные жеманницы». Более других «высокий стиль» насаждал Клод Фавр де Вожла – член-учредитель Французской академии, руководивший составлением академического словаря.

Модная затея тут же стала популярна. Свои салоны устраивала и мадам де Савиньи. Мадемуазель де Скюдери организовала «субботы Сафо» и зарабатывала хорошие деньги на продаже своих романов. Наибольшей известностью во Франции XVIII века пользовались салоны мадам де Жофрен, мадам дю Деффан, мадемуазель де Эпине, мадам Неккер, мадемуазель де Шателе, маркизы де Кондорсе.

В то же время французские женские салоны из института досуга постепенно перерождались в институт просвещения. Многие мужчины начинали свои литературные и политические карьеры, блистая в парижских салонах. Но те же самые мужчины, завоевав авторитет, весьма негативно высказывались о браках с «учеными» женщинами. Позже в салонах начнут обсуждать идеи всеобщей, в том числе и женской, свободы, равенства и братства, которые, в свою очередь, приведут к революции.

Любовь, оберегающая себя

Мари де Лафайет, о которой мы вспоминали в начале этой главы, собиралась создать свой салон, но так и не создала. Ей было суждено прославиться по-другому.

Мари родилась в 1643 г. – в тот год, когда на престол взошел Король-солнце. В молодости она посещала салон мадам де Рамбуйе вместе со своей подругой, госпожой де Савиньи. Позже вышла замуж за Жана-Франсуа Мотье, графа де Лафайета, но, кроме двух сыновей, пожалуй, между ними не было ничего общего. Он предпочитал проводить время, охотясь в полях Оверни, она – ведя интеллектуальные беседы в Париже. Подружившись с Генриеттой Английской – невестой, а затем женой брата Людовика XIV, Филиппа Французского, Мари-Мадлен попадает ко двору. Придворная жизнь ослепляет ее. Там можно встретить самых галантных и мужественных кавалеров, самых изящных и остроумных женщин, впутаться в самые изощренные интриги. Здесь она находит героев и героинь для своих произведений. Но темой ее романов становится вещь очень редкая при дворе – добродетель.

Самый знаменитый роман мадам де Лафайет «Принцесса Клевская» современный французский писатель Даниель Пеннак характеризует следующим образом: «История любви, оберегаемой от любви, так странно близкая современным подросткам, которых мы слишком поторопились счесть необратимо развращенными»{ Пеннак Д. Как роман. М.: Самокат, 2011. С. 114.}.

Классический любовный треугольник «героиня – ее возлюбленный – нелюбимый муж» у мадам де Лафайет разрешается совершенно неожиданным образом. Героиня признается мужу, что влюблена в другого, и просит позволения жить вдали от света. Она не совершила ничего предосудительного, но не хочет подвергаться искушению. Перед нами словно бы альтернативная версия «Анны Карениной», в которой Анна осталась с мужем, но не обрела ни счастья, ни покоя. В конце романа героиня все равно умирает – от горя, потому что не смогла ни дать волю своей любви, ни умертвить ее.

Романы мадам де Лафайет не подразумевают счастливого конца. Благочестие и нравственные устои велят ее героиням быть верными, но общество не дает им выбрать, кому хранить верность. Вынужденные выходить замуж в соответствии с доводами рассудка, они вступают в поединок со своей страстью и побеждают любовь, но, победив, погибают. На фоне легких, ни к чему не обязывающих любовных интрижек галантной эпохи, эти романы звучат как высокая трагедия, в которой борются страсти и долг, и женщина до конца отстаивает свое достоинство, свое право выбрать сложный и не сулящий счастья путь чести. Мадам де Лафайет словно спорит со своим другом Франсуа де Ларошфуко, написавшем в сборнике афоризмов «Максимы и моральные размышления», что «почти все порядочные женщины – это нетронутые сокровища, которые потому и в неприкосновенности, что их никто не ищет». Ее героини живут не только чувствами и страстями – они добродетельны, причем по собственному выбору.

Недаром романы мадам де Лафайет до сих пор актуальны. В 1961 г. Жан Деланнуа снял фильм по роману «Принцесса Клевская» (сценарий Жана Кокто); главную роль сыграла Марина Влади, роль принца Клевского – Жан Маре. Существуют также вольные экранизации, снятые известными режиссерами: «Письмо» (реж. Мануэл де Оливейра, 2000), «Верность» с Софи Марсо (реж. Анджей Жулавский, 2001) и «Прекрасная смоковница» с Луи Гаррелем (реж. Кристоф Оноре, 2008). На Каннском кинофестивале 2010 г. Бертран Тавернье представил свой новый фильм – экранизацию повести мадам де Лафайет «Принцесса де Монпансье».

23 февраля 2006 г. Николя Саркози, тогда еще министр внутренних дел Франции и кандидат на президентское кресло, сказал, выступая на собрании чиновников в Лионе: «Недавно я развлекался <…> рассматривая конкурсную программу административных служащих. Какой-то садист или дурак – выбирайте сами – поставил в конкурсную программу “Принцессу Клевскую”. Не знаю, часто ли вам приходится спрашивать у служащей, что она думает по поводу “Принцессы Клевской”. <…> Представьте-ка себе это зрелище! В любом случае я читал ее так давно, что, вероятнее всего, провалил бы этот экзамен!»{ Французские ученые забастовали во имя романа «Принцесса Клевская» от 16.02.2009 // Профсоюзы сегодня. URL: http://www.unionstoday.ru/news/youth/2009/02/16/11698.}

В ответ на это заявление студенты и преподаватели Сорбонны решили выйти на улицы Парижа и прочитать вслух «Принцессу Клевскую».

«Потому что мы хотим жить в мире, где могли бы говорить о “Принцессе Клевской”, о каких-то других текстах да и об искусстве и кино с нашими согражданами, какую бы должность они ни занимали, – заявили они. – Потому что мы убеждены, что чтение литературного текста помогает нам встретиться лицом к лицу с этим миром, профессиональным или личным. Потому что мы верим в то, что без сложностей любые размышления и культура демократии мертвы. Потому что мы верим, что университет есть и должен быть местом красоты, а не показателей; размышлений, а не рентабельности…»{ Французские ученые забастовали во имя романа «Принцесса Клевская» от 16.02.2009 // Профсоюзы сегодня. URL: http://www.unionstoday.ru/news/youth/2009/02/16/11698.}

Попытка воспитания новых женщин

В 1686 г. Франсуаза де Ментенон, фаворитка, ставшая женой короля, основала неподалеку от Версаля Сен-Сир ― школу для девочек из бедных дворянских семей. В школе обучались 250 девиц. Им преподавали орфографию, историю, литературу, был также специальный курс по вопросам воспитания детей.

Франсуаза де Ментенон весьма критично относилась к своим современницам. Она писала: «Женщины нашего времени для меня непереносимы, их одежда нескромна, их табак, их вино, их грубость, их леность – все это я не могу переносить»{ Шоссиан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 230.}. В своем учебном заведении она пыталась воспитывать «новых женщин» – чистых душой, приверженных семейным ценностям, набожных и образованных. Эксперимент закончился печально: Сен-Сир оказался расположен в нездоровой местности, что стоило жизни многим из маленьких воспитанниц. Вскоре после основания Сен-Сира среди преподавателей возникли разногласия, и разгоревшийся в итоге скандал едва не явился причиной падения мадам де Ментенон. После смерти супруга Франсуаза удалилась в Сен-Сир, где скончалась через три года. К тому времени приют окончательно превратился в монастырь. Петр I посетил его во время своего путешествия по Франции, но особого впечатления это заведение на него не произвело. Позже, при Наполеоне, в здании Сен-Сира разместилась военная школа.

Опыт Франсуазы де Ментенон взяла на заметку Екатерина II, когда в 1764 г. решила основать Смольный институт для девочек-дворянок. Предполагалось, что там они будут обучаться с шестилетнего возраста и выходить оттуда образцовыми придворными дамами, свободными от влияния собственных семей и полностью разделявшими идеи императрицы. Однако Екатерина имела другие приоритеты. Ее «смолянки» должны были быть в первую очередь образованными и воспитанными, а уже потом набожными. «Мы далеки, – писала Екатерина Вольтеру, – от мысли превратить наших воспитанниц в монахинь, чахлых от еженочных стенаний в церкви, как в Сен-Сире. Мы хотим вырастить их не недотрогами и не кокетками, а любезными и способными воспитывать детей молодыми женщинами». Наступал век Просвещения.

Женщины-труженицы

В мире незнатных женщин, добывающих пропитание своим трудом, изменилось очень мало. Крестьянки по-прежнему жили в домах с соломенными крышами и трудились от заката до рассвета. Горожанки были ткачихами, швеями, шляпницами, прачками, белошвейками, вышивальщицами, гобеленщицами. Они пекли булочки, вафли и пирожки на продажу, торговали зеленью, яйцами и птицей, требухой, рыбой и сыром, молоком и пивом. Многие из них работали на знаменитом Парижском рынке, который позднее назовут «чревом Парижа». Особенно славились торговки рыбой – во-первых, своим «гонором» и грубостью, во-вторых, своими привилегиями – по случаю праздников (Нового года, военных побед, королевских свадеб или рождения наследников) они могли преподнести королю или королеве букет и записку с поздравлением. Однажды произошел забавный инцидент. В 1608 г. некую мамашу Ламуретт оштрафовали и лишили прилавка за то, что она публично осуждала любовные похождения Генриха. Тогда она послала Марии Медичи букет, сопроводив его таким письмом:

«Государыня королева, настоящим сообщаю Вам, что я торгую на парижском рынке, и со времен короля Людовика Святого мы ведем торговлю от матери к дочери, что у меня четверо детей, которыми я обязана своему мужу. Язык мой острый, но не лживый. Я сказала, что государь король, в глубине души хороший человек, уж чересчур гоняется за юбками, которые не Вам принадлежат, и что грех ему, имея такую аппетитную женушку, настоящую королеву, одарившую его маленькими принцами, увиваться вокруг кокеток и плодить байстрюков на пару с какими-нибудь знатными и незнатными сеньорами. Я женщина не злая, государыня королева, но если вдруг Бофорша забредет к нам на рынок, я уж задам ей перцу из любви к Вам. Нашей сестре всегда приходится терпеть от мужчин, которые порхают себе, как мотыльки. Меня на месяц отстранили от торговли, Вы королева и можете снять с меня наказание. Окажите мне эту услугу, а я уж в долгу не останусь. Ваша верная подданная и слуга, жена Ламуретт»{ Шоссиан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 156.}.

Письмо вызвало во дворце много смеха и пересудов, но королева приказала восстановить мамашу Ламуретт в ее правах.

Разумеется, женщины изготавливали и продавали не только продукты питания, но и множество вещей для быта и досуга. Одни из них торговали павлиньими перьями на шляпы, другие шили кошельки, продавали воск, свечи, лампы, горшки и хрустальную посуду, стекло, пергамент, бочки. Упоминают и женщин, запасавших дрова, изготовлявших веревки и различные чехлы и ножны, а также «сыромятниц» и изготовительниц ремней. Были торговки сеном и овсом; цветочницы, коровницы. Были грузчицы и лодочницы, правда их занятия не приносили больших доходов.

Доходным делом была работа горничной, но она сопровождалась множеством хлопот и притеснений. «Парижский хозяин» – книга о домоводстве, написанная в конце XIV в., рекомендовала отводить молодым горничным для сна «гардеробную или комнату, где нет ни слуховых, ни низко расположенных или выходящих на улицу окон», чтобы защитить их целомудрие. Но кто мог защитить девушку, если на нее положил глаз сам хозяин?

По примеру мужских создавались и женские цеха. Например, свой цех организовали пряхи, обрабатывавшие коноплю. Они брали девушек, которые должны были учиться шесть лет, а затем создать «шедевр». Цех швей делился на четыре категории: те, что шили верхнюю одежду, детскую одежду, белошвейки и галантерейщицы, т. е. создательницы украшений. Швеи учились три года, прежде чем создать «шедевр». Отдельный цех составляли повитухи; женщина, желающая в него вступить, должна была непременно быть католичкой и отучиться три года. Профессиональными вышивальщицами и кружевницами были монахини, выполнявшие работу с помощью сирот и других бедных девочек, которые трудились с семи, а то и с пяти лет.

С одной стороны, тяга аристократии к роскоши способствовала появлению новых рынков труда для бедняков, с другой – труд часто не оплачивался по справедливости. Недовольство нарастало медленно, но верно, пока в конце концов не привело к взрыву.

Глава 15. Новое время: счастье в браке

Насколько отличались от нас женщины XVI или XVII века? Знали ли они любовь? Получали ли наслаждение от секса? Выбирали ли они себе мужей по велению сердца или ждали, когда мужчина сам обратит на них внимание и договорится с отцом о размерах приданого? И как они представляли себе счастье в браке? Как сытую и обеспеченную жизнь? Как исполнение заповеди «плодитесь и размножайтесь»? Как пылкую страсть? Или как духовный союз?

Женитесь по любви – не ради денег

За ответами отправимся в Англию. Почему именно в Англию? Ну хотя бы потому, что англичанкам молва приписывает большую холодность, а англичанам – неуклюжесть в любовных делах. Уж если эта хладнокровная нация сумела породить несколько пылких любовников и крепких счастливых супружеских союзов, то за весь остальной мир можно не волноваться. Итак, как обстояли дела на любовном фронте у англичан?

Возможно, вы удивитесь, узнав, что в английской культуре с давних времен бытовало мнение, что брак вовсе не является помехой для страстной взаимной любви, что супруги могут быть вечными любовниками, не устающими дарить друг другу наслаждение.

Средневековые монахи и богословы, заботясь о крепости брака, писали нравоучительные трактаты для мирян, в которых отношения между супругами предписывалось строить по образу и подобию отношений Христа и паствы.

Автор «Петра-пахаря» советовал мужчинам:

«Женитесь по любви – не ради денег.

Такой лишь брак Господь благословляет

И наделит вас доброю супругой»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}.

Однако монахи прекрасно сознавали, что реальность не совсем соответствует их благим пожеланиям. В действительности множество браков заключалось по расчету, зачастую между малолетними детьми. В результате, как полагали авторы нравоучительных трактатов, «любящих мужа и жену нельзя сыскать во всей Англии, поскольку мужчины женятся кто ради красоты, кто из-за богатства и других низменных интересов. Невозможно встретить брак по расчету, в котором муж любит жену, а та сердечно относится к мужу, ведь супруги страдают из-за несправедливого брачного закона».

И все же многие браки были, вероятно, основаны на взаимной любви и заботе. Об этом свидетельствует, например, письмо англичанки Маргарет Пастон, которая просит своего супруга: «Сэр! Умоляю тебя, ежели ты надолго задержишься в Лондоне, послать за мной, поелику я мечтаю о сем уже давно, с тех пор, как возлежала в твоих объятьях».

А вот письмо торговца полотном Джона Джонсона, посланное из Кале в Лондон жене Сабине в 1538 г.: «Я ложусь спать в десять часов вечера; не хотела бы ты оказаться со мной в постели, чтобы заставить меня задержаться? Твой любящий муж…» Сабина отвечает: «Я не питаю никаких сомнений, что, когда, по воле Господа, ты вернешься домой, мы придем к доброму согласию, как именно провести эти холодные ночи».

История одного брака

В XVI в., повинуясь скипетру королевы-девственницы Елизаветы, грянуло веселое Возрождение – эпоха шекспировского театра и королевских пиратов, роскошных особняков, кресел с подвижной спинкой («непристойным дневным ложем» называл их Шекспир), раздвижных столов, серебряных соусников, «леденцов для поцелуев» (конфет из цветочных лепестков, освежающих дыхание), атласных ночных сорочек и модной английской косметики, за которой посылала корабли мать султана.

Детей все еще обручают в весьма юном возрасте – двенадцати-четырнадцати лет, но, кроме материальных соображений, появились и другие причины для поспешности. «Выдавай дочерей замуж вовремя, чтобы они не вышли сами», – советует один елизаветинский лорд другому.

Если же отец не позаботился вовремя о судьбе дочери, события могли принять весьма неожиданный оборот. Так, в январе 1602 г. заключили тайный брак тридцатилетний Джон Донн, секретарь лорда-хранителя большой государственной печати Эджертона, и семнадцатилетняя Энн Мор, племянница лорда-хранителя. Через некоторое время Донн написал отцу своей возлюбленной сэру Джону Мору покаянное письмо: «Сэр, я признаю, что моя вина настолько велика, что не осмелюсь молить вас ни о чем более, как только поверить, что ни цели мои, ни средства не были бесчестными. Но во имя той, о которой я забочусь более, чем о состоянии моем и жизни (иначе я никогда не смог бы ни радоваться в этой жизни, ни наслаждаться в следующей), я смиренно прошу Вас избавить ее от ужасного испытания вашим внезапным гневом». У сэра Джона было достаточно причин для «внезапного гнева»: Донн, хоть и принадлежал к золотой молодежи, но не был аристократом, он перебивался случайными заработками и не имел постоянного источника дохода, а самое ужасное – он был католиком. И сэр Джон Мор постарался, чтобы новоиспеченный зять оказался в лондонской тюрьме Флит. Однако позже зять и тесть примирились, и брак был оглашен в апреле 1602 г. Выйдя из тюрьмы, Донн оказался не у дел, а некогда солидное наследство почти полностью иссякло. Более десяти лет супругам пришлось прожить в нужде. Джон тщетно искал постоянную работу, переходил от одного знатного покровителя к другому. Тем не менее он, по-видимому, был очень счастлив в браке. В 1611 г., когда Джон сопровождал своего нового патрона в заграничной поездке, он написал Энн послание, которое назвал: «Прощание, запрещающее печаль». В этом стихотворении взаимная любовь супругов становится отражением космической гармонии:

«Как шепчет праведник: пора! —

Своей душе, прощаясь тихо,

Пока царит вокруг одра

Печальная неразбериха,

Вот так безропотно сейчас

Простимся в тишине – пора нам!

Кощунством было б напоказ

Святыню выставлять профанам…

А нашу страсть влеченьем звать

Нельзя, ведь чувства слишком грубы;

Неразделимость сознавать —

Вот цель, а не глаза и губы.

Связь наших душ над бездной той,

Что разлучить любимых тщится,

Подобно нити золотой,

Не рвется, сколь ни истончится»{ Английская лирика первой половины XVII века: Антология. М.: Издательство МГУ, 1989. С. 189.}.

Один из его биографов, Айзек Уолтон, пишет о Донне и Энн: «Между ними существовало такое родство душ, что однажды, находясь в отлучке, он увидел во сне жену с мертвым младенцем на руках. Позже Донн узнал от супруги, что в тот самый миг она разрешилась от бремени мертвым ребенком».

Энн родила двенадцать детей, семеро из них пережили свою мать. Она умерла в 1617 г., и после ее смерти Донн поклялся никогда больше не жениться.

Со смертью Энн биографы Донна связывают стихотворение «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году»:

«Настала полночь года – день святой

Люции, – он лишь семь часов светил:

Нам солнце, на исходе сил,

Шлет слабый свет и негустой.

Вселенной выпит сок.

Земля последний допила глоток,

Избыт на смертном ложе жизни срок;

Но вне меня всех этих бедствий нот.

Я – эпитафия всемирных бед.

Влюбленные, в меня всмотритесь вы

В грядущем веке – в будущей весне:

Я мертв. И эту смерть во мне

Творит алхимия любви;

Она ведь в свой черед —

Из ничего все вещи создает:

Из тусклости, отсутствия, пустот…

Разъят я был. Но, вновь меня создав,

Смерть, бездна, тьма сложились в мой состав»{ Английская лирика первой половины XVII века: Антология. М.: Издательство МГУ, 1989. С. 198.}.

В любви и на войне

XVII век, эпоха бурных политических схваток, подарил английской истории немало романтических эпизодов.

Один из самых своеобразных и трогательных связан с графом и графиней Нортумбелендскими. Эта пара вела весьма бурную и полную скандалов жизнь, в духе сатиры Филдинга; однажды, после очередной ссоры, они рассталась на целых два года, потом снова съехались. Но когда в результате порохового заговора Гая Фокса граф оказался в Тауэре, графиня тут же перевела прицелы своих орудий и разослала по всей стране множество писем, в которых поносила последними словами короля и правительство. Тем временем граф в тюрьме писал для сына руководство «Обращение с женщиной», где советовал держать жену в ежовых рукавицах и не позволять ей проявлять свой норов. Так он коротал время до своего освобождения, после чего воссоединился с графиней, и они снова зажили не тихо и не мирно, но вполне счастливо. Когда графиня умерла, все ожидали, что граф вздохнет с облегчением. Однако его горе было таким глубоким и неподдельным, что поразило всех его друзей.

Во время гражданской войны 1642–1649 гг. многие дворянки сопровождали своих мужей-офицеров всюду, куда тем указывала идти воля короля или Кромвеля. Анна Фэншоу, супруга Ричарда Фэншоу, военного министра, мать его четырнадцати детей, неизменно следовала за мужем, куда бы он ни направлялся – в Бристоль, Корнуолл, на острова Силли, в Ирландию, в Испанию, во Францию, в Бельгию, в Португалию. Когда ее муж попал в плен, Анна (как потом написала она своим детям) «неизменно каждое утро, как только часы пробьют четыре, взяв затемненный фонарь, совершенно одна, пешком шла из квартиры кузена Янгса на Чэнсери-Лейн в Уайтхолл – а там подходила к окну мужа и тихо его окликала; так мы с ним разговаривали, и иногда я настолько промокала от дождя, что вода затекала мне за ворот и выливалась у пят. Он рассказал мне, как следует обратиться к их генералу Кромвелю (что я непрерывно и делала), который очень уважал вашего отца и выкупил бы его к себе на службу на любых условиях».

Позже, после его освобождения, когда они плыли в Испанию, их судно чуть было не взял на абордаж турецкий военный корабль. Женщин немедленно закрыли внизу, чтобы не подвергать опасности. Однако Анна не пожелала разлучаться с мужем в такой решительный момент. «Этот зверь капитан запер меня в каюте; я долго стучала и кричала – бесполезно, пока наконец дверь не открыл юнга; вся в слезах, я упросила его проявить милосердие и одолжить мне свою синюю нитяную шапочку и просмоленную куртку. Он согласился, и я дала ему полкроны, надела его одежду, отшвырнув ночную рубашку, тихо выбралась наверх и встала на палубе рядом с мужем, не страдая ни морской болезнью, ни страхом; должна признаться, что поступила неосторожно, но сделать это заставила меня страсть, с которой я не могла справиться»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}.

Они прожили вместе более двадцати лет, и после смерти Ричарда Анна написала: «Слава Господу, на протяжении всей нашей жизни мы всегда жили одним умом. Наши души тесно сплелись воедино, наши цели и планы были едины, наша любовь – общей, одно и то же вызывало у нас негодование. Мы настолько хорошо изучили друг друга, что с первого взгляда могли понять мысли супруга. Если когда-либо на земле существовало настоящее счастье, то Бог дал мне его в нем».

Леди Пендаррок повезло меньше – ее супруга взяли в плен революционеры, и он был обезглавлен. Архивы сохранили ее прощальное письмо:

«Милое мое сердце, наша печальная разлука никоим образом не способна заставить меня забыть тебя, и с тех пор я почти не думаю о себе, а едино лишь о тебе. Твои милые объятия, которые я до сих пор живо помню и никогда не забуду, эти верные свидетельства чувств моего доброго супруга, заворожили мне душу и вызвали в ней такое благоговение перед твоей памятью, что, будь это возможно, я собственной кровью скрепила бы твое мертвое тело, чтобы оно снова ожило, и (со всем благоговением) не сочла бы за грех еще ненадолго отнять у неба мученика. О, мой любимый, прости мне мою страстность – ведь это будет последняя (о роковое слово!) весточка, которую ты от меня получишь. Прощай, десять тысяч раз прощай, дорогой мой, милый. <…> Твоя печальная, но неизменно верная жена, которая будет любить даже твой мертвый прах».

Вдова казненного роялиста леди Рассел записала в своем дневнике много лет спустя после того, как овдовела: «Сердце мое скорбит и не поддается утешению, ведь более нет со мной милого спутника, делившего со мной радости и печали. <…> Не сомневаюсь, что он обрел наконец покой, а вот я без него на это не способна».

По другую сторону баррикад тоже кипели нежные чувства. Суровый лорд-протектор Оливер Кромвель в краткие минуты, свободные от военных и политических баталий, писал своей супруге Элизабет: «У меня нет особых новостей, просто я люблю писать моей милой, которая неизменно обитает в моем сердце».

Со всею страстью

Англичанки XVII века были уже достаточно решительны не только для того, чтобы выходить замуж по любви, но и чтобы не влюбляться в первого встречного.

К примеру, Дороти Осборн, дочь губернатора острова Гернси, так сформулировала свои требования к будущему супругу:

«Существует очень много черт характера моего будущего мужа, которые способны сделать меня счастливой в браке. Во-первых, у нас должны быть общие наклонности, а для этого он должен получить такое же воспитание, как я, и быть привычным к тому же обществу; то есть он не должен быть слишком уж сельским джентльменом и разбираться лишь в охотничьих соколах да собаках, предпочитая тех или других собственной жене, но и не должен быть одним из тех, чьи жизненные цели простираются не далее желания стать мировым судьей, а на склоне жизни – главным шерифом, который не читает ничего, кроме свода законов, и не изучает ничего, кроме латыни, дабы пересыпать ею свои речи, изумляя этим своих бедных ссорящихся соседей и, скорее, устрашая их, нежели убеждая помириться.

Он не должен начать курс своего обучения в бесплатной школе, быть направленным оттуда в университет и достичь пика своей карьеры в Судебных Иннах, не иметь никаких знакомых, кроме прежних товарищей по обучению в этих местах, говорить на французском, почерпнутом из свода стародавних законов, и не восхищаться ничем, кроме рассказов о пирушках былых времен; он не должен также быть городским щеголем, постоянно обитающим в таверне, и посредственностью, что не в состоянии представить, как можно хотя бы час провести без компании – разве что во сне; дамским угодником, строящим куры каждой встреченной им женщине, думающим, что те ему верят, вечно смеющимся и над которым тоже смеются; ни мсье путешественником, с перьями на шляпе и в голове, который способен вести беседу лишь о танцах и дуэлях. Он ни в коем случае не должен быть глупым, сварливым, раздражительным, заносчивым либо алчным человеком, и ко всему этому следует добавить, что он должен любить меня, а я – его, со всею страстью, на которую мы только способны. Без всего этого его состояние, хотя бы и очень большое, не сможет меня удовлетворить, а если он обладает этими качествами, то даже его бедность не заставит меня раскаяться в своем выборе».

При этом своему суженому Дороти практически не оставляет выбора: «Я так долго жила на свете, располагая сама собой, что кто бы ни овладел мною, должен будет принять меня такой, какая я есть, не надеясь когда-либо меня изменить».

Дороти была большой противницей теории о том, что «брак обладает волшебным свойством порождать из пустоты любовь, не говоря уже о неприязни», но одновременно не одобряла и длительные помолвки. «Я не помню, чтобы когда-либо видела или слышала о какой-нибудь паре, которая воспитывалась вместе (а таких, кто обручен с детства, как ты знаешь, множество), и супруги бы не испытывали друг к другу глубочайшую неприязнь и не расставались бы при первой возможности».

Эта разборчивость принесла свои плоды. Дороти отвергла предложение сына самого лорда-протектора и после долгих лет противоборства с семьей вышла замуж за своего избранника – бывшего приближенного короля сэра Уильяма Темпла. В браке она была очень счастлива, что позволяло ей с резонным чувством превосходства вздыхать над горестной судьбой своих знакомых и соседей:

«Знавала я одного человека, очень красивого и способного стать истинным джентльменом, ведь, хотя он и не был, как говорят французы, grand philosophe, но, находясь в хорошем обществе и немного узнав мир, он мог бы стать не хуже многих, о которых и он сам, и окружающие весьма высокого мнения. Теперь же он похож на большого мальчика, только что закончившего школу; мы видим, как он только и делает, что бегает по поручениям жены и обучает для нее собаку разного рода трюкам, и это все, на что он способен, ибо в разговоре он говорит только сам, не давая никому вставить ни слова, и, услышав, что он говорит и как громко это делает, вы бы решили, что он пьян от счастья иметь жену и свору собак. Я так от этого устала, что вскоре заторопилась домой».

«Жена полковника Торнхилла – жертва самой дикой скотины из всех, когда-либо существовавших. В тот день, когда она приехала сюда (в Ноултон), он намеревался, похоже, приехать вместе с ней, но по пути заехал к старому приятелю и сказал ей, чтобы она ехала дальше, а он ее нагонит. Приехал он лишь на следующий вечер и был до того пьяным, что его немедленно пришлось уложить в постель, куда она и последовала за ним после ужина. Я даже перекрестилась при виде такого терпения».

«Возможно ли то, о чем говорят: что милорд и миледи Лестер серьезно поссорились и что, после того как он терпел ее сорок лет, сейчас он охаживает ее палкой и собирается добиться в семье полной власти? В какие же времена мы живем – вряд ли из десяти супружеских пар найдутся хотя бы две, которые не вопили бы во всеуслышание о своей неспособности найти общий язык».

Наблюдения Дороти Осборн-Темпл подтверждает священник англиканской церкви Джереми Тейлор: «Женщина рискует в браке большим, ибо нет у нее убежища, чтобы скрыться от дурного мужа; ей приходится замыкаться в своей печали и вынашивать плоды собственных неразумия и несчастья, и она в большей степени находится под их гнетом, ибо ее мучитель обладает гарантиями своих привилегий, а женщина может жаловаться лишь Господу, как это делают подданные государей-тиранов; а более не к кому ей обратиться».

И все же не все сентенции Дороти справедливы. И в XVII в. из брака иногда возникала любовь. Один такой случай зафиксирован документально. Мэри Кирк, фрейлина королевы Екатерины, была отлучена от двора после того, как родила в Уайтхолле «незаконного» ребенка. После этого сэр Томас Верной, некогда отвергнутый ею любовник, вновь возобновил свои ухаживания и женился на ней. Как заметил граф де Граммон, «его страсть после свадьбы даже увеличилась, а прекраснейшая его супруга, привязанная к нему поначалу из благодарности, скоро стала испытывать к нему влечение души и ни разу не принесла ему ребенка, отцом которого был бы не он; и хотя в Англии было немало счастливых пар, но эта несомненно была наисчастливейшей».

Глава 16. Просвещенные женщины в России

В России идеал женщины эпохи Просвещения старательно воплощала в себе Екатерина Великая. Ее амбиции были грандиозны, права на престол сомнительны (за границей ее прямо называли узурпаторшей), поэтому она любой ценой должна была доказать, что может править Россией лучше, чем законный наследник Елизаветы Петровны – Петр III; что она более образованна, умна, рассудительна и добродетельна, что знакома с новейшими политическими идеями и одновременно высоко ценит русскую культуру и традиции.

Она переписывалась с Вольтером и Дидро, сделала попытку взять в секретари Гавриила Романовича Державина, чтобы он «говорил ей правду». Но этот план с треском провалился – Державин принял слова Екатерины за чистую монету и осмелел до того, что однажды, заметив, что она невнимательна к его докладу, дернул императрицу за мантилью, призывая ее выслушать. В конце концов Екатерине надоел чрезмерно правдолюбивый секретарь, и она отправила его в отставку, а Державин записал в мемуарах, что царица «управляла государством и самим правосудием более по политике, чем по святой правде».

Екатерина, как уже было сказано, основала Смольный институт, чтобы воспитать для государства множество образованных женщин-дворянок. Затея также потерпела крах, правда, уже после смерти Екатерины. С 1797 г. при новой патронессе института Марии Федоровне прекращается преподавание «смолянкам» литературы и естественных наук; растут злоупотребления среди администрации, и оторванные от семей маленькие девочки оказываются заложницами недобросовестных и нечистых на руку людей. В конце XIX в. Смольный институт окончательно изжил себя. Современники отмечали, что «девочки выходили оттуда, точно спускались с луны, им приходилось <…> всю жизнь представлять из себя лишних, ненужных членов того общества, в которое они вступали». Восторженные и невежественные институтки удостаивались презрительных усмешек со стороны своих сверстниц – «гимназисток» и «курсисток».

Но Екатерина, не имея возможности заглянуть в будущее, задумала новый проект – она решила дать своему внуку, цесаревичу Александру, образцовое воспитание по всем канонам педагогической науки.

Руссо в юбке

Когда Екатерина была еще великой княгиней и родила своего первого ребенка, императрица Елизавета Петровна отобрала его у матери и воспитывала сама. Возможно, поэтому между Екатериной и Павлом никогда не было особенно теплых родственных чувств. Теперь же, сама став императрицей, Екатерина точь-в-точь повторила чудовищный поступок Елизаветы – забрала внука Александра, а следом и Константина.

«Только что он появился на свет, я взяла его на руки и, когда он был выкупан, перенесла его в другую комнату, где положила его на большую подушку; его завернули в ночное покрывало, и я позволила не иначе запеленать его, как по способу, который можно видеть на прилагаемой кукле. Потом его положили в корзину, где теперь лежит кукла, чтобы приставленным к нему женщинам не вздумалось качать его; эту корзину поставили на диване за ширмами»{ Здесь и далее цит. по: Воспитание Александра I, или Бабушкина любовь. URL: http://katharina-ii.livejournal.com/5516.html/.}, – так вскоре после рождения будущего императора Екатерина поспешила отчитаться перед шведским королем Густавом III, а в его лице – перед всей Европой, присовокупив к письму куклу, на которой продемонстрировала особый способ пеленать детей, и корзину, куда был положен новорожденный Александр.

Сразу после крестин Александра поместили в большой прохладной и постоянно проветриваемой комнате, температура воздуха в которой не превышала 15º. Строго-настрого было запрещено пеленать ребенка и надевать на него чулки. Он спал на кожаном матрасе; в соответствии с рекомендациями Руссо его не приучали к какому бы то ни было режиму дня и давали грудь не только постоянной кормилицы, но и других женщин. Взрослые не должны были понижать голоса, находясь в комнате, которая к тому же была обращена окнами к Адмиралтейству, чтобы заранее приучить младенца к пушечным выстрелам. (Впоследствии, правда, император жаловался на глухоту.) Купали его ежедневно – сначала в тепловатой, потом и в холодной воде – по два-три раза. Весной и летом его выводили на свежий воздух, без чепчика, сажали на траву, укладывали спать в тени на подушке. Одеждой Александру служили рубашечка и жилетка, не стеснявшие движений.

Императрица была довольна здоровьем старшего внука, а вот его младший брат Константин поначалу не внушал ей доверия. «Но этот послабее старшего брата, и чуть коснется его холодный воздух, он прячет нос в пеленки, он ищет тепла… – пишет она. – Это слабое существо: криклив, угрюм, никуда не смотрит, избегает света. Я за него не дам десяти копеек; я сильно ошибусь, если он останется жив». К счастью, императрица ошиблась: вскоре Константин резвостью и упитанностью превзошел старшего брата. Когда они оба чуть подросли и смогли играть друг с другом, Константин, по желанию императрицы, перебрался в комнату брата и стал с ним неразлучен.

Вскоре императрица принялась за составление для детей небольшой «азбуки изречений».

«Все видевшие ее отзываются о ней очень хорошо и прибавляют, что это полезно не для одних детей, но и для взрослых, – пишет она. – Сначала ему говорится без обиняков, что он, малютка, родился на свет голый, как ладонь, что все так родятся, что по рождению все люди равны, и только познания производят между ними бесконечное различие, и потом, нанизывая одно изречение за другим, как бисер, мы переходим от предмета к предмету. У меня только две цели в виду: одна – раскрыть ум для внешних впечатлений, другая – возвысить душу, образуя сердце».

За азбукой последовали не менее нравоучительные сказки: «О царевиче Хлоре» и «О царевиче Февее».

Царевич Хлор красив, не по летам умен, добр, благонравен, смел, весел нравом, учтив и благопристоен. Один киргизский хан похищает его в свое кочевье и, убедившись в его великом разуме, заставляет искать розу без шипов (сиречь добродетель, доставляющую человеку полное, ничем не отравляемое наслаждение). Жена хана, Фелица, очарованная Хлором, дает ему в спутники своего сына – Рассудок. Из множества дорог, ведущих к цели, они выбирают прямую, хотя и самую трудную, и достигают горы, к вершине которой ведет крутая и каменистая тропинка. Честность и Правда помогают путникам преодолеть все трудности на пути, и на вершине Хлор находит розу без шипов.

Персонажа другой сказки, царевича Февея Красное Солнышко, в детстве не пеленали, не качали, не кутали; игрушки помогли познать ему окружающий мир; в болезнях он был терпелив, летом и зимой много гулял, ездил верхом. Царевич вырос добрым, жалостливым, щедрым, учтивым и приветливым, говорил только правду. В отрочестве он жил в полном послушании у своих родителей, потом женился, вступил на трон и мудрым правлением заслужил славу и любовь народа.

Удалось ли Екатерине воспитать идеального государя? Отчасти да. В пятнадцать лет Александр действительно напоминал царевича Февея. Тем тяжелее для него было столкновение с «обычной дворцовой жизнью», полной интриг, предательства и пороков. Постепенно жизнь взяла свое, и Александр, получивший славу освободителя Европы, не меньше заслужил и насмешливые строки Пушкина:

«Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда».

Потому что ни философы, ни просвещенные властители и властительницы не в силах улучшить нравы одним усилием воли. Но как велико искушение!

Екатерина Малая

Лучшей подругой императрицы была Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, которая также в полной мере воплощала в себе идеал эпохи Просвещения. По праву рождения Екатерина Романовна принадлежала к правящей элите России.

Семья позаботилась о том, чтобы юная Екатерина получила лучшее по тем временам образование. Она говорила на четырех языках, хорошо танцевала, рисовала, обладала безупречными манерами. И все же, как она сама напишет спустя много лет, в этом блестящем образовании был один существенный просчет: «не было сделано ничего для развития ума и сердца». Но случайным образом в деревне она обнаружила целую библиотеку книг французских просветителей – Бейля, Монтескье, Вольтера и Буало (очевидно, им отдавал дань уважения кто-то из ее знаменитых родственников), и под влиянием этих авторов сформировались взгляды Екатерины.

В 1758 г. Екатерина Романовна выходит замуж за князя Дашкова. Это был брак по любви. Однако в начале не заладились отношения со свекровью – мешал языковой барьер. Петербурженка из графского рода лучше говорила по-французски и по-итальянски, чем по-русски. При этом ее свекровь – московская княгиня – не знала ни одного иностранного языка. Чтобы поладить со свекровью, Дашкова специально брала уроки русского языка.

Дворцовый переворот, в результате которого Петр III был убит, а Екатерина Алексеевна стала императрицей Екатериной II, произошел 28 июня 1762 г. В тот судьбоносный день Екатерина Дашкова практически безотлучно находилась при императрице, однако позднее братьям Орловым удалось оттеснить княгиню от престола и поссорить «Екатерину Малую» с «Екатериной Большой». В 1769 г. Екатерина Романовна уехала за границу, для того чтобы дать образование своим детям.

Когда в 1770 г., приехав в Париж, она встретилась с Дени Дидро, тот начал упрекать княгиню за то, что в России до сих пор существует рабство. Дашкова – одна из богатейших помещиц России, владевшая тысячами крепостных, – рассудительно ответила, что «свобода без просвещения породила бы только анархию». Далее она объясняет, что крепостные – люди, по большей части, темные и необразованные, им просто не выжить без мудрого руководства просвещенных помещиков. Она сравнивает крепостных со слепыми, живущими на вершине крутой скалы: они счастливы до тех пор, пока не подозревают о грозящей опасности, но стоит им прозреть, и они навсегда утратят счастье и душевный покой. По словам Дашковой, Дидро, услыхав притчу о «слепцах», «вскочил со стула, будто подброшенный неведомой силой. Он зашагал большими шагами и, плюнув в сердцах, проговорил одним духом: “Какая вы удивительная женщина! Вы перевернули представления, которые я вынашивал в течение двадцати лет и которыми так дорожил!”»{ Дашкова Е. Записки, 1743–1810. Калининград: Янтарный сказ, 2001. С. 143.}.

Трогательное тщеславие глубоко уязвленной своей отставкой от двора женщины не может не вызвать грустной усмешки. Идеалы Просвещения всегда воспринимались в России поверхностно. Они не закалились, как во Франции и в Англии, в огне революции. Возможно, это было одной из причин, почему русские образованные женщины стали добиваться равноправия только в конце XIX в.

В Россию Екатерина Романовна вернулась в 1782 г. К этому времени она давно овдовела, состояние ее было расстроено. Она вновь начала появляться при дворе, и Екатерина II вернула ей свой фавор – через некоторое время предложив, а потом и приказав княгине Дашковой стать директором Академии Наук.

От Дашковой ожидали прежде всего приведения в порядок счетов академии и академического хозяйства. Ее предшественник, профессор Сергей Герасимович Домашев, сумел растратить большинство отпускавшихся на нужды академии средств. Она энергично взялась за дело. Снизив цену на книги, печатаемые в Академии, и распродав большое количество изданий, Дашкова расплатилась с долгами. Она приняла в гимназию пятьдесят учеников, будущих студентов университета, и сорок подмастерьев, обучающихся искусству (напомню, что тогда Академия наук и Академия художеств были единым учреждением).

Осенью 1783 г. по приказу Екатерины княгиня Дашкова представила императрице проект учреждения Российской академии, высшей целью которой было очищение и обогащение русского языка, утверждение общего употребления слов. Первостепенной задачей новой академии полагалось составление российской грамматики, российского словаря, риторики и правил стихосложения. Проект был утвержден, и Российская академия открылась 21 октября 1783 г. На следующий год Дашкова, ставшая президентом Академии, увеличила содержание всем профессорам и открыла три бесплатных общедоступных курса: математики, геометрии и естественной истории; учредила переводческий департамент. Под ее руководством Академия издала шеститомный словарь русского языка, труды Михаила Ломоносова и других русских ученых, а также журнал «Собеседник любителей российского слова», с которым сотрудничали Державин, Фонвизин и Княжнин.

В 1794 г. случилась еще одна, на этот раз последняя, размолвка между «малой» и великой Екатеринами. Произошло это из-за издания книги «Российский феатр или полное собрание всех российских феатральных пьес». В этом сборнике была опубликована тираноборческая трагедия Якова Княжнина «Вадим Новгородский», что не понравилось Екатерине, к тому времени совершенно утратившей прежний либеральный лоск. Императрица приказала Дашковой изъять опасный том из продажи, но та категорически отказалась. Она взяла отпуск и уехала в свое калужское именье, где через два года узнала о смерти Екатерины, а также о собственной отставке с поста президента, полученной от нового императора Павла.

В последующие годы Дашкова жила то в Москве, то в Санкт-Петербурге, писала пьесы, роман и автобиографические записки. Умерла Екатерина Романовна в 1810 г.

«Дашковою русская женская личность, разбуженная петровским разгромом, выходит из своего затворничества, заявляет свою способность и требует участия в деле государственном, в науке, в преобразовании России», – писал о княгине Александр Герцен{ Дашкова Е. Записки, 1743–1810. Калининград: Янтарный сказ, 2001. С. 34.}.

Однако смена политических ориентиров быстро вернула женщин к домашнему очагу. Российские власти были напуганы Французской революцией, и наступила эпоха реакции.

Поэтессы

Один из ранних дебютов в женской прозе принадлежит любимой сестре Петра I – царевне Наталье Алексеевне. Первый театр в Петербурге, расположенный на углу Сергиевской улицы и Вознесенского проспекта, работал под ее непосредственным руководством. Она сама писала трагедии и комедии, сюжеты которых были связаны с реформами ее брата. Например, драма «Действие о Петре Златые Ключи» рассказывала о пользе заграничных путешествий для молодых людей, желающих получить образование, знакомила россиян с культурой Западной Европы. В театре Натальи Алексеевны играли десять русских актеров и актрис и шестнадцать русских музыкантов. Вход на представления был бесплатным и свободным.

В XVIII в. в мемуарах россиян появляются первые упоминания о русских поэтессах. Анна Петровна Бунина, Александра Петровна Мурзина, Мария Осиповна и Елизавета Осиповна Москвины, Анна Алексеевна Волокова – кто сейчас помнит эти имена?

Анна Бунина родилась и выросла в селе Урусово Ряжского уезда Рязанской губернии. Начала писать стихи в тринадцать лет. В 1802 г., когда ей исполнилось двадцать восемь, она поехала в Санкт-Петербург повидаться со своим братом, морским офицером, и решила остаться там, несмотря на то, что такой поступок мог не лучшим образом сказаться на ее репутации. В столице Анна занялась самообразованием: стала учиться французскому, немецкому и английскому языкам, физике, математике и, в особенности, российской словесности. В 1809 г. вышел ее первый сборник «Неопытная муза». Это издание было преподнесено императрице Елизавете Петровне, которая пожаловала автору ежегодную пенсию в 400 рублей. В 1811 г. Бунина была избрана почетным членом «Беседы любителей русского слова» – литературного объединения, возглавляемого Александром Семеновичем Шишковым. Ее стихи заслужили одобрение литературных мэтров, в том числе Державина, Дмитриева, Крылова. Она выпустила сокращенный перевод «Правил поэзии» Шарля Батте (1808 г.) и стихотворный перевод первой части «Поэтического искусства» Николы Буало-Депрео (1808–1809 гг.; завершила в 1821 г.). Опубликовала перевод драмы «Агарь в пустыне» Стефани-Фелисите Жанлис («Сын отечества», 1817 г., № 37). В 1821 г. вышло ее собрание стихотворений в трех томах. Анна Бунина умерла 4 (16) декабря 1829 г. после пяти лет тяжелой болезни.

Александра Петровна Мурзина происходила из бедной дворянской семьи. В декабре 1798 г. и апреле 1799 г. она подносила свои оды императору и императрице Марии Федоровне и получила за них «награждение». Позже искала милостей и помощи у Александра I. В 1803 г. обратилась со стихами к графу Шереметеву в связи со смертью Просковьи Шереметевой (Жемчуговой), а в 1807 г. подарила ему «от благодарного сердца» рукописный сборник «Мои упражнения во время досугов…». Единственное печатное издание ее произведений – сборник «Распускающаяся роза, или Разные сочинения в стихах и прозе» – вышло в 1799 г.

Сестры Москвины сочиняли стихотворения совместно и печатались под псевдонимом Г-жи ***. После ряда публикаций в журналах они выпустили в 1802 г. сборник «Аония», о котором одобрительно отзывался Виссарион Белинский.

Анна Волкова родилась в Санкт-Петербурге, опубликовала несколько стихотворений в журналах. В 1807 г. вышел ее сборник «Стихотворения девицы Волковой», а в 1812 г. – «Арфа стихогласная». Анна Алексеевна была избрана почетным членом литературного общества «Беседа любителей русского слова».

Биографии первых русских поэтесс в чем-то похожи. Эти девушки с детства отличались тягой к гуманитарным наукам, в юности знали несколько иностранных языков и были весьма начитаны, пробовали свои силы в переводах, затем писали и издавали собственные стихи, заслуживали горячие похвалы от друзей и родственников, иногда блистали в каком-нибудь литературном кружке, но после их смерти о них быстро забывали. И горькой иронией в связи с их судьбами звучат стихи Анны Буниной «Разговор между мною и женщинами»:

«Женщины:

И тут ни слова нет про нас!

Вот подлинно услуга!

Так что же нам в тебе? На что ты нам?

На что училась ты стихам?

Тебе чтоб брать из своего же круга,

А ты пустилася хвалить мужчин!

Как будто бы похвал их стоит пол один!

Изменница! Сама размысли зрело,

Твое ли это дело!

Иль нет у них хвалителей своих?

Иль добродетелей в нас меньше, чем у них!

Я:

Все правда, милые! Вы их не ниже,

Но, ах!

Мужчины, а не вы присутствуют в судах,

При авторских венках,

И слава авторска у них в руках,

А всякий сам себе невольно ближе»{ Царицы муз: Антология. М.: Современник, 1989. С. 21.}.

Русские женщины-дворянки уже желали говорить о своей жизни и отношении к миру, но общество еще не было готово их слушать.

Глава 17. Женщины Французской революции

Экономика Франции долгие годы находилась не в самом лучшем состоянии. Но в 1787–1788 гг. ей был нанесен настолько тяжелый удар, от которого она и вовсе не смогла оправиться. В результате наплыва английских товаров многие мануфактуры закрылись. В промышленности и торговле наступил кризис. Среди подмастерьев и рабочих началась безработица.

Ежегодный дефицит в королевской казне превысил 80 миллионов ливров, а государственный долг достиг 4,5 миллиарда ливров. Получить новые займы было невозможно. В 1787 г. король созвал собрание так называемых «нотаблей» – назначенных представителей трех сословий – для утверждения новых налогов и их частичного возложения на привилегированный слой общества. Но собрание отвергло это предложение и было распущено. Король вынужден был назначить генеральным контролером финансов банкира Неккера, сторонника ограничения расходов двора. По его совету король согласился созвать Генеральные штаты для утверждения новых налогов. Число представителей третьего сословия было увеличено вдвое, чтобы вынудить дворян и духовенство взять на себя хотя бы часть налогового бремени. Но так как принцип голосования по сословиям по-прежнему сохранялся, это нововведение не привело к ожидаемым результатам.

Выборы в Генеральные штаты содействовали обострению политического кризиса. Появилось множество памфлетов с изложением требований третьего сословия. В имевшей огромный успех брошюре аббата Сийеса «Что такое третье сословие?» и в других памфлетах обосновывалась необходимость превращения Генеральных штатов в Национальное Учредительное собрание из одной палаты с целью выработки конституции. Буржуазия, в свою очередь, требовала политических прав и власти.

Неурожай 1788 г. вызвал дороговизну и недостаток продовольствия. В городах участились народные волнения. В апреле 1789 г. в Париже была разгромлена крупная обойная мануфактура и произошли столкновения рабочих с войсками, сопровождавшиеся множеством жертв. В деревнях возобновились выступления крестьян, требующих отмены феодальных повинностей. Бедствия и нужда народа резко усилились и толкали его к революции.

Так выглядела ситуация во Франции с точки зрения историков. Но для обывателей XVIII в. политико-экономические построения казались слишком сложными, и они нашли более простое объяснение происходящему: Францию довела до нищеты женщина – красивая и взбалмошная королева Мария-Антуанетта.

Ожерелье королевы

Имя Марии-Антуанетты прежде всего ассоциируется у нас с изяществом и милой роскошью. Это женщина-безделушка в шляпке, украшенной цветами, в голубом шелковом платье, на фоне дворца в стиле рококо или павильона, изображающего крестьянскую хижину под густыми деревьями. Она капризна, игрива, весела, любит детей и собачек и светские приключения. Она не верна недотепе-мужу, но относится к нему с покровительственной симпатией. Ее тянет к настоящим мужчинам – ярким, смелым и решительным. Она обожает наряжаться, и это неудивительно – ведь она женщина, и ее красота создана для того, чтобы радовать мужские взоры.

Однако фарфоровым безделушкам сложно уцелеть в смутные времена. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, оказалось так называемое «дело о Collier de la reine» (Ожерелье королевы). У французских ювелиров Бемера и Бассанжа после смерти Людовика XV осталось на руках великолепное бриллиантовое колье, изготовленное для фаворитки короля, графини Дюбарри. В 1781 г. ювелиры предложили ожерелье Марии-Антуанетте, но ввиду расстройства финансов королева не решалась потребовать от Людовика XVI такую крупную сумму. Тогда мошенница и авантюристка графиня Жанна Ламотт-Валуа предложила ювелирам провести тайные переговоры с королевой. Через несколько дней Ламотт заявила, что покупка состоится, и к Бемеру и Бессанжу явился кардинал Луи де Роган, чтобы от имени королевы купить ожерелье за 1 миллион 600 тысяч ливров – часть денег он заплатил наличными, а на остальную сумму выдал заемные письма на различные сроки. Когда наступил первый срок платежа, деньги не были уплачены. Кроме того, выяснилось, что подпись королевы на условиях покупки ожерелья похожа на поддельную.

15 августа 1785 г. кардинал де Роган, а через несколько дней мадам Ламотт-Валуа и другие лица (в том числе известный авантюрист Калиостро) были арестованы по обвинению в мошенничестве и присвоении себе ожерелья под видом мнимой покупки его для королевы. На суде оказалось, что де Роган совершенно искренне считал себя поверенным королевы и явился жертвой обмана своей любовницы, графини Ламотт. Графиня Ламотт устраивала ему в версальском парке мнимые свидания с королевой, которую изображала модистка Леге, жившая под фамилией Олива. Остается неясным, знала ли об этой интриге Мария-Антуанетта, однако многие ее современники не сомневались, что именно она стояла за всеми этими махинациями. В любом случае, тот факт, что кардинал счел королеву способной покупать драгоценности в кредит без ведома короля и назначать тайные свидания, не лучшим образом свидетельствуют о репутации Марии-Антуанетты.

Парижский парламент рассмотрел дело об ожерелье и 31 мая 1786 г. вынес приговор. Кардинал де Роган и Калиостро были оправданы. Ламотт-Валуа приговорили к телесному наказанию, клеймению и заключению в тюрьме для проституток Сальпетриер. К телесному наказанию и клеймению был заочно приговорен также и ее муж, успевший сбыть часть камней из ожерелья и скрыться в Лондоне. Оппозиция восприняла оправдание де Рогана, имевшего образ жертвы королевских козней, очень положительно.

Ламотт вскоре удалось сбежать из тюрьмы и отправиться вслед за мужем в Лондон – там она опубликовала скандальные и разоблачительные мемуары о королеве, в которых преобладали факты из вторых рук и выдумки, однако многие деятели революции отнеслись к ним с доверием.

Кто виноват?

Виновна ли Мария-Антуанетта в том, что случилось впоследствии? Несет ли королевская чета ответственность за вакханалию Великой Французской революции? Вопрос из тех, на которые каждый отвечает, исходя из собственных убеждений.

Екатерина Великая рассуждала в своих записках: «Счастье не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть не что иное, как следствие верных и твердых мер, не замеченных толпою, но тем не менее подготовивших известное событие. Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера и поведения». Если судить Марию-Антуанетту с этой точки зрения, приговор будет однозначным: виновна. Виновна в безмерных и бессмысленных тратах, виновна в пренебрежении интересами народа, виновна в отставке Тюрго и Неккера – двух министров финансов, пытавшихся спасти экономику страны, виновна в том, что прикармливала при дворе льстецов и прихлебателей.

И все же, возможно, наибольшая вина Марии-Антуанетты заключается в том, что она не желала быть Политиком или Экономистом, а была просто Женщиной. «Очень молодая, очень здоровая, очень жизнерадостная, очень легкомысленная и очень красивая женщина», – так пишет о ней Лион Фейхтвангер{ Фейхтвангер Л. Лисы в винограднике. М.: АСТ, Астрель, 2010.}.

Екатерина Великая сражалась за народную любовь расчетливо, как мудрый полководец. Марии-Антуанетте казалось, что достаточно любить своих детей и быть ласковой с друзьями. Золотая роскошь Царского Села стала символом величия России, романтический Трианон (именно сооружению этого игрушечного дворца отдавала Мария-Антуанетта все свое время; расходы именно на эту постройку возмутили революционный Конвент) символизировал индивидуальность королевы. Стиль Екатерины – восхищать всех, стиль Марии-Антуанетты – быть собой. Екатерина, если это было необходимо, без жалости расправлялась с бывшими друзьями и подругами (пример – печальная судьба княгини Дашковой), Мария-Антуанетта искренне любила своих подруг и даже на пороге смерти вспоминала их, бросивших ее в трудную минуту, лишь добрым словом. Она была слепа разумом, но щедра сердцем. Однако этого оказалось слишком мало для того, чтобы сохранить страну и семью. Традиционное общество легко ставит Женственность на пьедестал, но так же легко посылает ее и на гильотину.

Пожар вспыхнул

Третье сословие отвергло посословный принцип представительства, и 17 июня провозгласило Генеральные штаты Национальным собранием. 20 июня король приказал закрыть зал заседаний, но депутаты под председательством Байи собрались в помещении для игры в мяч и торжественно поклялись не разъезжаться. 23 июня был оглашен приказ короля разойтись по сословиям, но депутат Мирабо заявил, что члены собрания покинут свои места, «лишь повинуясь силе штыков». Собрание объявило себя неприкосновенным. Двор не посмел пустить в ход оружие: большая часть версальского гарнизона была на стороне собрания. Вскоре к третьему сословию примкнула либеральная часть дворянства во главе с герцогом Орлеанским. 9 июля собрание объявило себя Учредительным, тем самым провозгласив свое право на принятие конституции.

14 июля в Париже восставший народ разрушил Бастилию. По стране прокатилась волна «жакерий» – крестьянских выступлений. Многие имения аристократов были сожжены, их владельцы бежали в города. Но и там прежнюю власть сменили буржуазные муниципалитеты.

26 августа Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина. «Естественными и неотъемлемыми правами человека» признавались «свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». Первая статья Декларации торжественно заявляла, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Далее говорилось о праве всех граждан лично участвовать в издании законов и устанавливать налоги, свободе совести, вероисповедания, слова, печати и выбора любых занятий. Запрещены были произвольные аресты.

Однако, приняв декларацию, народная власть начала с арестов.

В октябре в Париже вновь заговорили о том, что придворная аристократия готовит контрреволюционный переворот. Возбужденные толпы народа стали собираться на улицах, требуя немедленного похода на Версаль. Рост дороговизны и спекуляции хлебом способствовали взрыву народного негодования. 5 октября огромная колонна рабочих, ремесленников и лавочников, захватив пушки, двинулась к Версалю. В походе участвовало до 6000 женщин; все требовали хлеба. За народом двинулась и Национальная гвардия.

6 октября народ ворвался в Версальский дворец. Началась перестрелка. Королю пришлось выйти на балкон и дать согласие на немедленный переезд в столицу, в замок Тюильри.

В январе 1793 г. якобинцы и представители Коммуны Парижа вновь потребовали суда над королем. После открытого и поименного голосования всех членов Конвента король был признан виновным в измене и приговорен ксмертной казни. Казнь совершилась 21 января 1793 г.

1 июля 1793 г. Комитет общественного спасения по поручению городского самоуправления приказал разлучить бывшего дофина с матерью во избежание дурного влияния королевы и передать его на воспитание сапожнику Симону. Позже на процессе по делу Марии-Антуанетты ребенок, воспитанный должным образом, будет свидетельствовать против матери, обвиняя ее в распутстве и страшных преступлениях. Саму же «вдову Капет» еще до начала процесса перевозят в Консьержи – тюрьму для политических преступников.

Процесс над Марией-Антуанеттой начался 12 октября 1793 г. 14 октября она была признана виновной в заговоре против республики «с целью развязать в стране гражданскую войну». 16 октября бывшая королева Франции была обезглавлена.

Красные амазонки

Начавшаяся революция выдвигает на первый план совсем другой тип женщин: решительных, смелых, амбициозных. Хроникеры оставили нам несколько ярких и характерных портретов.

Это Терруань де Меррикур – красная амазонка, штурмовавшая Бастилию со шпагой в руках, въехавшая в Версаль в мужском костюме, верхом на лошади. Позже она организовала в Сент-Антуанском предместье клуб, где женщины собирались три раза в неделю, читали газеты и книги, обсуждали новости, учились отстаивать свои интересы. Она подняла женщин на революционную борьбу и сформировала «батальон амазонок». Вручая им знамя, она сказала:

«Гражданки! Не забудем, что мы должны целиком отдать себя отечеству. Вооружимся. Природа и даже закон дают нам право на это. Покажем мужчинам, что мы не ниже их в доблести и храбрости. Покажем Европе, что француженки сознают свои права и что они стоят на уровне идей XVIII века, презирая предрассудки, которые бессмысленны и безнравственны, поскольку именно добродетель объявляется преступлением. Француженки! Сравните то, чем мы должны были бы быть в обществе с тем, чем мы являемся. Чтобы познать наши права и наши обязанности, нужно обратиться к суду разума, и, руководствуясь им мы сможем отличить справедливое от несправедливого. Француженки! Повторяю вам еще раз. Наше назначение высокое; сокрушим наши оковы. Пора женщинам выйти из того постоянного ничтожества, в котором они находятся столь давно порабощенные невежеством, гордостью и несправедливостью мужчин. Вспомним времена, когда наши матери, гордые галльские и германские женщины участвовали в общественных собраниях и сражались рядом с мужьями, поражая врагов свободы. Великодушные гражданки! Вы все, слушающие меня! Вооружимся! Приступим к военным упражнениям. Откроем запись в списки французских амазонок. И пусть в них вступают все те, кто действительно любит свою родину»{ Серебрякова Г. Женщины эпохи Французской революции. М.: Художественная литература, 1969. С. 365.}.

Это Симонетта Эврар, подруга Марата, много лет редактировавшая и издававшая вместе с ним газету.

Это убийца Марата, роялистка Шарлотта Корде, без страха принявшая смертную казнь.

Это Полина Леон и Клер Лакомб – председатель и секретарь «Общества революционных республиканок», которое являлось первой попыткой создать политическую партию, отстаивающую интересы женщин. Клер Лакомб говорила: «Права женщин – это права народа, и если нас станут угнетать, мы сумеем оказать сопротивление угнетению». Революционный Конвент разогнал общество испугавшись той политической силы, которую они вызвали к жизни. Обоснованием этому служили старые тезисы, что женщины не способны к «возвышенным взглядам и серьезным размышлениям», им нельзя вмешиваться в государственные дела, выступать публично и – главное! – спорить с мужчинами.

Это Люсиль Демулен, одинаково горячо любившая мужа и революцию и последовавшая за ними обоими на эшафот.

Пожалуй, впервые в истории женщины вышли на политическую арену не для того, чтобы развлекать мужчин и играть написанные ими роли. Они пришли рассказать о собственных проблемах и чаяниях.

Декларация прав женщин

Особое место в этой блистательной плеяде занимает Олимпия де Гуж. Девушка из провинциальной семьи торговцев, молодая вдова, она приехала Париж в 1770 г. вместе с сыном, быстро приобрела известность журналистки, а в 1774 г. написала аболиционистскую пьесу «Порабощение негров». Убежденная противница смертной казни, она принципиально была не согласна с приговором, вынесенным Людовику XVI. Поддерживала принцип разделения властей. Однако все эти сухие строки не могут передать того обаяния и искренности, которыми обладала Олимпия и которые привлекали к ней сердца.

Биограф Олимпии, немецкая социалистка и феминистка Лили Браун, пишет: «По мнению ее современников, она поражала всех богатством своих идей и силою своей речи. Во всем, что она писала и говорила, звучала женская натура в ее прекраснейших чертах. Перед лицом царившего голода она с помощью публичного воззвания и собственным примером добилась того, что многие богатые женщины с самоотверженной готовностью принесли в дар государству свои драгоценности. Она горячо агитировала за устройство образцовых государственных мастерских для безработных, что и было отчасти выполнено».

В 1789 г. вслед за принятой Декларацией прав человека и гражданина она пишет и публикует свою Декларацию прав женщины и гражданки, в которой утверждает, что, добившись равноправия мужчин, законодатели не должны на этом останавливаться. Этот документ настолько лаконичен и ярок, что лучше привести его целиком.

ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЖЕНЩИНЫ И ГРАЖДАНКИ{ Олимпия де Гуж «Декларация прав женщины и гражданки» от 18.03.2011 // Равноправка. Феминизм и феминистки в России. URL: http://ravnopravka.ru/?p=290.} (1791)

Мужчины, можете ли вы быть справедливыми? Этот вопрос задает вам женщина. Вы не можете приказать ей молчать. Скажите мне, кто дал вам право унижать мой пол? Ваша сила? Ваши таланты? Взгляните на нашего Мудрого Творца, на величие природы, к гармонии с которой вы стремитесь, и, если сможете, найдите еще хоть один пример такого же деспотизма. Изучите мир животных, наблюдайте стихии, исследуйте растения и, наконец, все возможные органические формы существования и признайте свое поражение перед лицом тех доказательств, которые я вам предлагаю. Попробуйте, если конечно у вас получится, описать еще хоть один случай подчинения одного пола другому. Такое есть только в нашем обществе, потому что вся остальная природа устроена гармонично. Она образец вечного сотрудничества полов.

Только мужчины сделали из естественного разделения принцип. Нелепый, слепой, псевдонаучный и деградировавший – в эпоху просвещения и мудрости! – до полного невежества, мужчина хочет повелевать, поскольку только он наделен умственными способностями. Он делает вид, что поддерживает Революцию, хочет равноправия и на этом останавливается.

Матери, дочери, сестры [и] гражданки требуют права быть представленными в Национальном собрании. Полагая, что неосведомленность и пренебрежение правами женщин – корень всех проблем нашего общества, мы решили выдвинуть торжественную декларацию естественных, неотъемлемых и священных прав женщин. Декларация призвана служить постоянным напоминанием всем членам общества об их правах и обязанностях, обеспечивать законность любых действий мужчин и женщин и обеспечивать поддержание нравственности в обществе. Итак, пол, чья красота и смелость, подтверждаемая муками материнства, признает и заявляет в присутствии и под покровительством Господа Бога следующие Права Женщины и Гражданки:

Статья 1

Женщина рождена свободной и равной в правах мужчине. Социальные различия объясняются только соображениями целесообразности.

Статья 2

Целью любого политического объединения является утверждение естественных и неотъемлемых прав женщин и мужчин. К таковым относятся свобода, собственность, безопасность и сопротивление насилию (подавлению).

Статья 3

Принцип суверенитета изначально заложен в идее нации, которая представляет собой союз женщин и мужчин. Никто и ничто не может реализовывать власть, не данную ему государством.

Статья 4

Свобода и справедливость заключаются в возвращении всего, что принадлежит другим. Поэтому единственным ограничением для реализации естественных прав женщин является постоянная тирания со стороны мужчин. Это ограничение должно быть упразднено, как того требуют законы природы и человеческого разума.

Статья 5

Законы природы и человеческий разум осуждают все действия, наносящие вред обществу. Все, что разрешают эти мудрые и священные законы, не может быть запрещено, и никого нельзя заставить делать то, что не предписано этими законами.

Статья 6

Законы должны выражать всеобщую волю, все граждане, как женщины, так и мужчины, должны лично или через своих представителей содействовать законотворчеству. И мужчины, и женщины должны быть равны перед законом, иметь одинаковый доступ к государственным постам, почестям, общественной деятельности согласно их способностям и на основании их талантов и добродетелей.

Статья 7

Ни одна женщина не является исключением. Ее могут обвинить, арестовать и содержать под стражей в случаях, оговоренных в законе. Женщины наравне с мужчинами подчиняются закону.

Статья 8

Закон должен устанавливать только такие наказания, необходимость которых очевидна. Наказание может осуществляться только так, как предписывает закон, принятый до совершения того или иного преступления.

Статья 9

Если женщина признана виновной, то она должна понести наказание, определенное законом.

Статья 10

Никто не должен быть наказан за собственные взгляды. Женщина может взойти на эшафот, следовательно, она может взойти и на трибуну, при условии, что в ее выступлении не содержится призыв к свержению законного режима.

Статья 11

Самым драгоценным для женщины является право на свободное изложение своих мыслей и мнений. Свобода подразумевает признание детей их отцами, поэтому любая женщина, не обращая внимание на варварские предрассудки, может открыто заявить: «Я мать твоего ребенка». Исключение может быть сделано, чтобы противостоять ограничению свободы в случаях, предусмотренных законом.

Статья 12

Гарантия прав женщин и гражданок принесет пользу всем; эта гарантия должна быть претворена в жизнь ради всеобщего блага, а не ради тех, кому доверено следить за исполнением декларации.

Статья 13

Вклад женщин и мужчин в общественную деятельность, а также их участие в управлении должны быть одинаковыми. Если женщина на равных выполняет тяжелую работу, то она должна принимать участие в распределении должностей, постов и всех других благ.

Статья 14

Мужчины и женщины имеют право проверять, лично или через своих представителей, необходимость пожертвований со стороны общества. Этот пункт распространяется на женщин, только в том случае, если им гарантируется равная степень участия в процессе распределения материальных благ и управления обществом, в том числе в определении размера, основания, процесса и продолжительности сбора налогов.

Статья 15

Женщины, объединенные с мужчинами для упрощения процедуры налогообложения, имеют право потребовать отчет о распределении налогов у любого представителя властей.

Статья 16

Ни в одном обществе невозможна конституция, в которой не гарантировались бы естественные права и не утверждалось бы разделение властей. Конституция является лишь фикцией, если в ее разработке не принимали участие большинство граждан страны.

Статья 17

Собственность принадлежит обоим полам. И для мужчин, и для женщин обладание собственностью – священное и нерушимое право. Никого нельзя лишить собственности, поскольку таков истинный закон природы. Единственно возможным случаем будет законное требование общества, и то только на условиях предварительной и справедливой компенсации.

Затем Олимпия обращается к женщинам:

«Женщина, очнись. Набат разума раздается по всему миру. Осознай свои права. Огромное царство природы больше не окружено предрассудками, фанатизмом, суевериями и ложью. Пламя истины разогнало тучи глупости и узурпаторства. Силы раба умножились, и он сбросил свои оковы. Но, освободившись, он стал несправедлив к своим ближним. О, женщины! Когда же вы прозреете? Что вы получили от Революции? Усилившееся презрение, более очевидное пренебрежение. На протяжении столетий у вас была власть только над мужскими слабостями. Почему вы боитесь потребовать того, что причитается вам по мудрым законам природы? Или вы боитесь, что наши французские законодатели, эти блюстители нравов, живущие по меркам давно минувших дней, снова спросят: “Женщины, а что же у вас общего с нами?” “Все”, – ответите им вы. Если они будут упорствовать, не бойтесь использовать силу разума для борьбы с необоснованными претензиями на господство, объединяйтесь под знаменем философии, употребите всю свою энергию и вскоре вы увидите, как высокомерные мужчины, которые ранее были лишь услужливыми обожателями, станут делить с вами дары божественной мудрости. Какие бы преграды не стояли на вашем пути, в вашей власти освободить самих себя. Вам стоит только захотеть. Измените свой статус в обществе. И поскольку в данный момент обсуждается вопрос о всеобщем образовании, давайте проследим за тем, чтобы законодатели не обошли вниманием вопрос женского образования.

Женщины нанесли больше вреда, чем сделали добра. Их уделом были ограничения и притворство. Та власть, которая была отнята у них, нашла воплощение в арсенале женских хитростей. Они стали прибегать ко всем возможным видам обольщения, и даже самый целомудренный не смог перед ними устоять. Им подчинялись и меч, и яд. Они повелевали преступлениями. Руководство Францией, например, веками зависело от тех, с кем сильные мира сего проводили ночи; ни одна государственная проблема не оставалась тайной для женщины: назначения в посольствах, в армии, министерствах, церкви. Наконец, все мужчины, в мундире или сутане, пали жертвой алчности и амбициозности женщин, которых презирали и перед которыми преклонялись.

Что можно сказать в этой противоречивой ситуации? У меня есть только мгновение, чтобы изложить свои взгляды, но именно к этому мгновению будет приковано внимание наших потомков. При старом режиме все было порочно, все неправильно. Но взять хотя бы отношение к греху – что изменилось сейчас? Женщине нужно было быть всего лишь красивой и приятной. Если она обладала этими качествами, то она могла наслаждаться многими прелестями жизни. И если она ими не воспользовалась, то это считалось странностью или проявлением некой нелепой философии, которая заставляла женщину презирать богатство. Тогда в глазах общества она становилась сумасшедшей. Самые недостойные добивались уважения богатством, женская коммерция стала чем-то вроде особой отрасли в высших слоях общества, которая отныне прекратит свое существование. Если же она останется, то революция потерпит поражение. В новых условиях мы никогда не будем чисты. Однако всегда можно заставить других поверить, что женщине закрыт путь к радостям жизни, если мужчина покупает ее, как раба на африканском побережье. Разница известна всем: раб подчиняется хозяину, но если хозяин дарует ей свободу, нe прибавив к ней материального вознаграждения, то что станет с женщиной в том возрасте, когда красота уже уходит? Она ощутит всю силу общественного порицания, и для нее будут закрыты даже двери благотворительных организаций. Про нее скажут: “Несчастная старушка, почему же она не обеспечила себя?”. Разум подсказывает другие, более пронзительные примеры. Молодая неопытная женщина, соблазненная любимым мужчиной, оставляет отчий дом, чтобы следовать за ним. Неблагодарный бросит ее через несколько лет, а чем старше она становится, тем чаще его измены. Он уйдет от нее, даже если у них есть дети. Если он богат, то он не посчитает нужным обеспечить своих детей. Он будет чувствовать себя совершенно безнаказанным, поскольку его оправдает любой суд. Если он женат, то любые другие обязательства будут признаны незаконными. Как же противостоять греху? С помощью закона о равном разделении собственности между мужчиной и женщиной и об их равном участии в управлении обществом. Совершенно очевидно, что выходцы из богатых семей только выиграют от такого закона. А что же ожидает тех, кто живет честно и достойно, но в нужде? Бедность и позор. Если девушка не обладает выдающимися талантами в музыке или рисовании, ей закрыт доступ к любому участию в общественной жизни, какими бы способностями она не обладала. <…>

Я снова возвращаюсь к вопросу морали. Брак – могила доверия и любви. Замужняя женщина может бесстыдно рожать незаконных детей своему мужу и оставлять им наследство, которое им не принадлежит. Незамужняя женщина может лишь одно: древние бесчеловечные законы не позволяют ей дать своему ребенку имя и богатство его отца. Никаких новых законов, регулирующих этот вопрос, принято не было…

Я предлагаю надежный способ спасения женских душ. Женщинам нужно разрешить заниматься мужскими занятиями. Если мужчины будут упорствовать и продолжать считать такой путь неэффективным, то надо обязать их делить свою собственность с женщиной по закону. Предрассудки исчезнут, нравы станут более чистыми, природа вновь вступит в свои права».

Якобинцы не простили Олимпии направленного против них памфлета «Три урны». В 1793 г. она была арестована и гильотинирована, став одной из жертв агонизирующей республики. Газеты писали: «Олимпия де Гуж, одаренная экзальтированным воображением, приняла свой бред за внушение природы и кончила тем, что усвоила планы изменников. <…> Она была матерью, но она обрекла природу на заклание, пожелав возвыситься над нею; желание быть ученой женщиной довело ее до забвенья своего пола, и это забвенье, всегда чреватое опасностями, привело ее к смерти на эшафоте».

Глава 18. XVIII век: Брак как сделка

Законный брак – это всего лишь взаимовыгодная сделка. Нужно выбрать человека, с которым тебе будет хорошо и удобно. Чувства тут скорее помешают, чем помогут». Вероятно, женщины, проповедующие такого рода идеи, считали себя очень современными. Между тем, ничто не ново под луной.

Выбор невесты

Уильям Коббет – историк времен протестантской реформации с истинно протестантским здравомыслием – давал такие советы женихам:

«Приглядись к тому, как она работает зубами, потому что они сопряжены с другими членами тела и функциями ума. “Как едим, так и работаем” – пословица древняя, как седые скалы. Не придавай особого значения тому, как она вышивает, разного рода картам мира и прочим вышивкам, сошедшим с ее иглы. Посмотри лучше, как она расправляется с бараньей отбивной или бутербродом с сыром – и если она поглощает их быстро, можешь быть твердо уверен в ее энергии, в том неутомимом трудолюбии, без которого жена из помощницы превращается в обузу. Что касается любви к ленивой женщине, то в груди человека активного она не продержится долее одного-двух месяцев. Другими признаками трудолюбия служат быстрая и немного тяжеловатая походка, а также то, что тело ее при ходьбе наклоняется немного вперед, а взгляд направлен в одну точку. Это хорошие качества, потому что говорят о серьезном намерении прийти в нужное место. Я не люблю, и никогда не любил, девиц с неторопливой и мягкой поступью, потому что они движутся, как будто им совершенно безразличен результат»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}.

Отцовские советы

Аристократы, как водится, больше внимания уделяли духовным материям. Так, маркиз Галифакс написал «Наставление» для дочери Элизабет, вышедшей замуж за Филипа Стэнхоупа и ставшей позже матерью знаменитого графа Честерфильда. С суровой отеческой любовью он вводит дочурку (которой, скорее всего, лет 17–18) в курс дела, другими словами, открыто признает те неприятные моменты супружества, о которых она уже могла бы догадаться сама:

«Одна из невыгод положения твоего пола состоит в том, что молодым женщинам редко дозволяется поступать так, как они того желают, а забота и опыт их друзей считаются более надежными проводниками, нежели их собственные фантазии; и скромность часто не позволяет им ответить отказом на рекомендации родителей, хотя, быть может, в душе они и не всегда с оными согласны. В таковом случае им остается только попытаться облегчить свою участь и, мудро относясь ко всему, что не нравится им в муже, постепенно сделать вполне сносными те качества, кои, ежели на них не обращать внимания, могли бы со временем вызвать отвращение.

Прежде всего ты должна усвоить для себя главное: между полами существует неравенство, и в системе мироздания мужчины, кои должны быть законодателями, наделены большею долею разума; твой же пол, соответственно, лучше подготовлен к послушанию, необходимому для лучшего исполнения тех обязанностей, кои по праву на него возложены. Сие выглядит несколько несправедливо, но лишь на первый взгляд.

Ваша внешность обладает большею силою, нежели наши законы, а ваши слезы – большим могуществом, чем наши разумные аргументы. Действительно, по отношению к твоему полу законы брака более суровы. <…> Законы не обращают внимания на неравенство умов, ведь лишь немногие мужчины, составлявшие их, обладали достаточной утонченностью. Ты же должна извлечь все возможное из требований закона и обычая. <…> Посему ты прежде всего должна понять, что живешь в эпоху, когда некоторые слабости стали настолько обычными, что считаются до определенной степени допустимыми. В этом мире существует неравенство, и наш пол, подобно тирану, установил несправедливые правила, по которым то, что считается в высшей степени преступным для женщины, значительно менее осуждается в мужчине. Корень и оправдание сей несправедливости заключаются в защите семьи от любых невзгод, что могут запятнать ее репутацию. Не провоцируй мужа – притворись лучше, что ничего не замечаешь, – ведь не подобающие жене жалобы лишь делают ее смешной; не следует обо всем рассказывать миру, надеясь, что он примет твою сторону; сдержанность и молчание – вот лучший укор мужу. Они естественным образом сделают его более уступчивым в других вещах, и их благотворное влияние ты будешь ощущать еще долго».

Жена должна уметь «избирать для разговора подходящий момент, когда порыв тщеславия, амбиций, а иногда и доброты, откроет и расширит его ограниченный разум; немного вина также способно повлиять на его дурное настроение, на некоторое время его улучшив». «Самый верный и испытанный способ обуздать грубияна – вести себя с ним, как мудрый министр ведет себя с легкомысленным государем, то есть незаметно подсказывать ему те распоряжения, которые желаешь от него получить».

Язвительное замечание: «Напрасный труд» – было начертано рукою мужа Элизабет на форзаце дарственного экземпляра. Насколько напрасный, можно судить по письмам самого лорда Филиппа Честерфилда. По-видимому, ни мать, ни супруга маркиза Галифакса, принимавшие участие в воспитании юного Филиппа, так и не сумели внушить ему уважения к женскому полу.

«Женщины – это те же дети, только побольше ростом; они прелестно лепечут и бывают иногда остроумны; но что касается рассудительности и здравого смысла, то я за всю мою жизнь не знал ни единой женщины, которая могла бы последовательно рассуждать и действовать в течение двадцати четырех часов кряду, – напишет лорд Честерфилд своему незаконнорожденному сыну, тоже Филиппу, которому прочит карьеру дипломата. – Какое-нибудь пристрастие или прихоть всегда заставляет их изменить самые разумные решения. Если люди не признают за ними красоты или пренебрегают ею, дают им больше лет, чем им на самом деле, или недооценивают их мнимый ум, обида мгновенно оборачивается вспышкой гнева, которая начисто опрокидывает всю ту последовательность, к какой они только сумели прийти в самые осмысленные минуты жизни. Здравомыслящий мужчина лишь шутит с ними, играет, старается ублажить их и чем-нибудь им польстить, как будто перед ним и в самом деле живой своевольный ребенок, но он никогда не советуется с ними в серьезных вещах и не может доверить им ничего серьезного, хоть и часто старается убедить их, что делает то и другое – и они этим больше всего на свете гордятся. Они ведь до чрезвычайности любят совать свой нос в дела (которым, между прочим, вмешательство их обычно только вредит), и, по справедливости подозревая мужчин в том, что те чаще всего относятся к ним несерьезно, они начинают просто боготворить того, кто говорит с ними как с равными, притворяется, что доверяет им, и даже спрашивает у них совета. Я говорю “притворяется”, потому что люди слабые делают это всерьез, люди же умные только делают вид, что совет этот имеет для них значение.

Никакая лесть не может быть для женщин слишком груба или слишком низка: с жадностью поглотят они самую неприкрытую и с благодарностью примут самую низкую, и ты спокойно можешь льстить любой женщине, превознося в ней все что угодно, начиная от ума и кончая изысканным изяществом ее веера. <…> Человек, который собирается вращаться в высшем обществе, должен быть галантным, учтивым и оказывать женщинам знаки внимания, дабы всем им понравиться. Слабость мужчин приводит к тому, что при всех дворах женщины в той или иной степени пользуются влиянием: они, можно сказать, чеканят репутацию человека в высшем свете и либо пускают ее в обращение, либо опротестовывают ее и отказываются принять. Поэтому совершенно необходимо быть с ними обходительным, нравиться им, льстить и никогда не выказывать и тени небрежения, ибо этого они никогда не прощают»{ Честерфилд Ф. Письма к сыну. Л.: Наука, 1971. С. 45.}.

Словом, на манипуляцию рекомендуется ответить манипуляцией. Кажется, это знамение эпохи – рассматривать брак как сделку, не всегда взаимовыгодную, в которой обеим сторонам не возбраняется хитрить для достижения своих целей, поскольку условия, изначально несправедливые, не могут быть изменены.

С одной стороны, ситуация не нова – супружество с древнейших времен было в первую очередь сделкой: экономической или политической. Но если раньше речь шла об интересах двух семей, двух родов, двух государств или шире – всего человечества (христианское понимание брака), а любовь и гармония в семье были счастливой случайностью, то теперь «сделка» заключается между двумя людьми в их собственных интересах, а любовь становится одним из рычагов влияния. Разумеется, в более выигрышной ситуации оказывается не тот, кто целует, а тот, кто подставляет щеку. С другой стороны, обольщение зачастую является для женщины единственно допустимой тактикой, в то время как в распоряжении мужчины остаются и кошелек, и закон, и идеологические аргументы, и розги учителя.

Советы молодым супругам

Афра Бен, бывшая шпионка английского правительства в Нидерландах и Суринаме, а также по совместительству первая профессиональная писательница, оставила нам своеобразную «Книгу для молодых супругов», в которой давала советы юному жениху «с другой половины постели».

«Эти белоснежные груди, которых доселе ты едва дерзал касаться мизинцем, теперь, не спрашивая дозволения, можешь крепко сжимать рукою. <…> О, невыразимое наслаждение! Теперь ты можешь заниматься сотней восхитительных дел, дабы утолить свои желания, и применять еще множество других волшебных приемов. Теперь ты можешь превзойти Аретино и всех его легкомысленных спутников в разнообразии любовных позиций…»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}

Однако брак не будет совершенным, если останется бездетным, и Афра Бен живо описывает тревогу той новобрачной, которая через три месяца после свадьбы все еще не ощущает признаков беременности: «Она очень ревностно выспрашивает у знакомых, какого рода ласки те получают от своих мужей; и самым бесстыдным образом рассказывает о том, что происходило между ней и ее мужем за занавесками или украдкой; и делает она это с целью узнать, понимает ли ее муж свое дело правильно, делает ли его достаточно хорошо и часто, а также насколько он способен к этому занятию и т. д. Для проверки этого женский совет выносит на свет Божий столь много подробностей брачных отношений, что стыдно бывает даже и помыслить, не то что поведать о них».

Миссис Бен перечисляет классические афродизиаки: устрицы, яйца, петушиные гребешки, шоколад и тому подобное. Вполне современно звучит и следующий совет: «Я бы на твоем месте стала почаще заигрывать с ним, принимая всяческие милые и бесстыдные позы, дабы возбудить его; тогда он несомненно поймет, что винить здесь следует не твою холодность и отсутствие желания, но вынужден будет признать, что ты в достаточной мере приложила к этому старания».

Если же, напротив, стараний прилагается слишком много, и молодая жена устает, то мужа следует кормить утиными яйцами, красной капустой с жирным мясом, мясом старых кур, рисом, телятиной и голубиными мозгами, сваренными в овечьем или козьем молоке с добавлением мускатного ореха и небольшим количеством рейнского вина.

Очень практический подход к супружескому блаженству, однако он не лишен здравого смысла. Миссис Бен хорошо знала, как женщина может настоять на своем и при этом избежать утомительных споров.

На пути к идеальному браку

Находились оригиналы, которые, начитавшись подобных трактатов, пытались построить идеальный брак путем «воспитания» жены.

Одну из таких попыток предпринял Томас Дэй, автор романа «Сэндфорда и Мертон», героиня которого мисс Сьюки Симмонс – не только идеальная домохозяйка, но и личность поистине незаурядная: она весь год принимает холодные ванны, встает при свечах, многие мили скачет галопом на лошади, интересуется искусством и наукой, презирает моду, живет вдали от общества и посвящает много времени благотворительности. Воспев Сьюки Симмонс, Томас Дэй решил воплотить свой идеал в реальность. Вместе с другом Джоном Бикнеллом, Томас посетил сиротский приют в Шрусбери и выбрал там хорошенькую блондинку двенадцати лет, назвав ее Сабриной – в честь протекавшей поблизости реки Северн (лат.: Sabrina).

Эксперименты Томаса Дэя с Сабриной закончились полным провалом. Когда он капал ей на руку расплавленным сургучом, девочка не могла стерпеть боли и вздрагивала. Когда он стрелял по ее юбкам из заряженных порохом пистолетов, она пугалась и визжала. Дэй признал сей печальный факт и отправил девочку в пансион, назначив ей щедрое содержание. Через три года она вышла замуж за его приятеля Джона Бикнелла. В 1778 г. Томас наконец нашел подходящую супругу – некую Эстер Мильнер, которая ради него забросила игру на клавесине и согласилась не нанимать служанок.

Моряки как лучшие мужья

Когда от трактатов философов и политиков возвращаешься к письмам и мемуарам рядовых англичан XVIII в., чувствуешь дуновение свежего ветра. В семьях (не экспериментальных, а самых обыкновенных) все по-прежнему – мужья и жены не разучились любить друг друга. Вот отрывок из письма супруги Старого Дендроута – адмирала Боксуэна – полководца, сыгравшего выдающуюся роль в Семилетней войне.

«…Ты не можешь себе представить, какие планы я строю, желая лучше тебя встретить и принять. Из-за этого я провела много бессонных часов. Я наряжаюсь сама и наряжаю детей, я украшаю наш дом. Ты возвращаешься! Я живо представляю себе твой облик, твои речи. Что до меня, то их будет немного – я уже не смогу вымолвить ни слова. Иногда я никак не могу решить, во что мне одеться, – в синее, белое, желтое, красное или зеленое. Кажется, в последний раз я остановилась на белом, потому что наша встреча будет чем-то вроде повторной свадьбы, и я снова стану невестой, но более счастливой, чем в первый раз, потому что стала богаче на троих прекрасных детей».

Судя по письмам, они были по-настоящему близки душой и телом, и адмирал не просто для красного словца называл свою жену «дорогим другом и товарищем». Она пишет ему обо всем – например, о недавно прочитанной французской книге весьма фривольного содержания: «Но, милый мой, что это за книга! Мне стыдно за нее. Я прочитала ее целиком, и, не желая скрывать от тебя самых дурных поступков в моей жизни, я посылаю ее тебе, чтобы показать, какая безнравственная книга занимала твою целомудренную супругу последние два дня. (Считаешь ли ты меня такой же привлекательной, как Мирза?)». Она отчитывается о ведении домашнего хозяйства: «все сено уже уложено в стога, а репа посажена»; о свадьбе своего деверя: «Я считаю Джека очень счастливым парнем. Я думаю, что он почувствует себя еще счастливее с тех пор, как сможет наслаждаться обществом этой дамы не только днем, но ночью»; и… снова о домашнем хозяйстве (или снова о сексе!): «Но довольно о свадьбе твоего брата. Теперь – о свадьбе твоей кобылы: уверяю тебя, что очень внимательно следила за нею…» И следует откровенный подробный отчет. Она пишет ему о своих чаяниях: «Я не хочу ложиться рожать до твоего приезда. Присутствие столь великого человека может оказать на ребенка счастливое влияние, наделив его некоторыми из твоих героических качеств». Пишет и о своих страхах (в частности, ее беспокоило, что она недостаточно красива): «Я надеюсь, что ты найдешь чары в моем сердце, чары долга и любви, которые внушат тебе такую же любовь ко мне, как если бы я находилась в расцвете юности и красоты».

Английская писательница Джейн Остин в романе «Доводы рассудка» изобразит очаровательную супружескую пару – адмирала Корфа и его верную жену.

«– Как вы, верно, много на своем веку путешествовали, сударыня! – обратилась миссис Мазгроув к миссис Крофт.

– Да, сударыня, немало пришлось поплавать за те пятнадцать лет, что я замужем; хотя многие женщины и больше моего путешествовали. Четыре раза пересекала я атлантические воды, а однажды курсировала в Ост-Индию и обратно, но лишь однажды; да и у родных берегов где только ни побывала: и Корк, и Лиссабон, и Гибралтар. А вот за Стрейтс забираться не доводилось, и в Вест-Индии я не побывала. Мы ведь, знаете ли, Бермудские и Багамские острова Вест-Индией не называем…

– И поверьте, сударыня, – продолжала миссис Крофт, – ничего нет удобнее военного корабля; я говорю, конечно, о крупных. На фрегате, признаться, стесненнее себя чувствуешь; хотя женщина разумная и там сумеет превосходно обосноваться; смело могу сказать, лучшие дни моей жизни протекли на борту. Когда мы вместе, знаете ли, мне ничего не страшно. Слава тебе Господи! Здоровьем я всегда пользовалась отменным, климат мне любой нипочем. Первые сутки в море, бывает, помучаешься немного, а уж там и забудешь, что такое морская болезнь. Единственный раз, когда я томилась душою и телом, единственный раз, когда я маялась, воображая себя больной и не находя покоя, – это в ту зиму, когда я торчала одна в Диле, а мой адмирал (тогда-то еще капитан Крофт) был в Северном море. Вот когда я страху натерпелась и каких только немощей себе не насочиняла, оттого что не знала, куда себя деть и когда я опять получу от него весточку; а когда мы вместе, ничего у меня не болит и я всегда покойна»{ Остин Дж. Доводы рассудка. СПб.: Азбука-классика, 2009.}.

Действительно, как благородные саксонки темных веков, как женщины героев гражданской войны, жены моряков часто делили с мужьями все превратности и невзгоды военной службы. А тяготы были нешуточными.

На рубеже веков госпожа Мэри Марта Шервуд, будущий автор семейной хроники «Семья Фэрчайльдов», так описывала условия, в которых ей с мужем пришлось плыть в Индию:

«Женщина, никогда не совершавшая такого путешествия, да в каюте, подобной этой, не сможет понять, что такое настоящие неудобства. Каюта располагалась в центре корабля, что, в общем, неплохо, поскольку качка ощущается там меньше, чем с обоих бортов. В нашей каюте имелся иллюминатор, но его почти никогда не открывали; через всю каюту тянулся ствол огромной пушки, дуло которой было направлено в этот иллюминатор. Наш гамак висел над пушкой и находился так близко к потолку каюты, что в постели лишь с трудом можно было сесть. Когда насосы работали, трюмная вода текла через эту жалкую, хуже собачьей конуры, каюту. Чтобы закончить рассказ обо всех этих ужасах, следует еще добавить, что лишь полотняная завеса отделяла нас от кубрика, в котором сидели и, наверное, спали и переодевались солдаты, так что мне было абсолютно необходимо всегда, в любую погоду, проходить через это ужасное место до того, как первый из них начинал готовиться ко сну».

И если брачный союз выдерживал эти испытания, он становился нерасторжимым.

В самом деле, «флотские пары» кажутся забавными, но в них что-то есть. Почти каждый раз, когда мы встречаемся с прочным браком, супруги объединяются в противодействии некой третьей силе: воле родственников, войне, разлучающему их морю и тому подобному. Кроме того, серьезные испытания дают им возможность по-настоящему узнать друг друга и проявить лучшие качества своей натуры (если, конечно, есть что проявлять). В этом смысле «штатские» находятся в весьма невыгодном положении: пикник – не военный поход, котильон – не шторм на море, и даже противодействие родственников – обстоятельство, скорее, комическое, чем трагическое. Как же им узнать друг друга? Остается, в самом деле, лишь уповать на хороший аппетит…

Глава 19. XIX век: Романтическая революция

В конце XVIII в. в Европе свершилась «романтическая революция». Отныне благодаря трудам романтиков любовь открыто провозглашалась целью и основной составляющей брака. Позже культурологи напишут: «Брак по любви возник в конце XVIII в., и весь XIX век был временем его распространения и развития».

«Брак из похоти» и брак по любви

Тезис, приведенный выше, отнюдь не бесспорен. Мы знаем доподлинно, что с самых ранних времен супружеская любовь считалась одной из основных добродетелей и радостей, доступных человеку. Однако до последней трети XVIII в. любовь была личным делом семейной пары и во многом, действительно, делом случая. Если речь шла о браке по любви, то обычно подразумевалась необходимость официально узаконить уже существующую любовную связь. Благоразумные и хладнокровные скандинавы, например, называли такую женитьбу «браком из похоти» и полагали, что ни к чему хорошему она не приводит.

В XIX в., как и в прошлые века, большинство браков, особенно в среде дворянства и буржуазии, заключались, исходя из финансовых соображений. Однако отныне супруги открыто объявляли о том, что со временем намерены достичь в браке полного согласия, гармонии и нежной душевной привязанности. Супружеская любовь из случайного выигрыша в лотерее жизни становилась бонусом, ради которого молодые люди были готовы потрудиться. Более того, совместный поиск супружеской гармонии был связан в их сознании с поиском духовного совершенства, саморазвитием, самовоспитанием. Для того чтобы добиться этого, супруги читают друг другу «серьезные книги», вместе изучают историю, предпринимают познавательные путешествия и паломнические поездки в Италию и Грецию, занимаются живописью, создают литературные и художественные салоны. Мужья посвящают жен в секреты своей профессии (к примеру, муж-юрист дает жене уроки права, муж-поэт становится ментором и даже рекламным агентом жены-поэтессы), поощряют интерес к благотворительной деятельности.

«Невозможно не увидеть той интеллектуально-душевной и эмоциональной связи, которая существует между супругами. <…> Они любят друг друга, они близки друг другу, но они вполне осознанно “работают” над собой и над своими отношениями: брак как “работа” – это ново. В такого рода отношениях могли теснейшим образом переплетаться интенсивный диалог, взаимопонимание и задушевность с одной стороны, и подчинение и неравенство – с другой», – пишет Анне-Шарлотт Трепп, немецкий историк, исследовавшая взаимоотношения между мужчинами и женщинами в среде немецкого бюргерства в интересующую нас эпоху{ Здесь и далее цит. по: Трепп А.-Ш. Баланс между партнерством, различием и неравенством полов: супружеские отношения в буржуазной среде (1770–1830) // Семья, дом и узы родства в истории: Антология. СПб.: Алетейя, 2004.}.

Письма невесты

Для подтверждения своей теории Трепп приводит выдержки из писем, дневников и автобиографических текстов жителей Гамбурга – в основном коммерсантов, их невест и жен. Вот одна из них – письмо Марианны Бауер, девятнадцатилетней дочери гамбургского купца, своему жениху, тридцатитрехлетнему историку, архивариусу и секретарю городского сената Гамбурга, написанное в апреле 1827 г., незадолго до свадьбы. Во время помолвки Марианна допустила какую-то ошибку, находясь в светском обществе, и Иоганнес сурово ее разбранил. В ответ она пишет:

«Ах, Иоганнес, и стало мне тут вдруг тяжело на сердце при мысли о том, каково же мне будет дальше, когда я буду вся в твоей власти, если ты когда-нибудь действительно найдешь повод для неудовольствия. Со вспыльчивыми людьми я всегда совершенно робею, потому что они не слушают никаких оправданий и ни с кем не считаются. Этим ты вселяешь в меня страх, а не доверие и в твоем присутствии я всегда буду скованнее… Милый, дорогой Иоганнес, не обижайся на меня, что я пишу тебе так откровенно, я только потому и могу так писать, что бесконечно тебя люблю, и хочу сделать подлинно счастливым, ведь жена, которая тебя боится, которая не к тебе питает самое большое доверие на земле, тебе наверняка не нужна».

В комментарии к этому письму госпожа Трепп замечает: «Показательна та амбивалентность – с нынешней точки зрения, – которая была свойственна ее представлениям о браке и ее пониманию своего положения по отношению к будущему супругу. С одной стороны, она видела себя в будущем совершенно в его власти, с другой же стороны, она и в браке хотела иметь возможность оставаться вполне самой собой».

С этим замечанием не поспоришь, но я хочу обратить внимание на другое – на то, с какой легкостью и непринужденностью Марианна воспроизводит чеканную формулу, которая кажется ей самоочевидной и не нуждающейся в дополнительных доказательствах:

Способность считаться с другими = открытость и доверие = непринужденность и естественность в отношениях = любовь = подлинное счастье.

В другом письме (которое опять же представляет собой объяснение по поводу слишком непринужденного поведения Марианны и очередной вспышки гнева Иоганнеса) Марианна снова пишет о том, насколько важны в браке абсолютная открытость, доверие и уважение друг к другу.

«Ведь мое блаженство в том и состоит, что ты все со мной обсуждаешь, что ты рассматриваешь меня как умное, мыслящее существо. <…> Если же ты не почитаешь меня больше таким созданием, Иоганнес, то я не могу больше тебя любить».

Напоминаю, это не феминистический трактат, не полемическая заметка в газете, не откровения какой-нибудь необычной женщины. Это вполне заурядное письмо вполне заурядной немецкой девушки своему жениху. Очевидно, в 1827 г. идея брака как союза двух мыслящих существ уже казалась совершенно естественной и бесспорной. При условии, однако, что одно мыслящее существо полностью находится во власти другого, и единственное, чем жена может ответить на неуважение со стороны мужа – это некоторая скованность в общении.

Произвели ли эти письма впечатление на Иоганнеса? Неизвестно. Однако они, несомненно, произвели впечатление на саму Марианну. Высказав столь откровенно свои надежды и желания, она утвердилась в избранной ею модели счастливого брака и весьма успешно воплотила ее в жизнь. В апреле 1830 г., спустя три года после свадьбы, она пишет мужу:

«Мой дорогой, милый, прекрасный Иоганнес!

Хотя Эмилия (их дочь. – Е. П.) все еще у меня и, как полагается, устраивает театр, я все равно не нахожу покоя, я просто должна тебе написать, почтовая бумага до того приветливо на меня смотрит, еще никогда я не испытывала такой нежности к белой бумаге, как в эти дни <…> когда я раньше полагала, что очень люблю кого-нибудь, это всякий раз было что-то вроде преклонения, потому что я не видела в нем никаких недостатков и считала его, по крайней мере по сравнению с самой собой, вполне совершенным, а теперь совсем иначе, я прекрасно знаю, что у тебя есть недостатки, но со всеми этими свойствами я тебя так ужасно люблю!»

Обратите внимание, что в своих размышлениях Марианна отходит от романтической традиции. Романтики требовали от возлюбленных совершенства и именно в наслаждении этим совершенством видели основную движущую силу любви. Марианна находит более земную и одновременно более глубокую концепцию любви и счастливого брака.

К сожалению, столь счастливо начавшийся брак был недолгим. Марианна рано умерла. Иоганнес написал ее биографию, с которой вы можете ознакомиться, если судьба занесет вас в городской архив Гамбурга.

Женское образование

Однако если женщина хотела стать подругой и единомышленницей мужчины, ей прежде всего было необходимо получить образование. И женское образование стало входить в моду. В XVIII в. эту моду поддерживали литературные салоны. Из института досуга они трансформировались в институт просвещения.

Английские салоны обязаны своим возникновением так называемым «синим чулкам» (bluestocking) – литературному кружку, основанному в середине XVIII в. Элизабет Веси и Элизабет Монтэгю. Для современного читателя «синий чулок» – это обидная кличка для девочки-зубрилы, некрасивой, неухоженной, лишенной внимания молодых людей. Однако в XVIII в. в Англии прозвище «синий чулок» свидетельствовало, скорее, о политических симпатиях, чем о высокой образованности или нестандартной манере поведения.

Выражение «синий чулок» впервые появилось в письме Элизабет Монтэгю в 1756 г. и было связано с «чудачеством» мистера Бенжамина Стиллингфлита, ученого-ботаника, автора трактатов по естественной истории. Стиллингфлит приходил на собрания в простых хлопчатобумажных синих носках вместо положенных белых шелковых чулок. Почему он так поступал? Белые шелковые чулки были предметом одежды аристократов, синие хлопчатобумажные – простых рабочих. Элегантно выставив ногу, можно было столь же элегантно продемонстрировать свои демократические убеждения. Словечко bluestocking прижилось. Его стали относить сначала к мужчинам, посещавшим салон Веси и Монтэгю, а затем и к женщинам-основательницам, хотя те, конечно, никогда не носили синих чулок.

Салоны в Англии тоже прижились и стали своеобразными литературными центрами. Участницы салонов собирали деньги на издание романа Фанни Берни «Камилла, или Женские трудности», на перевод и издание книг мадам де Севиньи и т. д. Одной из желанных гостий в салонах «синих чулков» была Ханна Мор – автор нескольких книг по женскому образованию, сама организовавшая школу для бедных. Другой «синий чулок», леди Мэри Уортли Монтегрю, писала: «По правде сказать, не существует мест на земле, где к нашему полу относились бы с таким презрением, как в Англии. Нас воспитывают в глубочайшем невежестве».

Она лишь самую малость сгустила краски. Большинство девушек получали традиционное образование, сводившееся к основам катехизиса, навыкам чтения, письма, французскому языку, изящным манерам и всякого рода изящным искусствам – музыке, пению, танцам, рисованию пейзажей и вывязыванию кошельков.

В защиту прав женщины

Еще в 1774 г. доктор Грегори в своем «Отцовском завете дочерям» высказывал вполне традиционные идеи, под которыми могли бы подписаться мыслители XVII в.: «Не обладая выдающейся природной чувствительностью и редчайшим везением, женщина в этой стране имеет очень мало шансов выйти замуж по любви. Мужчина с изысканным и утонченным вкусом вступает в брак с женщиной потому, что любит ее более любой другой. Женщина со столь же развитым вкусом и утонченностью выходит за мужчину потому, что уважает его и оттого, что он сам отдает ей предпочтение».

В 1792 г. доктор Грегори, а заодно и Жан-Жак Руссо, настаивавший на естественном различии в правах и обязанностях между мужчиной и женщиной, получили суровую отповедь от Мэри Уолстонкрафт. «Если женщины по природе своей ниже мужчин, все равно их добродетели пусть не по степени, но хоть качественно должны быть те же, что и у мужчин, в противном случае добродетель есть понятие относительное. Соответственно, и поведение женщин должно основываться на одинаковых принципах с мужским и иметь ту же цель. Моральный облик дочерей, жен и матерей определяется тем, как выполняют женщины свои естественные обязанности. Однако целью, великой целью их устремлений должно явиться раскрытие их внутренних возможностей и обретение ими достоинства для осознания своих добродетелей».

Мэри Уолстонкрафт – автор знаменитого трактата «В защиту прав женщины» – была «паршивой овцой» даже с точки зрения «синих чулков». Ее требование независимости для женщин они считали «диким». Место женщины – в стороне, она должна укрощать и просвещать мужчин, в первую очередь своего мужа, а уж просвещенные мужчины сами смогут наладить жизнь в государстве. Однако сбить Мэри с толку было не так-то просто. Увидев в детстве, как пьяный отец избивает ее мать, Мэри сделала для себя два вывода: «Мужчины не должны так поступать с женщинами» и «Женщины не должны позволять, чтобы с ними так поступали». Ergo, женщинам следует научиться защищать себя. Конечно, Мэри – не первая и, увы, не последняя девочка, кто столкнулся с тем, что сейчас называют «насилием в семье». Наверное, она также не первая, кто решил отстаивать свое человеческое достоинство. Но немногие женщины были так последовательны, упорны и бесстрашны, претворяя это решение в жизнь. Ее не напугали ни насмешки мужчин, ни плохо скрываемое презрение женщин «традиционной ориентации».

Чтобы защищать себя, женщинам необходима независимость: в первую очередь экономическая, а во вторую – политическая. А значит, они должны перестать быть паразитами, навсегда связанными с кормильцем-мужчиной, научившись работать и зарабатывать на жизнь самостоятельно. Им нужно образование!

Мэри начала с себя и со своей семьи. Она попробовала традиционный путь – устроилась компаньонкой к старой леди, но быстро поняла, что зависимость от вздорной старухи ничуть не лучше, чем зависимость от мужчины, а моральное унижение – не менее болезненно, чем побои. Однако вскоре забрезжил луч надежды – в «арсенал» образованной барышни входил французский язык, кроме того, Мэри занималась немецким и, познакомившись с одним издателем, начала подрабатывать переводами. Заработок был невелик и довольно ненадежен, но Мэри тем не менее поддерживала родню и даже помогла своей сестре бежать от нелюбимого мужа.

В 1792 г. Мэри Уолстонкрафт написала «Защиту прав женщин», ставшую позднее учебником для американских феминисток. На страницах этой книги она и в самом деле не щадит женский пол:

«Мужчины не без оснований пеняют нам на нашу глупость и нашу вздорность, но острие их критики не целит в нашу неизбывную пассивность и отвратительное пресмыкательство. Вот они, скажу я вам, последствия невежества! Не будет ум крепок у того, кто питается одними лишь предрассудками. <…> Сколь глубоко уязвляют нас те, кто заставляет нас превращаться лишь в ласковых комнатных собачонок! Как часто нам вкрадчиво внушают, что мы покоряем своей слабостью и царствуем благодаря покорности. Ну что за сказки! Сколь же ничтожно <…> существо, способное унизиться до властвования такими порочными методами!»{ Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщины» (1792 год) от 18.03.2011 // Равноправка. Феминизм и феминистки в России. URL: http://ravnopravka.ru/?p=362.}

И несколькими страницами ниже она предлагает женщинам свое горькое, но действенное «лекарство от ничтожности»:

«Если всем своим сознанием женщина настроена на подчинение мужчине, если с обретением супруга женщина достигает своей жизненной цели и покойна, испытывая мелочную гордость и удовлетворение, заполучив столь заурядный венец, то пусть себе влачит безмятежное существование на уровне пресмыкающегося. Но если в борьбе за высшее предназначение взгляд женщины устремлен в будущее, пусть она совершенствует свой разум, не оглядываясь на нрав того, кто дан ей судьбой в супруги. <…> Я допускаю, что надлежащее образование или, точнее выражаясь, разностороннее развитие позволит ей вести независимую жизнь. <…> Если женщины способны в действительности вести себя как разумные существа, то нельзя обращаться с ними как с рабынями или как с домашними животными, друзьями человека, низшими по разуму. Нет, надо развивать ум женщин, ограждая их здоровыми, возвышенными жизненными принципами, и пусть женщины, обретя достоинство, почувствуют себя зависимыми лишь от Господа Бога»{ Там же.}.

Мэри Уолстонкрафт умерла от родильной горячки 10 сентября 1797 г. Умерла, подарив жизнь своей второй дочери – дочери писателя и философа Уильяма Годвина, ее третьего «гражданского» и первого законного мужа, человека, к которому она в полной мере могла отнести слова, сказанные некогда в «Защите прав женщин»: «Я испытываю любовь к мужчине как к равному себе». Дитя их любви, крошечная новорожденная девочка, которую в память умирающей матери назвали Мэри, позже станет Мэри Годвин Шелли, автором «Франкенштейна» – короткой повести, открывшей для литературы совершенно новые горизонты.

Эксперименты в области любви

В 1801 г. некий полковник Хэнгер предложил для укрепления добродетели разрешить разводы, «в некоторых случаях – полигамию», а также принять «закон, требующий, чтобы каждую молодую женщину перед предполагаемой свадьбой принимал какой-нибудь достойный прелат. Она должна дать перед алтарем Божьим торжественный ответ, избран ли будущий муж ею самой, по доброй воле, и не заставили ли ее согласиться на брак угрозы и принуждение со стороны родителей. Обычно браки заключаются в изрядной спешке и стороны не успевают узнать друг друга достаточно хорошо»{ Здесь и далее цит. по: Эптон Н. Любовь и англичане. Челябинск: Урал Л.Т.Д., 2001.}.

Это, конечно, уже эпатаж в духе «Утопии» канцлера Мора, где жениха и невесту раздевают донага и показывают друг другу, чтобы каждый из них знал доподлинно, с кем вступает в брак, и все же проект полковника Хэнгера – свидетельство того, что идея союза, основанного на взаимной симпатии, уже нашла приют в сердцах здравомыслящих англичан.

Другим следствием того же процесса стала мода на браки «уводом», а точнее – совместные побеги в Шотландию, где влюбленные могли обвенчаться быстро, тайно и без лишних формальностей. Разумеется, побег и тайный брак англичанам были не в новинку, но в конце XVIII в. «уводы» превратились в своеобразный вид спорта; зрители даже заключали пари, удастся ли очередной юной чете добраться до Гретны-Грин – ближайшей деревушки на границе с Шотландией, где можно обвенчаться без помех, или разгневанные родители успеют поймать и вернуть свою легкомысленную дочь. Другим приютом для влюбленных душ был остров Гернси – тех, кто желал попасть туда в Саутгемптоне, всегда ждало на причале небольшое судно, однако сильные шторма делали такое путешествие по-настоящему опасным. Напротив, поездка в Гретна-Грин была сродни увеселительной прогулке, и некоторые пары именно так ее и воспринимали. Уже знакомая нам Мэри Марта Шервуд рассказывает в своем дневнике о даме и кавалере, которые играли в одной пьесе роли сбежавших в Гретна-Грин любовников. В перерыве между репетициями мужчина неожиданно предложил: «А что если нам действительно туда съездить?». Так они и сделали, однако ничего путного не вышло – новоиспеченные супруги прожили долгую жизнь вместе, но никогда особенно не любили друг друга.

Английские романтики быстро внесли свежую струю в понимание супружеской любви – они обнаружили, что романтическая любовь в браке быстро проходит. Байрон (устами Дон Жуана) сравнивал любовь с вином, а супружество – с уксусом, и заключал: «Не ладят меж собой любовь и брак!» А Перси Шелли (зять Мэри Уолстонкрафт) писал уже от своего имени: «Любовь свободна! Обещание вечно любить одну и ту же женщину не менее абсурдно, чем обет всегда оставаться приверженцем одной и той же веры: такая клятва в обоих случаях исключает для нас всякую возможность познания». При этом он совершает классическую мужскую ошибку – рассматривает женщину как предмет, пусть даже предмет сакральный, объект поклонения.

Идол действительно остается неизменным, но женщина, будучи, по определению Марианны Бауер, «умным мыслящим существом», способна не только сама развиваться, познавая мир, но и побуждать к развитию и познанию своего спутника жизни. Возможно, Марианна Бауер смогла бы многому научить Шелли, если бы они встретились и если бы он был готов учиться.

Глава 20. Три сестры

ту историю хочется начать как сказку: «Жили-были три сестры. Жили они в маленьком домике, затерянном среди пустошей и болот. Долгими осенними вечерами, когда за окнами завывал ветер и хлестал дождь, сестры различали в вое голоса трех страшных чудовищ, которые всегда бродили неподалеку от их домика, – Бедности, Болезни и Одиночества. И тогда они разводили пожарче огонь в очаге, закутывались в шали и отправлялись в волшебное королевство Гондал».

Дети священника

Но на самом деле начать нужно так: «В 1812 г. Патрик Бронте, ирландец, младший священник, происходивший из бедной фермерской семьи, и Мария Брэнуэлл, дочь скромного торговца из Корнуэлла, вступили в законный брак. Восемь лет спустя Патрик получил собственный приход в деревне Хоуорт, расположенной в Йоркшире, и семья, в которой к тому времени уже было шестеро детей: пять девочек и мальчик – перебралась в маленький пасторский домик, стоящий рядом с кладбищем».

Мария Брэнуэлл, недавно родившая своего шестого ребенка, недолго прожила на новом месте. Она умерла в сентябре 1821 г., повторяя: «Господи! Бедные мои дети!» Опеку над детьми и заботу о доме взяла на себя ее сестра. Под ее руководством девочки учились чтению, музыке, рукоделию. Когда в 1824 г. шестилетняя Эмили поступала в школу для дочерей духовенства в Коуэн-Бридж, в документах записали: «Читает очень недурно, умеет немного шить».

Пансион в Коуэн-Бридж сыграл роковую роль в истории семьи Бронте. Туда отправили четырех сестер – Марию, Элизабет, Шарлотту и Эмили, а домой вернулись только двое. Мария и Элизабет умерли от туберкулеза. Много лет спустя Шарлотта опишет нравы, царившие в пансионе, на страницах романа «Джейн Эйр». А пока она вместе с Эмили возвращается домой к брату Брэнуэллу и младшей сестре Энн.

Великие и тайные пьесы

В 1829 г. тринадцатилетняя Шарлотта делает такую запись в своем дневнике:

«Наши пьесы были созданы: “Молодые люди” – июнь 1826 г., “Наши сотоварищи” – июль 1827, “Островитяне” – декабрь 1827. Вот наши три великие пьесы, которые не держатся в тайне. Лучшие пьесы Эмили и мои были созданы 1 декабря 1827. Остальные в марте 1828-го. Лучшие пьесы – значит, тайные пьесы, они очень хорошие. Все наши пьесы очень странные»{ Здесь и далее цит. по: Спарк М. Эмили Бронте // Эти загадочные англичанки: Антология. М.: Рудомино, Текст, 2002.}.

Откуда появились эти «тайные» и «великие» пьесы? Из детской игры. И юная хронистка так рассказывает об этом: «“Пьеса молодых людей” возникла из деревянных солдатиков Брэнуэлла, “Наши сотоварищи” – из басен Эзопа, а “Островитяне” – из нескольких событий, которые произошли на самом деле. Я опишу происхождение наших пьес более ясно, если сумею. Сначала “Молодые люди”. В Лидсе папа купил Брэнуэллу деревянных солдатиков. Когда папа вернулся домой, была ночь и мы уже спали. И вот утром Брэнуэлл пришел к нам с ящиком солдатиков. Мы с Эмили спрыгнули с кровати, я схватила одного и воскликнула: “Это герцог Веллингтон! Он будет герцог!” Когда я сказала это, Эмили также взяла солдатика и сказала, пусть он будет ее; и Энн, когда спустилась, тоже сказала, что один пусть будет ее. Мой был самый красивенький, самый высокий, самый хороший. А солдатик Эмили был очень серьезный, и мы назвали его Серьеза. А у Энн он был какой-то маленький, как она сама, и мы дали ему имя Пажик. Брэнуэлл выбрал своего и назвал его Боунапарте. <…>

Пьеса “Островитяне” сложилась в декабре 1827 г. следующим образом. Однажды вечером в те дни, когда ледяная крупа и бурные туманы ноября сменяются метелями, мы все сидели вокруг теплого огня, пылавшего в кухонном очаге, как раз после завершения ссоры с Табби касательно желательности зажигания свечки, из каковой она вышла победительницей, так и не достав свечу. Наступила долгая пауза, которую в конце концов нарушил Брэнуэлл, лениво протянув: “Не знаю, чем заняться”. Эмили и Энн тут же повторили его слова.

Табби. Так шли бы вы спать.

Брэнуэлл. Что угодно, только не это.

Шарлотта. Табби, почему ты сегодня такая надутая? Ах! Что, если у нас у всех будет по своему острову?

Брэнуэлл. Тогда я выбираю остров Мэн.

Шарлотта. А я – остров Уайт.

Эмили. Мне подходит остров Арран.

Энн. А моим будет Гернси.

Тогда мы выбрали главных людей для наших островов. Брэнуэлл выбрал Джона Булля, Астли Купера и Ли Ханта; Эмили – Вальтера Скотта, мистера Локхарта, Джонни Локхарта; Энн – Майкла Сэдлера, лорда Бентинка, сэра Генри Холфорда. Я выбрала герцога Веллингтона и двух сыновей…»

Но скоро воображению детей становится тесно на маленьких островках, окружающих Британию, и вот уже на свет появляются целые островные государства, затерянные в океанских просторах. На обложке учебника географии Энн записывает названия этих новых островов и стран:

«Гаалдин, большой остров, недавно открытый в Южном Тихом океане.

Александрия, королевство на Гаалдине.

Алмедор, королевство на Гаалдине.

Элсраден, королевство на Гаалдине.

Ула, королевство на Гаалдине, управляемое четырьмя государями.

Зелона, королевство на Гаалдине.

Зедора, большая провинция на Гаалдине, управляемая вице-королем.

Гондал, большой остров в Северном Тихом океане.

Регина, столица Гондала».

Шарлотта пишет «историю Ангрии» в виде крошечных книжек, соответствующих по размерам деревянным солдатикам Брэнуэлла. Большинство этих игрушечных книг сохранилось до наших дней, но прочитать их можно только с помощью лупы.

Хроники Гондала, Гаалдина и королевства Ангрии занимают более ста плотно исписанных детской рукой тетрадей. В придуманных королевствах кипят страсти, только что отгремевшие в реальных странах – Франции и Англии. В Стеклянном городе идут пышные великосветские приемы, мятежники свергают тиранов, заговорщики прячутся в горных пещерах, а заточенные в темницу несчастные женщины оплакивают своих мужей и возлюбленных. Их голоса звучат и в стихах, которые писали Энн и Эмили.

От имени одной из своих героинь – Марии Сабии – Энн говорит:

Я в склепе. Жизни свет угас.

Месть, злоба, гнев – нет больше вас.

И нет любви, надежды нет,

Не для меня и мир сует.

…

Нет упований, все черно,

И мысли в тягость мне давно.

Зову я сон целебный: пусть

На краткий час забуду грусть.

…

О да, свободна я во сне.

Но чаще горе снится мне,

Кровь и вина и смерти зов,

Друзья под пыткой, смех врагов.

…

Но все-таки не так давно

Увидеть было мне дано,

Как черная исчезла тень.

Вернулось все. Чудесный день.

Сияет солнце в синеве.

Гуляет ветер по траве.

И вдруг ребенка вижу я.

С улыбкой смотрит на меня.

Мой сын! Не в силах слез сдержать

Спешу к груди его прижать.

Меня целует мальчик мой.

О, счастье! Он опять со мной.

Тут милый голос зазвучал,

Меня по имени назвал.

Передо мной – его отец!

Всем горестям настал конец.

С улыбкой что-то он сказал.

Какой восторг меня объял!

Но странно онемел язык,

Лишь вырвался невнятный крик.

Да будет проклят этот стон,

Прервавший вмиг небесный сон.

Кругом в отчаянье гляжу,

Но их нигде не нахожу.

Исчезли сын с отцом опять,

Одной мне жить и умирать!{ Бронте Э. Сочинения. М.: АСТ. С. 561–562.}

Повседневные заботы

После этих строк кажется, что в домике пастора царили уныние и тоска. На самом деле ничуть не бывало! Вот какой увидела кухню хоуортского дома Шарлотта в 1829 г.:

«Я пишу это, сидя на кухне в доме священника в Хоуорте; Табби, служанка, моет посуду после завтрака, а Энн, моя младшая сестра (старшей была Мэри), влезла коленями на стул и рассматривает лепешки, которые испекла для нас Табби. Эмили в гостиной подметает ковер. Папа и Брэнуэлл отправились в Кейли. Тетушка наверху в своей комнате, а я сижу за столом и пишу это на кухне. Кейли – маленький городок в четырех милях отсюда. Папа и Брэнуэлл отправились за газетой “Лидс интеллидженсер”, превосходной газетой тори, редактирует ее мистер Вуд, а издатель – мистер Хеннеман. Мы выписываем две и читаем три газеты в неделю. Мы выписываем “Лидс интеллидженсер” – тори и “Лидс меркюри” – вигов, которую редактируют мистер Бейнс и его брат, зять и два его сына – Эдвард и Толбот. А читаем мы “Джона Буля”, тоже тори, но очень крайняя газета, очень воинственная. Нам ее одалживает мистер Драйвер, а также “Блэквудс мэгэзин”, самый отличный журнал, какой только есть…»{ Здесь и далее цит. по: Спарк М. Эмили Бронте // Бронте Э. Грозовой перевал: Роман; Стихотворения. М.: Художественная литература, 1990.}

Мы видим, что дети не были отрезаны от мира или погружены в свою страну грез – они с не меньшим интересом следили за перипетиями английской политики. Недаром же Бонапарт и герцог Веллингтон издавна были участниками их игр.

А вот «отчет о происходящем», написанный Эмили в ноябре 1834 года{ Орфография и пунктуация оригинала сохранены.}:

«Я покормила Радугу, Алмаза, Снежинку, Джаспера-Фазана{ Четыре клички ручного фазана, живущего в доме Бронте.} (так называемого).

Нынче утром Брэнуэлл ходил к мистеру Драйверу и вернулся с известием, что сэра Роберта Пиля пригласят быть кандидатом от Лидса. Мы с Энн чистили яблоки для Шарлотты, для пудинга и для тетиного. <…> Шарлотта сказала она чудесно готовит пудинги и <…> ум у нее быстрый, но ограниченный. Табби сказала вот сейчас Ну-ка Энн чистьтошку (то есть почисть картошку). Тетя вот сейчас вошла в кухню и сказала где твои ноги Энн а Энн ответила На полу тетя. Папа открыл дверь гостиной и дал Брэнуэллу письмо говоря Брэнуэлл прочти-ка и дай прочесть тете и Шарлотте. Гондалцы исследуют внутренние области Гаалдина. Салли Мосли стирает в чулане за кухней.

Первый час мы с Энн не привели себя в порядок не постелили постелей и не сделали уроки мы хотим пойти играть на воздухе. На обед будет Вареная Говядина, Репа, картофель и яблочный пудинг. На кухне совсем не прибрано. Мы с Энн не сыграли гаммы как нам было задано Табби сказала когда я приложила ей к лицу перо Ты бьешь баклуши нет чтобы чистьтошку. Я ответила ах ох ах ох ах ох сию минуту. Тут я встала, взяла нож и начала чистить картошку Папа идет погулять должен прийти мистер Сандерленд.

Мы с Энн сказали интересно какими мы будем и чем станем и где будем если все пойдет хорошо, в 1874 году – в этом году мне будет 57. Энн будет 55, Брэнуэллу будет 58, а Шарлотте 59. Надеемся, мы все будем тогда здоровы и счастливы. Мы кончаем наше сочинение.

Эмили и Энн»

Меж тем, девочкам предстоит покинуть зачарованный мир Гондала и уютный мирок Йоркшира, чтобы узнать жизнь как она есть. Они бедны и должны научиться зарабатывать себе на хлеб. А для девушек их круга есть лишь одна достойная профессия – учительницы или гувернантки. И Шарлотта снова поступает в пансион Роу-Хед, чтобы приобрести необходимые знания и начать учительскую карьеру.

Путь гувернантки

На этот раз Шарлотте повезло. Руководительница пансиона мисс Вулер оказалась милой, ответственной и заботливой женщиной, под ее крылом ученицам жилось сытно и вольготно. Позже мисс Вулер станет прототипом мисс Темпль – доброй покровительницы главной героини романа «Джейн Эйр».

Летом 1835 г. Шарлотта и Эмили Бронте нанимаются учительницами в школу Роу-Хед. Эмили не ужилась на новом месте и вскоре вернулась в Хоуворт, а Шарлотта подружилась и с мисс Вулер, и со многими другими пансионерками. Однако не все ее устраивало – оклад был слишком мал, обязанности многочисленны и утомительны, а главное, как сама Шарлотта призналась в письме к подруге, ей не давали покоя «неотступные грезы, воображение, которое порой меня испепеляет и заставляет видеть в обществе себе подобных жалкую докуку».

Энн вскоре приехала в Роу-Хед, чтобы помогать Шарлотте; Эмили нашла работу в Галифаксе, в классе, где обучались сорок девочек. «Каторжный труд с шести утра до одиннадцати вечера с одним тридцатиминутным перерывом за день, – пишет Шарлотта, встревоженная полученными от сестры известиями. – Настоящее рабство. Боюсь, ей этого не выдержать».

И в самом деле, примерно через полгода Эмили возвращается в Хоуорт. Шарлотте и Энн также приходится покинуть Роу-Хед – пансион переехал в другое здание, расположенное во влажной лощине, Энн тут же подхватила простуду, и Шарлотта, опасаясь туберкулеза, забрала сестру из пансиона. Они обе начинают работать гувернантками в частных домах. Это был нелегкий хлеб. Жалование гувернантки в ту эпоху составляло обычно от 15 до 100 фунтов в год (последнее предложение распространялось лишь на очень образованных дам в богатых семьях). Для сравнения: кухарка получала 15–16, горничная – 11–13 фунтов в год. Недаром Шарлотта в шутку говорила, что если ей не удастся найти место гувернантки, она будет довольствоваться работой горничной. В обязанности гувернантки входило обучение и воспитание детей, которых в одной семье могло быть и трое, и четверо, и пятеро. Шарлотта и Энн не были учительницами высокого уровня – они не знали иностранных языков, не могли научить музыке, поэтому им приходилось иметь дело с совсем маленькими детьми, и основная работа заключалась в ежеминутном контроле за тем, как бы маленькие воспитанники чего-нибудь не натворили. В одном из своих писем Шарлотта рассказывает такой эпизод: она присматривала за двумя мальчиками. Младшему – ему было около четырех лет ― по понятным причинам строжайше запрещалось приближаться к конюшне. Однако старший, девятилетний, заманил младшего брата в запретное место. Когда Шарлотта кинулась на выручку малышу, старший мальчишка стал кидать в нее камни, и один из камней сильно поранил ей висок. Однако когда за ужином хозяйка поинтересовалась, что у нее с лицом, Шарлотта сказала только: «Я ушиблась, сударыня», – и тем самым заслужила уважение своего строптивого воспитанника. Постепенно они сдружились. Однажды за обедом девятилетний сорванец взял Шарлотту за руку и воскликнул: «Я люблю мисс Бронте!» На что последовал насмешливый вопрос матери: «Как, ты любишь гувернантку?»

Действительно, положение гувернантки в доме казалось в высшей степени двусмысленным. Будучи образованной женщиной, она не считалась прислугой, но, разумеется, хозяевам и в голову не приходило обращаться с ней как с ровней. Энн Бронте в своем первом романе «Агнесс Грей», описывающем судьбу гувернантки, рассказывает о повседневных мелких унижениях, которым подвергались девушки. Когда вся семья отправляется в церковь, гувернантке достается худшее место в экипаже, и она приезжает на службу совершенно измученная тряской. После службы священник галантно подсаживает в экипаж хозяйку и ее дочерей, но самым бесцеремонным образом захлопывает дверь перед гувернанткой. В романе «Джейн Эйр» главная героиня приводит свою воспитанницу в бальную залу и не может ни уйти, ни принять участия в общем веселье. Она сидит у стены на стуле, а гости смотрят на нее как на пустое место. Не входя в круг «хозяев», гувернантка часто не могла подружиться и со слугами: они считали ее выскочкой и лентяйкой, не желающей выполнять тяжелую работу.

«Теперь я яснее вижу, что гувернантка в частном доме – ничто, – пишет Шарлотта Бронте своей сестре Эмили. – Живым человеком ее не считают, лишь бы она выполняла свои скучные и утомительные обязанности».

А что же брат Брэнуэлл, на которого в семье возлагались большие надежды? Он несколько раз безуспешно посылал свои очерки в «Блэквудс мэгэзин» – «самый отличный журнал, какой только есть», пытался стать художником, но также не преуспел и в этом деле, нашел место частного учителя, но был изгнан, так как завел роман с женой своего нанимателя. В конце концов, он стал все чаще искать утешения на дне бутылки. Сестрам нужно было заботиться и о дряхлеющем отце, и о спивающемся брате, и о старой служанке Табби, которая повредила ногу и нуждалась в постоянном уходе. А они мало чем могли поддержать домашних, живя в чужих семьях и зарабатывая гроши.

Не удивительно, что вскоре сестры задумали новый план, который должен был помочь семье выбраться из бедности.

Частное предпринимательство

В 1841 г. Эмили пишет следующий документ:

«БУМАГА, подлежащая вскрытию, когда Энн исполнится

25 лет или в мой следующий день рождения,

если все будет хорошо.

Эмили Джейн Бронте.

30 июля 1841 года

Сейчас вечер пятницы, почти 9 часов – сильный дождь и ветер. Я сижу в столовой и пишу этот документ, кончив наводить порядок в ящиках нашего письменного стола. Папа в гостиной, тетя наверху, в своей комнате. Перед этим она читала папе “Блэквудс мэгэзин”. Виктория и Аделаида водворены в сарай. Страж на кухне, Герой у себя в клетке. Мы все в полном здравии, как, уповаю, и Шарлотта, и Брэнуэлл, и Энн, из которых первая находится в резиденции Джона Уайта, эсквайра, Аппервуд-Хаус, Родон, второй – в Ладденден-Футе, а третья, думается мне, – в Скарборо и, может быть, пишет бумагу, подобную этой.

В настоящее время задуман план, чтобы мы устроили собственную школу; пока еще ничего не решено, но я горячо надеюсь, что он не будет оставлен, и сбудется, и оправдает наши самые смелые чаяния. В этот день, четыре года спустя, будем ли мы все так же влачить наше нынешнее существование или устроимся, как мечтали? Время покажет.

Думаю, что в день, назначенный для вскрытия этой бумаги, мы, то есть Шарлотта, Энн и я, будем, радостные и довольные, сидеть в нашей собственной гостиной в прекрасном, процветающем пансионе для молодых девиц, только что собравшись там в Богородицын день. Все наши долги будут уплачены, и у нас будет много наличных денег. Папа, тетя и Брэнуэлл либо только что уехали, погостив у нас, либо должны скоро приехать погостить. Будет прекрасный теплый летний вечер, совсем не похожий на этот унылый вид, и мы с Энн, быть может, ускользнем в сад на несколько минут, чтобы прочитать наши бумаги. Надеюсь, все будет так или лучше.

Гондаленд находится в угрожающем состоянии, но открытого разрыва пока не произошло. Все принцы и принцессы королевской крови пребывают во Дворце просвещения. У меня на руках много книг, но с сожалением должна сказать, что ни одна заметно не продвинулась. Однако я только что составила новое расписание! И должна свершать великие дела. А теперь я кончаю и посылаю издали призыв мужаться: ребята, мужайтесь! – изгнанной и замученной Энн желая, чтобы она сейчас была здесь».

Однако для того, чтобы открыть пансион, не мешало усовершенствовать свои знания в иностранных языках. И Шарлотта вместе с Эмили отправляются на полгода в Брюссель, чтобы изучать французский и немецкий языки и музыку. Позже брюссельские впечатления лягут в основу романов Шарлотты Бронте «Учитель» и «Городок». В пансионе Эмили достигает больших успехов в музыке и у нее самой появляются маленькие ученицы. Шарлотта вскоре начинает преподавать английский язык и… влюбляется в руководителя пансиона мсье Эгера – человека одаренного, умного, обаятельного, но одновременно вспыльчивого и самоуверенного. Эта любовь не имела никаких шансов: Эгер был женат и вовсе не склонен ставить под угрозу свою налаженную жизнь. Однако, по всей видимости, именно ему мы обязаны появлением на свет двух самых очаровательных героев Шарлотты Бронте – Поля Эманюэля из «Городка» и мистера Ротчестера из «Джейн Эйр». Не закончив своего обучения, сестры вернулись в Хоуворт, вскоре туда же приехала и Энн, оставившая работу гувернантки. Пришло время вскрывать письма, написанные четыре года назад. В тот же день Эмили составляет новую записку:

«Хоуорт, вторник, 30 июля 1845 г.

День моего рождения – дождливый, ветреный, прохладный. Сегодня мне исполнилось двадцать семь лет. Утром мы с Энн вскрыли бумаги, которые написали четыре года назад, когда мне исполнилось двадцать три года. Эту бумагу мы намерены вскрыть, если все будет хорошо, через три года – в 1848-м. Со времени прошлой бумаги 1841 года произошло следующее. План открыть школу был оставлен, и вместо того мы с Шарлоттой 8 февраля 1842 года уехали в Брюссель.

Брэнуэлл оставил свое место в Ладденден-Футе. Ш. и я вернулись из Брюсселя 8 ноября 1842 года из-за смерти тети.

Брэнуэлл уехал гувернером в Торп-Грин, где Энн продолжала учить детей, в январе 1843 года.

В том же месяце Шарлотта вернулась в Брюссель и, пробыв там год, возвратилась в день нового, 1844 года.

Энн отказалась от места в Торп-Грине в июне 1845 года.

Мы с Энн отправились в наше первое длительное путешествие вдвоем 30 июня, в понедельник, переночевали в Йорке, вечером во вторник вернулись в Кейли, переночевали там и вернулись домой пешком в среду утром. Хотя погода была не очень хорошая, мы получили большое удовольствие, если не считать нескольких часов в Брэдфорде. И все эти дни мы были Рональдом Маколгином, Генри Ангора, Джульеттой Ангустина, Розабеллой Эсмолдан, Эллой и Джулианом Эгремон, Катарин Нанаррой и Корделией Фицафолд, бежавшими из Дворцов просвещения, чтобы присоединиться к роялистам, которых сейчас беспощадно теснят победоносные республиканцы. Гондалцы по-прежнему в полном расцвете. Я пишу труд о Первой войне. Энн занята статьями о ней и книгой Генри Софоны. Мы намерены твердо держаться этой компании, пока она нас радует, в чем, счастлива сказать, сейчас ей отказать нельзя. Следует упомянуть, что прошлым летом мысль о школе обрела прежнюю силу. Мы напечатали проспекты, отправили письма всем знакомым, излагая наши планы, сделали все, что могли, но ничего не получилось. Я теперь никакой школы не хочу, да и остальные к ней поостыли. Денег для наших нужд у нас сейчас достаточно, и есть надежда, что их будет больше. Мы все более или менее здоровы, только у папы побаливают глаза, и еще за исключением Б{ Брэнуэлла.}., но, надеюсь, ему станет лучше, и он сам станет лучше. Сама я вполне довольна: не сижу без дела, как раньше, хотя так же полна сил и научилась извлекать из настоящего все, что возможно, не томясь по будущему и не досадуя, если не могу делать того, чего желала бы. Редко, если не сказать – никогда, страдаю от безделья и желаю только, чтобы все были столь же довольны и чужды отчаянию, как я, и тогда бы мы обитали в очень сносном мире».

Может быть, и к лучшему, что затея с пансионом провалилась. Элизабет Гаскелл, хорошо знавшая Шарлотту и высоко ценившая ее творчество, напишет в своей книге «Жизнь Шарлотты Бронте»: «Дело в том, что ни у Шарлотты, ни у ее сестер не было врожденной любви к детям. Душа ребенка оставалась для них тайной за семью печатями. В первые годы жизни они почти не видели детей моложе своего возраста. Мне представляется, что, наделенные способностью учиться, они не получили в дар благой способности учить. А это разные способности, и нужно обладать и чуткостью и тактом, чтоб инстинктивно угадать, что непосильно детскому уму и в то же время, в силу своей расплывчатости и бесформенности, не может быть осознано и названо по имени тем, кто недостаточно еще владеет даром слова. Преподавание малым детям отнюдь не было для сестер Бронте ”сплошным удовольствием“. Им легче было найти общий язык с девочками постарше, стоявшими на пороге взрослости, особенно с теми, кто тянулся к знаниям. Но полученного дочерями сельского священника образования не хватало, чтобы руководить осведомленными ученицами»{ Здесь и далее цит. по: Гаскелл Э. Шарлотта Бронте // Эти загадочные англичанки. М.: Рудомино, Текст, 2002.}.

Будь сестры жительницами Лондона, им была бы доступна литературная работа: сотрудничество в журналах, переводы, участие в составлении словарей и энциклопедий. Тогда, возможно, они раньше осознали бы свое призвание, и их жизненный путь не был бы усыпан такими терниями. Ведь ни Шарлотта, ни ее сестры не были прирожденными педагогами. Они были писательницами, но сами еще не подозревали об этом.

История одной переписки

И снова Шарлотта – общепризнанный лидер в семье ― первой решилась испытать свои силы и найти хотя бы одного постороннего читателя. 29 октября 1836 г. она отправляет письмо поэту Роберту Саути и просит высказать мнение о ее стихах. Ответ приходит пять месяцев спустя.

Саути пишет:

«Вы несомненно и в немалой степени одарены “способностью к стихосложению”, как говорит Вордсворт. Я называю ее так отнюдь не с целью умалить эту способность, но в наше время ею обладают многие. Ежегодно публикуются бесчисленные поэтические сборники, не возбуждающие интереса публики, тогда как каждый такой том, явись он полстолетия тому назад, заслужил бы славу сочинителю. И всякий, кто мечтает о признании на этом поприще, должен быть, следственно, готов к разочарованиям.

Однако вовсе не из видов на известность – ежели Вы дорожите собственным благополучием – Вам нужно развивать свой поэтический талант. Хоть я избрал своей профессией литературу и, посвятив ей жизнь, ни разу не жалел о совершенном выборе, я почитаю своим долгом остеречь любого юношу, который просит у меня совета или поощрения, против такого пагубного шага. Вы можете мне возразить, что женщинам не нужно этих упреждений, ибо им не грозит опасность. В известном смысле это справедливо, однако и для них тут есть опасность, и мне со всей серьезностью и всем доброжелательством хотелось бы о ней предупредить Вас. Позволяя себе постоянно витать в эмпиреях, Вы, надо думать, развиваете в себе душевную неудовлетворенность, и точно так же, как Вам кажутся пустыми и бесцельными вседневные людские нужды, в такой же мере Вы утратите способность им служить, не став пригодной ни к чему иному. Женщины не созданы для литературы и не должны ей посвящать себя. Чем больше они заняты своими неотложными обязанностями, тем меньше времени они находят для литературы, пусть даже и в качестве приятного занятия и средства к самовоспитанию. К этим обязанностям Вы не имеете пока призвания, но, обретя его, все меньше будете мечтать о славе. Вам не придется напрягать свою фантазию, чтоб испытать волнение, для коих превратности судьбы и жизненные огорчения – а Вы и не бежите их, и так тому и быть – дадут Вам более, чем нужно, поводов.

Не думайте, что я хочу принизить дар, которым Вы наделены, или стремлюсь отбить у Вас охоту к стихотворству. Я только призываю Вас задуматься и обратить его себе на пользу, чтоб он всегда был Вам ко благу. Пишите лишь ради самой поэзии, не поддаваясь духу состязания, не думая о славе; чем меньше Вы будете к ней стремиться, тем больше будете ее достойны и тем верней ее в конце концов стяжаете. И то, что Вы тогда напишете, будет целительно для сердца и души и станет самым верным средством, после одной только религии, для умиротворения и просветления ума. Вы сможете вложить в нее свои наиболее возвышенные мысли и самые осмысленные чувства, чем укрепите и дисциплинируете их».

В общем, ничего страшного в этом письме нет. Оно как две капли воды похоже на многочисленные письма и монологи, которыми испокон века маститые писатели охолаживают амбициозных новичков. Правда, забавна сентенция Саути о том, что «женщины не созданы для литературы», потому что она мешает исполнению их повседневных обязанностей. Здесь я не могу не согласиться с автором письма: литература несомненно мешает, причем не одним женщинам, но и мужчинам. Помешала же она Пушкину стать добросовестным чиновником или землевладельцем, а Лермонтову – сделать военную карьеру и послужить отечеству. Ирония судьбы в том, что у Шарлотты просто не было времени (о чем, конечно, ни она, ни Саути не знали), да и шансов стать счастливой женой и матерью – сестры Бронте с их вечной бедностью и пьяницей-братом отнюдь не казались завидными невестами.

Конечно, нельзя забывать, что речь идет пока только о стихах, а стихи сестер Бронте никто и никогда не причислял к вершинам английской литературы. Возможно, ляг на стол Саути первая глава «Джейн Эйр», он ответил бы своей корреспондентке совсем по-другому, просто из любопытства, желая узнать, что случилось дальше с маленькой девочкой Джейн, страдающей «душевной неудовлетворенностью» и беспрестанно «напрягающей фантазию».

Беда в том, что Саути, вольно или невольно, нашел самое уязвимое место в душе Шарлотты и именно туда направил свой удар. Повторю еще раз, живи сестры в Лондоне, вращайся в литературных кругах, создание стихов или романов не казалось бы им блажью или капризом, которым предаются только среди своих, сидя перед камином, чтобы скоротать вечер, и которые нужно скрывать от старших. И сейчас Шарлотта почувствовала себя как девочка, которую сурово отчитали за легкомыслие и пренебрежение своими обязанностями. И она пишет Саути:

«Прочтя Ваше письмо впервые, я испытала только стыд и сожаление из-за того, что мне достало дерзости обеспокоить Вас своими неумелыми писаниями. При мысли о бесчисленных страницах, исписанных мной тем, что лишь недавно доставляло мне такую радость, а ныне лишь одно смущение, я ощутила, как мучительно пылают мои щеки. По кратком размышлении я перечла письмо еще раз, и мне все стало ясно и понятно. Вы мне не запрещаете писать, не говорите, что в моих стихах нет никаких достоинств, и лишь хотите остеречь меня, чтоб ради вымышленных радостей – в погоне за известностью, в себялюбивом состязательном задоре – я безрассудно не пренебрегла своими неотложными обязанностями. Вы мне великодушно разрешаете писать стихи, но из любви к самим стихам и при условии, что я не буду уклоняться от того, что мне положено исполнить, ради единственного, утонченного, всепоглощающего наслаждения. Боюсь, сэр, что я Вам показалась очень недалекой. Я понимаю, что мое письмо было сплошной бессмыслицей с начала до конца, но я нимало не похожа на праздную, мечтательную барышню, образ которой встает из его строк. Я старшая дочь священника, чьи средства ограниченны, хотя достаточны для жизни. Отец истратил на мое образование, сколько он мог себе позволить, не обездолив остальных своих детей, и потому по окончании школы я рассудила, что должна стать гувернанткой. В качестве каковой я превосходно знаю, чем занять и мысли, и внимание, и руки, и у меня нет ни минуты для возведения воздушных замков. Не скрою, что по вечерам я в самом деле размышляю, но я не докучаю никому рассказами о том, что посещает мою голову. Я очень тщательно слежу за тем, чтоб не казаться ни рассеянной, ни странной, иначе окружающие могут заподозрить, в чем состоят мои занятия. Следуя наставлениям моего отца, который направлял меня с самого детства в том же разумном, дружелюбном духе, каким проникнуто Ваше письмо, я прилагала все усилия к тому, чтобы не только прилежно выполнять все, что вменяют женщинам в обязанность, но живо интересоваться тем, что делаю. Я не могу сказать, что совершенно преуспела в своем намерении, – порой, когда я шью или даю урок, я бы охотно променяла это дело на книгу и перо в руке, но я стараюсь не давать себе поблажки, и похвала отца вполне вознаграждает меня за лишения. Позвольте мне еще раз от души поблагодарить Вас. Надеюсь, что я больше никогда не возмечтаю видеть свое имя на обложке книги, а если это все-таки случится, достанет одного лишь взгляда на письмо от Саути, чтобы пресечь это желание. С меня довольно той великой чести, что я к нему писала и удостоилась ответа…»

В ответном письме Саути был так любезен, что пригласил Шарлотту навестить его в Озерном крае. Но увы! В семье Бронте было слишком мало денег, чтобы даже мечтать о подобной поездке.

На личном фронте без перемен

Сестрам Бронте было не суждено найти счастье в браке. Энн влюбилась в молодого, веселого и обаятельного младшего священника Уильяма Уэйтмена, но он умер спустя два года после их встречи, да и сама Энн недолго прожила на свете. Эмили, кажется, вообще не испытывала симпатии ни к одному мужчине.

В 1839 г. Шарлотта Бронте получила и отвергла предложение руки и сердца от друга и коллеги ее отца – священника, который, возможно, впоследствии стал прототипом Сент-Джона из «Джейн Эйр». Объясняя свой отказ подруге, она пишет: «Я ощущаю к нему дружеское расположение, ибо он приветливый, благожелательный человек, но не питаю, да и не могу питать той пламенной привязанности, которая рождала бы желание пойти на смерть ради него, но если я когда-нибудь и выйду замуж, то буду чувствовать не меньшее восхищение своим супругом. Можно поставить десять против одного, что жизнь не предоставит мне другого такого случая, но – n'importe (неважно – фр). К тому же он так мало меня знает, что вряд ли сознает, кому он пишет. Какое там! Он бы, наверное, испугался, увидев будничные проявления моей натуры, и, вне сомнения, решил бы, что это романтическая, дикая восторженность. Я не могла бы целый день сидеть с серьезной миной перед мужем. Мне захотелось бы смеяться, и дразнить его и говорить все, что мне в голову придет, без предварительных обдумываний. Но если бы он был умен и ощущал ко мне любовь, малейшее его желание значило бы для меня больше, чем целый мир».

Позже Джейн Эйр, объясняя искалеченному мистеру Ротчестеру, почему она предпочла его красивому, образованному и, вне всяких сомнений, гораздо более уравновешенному и морально устойчивому Сент-Джону, скажет: «Он человек возвышенной души, но он суров, а со мной холоден, как айсберг. Он не похож на вас, сэр, я не чувствую себя счастливой в его присутствии. У него нет ко мне снисходительности, ни нежности. Его не привлекает моя молодость, он ценит во мне лишь мои полезные моральные качества»{ Бронте Ш. Джейн Эйр. Л.: Лениздат, 1955. С. 496.}.

В том-то и дело, что сколько бы ни убеждал Шарлотту Роберт Саути (и вероятно, не он один), что ей следует остудить голову, обуздать воображение и выгнать фантазии поганой метлой, сколько бы она ни уговаривала сама себя забыть об амбициях, о мечтах увидеть свое имя на обложке книги и предаться «утонченному всепоглощающему наслаждению» исполнения повседневных обязанностей, в глубине души она всегда предпочитала своенравного выдумщика Ротчестера спокойному и положительному во всех отношениях Сент-Джону. Возможно, именно поэтому она решилась еще на одну попытку.

Путь писателя

В 1846 г. Шарлотта Бронте воплотила в жизнь новый план: три сестры издали за свой счет сборник стихов, взяв мужские псевдонимы: Каррер, Эллис и Эктон Белл. Было продано всего два экземпляра книги, и появилась одна рецензия, автор которой отметил поэтический талант Эмили. В целом проект потерпел фиаско, но, кажется, девушки наконец поверили, что не совершат смертельного греха, если поставят свое имя (пусть даже вымышленное) на обложке книги. И сестры Бронте решают попробовать себя в прозе. Шарлотта рассказывает о своем путешествии в Бельгию от лица мужчины – молодого выпускника Итона, оставшегося без средств к существованию и решившего попробовать себя в роли учителя английского языка на чужбине («Учитель»), Энн пишет «роман о гувернантке», также основанный на ее собственном жизненном опыте («Агнесс Грей»). И наконец, Эмили создает нечто действительно неожиданное, своеобразные английские «Сто лет одиночества» – мрачную сагу о мужчине и женщине, разрывающихся между страстной любовью друг к другу и еще более страстным себялюбием, безвозвратно губящих собственную жизнь, а также жизнь своих детей («Грозовой перевал»).

Романы Энн и Эмили были приняты издателями, но пока о печати и гонорарах не было и речи, Шарлотту (вернее, Каррера Белла) попросили попробовать свои силы еще раз. Казалось бы, самое время опустить руки и вернуться к «извечным женским обязанностям». Но не тут то было! Шарлотта взяла и сотворила чудо. Поменяла учителя на учительницу, подпустила в книгу немного «воображения, которое испепеляет», да еще капельку «романтической дикой восторженности», и на свет появилась «Джейн Эйр» – история гувернантки, у которой не было ни одного родного человека на свете, но которая, в конце концов, нашла родственную душу в лице собственного работодателя – угрюмого, насмешливого и наделенного богатой фантазией. На этот раз издатели сразу поняли, что у них в руках – потенциальный бестселлер. «Джейн Эйр» вышла летом 1847 г., за ней последовали «Агнесс Грей» и «Грозовой перевал». Новые романы сразу привлекли внимание публики. Читатели заинтригованы, издатели, желая напустить тумана, намекают, что все три романа написаны одним человеком. Шарлотта и Энн отправляются в Лондон, чтобы доказать, что они двое – вовсе не один писатель.

Вернувшись в Хоуорт, сестры снова принимаются за работу. Шарлотта пишет «Шерли» – историю девушки-аристократки, влюбленной в простого учителя. В этом романе появляется и образ «нового человека» – владельца фабрики Роберта Мура, одного из провозвестников промышленного переворота в Англии. Энн создает свой второй роман «Незнакомка из Уайлдфелл-холла», в котором делает необычную для XIX века попытку рассказать, что происходит после того, как отзвонят золотые свадебные колокола. Героиня романа многие годы борется с алкоголизмом мужа, и хоть ей и не удается его спасти, зато она спасает сына, а вместе с ним – собственное достоинство и счастье. Пишет второй роман и Эмили, но, к сожалению, не успевает закончить; черновики же были уничтожены.

1848 год, который, казалось, должен быть счастливым для семейства Бронте, на самом деле становится роковым. Умер от алкоголизма Брэнуэлл. Эмили простудилась на его похоронах, и через несколько месяцев ее тоже не стало. Еще через полгода умерла от туберкулеза и Энн.

Шарлотта остается в Хоуортском доме вдвоем с отцом. Она пишет новый роман «Городок», где снова возвращается к воспоминаниям о брюссельском путешествии и рисует образ женщины, прошедшей путь от нищей и бесправной компаньонки до хозяйки пансиона. Она готовит романы сестер к переизданию, пишет мемуары, ездит в Лондон, знакомится с Теккереем, с Элизабет Гаскелл – словом, начинает вести жизнь профессионального писателя.

Шарлотта даже вступает в литературную полемику с позитивистом Льюисом, который, ставя в пример Джейн Остин, советовал ей использовать для создания романов только личный опыт и не давать волю воображению.

Шарлотта читает романы Джейн Остин и в ответном письме Льюису замечает, что нашла там только «тщательные дагерротипные портреты обыденных лиц; заботливо распланированный сад с подстриженными газонами и изящными цветами. Но ни широкой, живой картины, ни открытого вида, ни свежего воздуха. <…> Я бы не смогла ужиться с ее элегантными леди и джентльменами в их изысканных, но тесных жилищах» (12 января 1848 г.).

Теперь она уже сознательно и решительно отстаивает свое право на воображение: «Когда воображение рисует нам яркие картины, неужели мы должны отвернуться от них и не пытаться их воспроизвести? И когда его зов мощно и настоятельно звучит в наших ушах, неужели мы не должны писать под его диктовку?» (письмо от 6 ноября 1847 г.). И право следовать «писательскому инстинкту»: «Когда авторы пишут, <…> в них как будто пробуждается какая-то посторонняя сила, которая настоятельно требует признания, устраняя всякие иные соображения, настойчиво требуя определенных слов <…> пересоздавая характеры, придавая неожиданный оборот событиям…» (письмо от 12 января 1848 г.).

Шарлотта принципиально не хочет, чтобы в ней видели автора «дамских романов».

«Я желала бы, чтобы вы не считали меня женщиной, – пишет она Льюису. – Мне бы хотелось, чтобы все рецензенты считали Керрера Белла мужчиной – они относились бы к нему справедливей. Я знаю, вы будете применять ко мне мерку того, что вы считаете приличным для моего пола, и осудите меня там, где я окажусь недостаточно изящна. <…> Будь что будет, я не могу, когда я пишу, вечно думать о себе самой и о том, в чем состоят изящество и очарование, подобающие женщине; <…> и если авторство мое может быть терпимо лишь на этих условиях, я лучше скроюсь от глаз публики и больше не буду ее беспокоить!»{ Здесь и далее цит. по: Гаскелл Э. Жизнь Шарлотты Бронте // Бронте Э. Грозовой перевал: Роман; Стихотворения. М.: Художественная литература, 1990.}

И все же в зените своей славы, «средь шумного бала», она одинока. В 1854 г. Шарлотта выходит замуж за помощника отца – священника Николса. Став замужней женщиной, она решительно ставит точку на своей литературной карьере, отныне ее призвание – быть спутницей жизни и помощницей мужа. Однако судьба распорядилась по-другому. Вскоре Шарлотта чувствует первые признаки беременности. Но с беременностью приходит и болезнь – неукротимая рвота, которая сводит ее вместе с нерожденным ребенком в могилу.

Невольно вспоминаются слова самой Шарлотты, которые она сказала Джорджу Смиту, просившему написать для романа «Городок» счастливый конец. «Дух романтики указал бы другой путь <…> но это было бы не так, как бывает в реальной жизни». Что ж, реальная жизнь и в самом деле оказалась жестока к сестрам Бронте. Но они «славно бились» и сумели сберечь для нас главное – свои разум и талант.

Глава 21. Женщина, придумавшая научную фантастику

Мэри Уолстонкрафт умерла от родильной горячки 10 сентября 1797 г. Умерла, подарив жизнь своей второй дочери. Крошечная новорожденная девочка, которую в память умирающей матери назвали Мэри, позже станет Мэри Годвин Шелли, автором «Франкенштейна» – короткой повести, которая открыла для литературы совершенно новых персонажей и новые образы.

Юность Мэри Годвин

После трагической смерти жены Годвин стал отцом не только для Мэри-младшей, но и для маленькой Франсез Имлей. Через четыре года он снова женился – на не слишком образованной, но хозяйственной миссис Клермон – вдове с двумя детьми, которая, по словам самого Годвина, была «наделена умом весьма сильным и деятельным». Вскоре в семье родился пятый ребенок.

О своем детстве Мэри Годвин вспоминает в предисловии к «Франкенштейну»:

«Детство я большей частью провела в сельской местности и долго жила в Шотландии. Иногда я посещала более живописные части страны, но обычно жила на унылых и нелюдимых северных берегах Тэй, вблизи Данди. Сейчас, вспоминая о них, я назвала их унылыми и нелюдимыми; но тогда они не казались мне такими. Там было орлиное гнездо свободы, где ничто не мешало мне общаться с созданиями моего воображения. В ту пору я писала, но это были весьма прозаические вещи. Истинные мои произведения, где вольно взлетала моя фантазия, рождались под деревьями нашего сада или на крутых голых склонах соседних гор»{ Шелли М. Франкенштейн. Последний человек. М.: Наука, Ладомир, 2010. С. 11.}.

О самой же Мэри ее отец пишет так: «У нее на редкость смелый, порой даже деспотичный деятельный ум. Ей свойственна большая жажда знаний и проявляемое ею во всем, за что она принимается, упорство поистине неодолимо. Я нахожу, что моя дочь необычайно хороша собой. <…> Я нахожу, что в ней нисколько нет того, что повсеместно называют пороками, и что она одарена значительным талантом».

Однако чуть ниже, обращаясь к своему корреспонденту – Уильяму Бэкстеру, пригласившему Мэри провести несколько месяцев в его доме в Шотландии, где соберется компания девочек ее возраста, Годвин пишет: «И все же думая о том, какие неудобства Вам причинит, возможно, это устроенное мной посещение, я ощущаю трепет… В моем предыдущем письме я выражал желание, чтобы к первым двум, а то и трем неделям ее визита Вы отнеслись как к испытанию сил, которое покажет, удобно ли Вам принимать ее, или вернее, выражаясь искренно и беспристрастно, насколько свойственные ей привычки и понятия мешают Вашим близким (что было бы очень неуместно) жить так, как они привыкли. <…> Вы понимаете, надеюсь, что я пишу это отнюдь не с тем, чтобы она была окружена каким-то исключительным вниманием или чтобы кто-нибудь из Ваших близких хоть в малой степени стеснял себя из-за нее. Я очень бы желал, чтоб (в этом смысле) она росла философом и даже циником. Это придаст и силу и еще большее достоинство ее характеру…»{ Спарк М. Мэри Шелли. // Эти загадочные англичанки: Антология. М.: Рудомино, Текст, 2002.}

Наверное, не следует слишком серьезно относиться к этим словам. В первую очередь они продиктованы простой вежливостью. И все же в последних фразах проглядывает некая педагогическая установка. Годвин без большого удивления воспринимает первые проблески таланта собственной дочери. Однако он полагает, что талант не дает ей никаких особых прав и, более того, накладывает на нее обязанность быть чрезвычайно осторожной и тактичной с окружающими, не причиняя им неудобств своим «деспотичным умом» и «неодолимым упорством». Позже эта система даст весьма неожиданный результат.

Мужчина ее жизни

В доме Годвина Мэри впервые встречает Перси Биши Шелли. Шелли двадцать два года. Он происходит из старинной и уважаемой семьи. Его дед, Биши Шелли, получил баронетство в 1806 г. Шелли очень красив – у него тонкая и стройная фигура, нежное лицо с легким румянцем, лучистые голубые глаза и вьющиеся золотисто-каштановые волосы. Он закончил Итон, проучился год в Оксфорде (откуда был изгнан за публикацию памфлета «Необходимость атеизма»). Шелли был чрезвычайно рад знакомству с Годвином, чьи идеи «просвещения из политической справедливости» он воспринял с благоговением и восторгом.

Еще в школьные годы Шелли начал писать стихи и прозу. Вот как отзывается о его первых опытах биограф Эдвард Дауден: «Роман “Застроцци”, напечатанный в апреле 1810 г., был написан им – по крайней мере, большая часть его – годом раньше. Этот и следующий его роман, “Св. Ирвайн, или Розенкрейцер”, появившийся до окончания того же года, неописуемо, хотя отчасти постижимо, нелепы в своих беспорядочных стремлениях к возвышенному, в своих вымученных ужасах, в своих ложных страстях, в своих сентиментальных неприемлемостях. Автор, еще мальчик, отдался своим необузданным воображением современному романтическому движению, представленному в худших своих образцах. Точно таким же образом он отдал свой разум в рабство, вообразившее себя свободой, революционным теоретикам и мечтателям».

Шелли пережил первую несчастную любовь к своей кузине, а в 1811 г. тайно обвенчался в Эдинбурге с шестнадцатилетней Гарриет Вестгроув – дочерью содержателя кофейни, которую он похитил из родного дома. В июне 1813 г. у него родился первый ребенок – дочь, которой дали имя Ианте.

«Он чрезвычайно любил своего ребенка, – вспоминал друг Шелли Пикок, – и подолгу мог расхаживать взад и вперед по комнате с ребенком на руках, напевая ему монотонную мелодию своего собственного изобретения». Однако в 1814 г. Шелли пишет о своем браке с Гарриет как о «безрассудном и безлюбом союзе». Он мечтает расстаться с женой, найти идеальную спутницу жизни и тут встречает Мэри Годвин.

Вскоре он пишет своему другу: «В июне месяце я прибыл в Лондон, чтоб завершить одно дело с Годвином, давно нами задуманное. Обстоятельства требовали моего почти неотлучного присутствия в его доме. Там я встретил его дочь Мэри. Своеобразие и прелесть ее натуры открылись мне уже в самых ее движениях и звуках голоса. Неудержимая сила и благородство ее чувств видны были и в жестах, и в наружности – как заразительна, как трогательна была ее улыбка! Мэри нежна, сговорчива и ласкова, но может страстно вознегодовать и загореться ненавистью. По-моему, нет такого совершенства, доступного натуре человека, какое не было бы ей безусловно свойственно и очевидных признаков которого не обнаруживал бы ее характер. Я говорю это о ней сегодня… наши существа слились так полно, что и сейчас, перечисляя ее совершенства, я ощущаю себя эгоистом, расписывающим свои достоинства во искупление вины. Как глубоко я ощущал поэтому собственную незначительность, с какой готовностью признал, что уступаю ей в оригинальности, в подлинном благородстве и величии ума, пока она не согласилась разделить эти природные дары со мной. С самого начала меня снедало страстное желание завладеть этим бесценным сокровищем. Но чувство мое к ней, в природе которого я сам себе не сознавался, принимало разные обличья. Я пробовал не сознаваться в нем и Мэри, но напрасно. Я колебался, ни на что не мог решиться, мне было страшно преступить лежащий на мне долг, и я не в силах был понять, что есть граница между злом и сумасшествием, при коем жертва превращается в идиотическое расточительство. Но разум Мэри освещен был духом, который видит правду, – она не оскорбила моих чувств каким-либо пошлейшим предрассудком, который мог бы омрачить их чистоту и святость. Не передать словами, какой она была, когда развеивала все мои сомнения, и в еще более высокую минуту, когда вручила себя мне, давно ей втайне принадлежавшему. Изобразить это не в силах человеческих, довольно лишь сказать, что, будучи мне другом, ты можешь за меня порадоваться, ибо она моя – я обладаю неотъемлемым сокровищем, которое искал и наконец обрел».

28 июля 1814 г. Мэри и Шелли убегают из дома Годвина и направляются во Францию, а оттуда в Швейцарию и Германию. Шесть недель спустя влюбленные возвращаются в Лондон.

История «Франкенштейна»

Мэри и Перси не могут вступить в законный брак – Гарриет не дает развода. Они то путешествуют по Европе, то возвращаются в Англию, то бедствуют и скрываются от кредиторов, то чудом поправляют свои финансы. Мэри переживает рождение и раннюю смерть своей первой дочери. Шелли пишет поэму «Аластор». По словам Даудена, «это есть, в самом глубоком смысле, оправдание любви человеческой – той любви, которой сам он искал и нашел. <…> Эта поэма есть чудно-вдохновенное воспоминание пережитого им за прошедший год – в ней его думы о любви и смерти, его впечатления от природы, навеянные швейцарскими горами и озерами, излучистой Рейсой, скалистыми ущельями Рейна и осенним великолепием Виндзорского леса».

В мае 1816 г. Мэри и Шелли снова уезжают в Швейцарию, где на Женевском озере встречаются с лордом Байроном. Они катаются на лодке, любуются горами, Байрон пишет «Чайльд-Гарольда», Шелли – поэму «Монблан», а Мэри… впрочем, предоставим слово ей самой.

«То лето оказалось дождливым и ненастным; непрестанный дождь часто по целым дням не давал нам выйти. В руки к нам попало несколько томов рассказов о привидениях в переводе с немецкого на французский. <…>

“Пусть каждый из нас сочинит страшную повесть”, – сказал лорд Байрон, и это предложение было принято. Нас было четверо. Лорд Байрон начал повесть, отрывок из которой опубликовал в приложении к своей поэме «Мазепа». Шелли, которому лучше удавалось воплощать свои мысли и чувства в образах и звуках самых мелодичных стихов, какие существуют на нашем языке, чем сочинять фабулу рассказа, начал писать нечто, основанное на воспоминаниях своей первой юности. Бедняга Полидори придумал жуткую даму, у которой вместо головы был череп – в наказание за то, что она подглядывала в замочную скважину; не помню уж, что она хотела увидеть, но, наверное, нечто неподобающее; расправившись с ней, таким образом, хуже, чем поступили с пресловутым Томом из Ковентри, он не знал, что делать с нею дальше, и вынужден был отправить ее в семейный склеп Капулетти – единственное подходящее для нее место. Оба прославленных поэта, наскучив прозой, тоже скоро отказались от замысла, столь явно им чуждого.

А я решила сочинить повесть и потягаться с теми рассказами, которые подсказали нам нашу затею. Такую повесть, которая обращалась бы к нашим тайным страхам и вызывала нервную дрожь; такую, чтобы читатель боялся оглянуться назад; чтобы у него стыла кровь в жилах и громко стучало сердце. Если мне это не удастся, мой страшный рассказ не будет заслуживать своего названия. Я старалась что-то придумать, но тщетно. Я ощущала то полнейшее бессилие – худшую муку сочинителей, – когда усердно призываешь музу, а в ответ не слышишь ни звука. “Ну как, придумала?” – спрашивали меня каждое утро, и каждое утро, как ни обидно, я должна была отвечать отрицательно. <…>

Лорд Байрон и Шелли часто и подолгу беседовали, а я была их прилежным, но почти безмолвным слушателем. Однажды они обсуждали различные философские вопросы, в том числе секрет зарождения жизни и возможность когда-нибудь открыть его и воспроизвести. Они говорили об опытах доктора Дарвина (я не имею здесь в виду того, что доктор действительно сделал или уверяет, что сделал, но то, что об этом тогда говорилось, ибо только это относится к моей теме); он будто бы хранил в пробирке кусок вермишели, пока тот каким-то образом не обрел способности двигаться. Решили, что оживление материи пойдет иным путем. Быть может, удастся оживить труп; явление гальванизма, казалось, позволяло на это надеяться; быть может, ученые научатся создавать отдельные органы, соединять их и вдыхать в них жизнь.

Пока они беседовали, подошла ночь; было уже за полночь, когда мы отправились на покой. Положив голову на подушки, я не заснула, но и не просто задумалась. Воображение властно завладело мной, наделяя являвшиеся мне картины яркостью, какой не обладают обычные сны. Глаза мои были закрыты, но я каким-то внутренним взором необычайно ясно увидела бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом. Я увидела, как это отвратительное существо сперва лежало недвижно, а потом, повинуясь некоей силе, подало признаки жизни и неуклюже задвигалось. Такое зрелище страшно; ибо что может быть ужаснее человеческих попыток подражать несравненным творениям создателя? Мастер ужасается собственного успеха и в страхе бежит от своего создания. Он надеется, что зароненная им слабая искра жизни угаснет, если ее предоставить самой себе; что существо, оживленное лишь наполовину, снова станет мертвой материей; он засыпает в надежде, что могила навеки поглотит мимолетно оживший отвратительный труп, который он счел за вновь рожденного человека. Он спит, но что-то будит его; он открывает глаза и видит, что чудовище раздвигает занавеси у его изголовья, глядя на него желтыми, водянистыми, но осмысленными глазами.

Тут я сама в ужасе открыла глаза. Я так была захвачена своим видением, что вся дрожала и хотела вместо жуткого создания своей фантазии поскорее увидеть окружающую реальность. Я вижу ее как сейчас: комнату, темный паркет, закрытые ставни, за которыми, мне помнится, все же угадывались зеркальное озеро и высокие белые Альпы. Я не сразу прогнала ужасное наваждение; оно еще длилось. И я заставила себя думать о другом. Я обратилась мыслями к моему страшному рассказу – к злополучному рассказу, который так долго не получался!

О, если б я могла сочинить его так, чтобы заставить и читателя пережить тот же страх, какой пережила я в ту ночь!

И тут меня озарила мысль, быстрая как свет и столь же радостная: “Придумала! То, что напугало меня, напугает и других; достаточно описать призрак, явившийся ночью к моей постели”.

Наутро я объявила, что сочинила рассказ. В тот же день я начала его словами: “Это было ненастной ноябрьской ночью”, а затем записала свой ужасный сон наяву.

Сперва я думала уместить его на нескольких страницах; но Шелли убедил меня развить идею подробнее. Я не обязана моему мужу ни одним эпизодом, пожалуй, даже ни одной мыслью этой повести, и все же, если б не его уговоры, она не увидела бы света в своей нынешней форме»{ Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей; Последний человек. М.: Ладомир, Наука, 2010. С. 12–14.}.

Мэри Шелли

30 декабря 1816 г. Мэри и Перси Шелли обвенчались в церкви святой Милдред на Бред-стрит. Это было нерадостное венчание. Гарриет, бывшая жена Шелли, покончила с собой. Шелли пытался получить опеку над детьми – дочерью Ианте и сыном Чарльзом, и его адвокаты посоветовали ему узаконить отношения с Мэри Годвин. После канцелярских проволочек лордом Эльдоном был вынесен приговор, гласивший, что, принимая во внимание убеждения, проповедуемые Шелли, и его образ жизни, который закон считает безнравственным, дети не могут быть доверены его непосредственному попечению.

Увы, дальнейшую жизнь Мэри Шелли никак нельзя назвать спокойной и счастливой. Любовь, ревность, гнев отца, самоубийство сестры, постоянные переезды, денежные проблемы – все эти бури оставляли мало времени для творчества и для простых житейских радостей. Из четверых детей Мэри и Шелли до зрелых лет дожил лишь младший сын Перси. Лето 1822 г. семья провела в Италии под Пизой. 16 июня у Мэри случился выкидыш, и она едва не погибла от кровотечения. Спас ее Шелли, усадив на мешок со льдом. Как только Мэри оправилась от болезни, ее постигло новое несчастье. 8 июля Шелли отправился на морскую прогулку. Внезапно разразившийся шторм перевернул лодку. Лишь десять дней спустя тела Шелли и его спутника были найдены на берегу.

«Все кончено, – пишет Мэри, – все спокойно теперь; их тела выброшены на берег».

Шелли опознали по высокой стройной фигуре, тому Софокла и поэме Китса, находившихся в карманах. Он был похоронен на старом протестантском кладбище в Риме.

Вдова и мать

Мэри осталась практически без средств к существованию. Ее свекор – сэр Тимоти Шелли, добропорядочный сельский джентльмен, попытался получить опекунство над Перси Шелли-младшим. Мэри удалось отстоять свои материнские права и даже добиться небольшой пенсии в счет будущего наследства Перси, но каждый раз, когда она предпринимала попытку заработать литературным трудом – изданием стихов и прозы мужа или собственного романа «Последний человек», – сэр Тимоти приостанавливал выплату пенсии и возобновлял свои угрозы.

И все же Мэри продолжала работу. Она помогала Томасу Муру готовить к публикации биографию Байрона, писала статьи в «Вестминстерское обозрение», новеллы для популярного еженедельника «Кипсейк», биографические очерки о Данте, Петрарке, Бокаччо, Лоренцо Медичи. В 1830 г. вышел в свет ее роман «Перкин Уорбек», через несколько лет – романы «Лодор» и «Фолкнер».

Перси закончил Кембридж, не проявив никаких особенных талантов. Впрочем, Мэри все равно была чрезвычайно горда тем, что смогла сама дать воспитание сыну, выдержав более чем восемнадцатилетнюю борьбу с сэром Тимоти Шелли. В 1841 г. она с сыном уехала путешествовать за границу и снова побывала на Женевском озере, где был когда-то задуман «Франкенштейн».

«Мое дальнейшее существование было всего только бесплодной фантасмагорией, а тени, собравшиеся вокруг этого места, и были истинной реальностью»{ Спарк М. Мэри Шелли // Эти загадочные англичанки. М., 1992. С. 369.}, – напишет она.

Мэри Шелли скончалась от инсульта 1 февраля 1851 г. в возрасте пятидесяти трех лет на руках сына и невестки.

«Франкенштейн» и мировая культура

Вероятно, Уильям Годвин был бы немало удивлен, прочитав первое произведение дочери. И он, и Мэри Уолстонкрафт всю жизнь сражались на стороне разума и науки против человеческого невежества, предрассудков и мракобесия. Но Мэри Шелли со свойственным ей «неодолимым упорством» предала проклятию логику и страсть к познанию природы, провозгласив бесконечную важность отношений между людьми, значение чувств и безудержной фантазии. В романе Мэри Шелли нет ничего от реализма Джейн Остин или Уильяма Годвина – она целиком и полностью в стане романтиков.

Действие романа начинается в Санкт-Петербурге. Англичанин мистер Уолтон прибывает сюда, чтобы организовать экспедицию к Северному полюсу. Он полагает, что в приполярных областях Солнце никогда не заходит; следовательно, если преодолеть пояс льдов, можно попасть в страну вечного лета – «царство красоты и радости». Уолтон нанимает корабль и отправляется в опасное плавание. Попав в зону ледяных полей, путешественники заметили нечто странное: «Примерно в полумиле от нас мы увидели низкие сани, запряженные собаками и мчавшиеся к северу; в санях, управляя собаками, сидело существо подобное человеку, но гигантского роста. Мы следили в подзорные трубы за быстрым бегом саней, пока они не скрылись за ледяными холмами». Вскоре корабль встречается с дрейфующей льдиной, и на ней моряки находят едва живого человека – ученого Виктора Франкенштейна, который тщетно пытался настичь странное существо.

Франкенштейн рассказывает Уолтону свою историю. Оказывается, «существо» или, точнее, «the daemon» – творение его рук. Ученый, стремясь постичь тайну зарождения жизни, сшил его из частей мертвых тел, а затем оживил. Однако работа ему быстро опротивела, и когда ночью «демон» сбежал, Франкенштейн почувствовал лишь облегчение. Между тем «демон» поселился в лесу и постепенно начал постигать мир, в котором он, волею Франкенштейна, оказался. Вначале он научился у животных добывать пищу, скрываться, искать убежище от непогоды. Затем, осмелев, стал постепенно приближаться к человеческим жилищам. Наблюдая за жизнью людей, он освоил их язык и даже научился читать, а затем попытался подружиться с людьми. Но они разбегались в ужасе – так он был огромен и безобразен. Осознав себя отверженным, «демон» опечалился и решил отомстить своему создателю. Случайно встретив младшего брата Франкенштейна, он задушил его. Столкнувшись с Франкенштейном в горах, «демон» потребовал, чтобы тот сотворил для него подругу и таким образом покончил с его невыносимым одиночеством. «Демон» очень красноречив, и поначалу Франкенштейн соглашается. Однако позже он воображает себе, как парочка гигантских чудовищ поселится где-нибудь в джунглях Амазонки, начнет размножаться, и через несколько веков раса безобразных гигантов уничтожит человечество. Узнав, что его надеждам не суждено сбыться, «демон» окончательно разбушевался и убил лучшего друга и невесту Франкенштейна. Ученый бросается за ним в погоню, пересекает Европу, Сибирь и теряется в просторах Ледовитого океана, где и встречает Уолтона.

Впервые «Франкенштейн» был опубликован анонимно в 1818 г., затем в 1831 г. вышел уже под именем автора, причем в предисловии к роману Мэри Шелли рассказала историю его создания.

Еще при жизни Мэри была осуществлена постановка «Франкенштейна» на лондонской сцене. Позже Франкенштейн и его «демон» стали героями многочисленных спектаклей, кинофильмов, телесериалов и книг.

Почему же повесть, написанная жарким летом на Женевском озере ради развлечения небольшой компании, оказала такое влияние на европейскую культуру?

«Франкенштейн» и фантастика

Существует такое определение: «Фантастика – это жанр литературы, который описывает поведение обычных людей в фантастических обстоятельствах». Если попытаться применить это к роману Мэри Шелли, станет ясно, что такое определение «хромает на обе ноги». Характеры, описанные юной Мэри, никак нельзя назвать обычными и даже реалистичными. Напротив, в лучших романтических традициях это лишь силуэты, закрашенные черной или белой краской. Виктор Франкенштейн то одержим манией познания и не задумывается о последствиях своих опытов, то, напротив, впадает в глубочайшее раскаяние, столь же однотонное и однообразное, как и мгновенно угасшая страсть к науке. Его друг Анри – любитель гуманитарных наук – приятный во всех отношениях молодой человек, однако он не имеет каких-либо живых черточек, которые придавали бы ему индивидуальность. Элизабет, невеста Виктора – вечная женственность: добрая, милая, терпеливая – но также практически лишенная индивидуальности. Пожалуй, единственный живой персонаж во всей повести – это сам «демон», несправедливо обиженное существо, мечтающее о ласке и сочувствии, но вызывающее лишь омерзение и ужас. С «демоном» происходит метаморфоза, характерная, скорее, для жанра фэнтези, чем для научной фантастики – когда сказочный персонаж оказывается в реальном мире, он «обрастает» психологией и превращается из магического создания в человека интересной судьбы со сложным характером.

Что касается научной фантастики, то с этим в романе дело обстоит совсем плохо. Хотя Мэри и начинала работу, вдохновленная рассказами об изысканиях Эразма Дарвина, она, по всей видимости, даже не попыталась ознакомиться с естественно-научной основой своих фантазий, чтобы придумать хоть сколь-нибудь убедительное описание лаборатории и труда ученого. Абзацы, в которых автор рассказывает о работе Виктора над созданием «демона» и его подруги, выглядят, мягко говоря, слабыми.

«Я собирал кости в склепах; я кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела. <…> С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног. Был час пополуночи; дождь уныло стучал в оконное стекло; свеча почти догорела; и вот при ее неверном свете я увидел, как открылись тусклые желтью глаза; существо начало дышать и судорожно подергиваться, <…> дрожа от гнева, разорвал на куски предмет, над которым трудился…» – вот и вся «наука»{ Здесь и далее цит. по: Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей; Последний человек. М.: Ладомир, Наука, 2010.}.

Возможно, более интересны в плане фантастики главы, в которых «демон» пытается постичь язык и культуру человечества, социальные и политические законы, управляющие обществом. С точки зрения современного человека, легко вообразить «демона» неким инопланетянином, который, скрываясь от глаз землян, изучает их поведение в надежде заслужить дружбу и получить от них помощь. И все же автор сплошь и рядом приходит на помощь своему Чудовищу, делая его необыкновенно сообразительным и памятливым. Однако эти главы романа, кажется, совершенно ускользнули от внимания кинематографистов. Никому не интересны интеллектуальные упражнения Голема, раз его дело – душить маленьких мальчиков и блондинок.

Может быть, самое замечательное в романе – это последние страницы, когда несчастный Виктор уже закончил свой рассказ, и читатель возвращается на маленькое судно, затертое во льдах. На судне назревает бунт. Матросы отказываются продолжать опасное для жизни путешествие и требуют от капитана, чтобы он при первой возможности повернул домой. Капитан и сам измучен донельзя; разуверившись в своих мечтах, он готов отступить. И тут Виктор Франкенштейн, только что каявшийся в своей чрезмерной страсти к науке и предостерегавший капитана от излишнего любопытства, внезапно обращается к восставшим матросам с такой речью:

«Чего вы хотите? Чего вы требуете от вашего капитана? Неужели вас так легко отвратить от цели? Разве вы не называли эту экспедицию славной? А почему славной? Не потому, что путь ее обещал быть тихим и безбурным, как в южных морях, а именно потому, что он полон опасностей и страхов; потому что тут на каждом шагу вы должны испытывать свою стойкость и проявлять мужество; потому что здесь вас подстерегают опасности и смерть, а вы должны глядеть им в лицо и побеждать их. Вот почему это – славное и почетное предприятие. Вам предстояло завоевать славу благодетелей людского рода, ваши имена повторяли бы с благоговением, как имена смельчаков, ее убоявшихся смерти ради чести и пользы человечества. А вы, при первых признаках опасности, при первом же суровом испытании для вашего мужества, отступаете и готовы прослыть за людей, у которых не хватило духу выносить стужу в опасности, – бедняги замерзли и захотели домой, к теплым очагам. К чему были тогда все сборы, к чему было забираться так далеко и подводить своего капитана? – проще было сразу признать себя трусами. Вам нужна твердость настоящих мужчин и даже больше того: стойкость и неколебимость утесов. Этот лед не так прочен, как могут быть ваши сердца, он тает; он не устоит перед вами, если вы так решите. Не возвращайтесь к вашим близким с клеймом позора. Возвращайтесь как герои, которые сражались и победили и не привыкли поворачиваться к врагу спиной».

Кажется, это единственный раз, когда схематичный герой обретает жизнь и живой голос – возможно, голос самого автора. Мэри могла сколько угодно осуждать «человеческие попытки подражать несравненным творениям создателя», но ее талант, «смелый деятельный ум», жажда знаний и «неодолимое упорство» подсказали ей другое.

Конец романа трагичен: Франкенштейн умирает от истощения, а пробравшийся на корабль «демон» оплакивает его и себя.

«Никогда и ни в ком мне не найти сочувствия. Когда я впервые стал искать его, то ради того, чтобы разделить с другими любовь к добродетели, чувства любви и преданности, переполнявшие все мое существо. Теперь, когда добро стало для меня призраком, когда любовь и счастье обернулись ненавистью и горьким отчаянием, к чему мне искать сочувствия? Мне суждено страдать в одиночестве, покуда я жив; а когда умру, все будут клясть самую память обо мне. Когда-то я тешил себя мечтами о добродетели, о славе и счастье. Когда-то я тщетно надеялся встретить людей, которые простят мне мой внешний вид и полюбят за те добрые чувства, какие я проявлял. Я лелеял высокие помыслы о чести и самоотверженности. Теперь преступления низвели меня ниже худшего из зверей. Нет на свете вины, нет злобы, нет мук, которые могли бы сравниться с моими. Вспоминая страшный список моих злодеяний, я не могу поверить, что я – то самое существо, которое так восторженно поклонялось Красоте и Добру. Однако это так; падший ангел становится злобным дьяволом. Но даже враг Бога и людей в своем падении имел друзей и спутников, и только я одинок».

Мне кажется, что здесь мы снова слышим голос Мэри Шелли. Отец старался воспитать ее «философом и даже циником», приучал внимательно следить, чтобы «свойственные ей понятия и привычки» не нарушали спокойствия окружающих. В то же время Мэри чувствовала, что и она и ее муж обладают неким талантом, даром, могучей силой, которая является без спроса и без всякого сострадания разрушает налаженную жизнь, заставляя страдать родных и друзей, и все это – ради поклонения Красоте и Добру. Ведь недаром имя «демон», которым Мэри Шелли нарекла несчастное создание Виктора Франкенштейна, означает не только духа зла, но и воплощение человеческого дарования и судьбы, каким был, к примеру, знаменитый «демон Сократа».

Глава 22. Ее звали Жорж

Что знает среднестатистический читатель о Жорж Санд? Она была француженкой, ходила в мужском платье и публиковалась под мужским псевдонимом. Ее любовниками были Альфред де Мюссе и Фредерик Шопен. И она писала «женские» романы. Все это так… и в то же время не так. Как обычно, легенда, опираясь на факты, перетолковывает историю по-своему. Жорж Санд оказывается эксцентричной женщиной, любящей эпатировать публику; ей мало бесконечных романов в жизни, а потому она записывает их на бумаге. А какой была Жорж Санд на самом деле?

Детство

У этой маленькой девочки было красивое имя и запутанное происхождение. Ее отец «происходил из рода Морица Саксонского», но происходил весьма необычным образом. Его бабкой была Мария-Аврора фон Кенигсмарк, сестра Филиппа фон Кенигсмарка, убитого по приказу курфюрста Ганновера. В 1695 г. Мария-Аврора, выясняя причины гибели брата, познакомилась с курфюрстом Саксонии, будущим королем Польши Августом Сильным, и стала его любовницей. В 1696 г. она родила сына Морица, любовники расстались еще до появления ребенка на свет. Морица воспитал отец, и тот стал прославленным полководцем. В 1748 г. одна из любовниц Морица, Мари де Верьер (настоящая фамилия Ренто), родила дочь Марию-Аврору. Мориц не включил внебрачную дочь в свое завещание. Мария-Аврора обратилась за покровительством к племяннице Морица – дофине Марии-Жозефине. После этого ее отдали на воспитание в Сен-Сир и назначили пособие в восемьсот ливров.

В восемнадцать лет Мария-Аврора вышла замуж за пехотного капитана Антуана де Орна, но он умер спустя пять месяцев после свадьбы. В тридцать лет Мария-Аврора второй раз сочеталась браком – с представителем главного откупщика податей в Берри Луи-Клодом Дюпен де Франкей – бывшим любовником своей тетки. У них родился сын Морис. Овдовев вторично, Мария-Аврора в 1793 г. купила усадьбу Ноан-Вик, располагавшуюся между Шатору и Ла Шатром, где вместе с сыном пережила ужасы Французской революции. Повзрослев, Морис избрал карьеру военного. Начал службу солдатом во времена Директории, а в Итальянскую кампанию получил офицерское звание. В 1800 г. в Милане он познакомился с Антуанеттой-Софи-Викторией Делаборд, любовницей своего начальника, дочерью птицелова, бывшей танцовщицей.

«Ей было уже за тридцать лет, когда мой отец увидел ее впервые, и среди какого ужасного общества! – пишет Жорж Санд в автобиографии. – Мой отец был великодушен! Он понял, что это красивое создание еще способно любить…»{ Здесь и далее цит. по: Моруа А. Лелия, или Жизнь Жорж Санд. СПб.: Правда, 1990.}

Они зарегистрировали брак в мэрии 2-го округа Парижа 5 июня 1804 г., когда София-Виктория ждала их первого общего ребенка – у Мориса был внебрачный сын Ипполит, Софи-Виктория имела дочь Каролину.

К сожалению, Морис рано погиб, и София-Виктория с дочерьми переехала в Ноан, к Марии-Авроре, которая недолюбливала невестку, но ради внучки готова была ее терпеть.

Девочку назвали Амандина Аврора Люсиль Дюпен. Ее самые ранние воспоминания связаны с Ноаном, где она впервые почувствовала и полюбила красоту природы.

В детской сказке «О чем говорят цветы» она пишет, как любила бродить по саду, когда ей казалось, что она слышит разговоры цветов. В романе «Лелия» тоже много страниц посвящено прекрасным воспоминаниям детства. «Помнишь летний день, знойный и душный, когда мы решили с тобой отдохнуть в долине под кедрами, у берега ручейка, в этом таинственном и темном убежище, где журчанье воды, падавшей со скалы на скалу, смешивалось с грустным стрекотанием цикад? Мы улеглись на траву и долго глядели сквозь ветви деревьев на раскаленное небо, а потом незаметно уснули крепким, беспробудным сном».

Но в то время как природа, словно ласковая мать, лелеяла девочку, дарила ей силы и навевала прекрасные фантазии, люди, по словам Авроры, «рвали ей сердце на клочки». Госпожа Дюпен посчитала, что мать не может дать достойного воспитания наследнице Ноана. Кроме того, она не хотела видеть в своем доме дочь Софии-Виктории – Каролину. После долгих колебаний мать, не желая лишать Аврору большого наследства, оставила ее у бабушки, а сама переехала с Каролиной в Париж. Аврора тяжело переживала разлуку.

Девочка росла дикаркой, любила верховую езду, охоту, долгие прогулки. Она училась дома вместе с братом Ипполитом. Религиозным воспитанием Авроры не занимался никто – госпожа Дюпен, «женщина прошлого века, признавала только отвлеченную религию философов».

Тоскуя по матери, Аврора намеревалась сбежать от бабушки в Париж, где жила София-Виктория. Однако вскоре ее планы были раскрыты, и госпожа Дюпен решила отправить Аврору в монастырь. Мать одобрила планы бабушки, что глубоко оскорбило девочку – она почувствовала, что не нужна никому, кроме Бога, и решила стать монахиней. Однако ее духовник, аббат Премор, считавший, что человек может исполнить свой долг, не оставляя мирской жизни, отговорил Аврору от этого намерения.

Аврора покинула монастырь, когда ее бабушку поразил удар. После второго удара Мария-Аврора слегла, и юная девушка получила все права по управлению имением. Она ухаживала за парализованной бабушкой; в то же время стала увлекаться философской литературой: читала Шатобриана, Боссюэ, изучала Монтескье, Аристотеля, Паскаля, но более всего она восхищалась Руссо, считая, что только у него есть подлинное христианство, «которое требует абсолютного равенства и братства».

Замужество

После смерти бабушки мать стала уговаривать Аврору поскорее выйти замуж. Но девушка не испытывала к избраннику матери ни малейшей симпатии. Тогда мать пригрозила ей заточением в монастырь.

«Здесь вам будет лучше. Мы предупредим общину на ваш счет; здесь будут остерегаться вашего красноречия. Приготовьтесь к мысли, что вам придется прожить в этой келье до вашего совершеннолетия, то есть три с половиной года. Не вздумайте взывать к помощи законов; никто не услышит ваших жалоб; и ни ваши защитники, ни вы сами никогда не узнаете, где вы находитесь. <…> Но потом – то ли устыдились такого деспотического поступка, то ли побоялись возмездия закона, то ли меня просто хотели напугать, – от этого плана отказались», – писала позже Жорж Санд.

В 1822 г. Аврора познакомилась с Казимиром Дюдеваном и «влюбилась в него, как в олицетворение мужественности». Казимир сделал предложение не через родных, как тогда было принято, а лично Авроре, и тем покорил ее. Супруги уехали в Ноан и стали вести жизнь обычных помещиков, воспитывая сына Мориса и дочь Соланж. Аврора сама признает, что Дюдеван был честным человеком, хорошим мужем и отцом. Но дело в том, что если он и нашел свое призвание в управлении поместьем, то сама Аврора мечтала о большем. Она даже изменяла мужу, полагая, что недостаточно его любит, а он недостаточно нежен с ней. Но ни любовь, ни бурные романы не могли ее удовлетворить. Ей хотелось самой быть кем-то, а не только женой и любовницей. В 1831 г. Аврора уехала в Париж с романистом Жюлем Сандо, оставив поместье мужу в обмен на ренту и условившись, что будет проводить полгода в Париже, а полгода в Ноане, сохраняя видимость брака.

Мужской костюм и мужской псевдоним

Что касается мужского костюма, который Аврора носила в Париже, то все объяснялось очень просто: он был пропуском в театр, ведь в партер – единственные места, которые были по карману ей и ее друзьям, – дам не пускали. Благовидным предлогом для того, чтобы начать писать романы, также была бедность и желание зарабатывать. Но Аврора быстро почувствовала, что в этом ее призвание.

«Решительнее, чем когда-либо, я выбираю литературную профессию, – пишет она. – Несмотря на неприятности, которые иногда случаются в ней, несмотря на дни лени и усталости, которые иногда прерывают мою работу, несмотря на мою более чем скромную жизнь в Париже, я чувствую, что отныне мое существование осмыслено».

Писать, но о чем? Конечно же, о положении женщины, о ее жизни, так не похожей на мужскую, о горестях и радостях. В двадцать семь лет Аврора уже имела большой жизненный опыт – она была ребенком, мучимым неразделенной любовью к матери, собиралась стать монахиней, управляла поместьем, познала любовь и материнство, страсть и измену, а также испытала незнакомое многим женщинам чувство свободы. Ей было о чем рассказать своим читателям и читательницам.

Сначала Аврора писала вместе с Сандо. Их романы «Комиссионер» (1830 г.), «Роз и Бланш» (1831 г.) пользовались успехом у публики. Затем она задумала роман «Индиана» о женщине, которая беззаветно любила и была предана любимым в угоду светским условностям. Но именно разочаровавшись в любовнике, в самой глубине отчаяния Индиана обрела достоинство и мужество. И когда супруг, мучимый ревностью, потребовал у нее отчета, она ответила ему уверенно и резко:

«– Не соблаговолите ли вы, сударыня, сообщить мне, где вы провели утро, а может быть, и ночь? – спросил он. <…>

– Нет, сударь, – ответила она, – я совсем не намерена сообщать вам об этом.

Дельмар позеленел от злости и изумления.

– Неужели вы надеетесь все скрыть от меня? – сказал он дрожащим голосом.

– Не собираюсь, – ледяным тоном ответила она. – Я отказываюсь отвечать исключительно из принципа. Я хочу доказать вам, что вы не имеете права задавать мне такие вопросы.

– Не имею права, черт вас побери! Кто же здесь хозяин – вы или я? Кто из нас ходит в юбке и должен подчиняться? Вы хотите меня сделать бабой? Ничего не выйдет, голубушка!

– Я знаю, что я раба, а вы мой хозяин. По закону этой страны – вы мой властелин. Вы можете связать меня по рукам и ногам, посадить на цепь, распоряжаться моими действиями. Вы пользуетесь правом сильного, и общество на вашей стороне. Но моей воли вам не поработить, сударь, один только бог властен над нею. Попробуйте найти закон, тюрьму или орудие пытки, чтобы овладеть моей душой. Это так же невозможно, как ощупать воздух или схватить пустое пространство.

– Замолчите, глупая и дерзкая женщина! Ваши изречения, взятые из романов, нам всем надоели.

– Вы можете приказать мне молчать, но не помешаете думать.

– Дурацкая гордость, спесь ничтожного червяка! Вы злоупотребляете жалостью, которую вызываете к себе. Но вы скоро увидите, что можно без особого труда усмирить ваш “сильный характер”.

– Не советую даже пробовать. Ваш покой пострадает, а мужское достоинство ничего не выиграет.

– Вы так полагаете? – спросил он, с силой сжимая ее руку.

– Полагаю, – ответила она, нисколько не меняясь в лице»{ Здесь и далее цит. по: Санд Ж. Индиана. Валентина. Он и она. Харьков: Экспресс, 1992.}.

Очевидно, Жюлю Санду нельзя было отказать в литературном вкусе и такте – поняв, что талант подруги превышает его собственные скромные способности, он велел ей публиковаться под собственным именем. Однако исполнить приказание буквально оказалось невозможно: Аврора была связана обещанием с Казимиром, ее появление в качестве публикующейся романистки бросило бы тень на семью. И тогда она выбирает псевдоним, под которым и станет известна всему миру.

«Индиана» имела шумный успех. О ней хвалебно отозвались Оноре де Бальзак и Гюстав Планш – это позволило Авроре заключить выгодный контракт и обрести финансовую независимость.

«Валентина»

Второй роман Жорж Санд назывался «Валентина». В нем снова рассказывалась история женщины, несчастливой в первом браке. Валентина де Рембо, невеста графа де Лансака, влюбляется в бедного студента Бенедикта, сына крестьянина.

«Со всех сторон Валентина слышала, что Бенедикт дурен собой. В представлении провинциалов, где, по остроумному замечанию господина Стендаля, “красавец мужчина” непременно должен быть румяным и толстым, Бенедикт слыл самым обездоленным среди всех юношей. До сих пор Валентина как-то не приглядывалась к Бенедикту, у нее осталось о нем лишь первое, мимолетное впечатление, которое он произвел на нее при первой встрече, а оно было не слишком благоприятным. Только сейчас, в эти минуты, она обнаружила в юноше невыразимое обаяние.

Погруженная, как и он, в мечты, бездумные и туманные, она поддалась опасному любопытству, которое склонно анализировать и делать сравнения. Она обнаружила поразительное несходство между господином де Лансаком и Бенедиктом. Она не задавалась мыслью, в чью пользу было это сравнение, она просто отметила его про себя. Коль скоро господин де Лансак красавец и к тому же ее жених, она отнюдь не тревожилась тем, что может принести это нескромное созерцание; она не думала, что граф выйдет из него побежденным.

И, однако, произошло именно это: Бенедикт, бледный, усталый, задумчивый, с растрепанной шевелюрой, Бенедикт в грубой одежде, весь перепачканный тиной, с загорелой шеей, Бенедикт, сидевший в небрежной позе среди прекрасной зелени над прекрасными водами, Бенедикт, улыбавшийся от счастья и восхищения, глядя на Валентину, хотя Валентина этого не знала, – в эту минуту Бенедикт был настоящим мужчиной, сыном полей и природы, человеком, чье мужское сердце могло трепетать от необузданной любви, человеком, забывшим себя в созерцании прекраснейшего из творений, вышедшего из рук божьих. Кто знает, какие магнетические токи плавали вокруг него в раскаленном воздухе, кто знает, какие таинственные, неуловимые, непроизвольные чувства вдруг заставили забиться наивное и чистое сердце молодой графини…»

Разница в положении не смущает героиню, она не видит ничего унизительного в работе ради хлеба насущного.

«– Нет, в теперешнее время человеку необходимо знать какое-нибудь дело досконально, – рассуждала Валентина. – Наше положение и наше состояние непрочны. Может статься, что через несколько лет земли Рембо, моя вотчина, перейдут в государственную казну, куда они и попали полвека тому назад. Мы получаем самое жалкое образование, нас учат начаткам всего и не разрешают углублять свои знания.

Родные хотят, чтобы мы были образованными, но если мы, не дай бог, станем учеными, нас подымут на смех. Нас неизменно воспитывают в расчете на богатство, а не бедность. Да уж, куда лучше образование, которое давали нашим прабабкам, как ни было оно ограниченно: они хоть вязать умели. Революция застала их женщинами ничем не примечательными, и они смирились с тем, что ничем не примечательны, и без малейшего отвращения занялись вязанием, зарабатывая на жизнь. А что станется с нами, с грехом пополам знающими английский язык, рисование и музыку, с нами, умеющими писать лаковыми красками, разрисовывать акварелью каминные экраны, делать из бархата цветы и прочие дорогостоящие пустячки; что будем делать мы, когда республика примет закон против роскоши и оставит нас без пропитания? Кто из нас без душевной боли снизойдет до ручного ремесла? Ибо только одна из двадцати девушек нашего круга обладает более или менее серьезными знаниями. Я считаю, что им подходит лишь одно занятие – стать горничными.

Я поняла это еще давно, из рассказов бабушки и матери… поняла, что мой долг уберечь себя от злоключений первой и благоденствия второй. И как только я стала свободна в своем выборе, отказалась от всех моих талантов, которые не могут послужить мне на пользу. И посвятила себя одному, ибо заметила, что в любые времена человек, делающий хорошо что-то одно, всегда найдет себе место в обществе».

Однако по настоянию родных она выходит замуж за «равного себе» – графа де Лансака. Но тот, нуждаясь лишь в приданом Валентины, вскоре уезжает, оставляет жену дома и берет на содержание приму-балерину. Валентина пытается бороться со своей любовью, но тщетно: ничто не связывает ее с мужем, в то время как Бенедикт – истинный супруг ее души. Однако их любовь отравлена горечью – они должны скрывать ее, как нечто постыдное.

«Оба были слишком добродетельны, чтобы дать себя усыпить радостями, которые они так долго отвергали и осуждали, и существование их стало воистину невыносимым. Валентина не в состоянии была вступить в сделку с совестью. Бенедикт любил слишком страстно и не мог ощущать счастья, которое не разделяла Валентина. Оба были слишком слабы, всецело предоставленные самим себе, слишком захвачены необузданными порывами юности и не умели отказаться от этих радостей, неизбежно несущих раскаяние. Расставались они с отчаянием в душе, встречались с восторгом. Жизнь их стала постоянной битвой, вечно возобновляющейся грозой, безграничным сладострастием и адом, откуда нет исхода. <…>

И потом наступали минуты пламенной страсти, когда Валентина готова была с улыбкой взирать на муки ада. Тогда она становилась не просто неверующей, а фанатической безбожницей.

– Бросим вызов всему миру, и пусть душа моя погибнет, – говорила она. – Будем счастливы на земле; разве счастье быть твоей не стоит того, чтоб заплатить за него вечными муками? Ради тебя я готова на любые жертвы, скажи, как я могу еще отблагодарить тебя?

– О, если бы ты всегда была такой! – восклицал Бенедикт».

Муж разоряет Валентину: ее поместье заложено и больше ей не принадлежит. Но она рада этому разорению – оно уравнивает ее с Бенедиктом. Вскоре господин Лансак погибает на дуэли. Валентина свободна. И хотя ее мучают угрызения совести, она понимает: не ее вина в том, что законный брак оказался фарсом.

«– Увы, я слишком сражена горем, – ответила Валентина, – и у меня не хватает сил отвергнуть ваши мечты. О, говори, говори еще о нашем счастье! Скажи, что оно теперь не ускользнет от нас; я так хотела бы в это верить.

– Но почему же ты отказываешься в это верить?

– Не знаю, – призналась Валентина, кладя руку себе на грудь, – вот здесь я ощущаю какую-то тяжесть, она душит меня. Совесть – да, это она, совесть! Я не заслужила счастья, я не могу, я не должна быть счастливой. Я преступница, я нарушила свою клятву, я забыла бога, бог должен покарать меня, а не вознаграждать.

– Гони прочь эти черные мысли. Бедная моя Валентина, неужели ты допустишь, чтобы горе подтачивало и изнуряло тебя? Почему ты преступница, в чем? Разве не сопротивлялась ты достаточно долго? Разве вина не лежит на мне? Разве не искупила ты страданием свой проступок?

– О да, слезы должны были уже давно его смыть! Но, увы, каждый новый день лишь все глубже вторгает меня в бездну, и как знать, не погрязну ли я там до конца своих дней… Чем могу я похвалиться? Чем искуплю я прошлое? А ты сам, сможешь ли ты любить меня всю жизнь? Будешь ли слепо доверять той, которая однажды уже нарушила свой обет?

– Но, Валентина, вспомни о том, что может служить тебе извинением. Подумай, в каком ложном и злосчастном положении ты очутилась. Вспомни своего мужа, который умышленно толкал тебя к гибели, вспомни свою мать, которая в минуту опасности отказалась открыть тебе свои объятия, вспомни старуху бабушку, которая на смертном одре не нашла иных слов, кроме вот этого религиозного напутствия: "Дочь моя, смотри никогда не бери себе в любовники человека неравного с тобой положения".

– Ах, все это правда, – призналась Валентина, мысленно обозрев свое печальное прошлое, – все они с неслыханным легкомыслием относились к моему долгу. Лишь я одна, хотя все они меня обвиняли, понимала всю важность своих обязанностей и надеялась сделать наш брак взаимным и священным обязательством. Но они высмеивали мою простоту, один говорил о деньгах, другая – о чести, третья – о приличиях. Тщеславие или удовольствия – в этом вся мораль их поступков, весь смысл их заповедей; они толкали меня к падению, призывали лишь блюсти показные добродетели. Если бы, бедный мой Бенедикт, ты был не сыном крестьянина, а герцогом или пэром, они подняли бы меня на щит.

– Можешь не сомневаться и не принимай поэтому угрозы, подсказанные их глупостью и злобой, за укоры собственной совести».

Но Жорж Санд сочла, что счастливый финал, где беззаконная страсть превращается в законную супружескую любовь, будет слишком эпатажен. Поэтому Бенедикт тоже погибает в результате несчастного случая, а Валентина, оплакивая его, умирает от горя.

Журналисты все равно были недовольны тем, что Жорж Санд в своем романе критикует брак, основанный не на любви, и считали, что она подрывает устои, на которых покоится общество. Жорж Санд отвечала им в предисловии:

«Если послушать критиков, так я не роман написал, а сам того не ведая, проповедую учение Сен-Симона; между тем тогда я еще не задумывался над социальными недугами. Я был слишком молод и умел лишь видеть и запечатлевать факты. Возможно, я на том бы и остановился, повинуясь своей природной лености и той любви к внешнему миру, которая одновременно и счастье и беда людей искусства. Но случилось иначе – критика, пусть и педантичная, побудила меня размышлять глубже и глубже вникать в первопричины явлений, меж тем как до сих пор я видел лишь их последствия. Но меня столь ядовито осуждали за то, что я корчу из себя вольнодумца и философа, что в один прекрасный день я спросил себя: “А уж не заняться ли мне и в самом деле философией?”».

«Лелия»

Итогом обращения автора к философии оказался еще более скандальный роман «Лелия», где Жорж Санд рассуждает о сущности добродетели и христианства. Его героиня – бунтарка и вольнодумица Лелия пытается найти себя в любви, но разочаровывается и становится аббатисой монастыря, просвещает женщин, внушая им свои идеалы: «чистоту мыслей, возвышенность чувств, презрение к тщеславию, такому гибельному для женщины, стремление к бесконечной любви, так мало им известной и такой для них непонятной», но гибнет, приговоренная кказни судом инквизиции.

С точки зрения литературы, «Лелия» – очень смешной роман. Автору как будто разом отказали чувство меры и такта. Действие происходит то среди обрывистых скал и мрачных ущелий, то в роскошных замках праздных аристократов, а герои изъясняются подобным образом:

«Кто ты? И почему любовь твоя приносит столько зла? В тебе, должно быть, скрыта некая тайна, неведомая людям и страшная. Можно с уверенностью сказать, что ты вылеплена не из той глины, что все мы, – в тебя вдохнули другую жизнь! Верно ты или ангел, или демон, но уж никак не человеческое существо. Почему ты скрываешь от всех нас свое происхождение, свою природу? Почему ты продолжаешь жить среди нас, если мы не можем тебя понять? Если ты послана богом, говори, и мы будем тебя чтить. Если же ты явилась из ада… Ты – из ада? Ты, такая прекрасная, такая чистая! Может ли быть у духа зла такой божественный взгляд, такой гармонический голос? Может ли злой гений изрекать слова, которые возвышают душу и возносят ее к престолу господню?»{ Здесь и далее цит. по: Санд Ж. Лелия. Киев: Комсомольская правда, 2008.}

Лелия, в которой без труда можно угадать альтер эго автора, то разражается длинными философскими речами, то погружается в пучину горя и презрения, то впадает в религиозный экстаз, и все это вызывает буквально стоны восторга и ужаса у ее спутников. И вместе с тем роман необыкновенно искренен. Автору словно нет дела до чувств и вкусов читателя (к которым он с таким бережным вниманием относился в «Индиане» и «Валентине»). Действие «Лелии» происходит в аллегорическом пространстве души. Автор вместе с героиней пускается в странствия в поисках истины и покоя и в финале обретает их.

И снова со страниц «Лелии» звучат горькие слова оженской доле:

«Ужели отеческий взгляд опекал человечество в тот день, когда оно вздумало расколоться надвое и один пол очутился под властью другого? Разве не дикое вожделение сделало женщину рабой и собственностью мужчины? Какие инстинкты чистой любви, какие представления о самозабвенной верности могли воспротивиться этому смертельному удару? Что же еще, кроме силы, может связывать теперь того, у кого есть право требовать, с тем, у кого нет права отказать? Какие работы и какие мысли могут у них быть общими или, во всяком случае, одинаково им приятными? Какой обмен чувств, какое понимание друг друга возможно между господином и рабой? Даже когда мужчина с величайшей деликатностью пользуется своими правами, он и тогда относится к своей подруге жизни, как учитель к девочке-ученице. Но по замыслу самой природы отношения взрослого и ребенка ограниченны и лишь временны. Мужчина не может стать товарищем детских игр, а дитя не может приобщиться к труду взрослого. К тому же настает время, когда уроки учителя перестают удовлетворять ученицу, ибо для нее наступает возраст эмансипации и она, так же как взрослые, предъявляет на все свои права. В любви двух полов не может быть настоящего единства, ибо женщина играет в ней роль ребенка, и час эмансипации для нее так никогда и не настает. Какое же это преступление перед природой – обречь половину человечества на вечное детство! Бремя первого греха, по иудейской легенде, тяготеет над головою женщины, отсюда все ее рабство. Но не ей ли было обещано, что она раздавит голову змия. Когда же это обещание будет исполнено?»

Так или иначе, а «Лелия» заставила о себе говорить. Жюль Жанен назвал книгу «отвратительной», журналист Капо де Фейид «требовал “пылающий уголь”, чтобы очистить свои уста от этих низких и бесстыдных мыслей». Гюстав Планш опубликовал положительную рецензию и вызвал Капо де Фейида на дуэль. Сент-Бев в письме к Санд отмечал:

«Широкая публика, требующая в читальном зале, чтобы ей дали какую-нибудь книгу, откажется от этого романа. Но зато он будет высоко оценен теми, кто увидит в нем самое живое выражение вечных помыслов человечества. <…> Быть женщиной, еще не достигшей и тридцати лет, по внешнему виду которой даже нельзя понять, когда она успела исследовать такие бездонные глубины; нести это знание в себе, знание, от которого у нас вылезли бы волосы и поседели виски, – нести с легкостью, непринужденностью, сохраняя такую сдержанность в выражениях, – вот чем прежде всего я любуюсь в вас; право, сударыня, вы чрезвычайно сильная, редкостная натура…»

Цыганка-утешительница

Потом был и знаменитый роман (в смысле: любовная история) с Альфредом де Мюссе, и не менее знаменитый роман с Фредериком Шопеном, благодаря которому мы можем наслаждаться многими произведениями великого композитора, но я не собираюсь рассказывать о них – потому что это относится к личной жизни женщины, а не писателя.

Говорят, что Жорж Санд описала свои отношения с де Мюссе в романе (в смысле: литературном произведении) «Она и Он», а свои отношения с Шопеном – в романе «Лукреция Флориани». К ним я и отсылаю заинтересованных читателей.

Я же хочу поговорить о самом знаменитом произведении Жорж Санд – «Консуэло» (1842 г.).

Главная героиня романа – бедная цыганочка Консуэло, чье имя означает «утешение», обладающая чудесным голосом и чистой душой. Она дебютирует в оперном театре в Венеции и быстро становится звездой. Однако ее друг детства и жених Андзолетто, также оперный певец, не может пережить ее успеха. Узнав о зависти и измене Андзолетто, Консуэло с разбитым сердцем тайно уезжает из Венеции, оставив подмостки неверному возлюбленному. По рекомендации своего учителя Порпоры она едет в старинный замок Исполинов, расположенный на границе Чехии и Германии, дабы временно стать компаньонкой и учительницей музыки юной баронессы Амалии, невесты молодого графа Альберта.

Консуэло знакомится с Амалией и Альбертом, который представляется ей очень необычным и даже пугающим человеком. Он окружает себя людьми из простонародья, старается раздать как можно больше денег бедным, с ним часто случаются «припадки непробудного сна», он путает года и десятилетия, принимает себя за своего далекого предка Подебрада. Перед его взором то и дело возникают картины из истории Чехии: сражения гуситов, казни протестантов, монахи, повешенные на ветвях дуба, грозный одноглазый Жижка, мстящий за поруганную честь своей сестры Ванды…

Во дворике перед окнами Альберта Консуэло замечает колодец с мутной водой. Наблюдая за ним, она видит, как Зденко выпускает оттуда воду и спускается вниз. Следуя за ним, девушка обнаруживает подземный ход, ведущий в пещеры под таинственной скалой Шрекенштейн. Консуэло спускается в колодец, и, блуждая по подземным коридорам, обнаруживает убежище Альберта. Молодой граф грезит – он то называет девушку поруганной сестрой Жижки, то своей матерью Вандой. Позже он признается ей в любви и просит стать его женой.

Консуэло в смятении – она понимает, что такой брак будет чудовищным мезальянсом и не принесет ей ничего, кроме горя. Она убегает из замка Исполинов, переодевшись в мужской костюм, и встречает юного Йозефа Гайдна, с которым они вместе путешествуют по дорогам Чехии и Австрии. Они добираются до Вены, где поселяются в доме маэстро Порпоры: Консуэло – в качестве ученицы, а Йозеф Гайдн – в качестве лакея, тайком обучающегося у несговорчивого маэстро. Порпора, узнав о заговоре Гайдна и Консуэло, в результате которого он стал давать уроки начинающему композитору, приходит в ярость. Но юноша уже достиг своей цели: научился у маэстро всему, чему хотел. Порпора предлагает Консуэло ангажемент в Берлине. Прибыв в Прагу, они встречают на мосту барона Фридриха фон Рудольштадт, дядю Альберта. Он умоляет Консуэло ехать с ним в замок: граф Альберт умирает и перед смертью хочет сочетаться с ней браком, оставив все свое состояние. Увидев Альберта, Консуэло бросается к нему: она чувствует, что любит. Но поздно – Альберту осталось жить считанные минуты. Стоя возле его гроба, Консуэло не ощущает дыхания смерти. «Нет смерти, Альберт! <…> сердце мое чувствует это, ибо теперь я люблю тебя больше, чем когда-либо», – шепчет она.

На этом роман заканчивается.

В его продолжении, названном «Графиня Рудольфштадт», читатель узнает, что граф Альберт действительно не умер, а только впал в летаргический сон. Верный слуга Зденко освободил его из склепа. Альберт решает скрыть правду о своем спасении и становится членом ордена масонов. После ряда захватывающих приключений Консуэло удается его найти; они вновь дают клятву любить друг друга, становятся странствующими проповедниками и кочуют по миру в сопровождении своих детей.

Это прелестный образчик того, что называется приключенческим романом, хотя и не без морали для читателя. Воплощением добродетели и таланта в нем служит бедная цыганочка, а избранник только тогда становится достоин ее, когда отказывается от своего титула и богатств, посвящая жизнь простым людям.

Любовь между сословиями

И еще об одном из многочисленных романов Жорж Санд я хотела бы рассказать, потому что он относится к числу моих любимых. Это роман «Странствующий подмастерье».

Если случай, описанный в «Консуэло», когда граф «поднимает до себя» простолюдинку и женится на ней, считался в обществе хоть и скандальным, но всего лишь несколько пикантным, то обратная ситуация – роман аристократки и простолюдина – вызывала только ужас и омерзение. Между тем Жорж Санд описывает любовь наследницы поместья Изабеллы и странствующего подмастерья Пьера как глубокое, чистое и искреннее чувство, основанное на взаимном восхищении душевными качествами друг друга. В нем нет и следа «животной страсти». Хотя в конце влюбленные расстаются, автор и читатель искренне желают их новой встречи, желают, чтобы сословные предрассудки не помешали им обрести счастье, которого те заслуживают.

Конец пути

В течение пятнадцати лет Жорж Санд была верной последовательницей философии Пьера Леру, который выступал за всеобщее братство и уничтожение бедности, за равенство полов в любви и усовершенствование брака как одно из условий эмансипации женщин. В начале 1830-х гг. он ввел термин «социализм». Под влиянием Леру Санд написала романы «Спиридион» (в соавторстве с Леру) и «Семь струн лиры». В 1848 г. основала вместе с Луи Виардо и Леру газету «Ревю Эндепендент». Санд опубликовала там свои романы «Орас», «Консуэло» и «Графиня Рудольштадт». Она оказывала поддержку поэтам из пролетарской среды – Савиньену Лапуэнту, Шарлю Магю, Шарлю Понси – и пропагандировала их творчество («Диалоги опоэзии пролетариев», 1842 г.).

В дни Парижской коммуны, после событий 15 мая 1848 г., когда толпа манифестантов пыталась захватить Национальное собрание, некоторые газеты возложили на Жорж Санд ответственность за подстрекательство к бунту. Ходили слухи, что она будет арестована. Санд оставалась в Париже еще два дня, чтобы «быть под рукой у правосудия, если бы оно вздумало свести со мной счеты», и вернулась в Ноан.

После декабрьского переворота 1851 г. она добилась аудиенции у Луи-Наполеона и передала ему письмо с призывом о прекращении преследования политических противников. В годы Второй империи в творчестве Санд появились антиклерикальные настроения – как реакция на политику Луи-Наполеона. Ее роман «Даниелла» (1857 г.), содержащий нападки на католическую религию, вызвал скандал, а газету «Ла Пресс», в которой он публиковался, закрыли.

В конце жизни она писала: «Мне пришлось достаточно потрудиться, чтобы остаться доброй и искренней. Но вот я очень стара. <…> Я совершенно спокойна, моя старость так же целомудренна своим рассудком, как и своими делами, ни малейшего сожаления о молодости, никакого стремления к славе, никакого желания денег, разве только чтобы оставить моим детям и внукам. <…> Я чувствую, что могу быть полезной более лично, более непосредственно. Я достигла, не знаю как, большого благоразумия. <…> Как всегда, я верующая, бесконечно верующая в Бога. Ошибаются, думая, что в старости все идет на убыль»{ Здесь и далее цит. по: Моруа А. Лелия, или Жизнь Жорж Санд. Киев: Комсомольская правда, 2008.}.

Жорж Санд скончалась 8 июня 1876 г. в возрасте семидесяти двух лет в Ноане. Узнав о ее кончине, Виктор Гюго написал: «Оплакиваю умершую, приветствую бессмертную!»

Глава 23. Загадочные русские души

День свадьбы был одним из самых важных и торжественных дней в жизни русской девушки-дворянки XIX в. Разумеется, к этому событию обе семьи готовились загодя. Когда в романе «Анна Каренина» Левин, добившись у родителей Китти согласия на брак, говорит: «Если вы меня спрашиваете, то, по-моему, нынче благословлять, а завтра свадьба» – семейство Щербацких весело смеется. Ведь надо объявить о помолвке, подготовить приданое, разослать приглашения на свадебный обед, словом, сделать тысячу мелочей, которые превращают взаимное желание двух людей создать семью в общественное событие.

Помолвка и свадьба

Прежде чем делать предложение, молодому человеку следовало обиняками узнать о расположении к нему самой девушки, но главное – ее родителей. Ему также стоило навести справки о приданом «для того, чтобы впоследствии разочарованием не оскорбить свою избранницу». С предложением руки и сердца юноша обращается к отцу девушки, а к обсуждению размеров приданого допускается и мать, но ни в коем случае не сама невеста.

Помолвка происходит в доме родителей невесты, в узком родственном кругу. Гостей на нее не зовут. На следующий день родители жениха приглашают семью невесты на обед. Затем помолвленная пара наносит визиты родственникам в обеих семьях; семьи рассылают извещения опредстоящем браке друзьям и знакомым.

В период помолвки жениху разрешалось часто бывать у невесты, но молодые люди никогда не оставались наедине – с ними в комнате находилась мать невесты или пожилая родственница. «Никаких фамильярностей, кроме почтительного поцелуя в руку или в лоб, невеста не должна позволять, а особенно при посторонних», – предупреждал «Лексикон хороших манер»{ Жизнь в свете, дома и при дворе. М.: Интербук, 1990.}.

Молодые люди могли обмениваться подарками: жених дарил невесте цветы, конфеты, фрукты, драгоценные безделушки, шали и тому подобное, а невеста жениху – медальон со своим портретом, собственноручно связанный кошелек, футляр для карманных часов; ей также рекомендовалось заниматься рукоделием во время визитов жениха.

О том, насколько тягостным мог быть период помолвки, в каком разладе пребывали естественное страстное чувство двух молодых людей и ритуалы светского общества, рассказывает один из прозаических набросков Александра Пушкина, названный «Участь моя решена. Я женюсь». Этот набросок к ненаписанной повести был начат Пушкиным через неделю после того, как родители Натальи Николаевны Гончаровой дали согласие на брак и состоялась помолвка.

«Итак, это уже не тайна двух сердец. Это сегодня новость домашняя, а завтра – площадная. <…> Всяк радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. <…> Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте: “Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный”. <…> Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он ее городским сплетницам как свою супругу. У нас приуготовляют к семейному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, фирменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода…»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С.580.}

Если что-то «не заладилось» и помолвка расторгалась, молодым людям советовали уехать из города, отправиться в длительное путешествие, пока все не забудется.

Любовь

Любили ли друг друга стоявшие под венцом? Были ли они на седьмом небе от счастья, сознавая, что их руки и сердца наконец соединятся? Или они вступали в брак, повинуясь приказу родителей, и лишь надеялись, что позже стерпится и слюбится?

Как и прежде, бывало и так и этак. Например, Зинаида Вольская – героиня еще одного незаконченного прозаического отрывка Пушкина «Гости съезжались на дачу» – вышла замуж скорее из тщеславия, чем по любви.

«Вольский, богатый молодой человек, привыкший подчинять свои чувства мнению других людей, слюбился в нее без памяти, потому что генерал-адъютант на одном придворном бале решительно объявил, что Зинаида первая в Петербурге красавица и что государь, встретив ее на Английской набережной, целый час с нею разговаривал. Он стал свататься. Отец обрадовался случаю сбыть с рук модную невесту. Зинаида горела нетерпением быть замужем, чтобы видеть у себя весь город. К тому же Вольский ей не был противен и таким образом ее участь была решена»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С. 560.}.

Надо думать, Вольская была не одинока в своем желании «видеть у себя весь город», и многие браки действительно заключались ради взаимного удобства. Однако XIX век был веком романтическим, любить «без памяти» будущего мужа или жену считалось хорошим тоном, и женихи с невестами часто обменивались страстными письмами. Иногда их страсть была наигранной, иногда – вполне искренней.

Но велики ли были их шансы на счастье?..

Вместо свадьбы

Накануне свадьбы Левин думает: «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, – вот это счастье!»{ Толстой Л. Н. Анна Каренина. М.: Художественная литература, 1976. С.432.} Но далеко не все женихи были так безрассудно опрометчивы.

Герой ненаписанной повести Пушкина рассуждает следующим образом: «Жениться! Легко сказать – большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафрок. Другие – приданое и степенную жизнь. Третьи женятся так, потому что все женятся, потому что им 30 лет <…> Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством. Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтись без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»{ Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С. 582.}

Однако для молодой девушки будущее было еще более неопределенным и пугающим. Мужчина мог хотя бы рассчитывать на свой ум, опыт, образование, покровительство закона, но девушке приходилось полагаться лишь на добрую волю будущего мужа. Казалось бы, именно эта разница в положении, возрасте и образовании должна была привести пару к семейной гармонии. Муж «естественным образом» становился опекуном, наставником и руководителем молоденькой и неопытной жены, а она с радостью покорялась его власти, видя в нем нового отца. Но писатели XIX в. хорошо понимали, что неравенство – не лучшая основа для счастья. Доказательство этому – повесть Николая Павлова «Миллион», впервые опубликованная в 1839 г.

Повесть начинается довольно традиционно для XIX века. Мы знакомимся с главными героями: тридцатилетним господином Г… – скучающим и разочарованным в жизни холостяком – и влюбленной в него юной княжной Софьей. Софья красива, умна, происходит из знатного рода, но бедна; а господин Г… богат. Весь свет ожидает, что он предложит ей руку и сердце. Однако когда дело доходит до решительных объяснений, начинается нечто неожиданное. Сначала Г… признается княжне в любви: «Передо мной счастье, во мне полное убеждение, я вижу целую жизнь с вами, ничего не могу придумать лучше, уладить вернее». Есть только одно «но» – он хочет быть уверен, что его избранница искренне любит его. И придумывает способ проверить ее искренность.

«Вы не свободны, вы не можете дать мне ответа, как я его понимаю, – говорит он девушке. – Вы не виноваты, что на моей стороне целый свет, положение ваших дел, ваши родные, ваш собственный рассудок, все надежды, какие вам внушали, все обольщения, какими вас портили, виноват я, что у меня столько совершенств. Но если вы пойдете из того только, что надо пойти, то не забудьте, богатство, которое дает мне такую ужасную цену, это богатство, оно все-таки будет мое. Не ошибайтесь. Люди менее расчетливы, чем воображают… Деньги важны не потому, что на них купишь, а потому, что можешь купить. Этого удовольствия вы не узнаете, вы не будете иметь понятия об этой дьявольской гордости. С моим характером я сделаю себе великое наслаждение из вашей зависимости. Я стану необходимым посредником между жизнию и вами. Каждая вещь, чтоб дойти до вас, пройдет через меня. Мужчина берет силой, женщина берет лаской. Нарядное платье, роскошная комната, безделки вашего туалета – это буду я, везде я, не будет места для ваших глаз, угла для вашей мысли; все, что бросится потом под ноги, им кинется за окно, за все вы заплатите мне нежным взглядом, ангельской улыбкой… нельзя уже будет избавиться от моего богатства, до гроба надо будет наслаждаться им»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. С. 87.}.

И тогда он предлагает княжне выбор, какого еще ни один жених на предлагал своей невесте. Если она любит его, то должна раз и навсегда отказаться от своей независимости ради счастья семейной жизни. Если же нет – он даст ей состояние, а значит, возможность распоряжаться своей судьбой и сохранить свое достоинство, возможность быть человеком, а не товаром.

«Я даю вам свободу, я разрываю эти гнусные цепи, которые давят вас и, может быть, поневоле привязывают ко мне… Не сердитесь, не плачьте, взгляните на меня смело, вникните в смысл моего поступка, поймите мое теплое чувство… Это не злой умысел, не насмешка, не искушение, мне хочется, чтоб вы имели возможность пройти свою жизнь с той же нравственной чистотой, с какою создала вас природа… Но мою святую цель, мое доброе намерение я предлагаю не даром и требую награды. Я устал от сомнений, истерзан лицемерием; я не знаю, что такое правда, дайте мне встретиться с нею в вашем присутствии, сжальтесь надо мной, дайте услышать истинный звук вашего сердца, непорочный крик человеческой души, любовь или ненависть, все равно… Я не приду в отчаянье, я потеряю вас и буду счастлив: при мне останется ваш светлый взгляд, ваше благородное слово, его отголосок отдастся на целую мою жизнь, он пересотворит меня, я все прощу свету, все отпущу людям, я умру покойней, я вспомню, что видел однажды чужое сердце и знал чужую мысль. Что останавливает вас взять должно? не думаете ли, что я расскажу об этом?.. Да, боже мой, не могу рассказать, хотя бы и захотел!.. Мне не поверят, назовут лжецом, запишут в дураки, запрут в сумасшедший дом!.. Не боитесь ли разорить меня?.. Ах, куском моего тела, кровью моих жил я готов заплатить за правду!.. вы мне скажете ее? <…>

Любите вы меня или нет? Миллион, княжна, возьмите миллион»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. С. 88.}.

Как вы думаете, что выбрала княжна?..

Миллион и независимость{ Одна моя подруга, читавшая черновик этой главы, сказала: «Этот господин Г… так описывает прелести жизни с ним, что я, кажется, и за десятку бы от него отказалась». – Прим. авт.}.

А что если все дело в паранойе господина Г…, а в реальности дворянский брак в XIX в. был идиллией? Муж обеспечивал семью, жена воспитывала детей и присматривала за прислугой. По вечерам оба отправлялись «в свет»: в театр, на бал или на музыкальный вечер. Но давайте откроем еще одну повесть, опубликованную примерно спустя полвека – «Крейцерову сонату» Льва Толстого. Ее герой после нескольких лет брака зарезал свою жену. Кто виноват? Бетховен – так считает сам убийца. Насквозь порочный институт брака и развращенное общество – полагает Толстой. Но может быть, в повести мы найдем иной ответ?

Вместо любви

Господин Позднышев, главный герой «Крейцеровой сонаты», женится в тридцать с лишним лет на восемнадцатилетней девушке. Женится по любви.

«В один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете ворочались домой и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она. Мне показалось в тот вечер, что она понимает все, все что я чувствую и думаю, а что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости»{ Здесь и далее цит. по: Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. 10. М., 1958.}.

Однако иллюзия «родства душ» развеивается довольно быстро – еще в период помолвки.

«Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было».

Казалось бы, в этом и причина всех бед. Но ведь самые прочные браки, самые надежные дружбы тоже нередко начинаются со смущенного молчания. Зато дай людям срок, дай им возможность узнать друг друга, накопить совместный опыт – разговорятся так, что не остановить. Но в семье Позднышевых этого не происходит. Почему?

Свадьба сыграна, молодые уезжают в путешествие. Господин Позднышев испытывает к своей жене страстное вожделение и одновременно сильное чувство вины, т. к. не будучи девственником до свадьбы, он теперь с ужасом осознает, что желает свою чистую и непорочную избранницу точно так же, как желал проституток.

«Кажется, на третий или на четвертый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что по-моему было все, чего она могла желать, а она отвела руку мою и заплакала. О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений, но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать ее, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее. Я упрекнул ее в капризе и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение. И она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости…»

На самом деле не так уж важно, отчего плакала юная госпожа Позднышева. Может быть, она действительно скучала по матери, может, была шокирована интимной стороной семейной жизни, а может, у нее просто болела голова от перемены погоды. На мой взгляд, гораздо важнее другое. Господин Позднышев с момента свадьбы начал воспринимать жену как часть себя. Ее плохое настроение, по его мнению, могло быть связано только с ним. Слезы жены напугали его, они были угрозой его самооценке, словно подтверждая все те мысленные обвинения, которыми он с самого начала терзал себя; и чтобы успокоить свою совесть, он должен был любой ценой добиться от жены улыбки, независимо от того, какова истинная причина ее печали. Одновременно героиня, чувствуя недовольство своего мужа, с ужасом понимает, что она «плохая жена», которая своим «скучным» выражением лица причиняет боль мужу, и тут же бросается себя защищать.

Конечно, дело кончается скандалом. Иначе и быть не могло. Когда в игру вступает страх, люди готовы пойти практически на все, лишь бы устранить пусть даже иллюзорную угрозу самооценке. Но причина размолвки, на мой взгляд, не в сексуальных проблемах новобрачных, а в пресловутой «теории половинок», в их подсознательной уверенности, что они отныне одно целое, а значит, и их эмоции должны быть общими так же, как и постель, и прежде чем почувствовать что-то, каждый из них должен оглянуться и подумать, как это чувство отразится на супруге.

Рождаются дети. Пять детей за восемь лет брака. Но их появление не приносит в семью мира. В XIX веке женщина, рожая ребенка, не знала, доведется ли ей увидеть его взрослым. Беспокойство за здоровье детей составляло основную заботу в жизни. Позднышеву же эти материнские тревоги кажутся искусственными, нарочитыми. (Eще бы! Беспокоятся-то не о нем!)

«Ведь если бы она была совсем животное, – рассуждает Позднышев, – она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: “Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь”».

И все же от детей есть определенная польза: пока жена занята ими, Позднышев не ревнует. Но вот доктора, опасаясь за здоровье, запрещают ей рожать, и начинается новый круг ада.

«Так прожили мы еще два года. Средство мерзавцев, очевидно, начинало действовать; она физически раздобрела и похорошела, как последняя красота лета. Она чувствовала это и занималась собой. В ней сделалась какая-то вызывающая красота, беспокоящая людей. Она была во всей силе тридцатилетней нерожающей, раскормленной и раздраженной женщины. Вид ее наводил беспокойство. Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин. И я чувствовал это, и мне было страшно».

При этом он ненавидит жену, мечтает от нее избавиться, но мысль об избавлении – еще страшнее.

Надо сказать, что причины для страха были. Ведь в семейных отношениях все оставалось по-прежнему – страшная эмоциональная зависимость, не приносящая радости ни одному из супругов. Каждый из них инстинктивно стремился избежать поглощения своей личности некой семейной общностью, но при этом ничуть не меньше боялся ослабить путы взаимозависимости, приобрести чуть большую самостоятельность или предоставить ее своему партнеру.

В такой ситуации появление третьего человека может хоть немного разрядить обстановку, даже если этот третий – потенциальный любовник жены. И он появляется. Это бывший приятель Позднышева, который увлекается музыкой и устраивает музыкальные вечера. Он приглашает госпожу Позднышеву поиграть с ним, и та расцветает. Впервые ее жизнь занимает не ревность мужа, не беспокойство за детей – она делает что-то для себя, одновременно демонстрируя свои способности публике. И, разумеется, для господина Позднышева это невыносимо. Его буквально сжигает мысль, что жена может быть счастлива с кем-то другим, пусть мимолетно – столько, сколько длится Крейцерова соната, – что в эти минуты она может чувствовать себя самостоятельным человеком, со своими способностями и свершениями, пусть мизерными, но лично ее. И Позднышев убивает жену, словно вырезает опухоль, которая вместо того, чтобы быть частью его тела, как ей это и положено, предпочла жить своей собственной жизнью. А потом приходит раскаяние.

«Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось все то, что оскорбляло меня, – вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к ее руке и сказать: “Прости!” – но не смел».

Вместо брака

Историю, еще более банальную, рассказывает Надежда Дурова (та самая кавалерист-девица) в своем первом романе «Игра Судьбы, или Противозаконная любовь. Истинное происшествие, случившееся на родине автора».

Выйдя в отставку, эта неустанная странница решила заняться литературным творчеством. Ее «Записки» высоко ценил Александр Пушкин, т. к. они были написаны живо, увлекательно и искренне. Ее романы имели меньший успех; большинство сюжетов были надуманы, а энтузиазм автора не всегда искупал отсутствие литературного опыта. Но ее первый роман интересен нам хотя бы тем, что показывает историю брака глазами женщины, причем женщины, сбежавшей от мужа и сына в армию.

Действие романа происходит в небольшом городке, где живет рассказчик – собственно Надежда Дурова, или Амазонка, как она называет себя, и главная героиня Елена. Елену, юную девушку, выдают замуж за господина Лидина, обаятельного и умеющего произвести впечатление молодого человека.

«Лидин только что определился на службу в том городке, где отец Елены был чиновником. Он вовсе и не думал о женитьбе; но как он был собою молодец, довольно ловкий с дамами, довольно вежливый со старухами, довольно образованный, довольно сведущий по тамошнему месту, довольно буйный, довольно развратный, то мать Елены, не имевшая о двух последних его качествах никакого понятия, потому что он тщательно скрывал их, и пленяясь только видимыми достоинствами, в душе нарекла его своим зятем и, сообразно с этою целью, стала приглашать его то на вечер, то на обед, то на гулянье за город, – и таким образом мало-помалу он сделался наконец вседневным гостем в их доме; на Елену смотрел он равнодушно, любовь была для него чувство вымышленное; никогда ни малейший отголосок ее не отзывался в его чугунном сердце, но, однако ж, глаза его видели предметы точно так же, как глаза всех других людей; например, он очень хорошо видел, что Елена необыкновенная красавица, что лебединая грудь ее и шея полна жемчугу, что шкафы старого Г*** полны серебра, сундуки полны дорогих тканей и мехов, кладовые полны всем; хорошо понимал, что лестно быть владетелем всего этого, и, наконец, был совершенно уверен, что от него зависит сделаться им; ко всему этому он видел, понимал и был уверен, что его любят страстно!.. Вследствие всех этих соображений Лидин скоро исполнил дражайшее желание безрассудной Г***, сделав предложение о браке, он получил согласие в ту же минуту, и все сделались веселы и счастливы, как нельзя более. Старуха видела Лену пристроенною. Елена дышала любовью и была тенью бесценного Лидина. А Лидин? Лидин весело и беззаботно сидел на диване, курил дорогой табак из дорогой трубки; ласково смотрел на белую шейку невесты. На ней был такой превосходный крупный жемчуг! <…> Дело пошло своей чередой: жених сделался мужем, и прекраснейшая девушка, почти еще не вышедшая из детских лет, неусыпным попечением родной матери отдана во власть человеку развратному, пьяному и картежнику; благоразумная матушка, до промели терзавшаяся страхом, чтоб ее дочь не осталась в девках, теперь успокоилась: Леночка замужем! Леночка пристроена! Однако ж она еще дитя! ей не исполнилось четырнадцати лет! страстная любовь ее к Лидину точно ли любовь? ответ на этот вопрос может дать одно только время. Что скажет свет, кого обвинит, когда Елена, в лета развития ума, пробуждения чувств, увидит, какое недостойное существо идет о бок с нею по дороге жизни; увидит и, по неотъемлемому праву человека управлять самому своею волей – отдалится от ненавистного товарищества! и это еще лучшее; но если она пойдет иначе <…> тогда злобный свет, наверное, оставит в покое глупую мать, слабого и подлого мужа и обрушится всею тяжестию неправого удара своего на бедное четырнадцатилетнее дитя!..»{ Здесь и далее цит. по: Дурова Н. А. Избранные сочинения кавалерист-девицы. М.: Московский рабочий, 1983.}

Очень скоро муж начинает изменять Елене. Та разочаровывается в нем, и тут же «на подхвате» оказывается приятель мужа, некий Атолин, который уверяет Елену, что уж его-то любовь чистая и неземная. Елена влюбляется в Атолина, но тот, наставив приятелю рога, охладевает к своей юной любовнице и оставляет ее.

Покинутая Елена оплакивает себя:

«Чем же защищусь я от всех этих воспоминаний, отравляющих жизнь мою?.. есть у меня дети?.. дано мне воспитание?.. увы! если б мне дали его, может быть, я и не прибегала б к тому, к чему прибегаю теперь!.. кого выводят безоружным на большую дорогу жизни, так, по крайности, отдают его под защиту какого сильного существа!.. если не хотели дать созреть моему разуму, так надобно было позаботиться, чтоб у товарища моего был он не в расстроенном состоянии!.. для чего меня ничему не учили!.. для чего я не знаю того, что знает здешняя полковница; городничиха; даже старая Р *; я плакала бы, играя свои фантазии на фортепиано или на арфе; но плакала бы не так, как плачу теперь!.. я рисовала бы черты моего Атолина; те места, где я была с ним вместе; рисовала б его таким, каким видела его в часы моего, навек теперь минувшего счастия!.. рисовала б и горько, горько плакала б, но все не так, как плачу теперь!.. хотя б поселили во мне охоту к чтению; может быть, суждения, наставления, примеры, какие могла б я найти в книгах, дали мне твердость характера, силу душевную!.. но нет, нет! без зрелости ума все ничто!.. а моему!.. увы, не дали созреть!..»

И Елена начинает вести жизнь «погибшей женщины».

«Месяц спустя после своего монолога Елена совершенно выздоровела, продала свою богатую мебель, экипажи, лошадей, и уехала в тот город, где родилась и где был у нее свой дом; там она водворилась; имущества ее было бы еще довольно, если б обратить его в деньги и положить в ломбард; но она не имела ни уменья, ни возможности, ни охоты сделать этого. Правда, что все ее жемчуги, камни, атласы, соболи и даже золотые оклады превратились в деньги, но они тотчас и проживались. Мало-помалу дом ее беднел, пустел; постепенно все становилось хуже даже и на ней самой. Потеряв невозвратно уважение общества и свое доброе имя, она и не заботилась более ни о том, ни о другом; не имея сил сойти, как она сама говорила, с пути порока, она нисколько и не противилась его влечению, и, будучи все еще прекраснейшею женщиною не старее двадцати трех лет, она была и день и ночь окружаема поклонниками своей красоты. С первых месяцев переселения своего в дом отцовский она жила роскошно, как привыкла; стол ее был вкусен и изобилен; вина дорогие; люди, лошади, мебели, как и прежде; но через год все это приметно упало; стол и вина понизились в качестве; людей много убыло; пользуясь добротою сердца и несчастною слабостью своей госпожи, половина их откупилась за самую пустую сумму, которой Елене недостало и на полгода; няньку она давно отпустила на волю, лошади и экипажи тоже продались в разные времена; наконец, откупился повар, кажется, за двести рублей; Лидина взяла кухарку. Как скоро бедность начала делаться приметною, то и шаги ее сделались быстрее; она, как пожар, начала распространяться на все и по всему! Чем безотраднее делалось положение Лидиной, тем чаще прибегала она к давно известному ей средству заглушать горе. Всякий вечер близ кровати прелестной молодой женщины на столике стоял фиал, полный искрометного вина, и к утру не оставалось в нем ничего. Что ж будет, когда наконец продадутся все дорогие фиалы и не на что будет купить искрометной влаги? Чем это заменится?.. Какой ужасный ответ таится в разуме всякого! Таится! потому что никто не имеет решимости сказать словами!»

Все заканчивается так, как и должно было закончиться. Вино лишает Елену красоты и молодости, и она умирает в бедности среди всеобщего презрения, и только Амазонка ей сочувствует.

«Вышед из тесной, темной конуры, в которой помещалась такая необъятная масса ужаса и страданий, я нерадостно, но со слезами увидела опять яркое солнце, голубое небо, густой лес, светлую реку, желтый берег. Сколько красот! Елена видела их, любовалась ими, трогалась! Ей только двадцать три года! она цвела бы так же, как эта весна!.. кто ж виноват? кто причиною стольких страданий? кто помог ей взойти на эту высочайшую степень человеческого злополучия? Муж?.. статочное ли дело?.. Муж поступал, как и все молодые люди поступают! Что за беда, если он когда выпил лишнее! Для мужчины это не порок! “Хорошо!.. а картежная игра?” – “Умная жена пусть удерживает от этого просьбами, советами”. – “А если эта жена ребенок, не способный советовать? если на ее просьбы отвечают бранью и толчками?” – “Перетерпи! Она на то жена; должна уступить!” – “Пусть так, но неверность! развратное поведение!” – “Вот еще что! его не убыло! Где ни ходит, а все ее муж!” – “Но где ж ей было все это сообразить? ей не было еще четырнадцати лет, она дитя! ее милый Serge старее ее вдвое; его обязанность была щадить юную подругу свою…” – “Нет, нет! что ни говорите, Елена гораздо виноватее своего мужа!.. ништо ей!.. За чем пошла, то и нашла!..” Все разговоры и суждения о несчастной страдалице оканчивались так; все единодушно обвиняли ее; о молодости, незрелости ума слышать не хотели; по их, это было оправдание химерическое, нелепое… “Она сама всему виновата”, – говорили они, махнув рукой; я не защищала ее!.. к чему? и для чего? все равно уже для страшной, изуродованной Елены, хорошо или дурно о ней думают…

Через полгода писали мне, что перед смертию Елена испытывала такие мучения тела и духа, что никакие слова не могут этого выразить, но что умерла тихо, покойно, а когда закрылись глаза ее, то лицо приняло выражение кроткое и как будто веселое; смотря на него, можно было отгадать, что она была необыкновенная красавица».

Для таких женщин, как Елена, было придумано множество названий – куртизанки, жрицы любви, содержанки, публичные женщины (вот еще один парадокс: публичный человек – это уважаемый мужчина, общественный деятель, политик или человек искусства, который не скрывается от публики; публичная женщина – та, которая принадлежит всякому, кто заплатит за нее деньги).

Их было так много в XIX в. в России, что лексиконы хороших манер даже предупреждали: «Мужчина, идущий под руку с уважаемой им женщиной, женой, родственницей или знакомой, никогда не должен ни кланяться, ни признавать женщин без общественного положения, иногда это бывает очень неприятно для него, но это вполне заслуженное наказание за знакомство с неприличными личностями. Даже пристальный взгляд на подобную женщину уже есть величайшее оскорбление для сопровождающей мужчину честной женщины и в случае, если бы спутник ее забылся до такой степени, она немедленно должна покинуть его»{ Жизнь в свете, дома и при дворе. М.: Интербук, 1990.}. О том, что подобные особы вполне могли претендовать на близкое знакомство с аристократами, свидетельствуют, к примеру, стихи Баратынского:

«Люблю с красоткой записной

На ложе неги и забвенья

По воле шалости младой

Разнообразить наслажденья»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. Баратынский Е. А. Стихотворения и поэмы. М.: Художественная литература, 1971. С. 86.}.

«Записная» в данном контексте означает «хорошо известная». Сам Пушкин говорит о Евгении Онегине:

«Как рано мог уж он тревожить

Сердца кокеток записных!»{ Павлов Н. Ф. Сочинения. М.: Советская Россия, 1985. Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 5. М.: Издательство Академии Наук, 1962. С. 14.}

Так что во время прогулки на бульваре многим бывшим повесам приходилось соблюдать большую осторожность – случайная встреча между «записной» и законной супругой могла иметь очень серьезные последствия.

Эти женщины принадлежали к элите среди проституток. Рангом ниже находились «бордельные девушки»; по указу российского правительства их поставили на учет, отобрали паспорта, а взамен выдали «желтые билеты» на право заниматься проституцией и обязали регулярно проходить медицинское освидетельствование. Содержательницы борделей были в свою очередь обязаны обеспечивать девушек приличным питанием и жильем, а также забирать у них не более 3/4 их дохода.

В самом низу социальной лестницы находились уличные проститутки – женщины, с которыми любой мог делать все, что заблагорассудится, доход и сама жизнь которых не были ничем защищены и зависели от прихотей мужчин. Всеволод Крестовский в романе «Петербургские трущобы» описывает жизнь подобных женщин:

«Часу в двенадцатом вечера я вышел от одного знакомого, обитавшего около Сенной. Путь лежал мимо Таировского переулка; можно бы было без всякого ущерба и обойти его, но мне захотелось поглядеть, что это за переулченко, о котором я иногда слышал, но сам никогда не бывал и не видал, ибо ни проходить, ни проезжать по нем не случалось. Первое, что поразило меня, это – кучка народа, из середины которой слышались крики женщины. Рыжий мужчина, по-видимому отставной солдат, бил полупьяную женщину. Зрители поощряли его хохотом. Полицейский на углу пребывал в олимпийском спокойствии. “Подерутся и перестанут – не впервой!” – отвечал он мне, когда я обратил его внимание на безобразно-возмутительную сцену. “Господи! нашу девушку бьют!” – прокричала шмыгнувшая мимо оборванная женщина и юркнула в одну из дверок подвального этажа. Через минуту выбежали оттуда шесть или семь таких же женщин и общим своим криком, общими усилиями оторвали товарку. Все это показалось мне дико и ново. Что это за жизнь, что за нравы, какие это женщины, какие это люди?..

Я решился переступить порог того гнилого, безобразного приюта, где прозябали в чисто животном состоянии эти жалкие, всеми обиженные, всеми отверженные создания. Там шла отвратительная оргия. Вырученная своими товарками окровавленная женщина с воем металась по низенькой, тесной комнате, наполненной людьми, плакала и произносила самые циничные ругательства, мешая их порою с французскими словами и фразами. Это обстоятельство меня заинтересовало. “Она русская?” – спросил я одну женщину. – “А черт ее знает, – надо быть, русская”. Как попала сюда, как дошла до такого состояния эта женщина? Очевидно, у нее было свое лучшее прошлое, иная сфера, иная жизнь. Что за причина, которая, наконец, довела ее до этого последнего из последних приютов? Как хотите, но ведь ни с того ни с сего человек не доходит до такого морального падения. Мне стало жутко, больно и гадко, до болезненности гадко от всего, что я увидел и услышал в эти пять-десять минут. <…>

Да, милостивые государи, живем мы с вами в Петербурге долго, коренными петербуржцами считаемся, и часто случалось нам проезжать по Сенной площади и ее окрестностям, мимо тех самых трущоб и вертепов, где гниет падший люд, а и в голову ведь, пожалуй, ни разу не пришел вам вопрос: что творится и делается за этими огромными каменными стенами? Какая жизнь коловращается в этих грязных чердаках и подвалах? Отчего эти голод и холод, эта нищета разъедающая, в самом центре промышленного богатого и элегантного города, рядом с палатами и самодовольно сытыми физиономиями? Как доходят люди до этого позора, порока, разврата и преступления? Как они нисходят на степень животного, скота, до притупления всего человеческого, всех не только нравственных чувств, но даже иногда физических ощущений страданий и боли? Отчего все это так совершается? Какие причины приводят человека к такой жизни? Сам ли он или другое что виной всего этого?»{ Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Т. 1. СПб.: Художественная литература, 1990. С. 12–13.} Разумеется, в XIX в. в России были счастливые браки и супружеские пары, которые любили друг друга до конца жизни. Но вопрос в том, происходило ли это благодаря или вопреки всем тем условностям и лицемерию, с которыми был нерасторжимо сопряжен официальный брак? Думаю, ответ очевиден…

Часть V. Женщины ХХ века

Глава 24. Эти странные суфражистки

В начале XX в. суфражистское движение (от англ. suffrage – избирательное право) было дежурной темой для шуток и карикатур в английских журналах «Лайф» и «Панч». Художники наперебой изощрялись в остроумии, изображая женщин, штурмующих Палату общин с зонтиками наперевес; женщин, уходящих голосовать на выборы и оставляющих дома мужей с детьми; женщин, заседающих в парламенте, но внезапно вспоминающих, что оставили дома пирог в духовке; женщин, дерущихся с мужчинами за право носить брюки; женщин, курящих и сидящих в барах, пристающих на улице к мужчинам или обсуждающих с родителями жениха, на какие деньги они намерены содержать будущих мужей.

Некоторые карикатуристы, кажется, никак не могли определиться. Они вроде бы и смеялись над суфражистками, но смех получался каким-то невеселым. На одной из карикатур суфражистка говорит женщине с подбитым глазом и рукой на перевязи:

– Как ужасно с тобой обращается твой муж!

На что ее собеседница отвечает:

– Могло быть и хуже.

– Неужели? – удивляется суфражистка.

– Да, – гордо говорит женщина. – Ведь я могла оказаться в том же положении, что и вы – совсем без мужа.

На другой карикатуре женщина тащит на себе (в буквальном смысле) пьяного мужа и кучу детей, но злобно бросает суфражистке, стоящей с плакатом «Свободная любовь»:

– Прочь, миссис Сатана! Уж лучше идти самой тяжкой стезей брака, чем следовать за тобой!

Новые времена

Движение за права женщин возникло в США и Англии в середине XIX в., на подъеме рабочего движения. Бурное индустриальное развитие этих стран и массовое разорение фермеров привели к появлению нового класса – пролетариата, который постепенно сплачивался, осознавая свою силу. Однако на фабриках и заводах работали и женщины. В романе английской писательницы Элизабет Гаскелл «Север и Юг» приводится такое описание совершенно новых и необычных для Англии людей:

«Часть города, в которой располагался Крэмптон, была особенно оживленной из-за рабочих. На окраинах было расположено много фабрик, из которых два-три раза в день выходили толпы мужчин и женщин. Они шли стремительно, их лица были бесстрашными и самоуверенными, смех – громким, остроты – язвительными, особенно по отношению к тем, кто стоял выше них по рангу или общественному положению. Звуки их несдержанных голосов и пренебрежение правилами вежливости поначалу немного испугали Маргарет. Девушки бесцеремонно, хотя и беззлобно, обсуждали ее одежду, даже дотрагивались до шали или платья, чтобы определить материал. Однажды или дважды они задавали вопросы о какой-нибудь вещи, заинтересовавшей их. Они были так уверены в том, что ей, как женщине, без слов понятен их интерес к ее одежде, что она охотно отвечала на их вопросы, и почти улыбалась в ответ на замечания»{ Гаскелл Э. Север и Юг. СПб.: Азбука, 2011. С. 88–89.}.

Условия работы на фабриках были ужасающими. В том же романе одна из девушек-работниц Бесси Хиггинс рассказывает:

«– Я думаю, что была еще здорова, когда мама умерла, но с тех пор я никогда не чувствовала себя достаточно сильной. Я начала работать в чесальном цехе, пух попал в мои легкие и отравил меня.

– Пух? – переспросила Маргарет.

– Пух, – повторила Бесси. – Маленькие волокна хлопка, когда его расчесывают, они летают в воздухе, будто мелкая белая пыль. Говорят, он оседает на легких и сжимает их. Почти все, кто работает в чесальном цехе, чахнут, кашляют и плюют кровью, потому что они отравлены пухом.

– Но разве им нельзя помочь? – спросила Маргарет.

– Откуда мне знать? Иногда в чесальных цехах ставят такое большое колесо. Оно крутится, от него начинается сквозняк и выгоняет пыль. Но колесо стоит очень дорого – пятьсот или шестьсот фунтов – и не приносит выгоды. Поэтому только несколько хозяев поставили его. И я слышала, будто многим не нравится работать там, где стоит это колесо, потому что из-за него они сильнее чувствуют голод: ведь они уже привыкли глотать пух, а теперь обходятся без него; и еще, – если нет колеса – им больше платят. Поэтому колесо не нравится ни хозяевам, ни рабочим. Но я знаю, что хотела бы работать в том месте, где стоит колесо.

– Твой отец знал об этом? – спросила Маргарет.

– Да! И он очень сожалел. Но наша фабрика была самой лучшей, там работали хорошие люди, а отец боялся отпустить меня в незнакомое место. Многие тогда называли меня красивой, хотя теперь вам бы это и в голову не пришло. И мне не нравилось, когда обо мне слишком пеклись, а мама говорила, что Мэри нужно учиться, – и отцу всегда нравилось покупать книги и ходить на разные лекции. Нужно было много денег, поэтому я просто работала, и теперь, в этой жизни, я никогда не избавлюсь от этого непрерывного шума в ушах и пуха в горле. Вот и все.

– Сколько тебе лет? – спросила Маргарет.

– В июле будет девятнадцать»{ Гаскелл Э. Север и Юг. СПб.: Азбука, 2011. С. 126–127.}.

Такое положение рабочих не могло не привлечь к себе внимание интеллигенции. Традиции благотворительности и общественной борьбы всегда были сильны в Англии, и разрушение сельских общин их не ослабило. Многие священники, врачи, люди свободных профессий, предприниматели озаботились улучшением условий жизни рабочих: постройкой для них жилья, открытием столовых и касс взаимопомощи, созданием библиотек. Им помогали их жены. И постепенно, изучая проблемы, с которыми сталкивались бедные женщины, они начали задумываться о собственном положении.

А правовое положение женщины в Англии даже с английской сдержанностью нельзя было назвать благополучным. Девушка находилась под опекой своего отца, замужняя женщина буквально являлась «частью мужа» – у нее не было отдельных от него прав, не было и средств к существованию. Даже те деньги, которые женщина зарабатывала сама, принадлежали ее мужу, и он мог тратить их по своему усмотрению. Единственное, что грозило мужу, избившему жену, – увещевание со стороны приходского священника. Для женщин было недоступно высшее образование. Вершиной карьеры служило место учительницы или директрисы в пансионе для девочек, где они обучали будущее поколение жен и матерей вышивке, танцам, музыке и иностранным языкам. И даже когда женщина трудилась на заводе или фабрике бок о бок с мужчиной, он получал оклад больший, чем она.

В 1839 г. британский парламент принял Акт об опеке над детьми – первый закон в защиту прав женщин, когда-либо рассматриваемый в Палате общин. Матери разрешалась опека над своим ребенком в возрасте до семи лет, но в случае обвинения в адюльтере она лишалась этого права. Для мужа таких ограничений установлено не было.

Мужской алкоголизм был еще одной проблемой. И снова – проблемой женщин. Мужчины – их мужья, отцы и сыновья – гибли на глазах жен и матерей. Женщины стали требовать у правительства сокращения (или запрещения) продажи спиртного, которая до этого не имела ограничений.

Схожие процессы имели место и в США. Там существовало движение за освобождение негров, и именно из его рядов вышли первые суфражистки.

В 1838 г. активистка аболиционистского движения Сара Гримке завершает книгу «Письма о равенстве полов и положении женщин». В ней – призыв к американкам покончить с пассивностью и начать выступать в защиту прав человека.

Активистки видели только один выход – заставить правительства своих стран изменить законы. Но это будет возможно только в том случае, если женщины смогут непосредственно влиять на принятие законов – т. е. получат избирательные права.

Аболиционистка Элизабет Кэйди Стэнтон была возмущена, когда в 1840 г. узнала, что она и другие делегатки исключены из числа участников съезда против рабства, состоявшегося в Лондоне, и что предложение допустить к обсуждению женщин вызвало «такую бурю возбужденного протеста, несравнимую с тем, как если бы стало известно, что Франция собирается вторгнуться на территорию Англии».

19 июля 1848 г. в Сенека-Фоллз (штат Нью-Йорк) по инициативе Элизабет Кэйди Стэнтон и Лукреции Мотт созывается первый в истории США съезд сторонников женской эмансипации. На нем была принята «Декларация чувств», в которой провозглашалось равенство женщин и мужчин. Согласно патриархальным идеям, женщина никогда не сможет сравниться с мужчиной разумом, ее сфера – чувства. И женщины заговорили о своих чувствах, они с трибуны высказали свои претензии мужчинам, которые по закону были призваны руководить их жизнью. «Он заставил ее подчиняться законам, в создании которых она не участвовала. <…> Он сделал ее бесправной в замужестве, приговорив тем самым к гражданской смерти. Он отобрал у нее все права собственности, включая даже право на то, что она сама зарабатывает. <…> Брачный договор обязывает ее подчиняться мужу, который становится, по существу, хозяином ее помыслов и намерений: закон наделяет его правом лишать ее свободы и использовать телесные наказания. <…>

Он закрывает ей все дороги к богатству и славе, дороги, которые для себя считает наиболее достойными. И не найдется женщин, преподающих теологию, медицину или право. Он лишил ее возможности получить серьезное образование, захлопнув перед ней двери всех колледжей. <…> Он сформировал ложное общественное мнение, навязав миру двойную мораль – для мужчин и для женщин, согласно которой за отступление от нравственности женщин изгоняют из общества, мужчин же практически не осуждают. Он присвоил себе прерогативу Иеговы, считая, что только он имеет право определять для женщины сферу ее деятельности, тогда как это является делом ее совести и ее Бога. Он предпринял всевозможное, чтобы разрушить ее веру в собственные силы, умалить ее чувство самоуважения, заставить добровольно смириться с зависимой и унизительной участью. <…>

Мы считаем самоочевидным следующие истины: все мужчины и женщины рождены равными – Господь наделил их определенными неотъемлемыми правами: к таковым относятся жизнь, свобода и стремление к счастью; для защиты этих прав учреждаются правительства, власть которых зиждется на поддержке народа. <…>

Принимая во внимание полное отсутствие гражданских прав у половины населения этой страны, ее социальную и религиозную неполноценность, принимая во внимание вышеупомянутые несправедливые законы, а также то, что женщины чувствуют себя оскорбленными, угнетенными, обманным путем лишенными своих священных прав, мы требуем, чтобы им были немедленно обеспечены все права и привилегии, которые принадлежат им как гражданам Соединенных Штатов…»{ Феминизм в общественной мысли и литературе: Антология. М.: Грифон, 2006. С. 57–59.}

Так началось движение женщин за свои права.

Суфражистки в Новой Зеландии

Однако первыми получили избирательные права женщины в Новой Зеландии, бывшей тогда британской колонией. В этом заслуга Кейт Шепард и Мэри Энн Мюллер.

Мэри Энн Вильсон приехала в Новую Зеландию вместе с двумя сыновьями в 1849 г., покинув мужа, который жестоко обращался с ней. В новой стране она встретила своего второго мужа – политика Стефана Мюллера.

В 1864 г. Новую Зеландию посещала британская суфражистка Мэри Рей. Мэри Энн Мюллер познакомилась с ней и начала переписываться с суфражистками Англии и Соединенных Штатов. В 1869 г. она опубликовала «Обращение к Мужчинам Новой Зеландии», где впервые заговорила об избирательном праве для женщин, утверждая, что без него невозможен прогресс нации. Ее статья вызвала большой резонанс в стране и за рубежом.

Двадцатидвухлетняя Кейт Вильсон Малкольм приехала в Новую Зеландию вместе с матерью, а спустя три года вышла замуж за Уолтера Аллена Шепарда и вскоре родила ему сына Дугласа. В 1885 г. она вступила в Христианское Общество Трезвости, и в 1891 г. организовала от имени Союза петицию в парламент с требованием предоставить избирательные права женщинам Новой Зеландии. После того как петиция была отклонена, Общество подало вторую, третью, и в 1893 г. реформаторы наконец добились успеха.

Вслед за Новой Зеландией, в том же 1893 г., получили избирательное право женщины Раротонги (Острова Кука).

Были ли они женщинами?

Карикатуристы изображали суфражисток некрасивыми и грубыми перестарками, которые возненавидели мужчин за то, что те не обращают на них внимания. Вообще говоря, быть старой и некрасивой – не преступление, но первые суфражистки были в большинстве своем молоды, модно одеты, хороши собой, счастливы в браке и познали радость материнства. У Элизабет Стэнтон было семеро детей, у Лукреции Мотт – шестеро. И это (только представьте!) не мешало им желать большего – сделать мир более справедливым и удобным для жизни местом.

«Мэри Уолстонкрафт, Ангелина Гримке, Эрнестина Роуз, Маргарет Фуллер, Элизабет Кейди Стэнтон, Юлия Уорд Хауэ, Маргарет Сангер – все они любили сами и были любимы, вышли замуж. Многие из них были настолько же страстными в своих отношениях с возлюбленными и мужьями (в то время как считалось, что женщине не пристало иметь страсть и ум), насколько и в борьбе за то, чтобы женщина получила возможность вырасти в полноценного человека», – пишет Бетти Фридан в книге «Загадка женственности»{ Здесь и далее цит. по: Фридан Б. Загадка женственности. М.: Прогресс, Литера, 1994.}.

Далее она описывает историю замужества Люси Стоун – первой женщины в штате Массачусетс, получившей высшее образование, соратницы Элизабет Стэнтон и Лукреции Мотт; в 1850 г. она организовала Национальное собрание по правам женщин в Массачусетсе, путешествовала по стране с лекциями против рабства и получала гонорары от 500 до 1000 долларов в неделю (по современным меркам – от 13 000 до 26 000 долларов).

«Сегодня имя Люси Стоун воскрешает в памяти какую-то пожирательницу мужчин, фурию в брюках, размахивающую зонтом, как мечом. Мужчине, который любил ее, потребовалось много времени, чтобы убедить ее выйти за него замуж, и, хотя она любила его и пронесла эту любовь через всю свою долгую жизнь, она так и не взяла его имени. Когда она родилась, ее добрая мать плакала: “О Боже! Мне очень жаль, что родилась девочка. Жизнь женщины так тяжела”. За несколько часов до рождения ребенка в 1818 году на ферме в западном Массачусетсе ее мать подоила восемь коров, потому что из-за внезапно налетевшей бури все работники оказались в это время в поле: ведь важнее было спасти урожай сена, чем ухаживать за женщиной накануне родов. Несмотря на то, что эта хрупкая усталая женщина выполняла бесконечную работу по дому и родила девятерых детей, Люси Стоун выросла с убеждением: ”В этом доме всегда исполнялась воля только одного человека – моего отца”.

Она восстала против того, что родилась девочкой, поскольку это означало сносить такие унижения, о которых говорится в Библии и о которых говорила ей мать. Когда она увидела, что сколько бы раз она ни поднимала руку в церкви на общем собрании, на нее никогда не обращали внимания, она восстала и против этого. В церковном кружке кройки и шитья, где она шила рубашку, помогая молодому человеку из духовной семинарии, она услышала, как Мэри Лайон говорила об образовании для женщин. Она не стала дошивать рубашку, а в шестнадцать лет открыла школу с оплатой в один доллар в неделю, копила деньги в течение девяти лет, пока не собрала достаточно средств, чтобы поехать в колледж и самой получить образование. Она хотела выучиться, чтобы иметь возможность ”защищать интересы не только рабов, но и всего страдающего человечества“. Но в Оберлине, где она была одной из первых женщин, прошедших ”основной курс обучения“, она вынуждена была учиться ораторскому искусству тайно в лесу, поскольку даже в Оберлине девушкам не разрешалось выступать публично.

Стирая мужчинам белье, убирая их комнаты, прислуживая им за столом, выслушивая их разглагольствования, но оставаясь уважительно молчаливыми на общих собраниях, девушки, обучавшиеся вместе с мужчинами в Оберлине, готовились прежде всего к тому, чтобы стать образованными мамами и надлежащим образом послушно исполнять роль жены.

Внешне Люси Стоун представляла собой женщину небольшого роста, с нежным серебристым голосом, который мог успокоить разбушевавшуюся толпу. При этом она могла осадить грубиянов и одержать верх над мужчинами, угрожавшими ей дубинками, бросавшими молитвенники и яйца ей в голову. А однажды среди зимы они запихнули шланг к ней в окно и стали поливать ее ледяной водой.

Как-то в одном городе пронесся слух о том, что приехала читать лекции большая мужеподобная женщина, которая носит сапоги, курит сигару и ругается как извозчик. Дамы, которые пришли послушать это чудище, не могли скрыть своего удивления, когда увидели, что Люси Стоун изящна, одета в черное атласное платье с белым кружевным рюшем вокруг шеи, что она ”воплощение женской грации <…> свежая и светлая, как утро”.

Ее речи вызывали такую злость у рабовладельцев, что газета ”Бостон пост“ опубликовала грубое стихотворение, в котором предрекалось: ”раздастся наконец громкий голос трубы“, прославляющий мужчину, который ”свадебным поцелуем закроет рот Люси Стоун“. Люси Стоун считала, что ”замужество для женщины – это состояние рабства“. Даже после того как Генри Блэкуэлл последовал за ней из Цинциннати в Массачусетс (он жаловался, что ”она – настоящий локомотив“), дал клятву ”не признавать в браке превосходства ни мужчины, ни женщины“ и написал ей: ”Я встретил Вас у Ниагары, и, сидя у Ваших ног, я смотрел вниз на темную воду со страстным, неразделенным и неудовлетворенным сердечным томлением, которого Вы никогда не узнаете и не поймете“, а затем выступил с публичной речью в защиту прав женщин; даже после того как она призналась, что любит его, и написала ему: ”Вы едва ли можете сказать мне что-либо, чего я не знала бы сама о пустоте одинокой жизни“, – даже после всего этого она страдала жуткими головными болями, будучи не в силах решить, выходить ей за него замуж или нет.

Священник Томас Хигинсон сообщал, что на своей свадьбе ”героическая Люси плакала, как простая деревенская невеста“. Священник также заметил: ”Каждый раз, когда я совершаю свадебный обряд, у меня возникает мысль о несправедливости такого порядка вещей, при котором муж и жена – одно целое, и это целое – муж“. И он разослал в газеты соглашение, которое Люси Стоун и Генри Блэкуэлл заключили во время церемонии бракосочетания, дав ритуальные клятвы, которым могли бы подражать другие пары:

”Удостоверяя нашу взаимную любовь публичным вступлением в брак <…> мы считаем своим долгом заявить, что этот акт не предполагает с нашей стороны одобрения и не требует от нас обещания добровольного подчинения тем действующим брачным законам, которые отказываются признавать жену независимым, здравомыслящим существом, предоставляя в то же время мужу оскорбительное и неестественное право превосходства”».

Люси Стоун и Генри Блэкуэлл создали «Женский Журнал» – официальное издание Американской Ассоциации за Избирательное Право Женщин. После смерти Люси в 1893 г. место редактора журнала заняла ее дочь Алиса Блэкуэлл.

За свободу и равноправие

Некоторые из американских активисток хотя и были несомненно женщины, при этом столь же несомненно – «не леди». Один из самых ярких примеров – Сондожнер Трут, дочь чернокожих рабов Джеймса и Элизабет Баумфри.

В возрасте девяти лет она была продана с аукциона за 100 долларов вместе со стадом овец некому Джону Нили. Впоследствии Трут характеризовала Нили как жестокого человека, который ежедневно насиловал и избивал ее. В 1808 г. он отдал девушку за 105 долларов владельцу таверны Мартинусу Шрайверу, который через полтора года продал ее за 175 долларов Джону Дюмону. Живя у него, Сондожнер полюбила раба по имени Роберт, принадлежавшего владельцу соседней фермы. Однако его хозяин не хотел, чтобы у раба родились дети, которые не будут ему принадлежать. Роберт был избит, разлучен с женой и впоследствии умер от ран. В том же году девушка родила дочь от Роберта, а через два года Джон Дюмон заставил ее выйти замуж за раба по имени Томас.

В 1826 г. она ушла от владельца с новорожденной дочерью, оставив остальных детей, т. к. по закону они могли получить свободу только после достижения двадцатилетнего возраста, отслужив в качестве слуг. Позже Трут говорила: «Я не сбежала, поскольку это неправильно; но я ушла, веря, что имею на это право». Спустя некоторое время она узнала, что Дюмон незаконно продал ее пятилетнего сына Питера в Алабаму. Она подала иск в суд и после нескольких месяцев судебного производства вернула сына. Таким образом, Трут стала первой чернокожей женщиной, выигравшей в суде дело против белого мужчины.

В 1827 г. она получила свободу и начала путешествовать по стране, выступая против рабства и читая религиозные проповеди. В 1851 г. на собрании в городе Аркон (штат Огайо), посвященном женским правам, большинство составляли мужчины, которые рассуждали о врожденной неполноценности женщин и считали, ссылаясь на их биологическую роль, что женщинам нельзя предоставлять равных прав. Они говорили, что дамы и так всегда получают «лучшие кусочки» за столом, лучшее место в экипаже и выбирают, на какой стороне постели спать: «Если и есть какие-либо неравенства или притеснения, так от них страдает не кто иной, как мужчина».

Тогда Сондожнер Трут попросила слова и сказала следующее:

«Ну, детки, такая тут суматоха началась, так что явно, что-то здесь не так. Я думаю, весь этот шум насчет негров на Юге и женщин на Севере, все эти разговоры о правах – белым мужчинам может прийтись туго и очень скоро. Но о чем все эти разговоры? Вон тот мужчина говорит, что женщинам нужно помогать садиться в экипажи, переносить их через канавы, уступать им везде лучшие места. Никто никогда не помогает мне садиться в экипажи или перешагивать через лужи, и не уступает мне лучших мест. А разве я не женщина? Посмотрите на меня! Посмотрите на мою руку! Я пахала и сеяла, я собирала урожай в амбары, и ни один мужчина не мог обогнать меня! А разве я не женщина? Я могу работать столько же и есть столько же, как и мужчина, когда есть что, и меня так же били кнутом! А разве я не женщина? Я родила тринадцать детей, я видела, как большинство из них продавали в рабство, и когда я плакала в своем материнском горе, никто, кроме Иисуса, не слышал меня! А разве я не женщина?

Потом они говорят про эту штуку в голове; как там они ее называют? [ «Интеллект», – подсказывает кто-то из аудитории.] Вот-вот, милая. Причем здесь права женщин и права негров? Если моя чашка не вмещает и пинты, а твоя вмещает целую кварту, то разве не подло не дать мне наполнить свою полушку?

А потом этот маленький человечек сзади говорит, что женщины не могут иметь столько же прав, как и мужчины, потому что Христос не был женщиной! Откуда взялся ваш Христос? От Бога и от женщины! Мужчина к Нему отношения не имел.

И если первая женщина, которую Бог когда-либо создал, была достаточно сильна, чтобы в одиночку перевернуть этот мир с ног на голову, то уж эти женщины все вместе смогут перевернуть его обратно, снова поставить на ноги! И пока они просят это сделать, мужчинам лучше им позволить.

Спасибо вам, что выслушали меня, больше старой Сондожнер сказать нечего»{ Сондожнер Трут: «Разве я не женщина?» от 16.03.2011 // Равноправка. Феминизм и феминистки в России. URL: http://ravnopravka.ru/?p=85.}.

В 1870 г. Сондожнер Трут безуспешно пыталась добиться принятия законодательства о земельных субсидиях для бывших рабов. Будучи в Вашингтоне, встречалась в Белом доме с президентом Улиссом Грантом. В 1872 г. она вернулась в Бэтл-Крик и пыталась проголосовать на президентских выборах, однако не была допущена к голосованию. Умерла Сондожнер Трут 26 ноября 1883 г. в своем доме в Бэтл-Крик.

Как американки победили

И снова рассказывает Бетти Фридан:

«Финальное сражение за избирательное право разыгралось в двадцатом веке. В нем приняло участие все возрастающее количество выпускниц колледжей под руководством Кэрри Чепмен Кэтт, дочери прерий Айовы, получившей образование в штате Айова, учительницы и журналистки, муж которой, преуспевающий инженер, решительно поддерживал ее борьбу. Группа, позднее называвшая себя женской партией, организовывала постоянные пикеты, которые с лозунгами стояли вокруг Белого дома. В начале Первой мировой войны была поднята истерия по поводу женщин, приковавших себя к ограде Белого дома. Третируемые полицией и судами, они объявляли в тюрьмах голодовки протеста, и их мучили тем, что в конце концов кормили насильно. <…>

В этом финальном сражении, которое длилось пятьдесят лет, американские женщины провели 56 кампаний по организации референдумов среди мужчин-избирателей; 480 кампаний по борьбе за то, чтобы законодательные органы приняли поправки суфражисток к закону об избирательной системе; 277 кампаний за то, чтобы на съездах государственных партий в партийные программы был включен пункт о предоставлении женщинам избирательного права; 30 кампаний за то, чтобы партийные совещания при президенте утвердили этот пункт; 19 кампаний, которые увенчались соответственно девятнадцатью конгрессами. <…> Новые феминистки представляли собой уже не горстку женщин, целиком отдающих себя этому делу; это были уже тысячи, миллионы американских женщин, которые вместе с мужьями, детьми и домочадцами уделяли этому делу столько времени, сколько могли себе позволить. <…>

Выигравшие это сражение получили права не только на бумаге. Они сбросили с себя и с других женщин покрывало презрения и самоуничижения, которые унижали женщину на протяжении веков»{ Фридан Б. Загадка женственности. М.: Прогресс, 1994. С. 87.}.

Первые победы в борьбе были одержаны на территориях Вайоминга (1869 г.) и Юты (1870 г.). К концу XIX в. женское избирательное право действовало в штатах Айдахо, Колорадо, Юта и Вайоминг. В конце концов президент Вудро Вильсон убедил Конгресс принять законодательный акт, который после ратификации в 1920 г. стал Девятнадцатой поправкой, запрещавшей дискриминацию по половому признаку на выборах.

Суфражистки в Британии

В 1865 г. Алиса Вестлейк организовала Кенсингтонское общество, названное так потому, что его первые встречи проходили в Кенсингтоне (Филлмор-Стрит, 44). Его целью было объединить женщин и предоставить им возможность обсуждать общественное устройство Великобритании и способы его улучшения.

Алиса была талантливой художницей, ее картины выставляли в Лондоне и в Париже. Она вышла замуж за Джона Вестлейка – либерала, основателя колледжа для рабочих и секретаря Общества поощрения занятости женщин, так что во взглядах супругов на социальные реформы царило полное единодушие. Ближайшей подругой Алисы, также вошедшей в Кенсингтонское общество, была Хелен Тейлор, отказавшаяся от карьеры актрисы, чтобы стать секретарем своего приемного отца Джона Стюарта Милля и помогать ему в работе над книгой «О подчинении женщин», задуманной в защиту прав женщин. Очень быстро на Филлмор-Стрит заговорили о необходимости обратиться в парламент с петицией и потребовать избирательного голоса для женщин. Но петиция не имела успеха, и Кенсингтонское общество решило организовать Лондонский Союз по борьбе за избирательное право для женщин. Присутствовавшая на одном из митингов Союза Кэтрин Винкворт вспоминает: «Мисс Хелен Тейлор произнесла замечательную речь. Она была юной стройной женщиной, с нежными чертами лица, темными глазами и темными волосами. Ее прическу удерживала длинная лента, она была одета по последней моде и говорила с высокой платформы. Обычно робкая и стеснительная, на платформе она становилась по-настоящему красноречивой»{ Stanford Encyclopedia of Philosophy, ed. by Edward N. Zalta. Spring 2011 Edition. URL: http://plato.stanford.edu/entries/harriet-mill/.}. Вскоре по инициативе Хелен Тейлор общество напечатало и стало распространять анонимный памфлет «Освобождение женщин» (принадлежавший на самом деле перу матери Хелен – Харриет Тейлор).

В 1867 г. организуется Манчестерский Союз по борьбе за избирательные права женщин (Манчестер был одним из крупнейших промышленных городов Великобритании). Затем подобные общества образуются в других городах, и наконец, в 1897 г. они объединяются в Национальный Союз женских обществ. Его лидером стала Миллисент Фоссет, вдова Генри Фоссета – первого профессора экономики в Кембридже. Миллисент была одной из шести дочерей состоятельного торговца Ньюсона Гаррета и его жены Луизы Даннел. В течение шестнадцати лет Миллисент была секретарем своего слепого мужа, и одновременно – секретарем Лондонского Союза по борьбе за избирательное право для женщин. Их дочь Филиппа Фоссет окончила Ньютон-колледж в Кембридже по специальности «математика» и получила титул «старшего ранглера» – так называют выпускника, занявшего первое место на экзамене по математике в Кембридже.

Миллисент была убеждена, что женщины должны добиваться своих прав мирным путем – подачей петиций, распространением воззваний, организацией мирных шествий. Однако в Британии привыкли к всевозможным благотворительным дамским комитетам и относились к ним в лучшем случае с мягкой иронией. Несмотря на логичность доводов, общество Фоссет к своей цели почти не продвинулось. Их идеи разделяли несколько депутатов-лейбористов, но большинство членов парламента скептически высказывались, что женщин нельзя допускать к выборам, т. к. они не способны понять работу правительства. Поэтому в 1903 г. Эммелин Пенкхерст решила отделиться от Национального Союза женских обществ и основала Женский Общественный и Политический Союз, для которого выбрала лозунг: «Поступки, а не слова».

Борьба новыми методами

Эммелин Гулденс была дочерью богатого торговца из Манчестера. Хотя официально она родилась 15 июля 1858 г., сама Эммелин то ли в шутку, то ли всерьез говорила, что наверняка родилась днем раньше – в годовщину взятия Бастилии.

«Я всегда думала, – писала она, – что этот факт оказал влияние на всю мою жизнь».

Первые уроки политической борьбы она получила в семье. Отец был членом городского совета, мать принимала участие в Лиге борьбы с хлебными законами, тормозившими развитие промышленности и торговли Британии. Она читала младшим сестрам «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. В четырнадцать лет мать взяла Эммелин на митинг в защиту прав женщин, и та, как она сама позже говорила, «вернулась оттуда сознательной и убежденной суфражисткой».

Эммелин закончила образование в Париже и в возрасте двадцати лет познакомилась с сорокачетырехлетним Ричардом Пенкхерстом, защитником прав женщин. Они полюбили друг друга, но Эммелин, не желая связывать себя узами брака, предложила своему суженому свободный союз. Однако он сумел ее уговорить, сказав, что в качестве замужней женщины ей будет легче вести активную политическую жизнь. За десять лет брака у них родилось пятеро детей, но ни она, ни Ричард не считали, что Эммелин должна превратиться в «машину для ведения домашнего хозяйства». Она вступила в Женское общество борьбы за избирательные права, а позже создала Женский Общественный и Политический Союз.

Новая тактика впервые была опробована в 1905 г. во время выступления сэра Эдуарда Грея, члена только что созданного либерального правительства. Пока он говорил, две активистки постоянно выкрикивали: «Предоставит ли либеральное правительство право голоса женщинам?». После отказа прекратить шум была вызвана полиция. «Суфражетки» (как их называли газеты после инцидента) оказали сопротивление, и их арестовали по обвинению в нападении. Отказавшись заплатить штраф, они были отправлены в тюрьму. Британское общество было шокировано новым способом борьбы женщин за свои права.

После информационного успеха Союз стал все чаще прибегать к насильственным действиям. В 1908 г. суфражетки попытались ворваться в Палату общин, подожгли дом Дэвида Ллойда Джорджа, а также церкви, т. к. священники выступали против женских прав; разбивали витрины фешенебельных магазинов на Оксфорд-стрит; наняв лодки, плавали по Темзе мимо окон парламента и выкрикивали свои лозунги. В 1909 г. за решетку попала леди Констанс Литтон, но ее из уважения к титулу быстро освободили. Тогда, не желая пользоваться своими привилегиями, она выдала себя за швею Джейн Уортон; ее пытались кормить насильно с помощью желудочного зонда, когда она объявила голодовку. В заключение попадала и Эммелин Пенкхерст, и три ее дочери – Кристабель, Адела и Сильвия, разделявшие идеи матери. Эммелин так описывала опыт своего пребывания в тюрьме: «Человек попадает в обработку и превращается в результате в дикого зверя».

В 1913 г. во время Эпсомского Дерби Эмили Дэйвисон в знак протеста пыталась прикрепить флаг Союза к сбруе коня, принадлежащего королю Георгу V. В результате, попав под копыта, она получила тяжелые ранения и умерла четыре дня спустя.

Об этих акциях часто говорят с усмешкой и недоумением: «Но это же так не женственно!» или «Но если они хотели чего-то добиться от мужчин, им надо было быть милыми». Но в том то и дело, что этим женщинам надоело быть милыми. И они с восторгом позволили себе то, что испокон веков позволяли себя мужчины – заявлять о своих требованиях, не оглядываясь на правила приличия.

Чувство радости, волнения и ощущение личной заслуги в достижении победы прекрасно описаны английской феминисткой Айдой Алексой Росс Уайли:

«К своему удивлению, я обнаружила, что, несмотря на вывернутые внутрь колени и на тот факт, что в течение столетий ноги респектабельной женщины вообще даже не упоминались в разговоре, женщины в решительную минуту могут бежать быстрее среднего английского полицейского. После небольшой практики они научились довольно точно попадать гнилыми овощами в головы министров. Они оказались достаточно умны и смогли заставить агентов Скотленд-Ярда глупейшим образом бегать вокруг них кругами. Их способность организовывать экспромты, соблюдать конспирацию, быть преданными, их борьба с предрассудками, нежелание признавать деление общества на классы и принимать установленный порядок были просто открытием для всех, и особенно для них самих. <…>

Тот день, когда в театре, где проходило одно из наших бурных собраний, ударом левой прямо в челюсть я послала дюжего сыщика в оркестровую яму, был днем моей зрелости. <…> Так как от рождения я не была гениальна, этот эпизод не мог превратить меня в таковую, но он сделал меня свободной, с этого времени я могла позволить себе быть полностью самой собой.

Два года неистовой, а временами и опасной борьбы я работала бок о бок с энергичными, счастливыми, быстро приспосабливающимися к обстоятельствам женщинами, которые громко смеялись, а не прыскали в кулачок, которые ходили свободной гордой походкой, а не мелкими неуверенными шажками, которые могли голодать дольше Ганди и при этом улыбаться и шутить. Я спала на голом полу рядом с престарелыми аристократками, толстыми стряпухами и молоденькими продавщицами. Мы нередко испытывали усталость, обиду и страх, но мы были счастливы, как никогда. Нас переполняла неведомая до того любовь к жизни. Большинство моих соратниц были женами и матерями. И странные вещи происходили у них дома. Мужья стремились домой с большим желанием. <…> Что же касается детей, то их отношение резко менялось: вместо того чтобы с нежным терпением переносить заботу своей бедной любимой мамы, они испытали страшное удивление, когда почувствовали себя свободными от удушающей материнской любви. Поскольку мама была слишком занята, чтобы по привычке заниматься их делами, они обнаружили, что любят ее. Она стала своим парнем. Оказалось, она все соображает. <…> Те же женщины, которые стояли в стороне и не принимали участия в борьбе, а, к сожалению, таких было значительное большинство, и которые еще в большей степени, чем раньше, были “малышками”, ненавидели феминисток и страшно завидовали им…»{ Фридан Б. Загадка женственности. М.: Прогресс, 1994. С. 90.}

Во время Первой мировой войны Союз на время отказался от проведения акций, и его участницы наравне с остальными помогали стране. В 1917 г. Эммелин Пенкхерст ездила в Россию, где встречалась с Керенским, которого позже называла «самым большим мошенником в современном мире».

В 1918 г., после окончания войны, парламент принял закон, открывавший доступ к выборам женщинам старше тридцати лет, являющимся главой семейства или состоящим в браке с главой семейства, либо получившим высшее образование. Окончательно женщин уравняли в правах с мужчинами только в 1928 г.

В 1999 г. журнал «Тайм», назвавший Эммелин Пенкхерст одной из ста самых влиятельных личностей XX века, писал: «Она сформировала мировоззрение женщин нашего времени; она встряхнула общество, изменив его навсегда».

Равноправки

В 1860-е гг. в России, как и в Англии, началось движение за улучшение условий труда и быта рабочих, от которого постепенно отпочковалось женское движение.

В 1870 г. в России вышла книга Джона Стюарта Милля «Подчиненность женщины» в переводе Марко Вовчок (Марии Александровны Вилинской-Маркович), украинской писательницы передовых взглядов, вступительную статью к которой написала Мария Цебрикова – активная защитница прав женщин. Этот текст и его идеи широко обсуждались в среде русской интеллигенции. В дискуссии принимали участие многие известные деятели: например, историк Сергей Соловьев и литературный критик Николай Страхов.

Одной из женщин, много сделавших для своих бедных сестер, была Анна Павловна Философова (урожденная Дягилева), жена Владимира Дмитриевича Философова, видного государственного деятеля, военного прокурора, человека либеральных взглядов, который развил в ней интерес к общественной деятельности. Анна Павловна стала одной из основательниц Общества дешевых квартир для трудящихся женщин. Позже при этих квартирах была открыта школа для детей, потом Общество построило свой собственный дом, при котором находились мастерские для более чем 40 тысяч женщин, также были открыты дешевая столовая и детский сад. Кроме того, Философова организовала Общество для поддержания падших женщин. Ей же принадлежит и идея создания Артели переводчиц и издательниц, целью которой было увеличить количество хороших книг и дать заработок интеллигентным женщинам. Она занималась устройством воскресных школ и была одной из основательниц Комитета грамотности.

В 1867–1868 гг. Комитет подал прошение за подписью 400 женщин ректору Петербургского университета Кесслеру о разрешении открыть высшие женские курсы при университете. Но министр народного просвещения граф Дмитрий Толстой предложил вместо этого учредить публичные лекции, общие для лиц обоего пола. Эти курсы просуществовали два года, и все это время Философова и ее кружок финансировали их и осуществляли организационную работу.

В 1878 г. Философова добилась открытия знаменитых Бестужевских курсов и стала одной из учредительниц и деятельных участниц Общества для доставления средств высшим женским курсам. Кроме того, она была учредительницей Общества пособия слушательницам врачебных и педагогических курсов, Русского женского взаимно-благотворительного общества, Общества содействия сельскохозяйственному образованию женщин, Общества защиты женщин, Общества усиления средств женского медицинского института. Позже Высшие женские курсы открылись в Киеве и в Харькове.

С 1899 г. Анна Павловна состояла в Западноевропейской женской организации, участвовала в двух женских конгрессах. Русское женское взаимно-благотворительное общество обращалось в Первую и Вторую государственные думы с требованием предоставить женщинам гражданские и политические права (за это их стали называть «равноправками»). Петицию подписали 4,5 тысячи петербурженок. В 1908 г. Обществом был организован I Всероссийский женский съезд (II съезд состоялся только в 2008 г.). Инициатором (или «инициаторшей», как говорили в те времена российские «равноправки», борясь с мужскими нормами языка) стала Анна Николаевна Шабанова.

Шабанова, дочь обедневших дворян, желая стать врачом, проучилась два года в Гельсинфорсе, затем закончила курсы «ученых акушерок» при Медико-хирургической академии. В 1876 г. курсы стали врачебными, но проблема предоставления профессиональных прав женщинам-врачам при этом не была решена. Выпускницы получили временные свидетельства об окончании курсов, без указания профессии, не были внесены в список врачей, имеющих право практики. Шабанову в виде исключения оставили ассистентом в детской клинике при Николаевском военном госпитале. Одновременно она работала врачом в детской больнице принца Ольденбургского, преподавала курс гигиены в женских гимназиях и в Смольном институте. К тому же она не оставляла частную практику, вела научную работу. Естественным продолжением стала общественная деятельность – много лет она боролась за уравнение профессиональных прав женщин и мужчин-врачей. Она добилась предоставления женщинам-врачам возможности работать ординаторами при госпиталях, а женщин, получивших высшее медицинское образование, отныне называли не «учеными акушерками», а врачами. Затем в 1880 г. по ее инициативе был учрежден нагрудный знак с аббревиатурой «ЖВ» («Женщина-врач») для «внушения уважения военным фельдшерам, не признававшим распоряжений женщин-ординаторов». На тот момент это был единственный «документ» женщин-врачей.

В 1895 г. Шабанова вступила в Русское женское взаимно-благотворительное общество и вскоре стала его председателем. Также в организационный комитет I съезда вошли писательницы Ольга Шапир и Елена Щепкина; педагог и редактор журнала «Союз женщин» Мария Чехова; врач, учредительница и председательница Женской Прогрессивной Партии и издательница журнала «Женский Вестник» Мария Покровская; писательница Елизавета Чебышева-Дмитриева. Со всей страны в Петербург прибыло 1053 депутатки. Согласно анкетам, которые раздавались на съезде, средний возраст был «свыше 30 лет»; замужние и вдовы составляли две трети; 84 % имели высшее и среднее образование. Были представлены и сведения о мужьях: медики, адвокаты, педагоги, инженеры, служащие.

Работа съезда намечалась по четырем направлениям.

1 секция – «Деятельность женщин в России на различных поприщах».

2 секция – «Экономическое положение женщин и вопросы этики в семье и обществе».

3 секция – «Политическое и гражданское положение женщины».

4 секция – «Женское образование в России и за границей».

Резолюция съезда гласила:

«Работа I Всероссийского женского съезда, посильно осветившая как политические и гражданские запросы, так и экономические нужды современной русской женщины, привела съезд к глубокому убеждению, что удовлетворение этих запросов возможно лишь при равноправном с остальными гражданами участии женщин не только в культурной работе, но и в политическом строительстве страны, доступ к которому окончательно откроется для женщины лишь при водворении демократического строя на основе всеобщего избирательного права без различия пола, вероисповедания и национальности.

Съезд ставит женщинам великою целью добывание этих прав, как главного орудия для полного раскрепощения и освобождения женской личности.

Для практического осуществления поставленных перед нею задач, женщина должна отдавать свою энергию, как существующим уже общим организациям, так и созиданию отдельных женских союзов, которые объединят и вовлекут широкие круги женщин в сознательную политическую и общественную жизнь»{ Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России // Российские женщины в XX веке. Опыт эпохи. URL: http://www.a-z.ru/women/texts/shabanr-1.htm.}.

После Февральской революции Временное правительство и Советы рабочих и солдатских депутатов, посчитав требование предоставления женщинам права голосовать несвоевременным и неактуальным, отказались их поддержать, забыв, что сама Февральская революция началась с массового выступления женщин. Но многотысячная демонстрация женщин 19 марта 1917 г. в Петрограде, организованная Российской Лигой Равноправия женщин и прошедшая под лозунгами: «Свободная женщина в свободной России!», «Без участия женщин избирательное право не всеобщее!», «Место женщины в Учредительном собрании!» – привела к желаемому результату. 15 апреля 1917 г. Временное правительство приняло постановление «О производстве выборов гласных городских дум, об участковых городских управлениях», согласно которому избирательными правами наделялись все граждане, достигшие двадцати лет, без различия национальности и вероисповедания. Такая же формулировка была принята в положении о выборах в Учредительное собрание. Весной 1917 г. прошли выборы в городские думы, в которых женщины смогли принять полноправное участие. Уже в апреле в Вологодскую городскую думу были избраны две женщины.

После Октябрьской революции в 1918 г. была принята советская конституция, закрепившая юридическое равноправие мужчин и женщин.

В настоящее время женщины ограничены в избирательном праве только в Ливане и в Саудовской Аравии. Казалось бы, все в порядке. Но вспомните – избирательное право было лишь инструментом, с помощью которого женщины рассчитывали добиться полного и абсолютного равенства. А до этого еще очень и очень далеко.

Глава 25. Эти страшные феминистки

В начале ХХ века женщинам казалось, что с обретением избирательных прав их борьба будет закончена, точнее – она сольется с борьбой мужчин за более справедливые законы для обоих полов. Но к середине ХХ века они поняли, что это не так. Законы изменились, но остались в силе традиции, которые породили эти законы. Традиции, согласно которым женщина признавалась неполноценным существом, полуребенком, ее нельзя было выпускать из дома, ей нельзя было доверить принятие самостоятельных решений и серьезные занятия, она нуждалась в постоянном контроле и руководстве. Девушки получили возможность работать секретаршами: это давало им некоторый достаток и небольшую самостоятельность, но зато они узнали, что такое сексуальные домогательства на рабочем месте. Только немногие из них делали настоящую карьеру, а подавляющее большинство, выйдя замуж, бросали работу. Но в чем проблема, скажете вы, если они делали это добровольно? Проблема была, и первая глава книги Бетти Фридан «Загадка женственности», породившей вторую волну феминизма, так и звучит: «Проблема без названия».

Симона де Бовуар

Современный феминизм – полнокровное развивающееся общественное движение, и рассказать о всех его лидерах и всех идеях, которые те выдвигали, невозможно в рамках одной главы. Поэтому я остановлюсь только на некоторых личностях, о которых просто нельзя не упомянуть. И, безусловно, начать следует с Симоны де Бовуар – французского философа и писательницы, подруги еще одного философа-революционера Жана-Поля Сартра, которая в 1949 г. написала книгу «Второй пол».

Почему Симона называет женщин «вторым» полом, а не «слабым» и не «прекрасным», как это принято? Потому что она считает, что в европейской культуре утвердилось отношение к женщине как к существу, дополняющему мужчину, к его подруге, спутнице, которая не имеет самостоятельного бытия, обладая лишь «бытием для другого». Она всегда связана с каким-то мужчиной – отцом, братом, мужем, сыном, и он определяет ее судьбу. Мир культуры смотрит на женщину глазами мужчины, превозносит красавиц и презирает дурнушек, отдает предпочтение молодым перед старыми, плодовитым перед бесплодными. Царивший в Европе пресловутый культ женщины на самом деле являет собой культ женщины, наиболее полно удовлетворяющей потребности мужчин.

«Отношение двух полов не идентично отношению двух электрических зарядов или полюсов, – пишет де Бовуар. – Мужчина представляет собой одновременно положительное и нейтральное начало вплоть до того, что французское слово les hommes означает одновременно “мужчины” и “люди”. <…> Женщина подается как отрицательное начало – настолько, что любое ее качество рассматривается как ограниченное, неспособное перейти в положительное. У меня всегда вызывало раздражение, когда в ходе отвлеченной дискуссии кто-нибудь из мужчин говорил мне: “Вы так думаете, потому что вы женщина”. Но я знала, единственное, что я могла сказать в свою защиту, это: “Я так думаю, потому что это правда”, устраняя тем самым собственную субъективность. И речи не могло быть о том, чтобы ответить: “А вы думаете по-другому, потому что вы мужчина”, ибо так уж заведено, что быть мужчиной не значит обладать особой спецификой. Мужчина, будучи мужчиной, всегда в своем праве, не права всегда женщина. <…>

Она – лишь то, что назначит ей мужчина. Таким образом, ее называют “полом”, подразумевая под этим, что мужчине она представляется прежде всего существом определенного пола: для него она является полом, а значит, является им абсолютно. Она самоопределяется и выделяется относительно мужчины, но не мужчина относительно нее; она – несущественное рядом с существенным. Он – Субъект, он – Абсолют, она – Другой»{ Здесь и далее цит. по: Бовуар де С. Второй пол. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997.}.

А что насчет собственных потребностей женщин? Патриархальная культура отвечает: женщины прежде всего нуждаются в том, чтобы любить и быть любимыми (а для этого им необходимо быть молодыми и красивыми), иметь семью и детей. Но может быть, женщинам нужно в этой жизни что-то еще?

«Современная женщина не способна на великие свершения главным образом по одной причине; ей не удается забыть о себе, – пишет де Бовуар. – Но для того чтобы забыть о себе, человеку необходима твердая уверенность в том, что он себя обрел. Женщина же, которая без всякой поддержки делает первые шаги в мире мужчин, пока еще слишком занята поисками себя. <…> Попытки ответить на вопросы, касающиеся степени ее будущей самобытности и места самобытности в ее личности, привели бы к слишком смелым предвидениям. Бесспорно одно: до сих пор способности женщины подавлялись и поэтому были потеряны для человечества. Давно пора, как в ее личных, так и в общественных интересах, предоставить ей возможность для самореализации».

Но может быть, все это – одни лишь отвлеченные рассуждения, не имеющие отношения к судьбам реальных мужчин и женщин? Ответ на этот вопрос пришел из-за океана.

Бетти Фридан

Бетти Фридан была прирожденной журналисткой. Уже в старшей школе она начала писать в школьной газете, однако через некоторое время ей отказали в ведении колонки. Тогда Бетти вместе с шестью друзьями основали собственный журнал «Tide» («Прилив»), в котором описывались ценности семейной жизни в противовес жизни школьной.

Спустя пять лет после окончания колледжа, в 1942 г., она вышла замуж за Карла Фридана. Когда Бетти забеременела и подала заявление на декретный отпуск, редактор газеты предложил ей совсем уйти с работы, поскольку, по его мнению, быть одновременно полноценным журналистом и женой-матерью невозможно, а второе, безусловно, важнее первого. Бетти согласилась, но несмотря на то, что около десятка лет провела дома, посвятив большую часть времени семье, она продолжала публиковаться в журналах для женщин.

Когда дети (а их у Фриданов было трое) подросли и пошли в школу, у нее появилось больше времени на размышления. Тогда она поняла, что никто не ждет от мужчин, что они бросят работу, как только станут отцами; осознала, что многие ее подруги, считавшие домашнее хозяйство и воспитание детей призванием женщины, вовсе не были счастливы. Они пили горстями успокоительные, привыкали к спиртному, погружались в депрессию, кончали жизнь самоубийством. Или рожали одного ребенка за другим, лишь бы их руки не оставались пустыми, а головы – полными беспокойных мыслей. Но рано или поздно последний малыш вырастал и выходил в большую жизнь, а их матери оставались в растерянности. Жизнь прошла мимо, а они и не заметили.

И тогда Бетти села писать книгу, но не для того, чтобы призвать женщин к чему-либо, а для того, чтобы самой разобраться, что же происходит.

Она помнила, как в 1920-е гг. женщины с восторгом шли в университеты и колледжи, открывшие для них двери; как в 1940-е они вставали к станкам, чтобы заменить мужчин. Да, им было сложно растить детей и одновременно работать, часто даже без поддержки мужа, но они понимали, что это трудности, с которыми сталкивается взрослый человек, и принимали их как взрослые люди. Теперь же она видела перед собой женщин, которые могли только плакать, как маленькие дети.

«Что же это была за проблема, у которой нет названия? Какие слова произносили женщины, пытаясь выразить ее? Иногда женщина могла сказать: “Я чувствую какую-то пустоту… чего-то не хватает”. Или: “У меня такое ощущение, будто меня нет“. Порой, чтобы заглушить это, они прибегали к транквилизаторам. Иногда им казалось, что что-то у них не так с мужем или с детьми, что надо сменить интерьер в доме или переехать в другое место, завести роман или еще одного ребенка. Иногда женщина обращалась к врачу, причем толком не могла описать симптомы: “Чувство усталости… Я так злюсь на детей, что это пугает меня… Хочется плакать без всякой причины” (один врач из Кливленда назвал это “синдромом домохозяйки”)… Иногда женщина говорила мне, что ощущение бывает настолько сильным, что она выбегает из дому и просто ходит по улицам. Или сидит дома и плачет. А бывает, что дети рассказывают ей что-то смешное, а она не смеется, потому что не слышит. Я говорила с женщинами, которые годами посещали психоаналитика, пытаясь “приспособиться к роли женщины”, убрав преграду на пути к “исполнению своего предназначения жены и матери”. Но отчаяние в их голосе и взгляд были такими же, как и у других, уверенных, что у них нет проблем, хотя они тоже ощущали какое-то странное чувство отчаяния. Мать четырех детей, бросившая колледж в девятнадцать лет, чтобы выйти замуж, рассказывала мне: “Я старалась делать все, что положено женщине – у меня были различные хобби, я занималась садом, маринованием, консервированием, общалась с соседями, участвовала в различных комитетах, организовывала встречи за чаем в Ассоциации родителей и учителей. Я все это умею, и мне это нравится, но это не дает возможности подумать и почувствовать, кто ты. Я никогда не стремилась к карьере. Все, чего я хотела, выйти замуж и иметь четверых детей. Я люблю детей, Боба и свой дом. У меня нет проблем, но я в отчаянии. Я начинаю чувствовать собственную безликость. Я – подавальщица еды, одевальщица штанов, убирательница постелей, одним словом, та, кого зовут, когда что-нибудь нужно. Но кто я на самом деле?»{ Здесь и далее цит. по: Фридан Б. Загадка женственности. М.: Прогресс, 1994.}

И тогда Бетти спросила себя: почему же она сама хоть и переживала тревогу и неудовлетворенность, но не такую всесокрушающую? Почему некоторые женщины вовсе не испытывали симптомов депрессии? И она нашла поразительный ответ: у них у всех была работа. Пусть на неполный день, пусть по гибкому графику, но они работали. И это давало им именно то «ощущение себя», которого были лишены домохозяйки.

«У них, конечно, было много серьезных проблем – они скрывали беременность, искали нянь и домработниц, вынуждены были терять хорошую работу, когда их мужей переводили на новое место. Они должны были терпеливо сносить враждебное отношение со стороны других женщин и возмущение своих мужей. И еще находясь под влиянием загадки женственности, многие чувствовали ложный комплекс вины. От этих женщин требовалась, и до сих пор требуется, необычайная целеустремленность, чтобы неуклонно следовать своей жизненной программе, в то время как общество ждет от них совсем другого. Однако в отличие от запутавшихся домохозяек, чьи проблемы увеличиваются год от года, эти женщины решили свои проблемы и начали движение вперед. Они выдержали массовые упреки и увещевания, но не изменили своим, причиняющим много неприятностей убеждениям ради конформистского покоя. Они не ушли в свою скорлупу, а смело приняли вызов от окружающей их действительности. И теперь они знают, кто они и зачем живут. Они понимали, может быть, интуитивно, что сегодня это единственный способ для мужчин и для женщин не отстать от стремительно бегущего времени и сохранить свою индивидуальность в этом огромном мире».

Казалось бы, вывод парадоксален. Множество людей предпочли бы не работать, если бы о них кто-то заботился. Многие согласились бы на рутинный домашний труд, который уже был не таким тяжелым, как в XVIII или XIX вв., чтобы избежать конкуренции, а если еще в качестве бонуса их будут называть «хранительницами домашнего очага» и произносить с трибуны, что «всеми своими успехами я обязан своей дорогой жене и матери», то это и вовсе будет замечательно. Женщины с низким достатком, вынужденные заниматься не слишком увлекательным и высокооплачиваемым трудом, наверное, с удовольствием поменялись бы местами с домохозяйками среднего класса, которых описывает Фридан. Но в том-то и дело, что женщины не отвернулись от книги Бетти Фридан и не назвали ее пренебрежительно «чудачкой». Наоборот, они вступали в учрежденную Фридан и ее подругами Национальную Организацию Женщин, которая в 1966 г., к пятидесятилетию принятия поправки к Конституции об избирательном праве женщин, провозгласила национальную забастовку «За Равенство» и провела марш в Нью-Йорке. В марше приняли участие более 50 тысяч женщин. Движение за равенство получило невероятное по своим масштабам распространение среди населения. Феминистки боролись за равенство при приеме на рабочие места, за специальные программы, которые помогли бы женщинам-матерям восстановить свое образование и выйти на работу, за разрешение женщинам служить в армии, поскольку для молодежи из глубинки это было шансом получить доступ к качественному образованию.

Вероятно, дело в том, что когда работа кажется человеку докучной и ненужной, он мечтает освободить время для чего-то приятного: для творчества, отдыха, хобби, для общения с друзьями, но отнюдь не для мытья посуды и штопки носков. А домохозяйкам то немногое свободное время, которое у них остается от домашних дел, было нечем занять. Они постепенно вообще отучались думать о себе и о своих потребностях. Они «играли в шопинг», покупали себе красивые вещи, чтобы стать более привлекательными для мужчин, пекли пироги для детей, меняли обстановку в доме, чтобы ими восхищались соседи, просматривали журналы и телепередачи, откуда узнавали, как одеться еще красивее и еще дороже, как испечь еще более роскошный пирог, обставить дом еще более элегантно. Они покупали бульварные романы в ярких обложках, где героини переживали неправдоподобные истории любви, полные вычурных страстей и опасностей, которые наверняка отпугнули бы читательниц, случись они с ними в реальности. Но эти вымышленные персонажи по крайней мере жили, в то время как их читательницы просто коротали время, дожидаясь, когда проснутся младшие дети, а старшие придут из школы. Словом, это было сплошное «бытие для других». Оказалось, что от этого буквально сходят с ума. И на самом деле у феминисток еще очень много работы.

Сандра Бем

Деятельность феминисток второй волны вызвала много нареканий. Большинство критиков утверждали, что женщины, идя «по мужскому пути», искажают свою женскую сущность, что у мужчин и женщин разная психология, разное мышление; то, что дается мужчинам легко (умственная работа, конкуренция, амбициозность), для женщин является непосильным грузом, и, пытаясь подражать мужчинам и добиваясь равных с ним успехов, женщина только подорвет свое здоровье.

«Феминистки пытаются спорить с природой», – говорили критики.

Традиционно в психологии было принято считать, что к типично мужским чертам относятся независимость, напористость, доминантность, агрессивность, склонность к риску, самостоятельность, уверенность в себе; что маскулинных индивидов отличает большее самоуважение в целом, а также более высокая самооценка в области академических достижений и собственной внешности. Женщины же по своей природе уступчивы, мягки, чувствительны, застенчивы, нежны, сердечны, способны к сочувствию, сопереживанию. И казалось, в этих характеристиках нельзя усомниться. Окружающие психологов женщины были в большинстве своем несомненно женственны, мужчины – мужественны.

Ясность в этот вопрос внесла Сандра Бем – профессор психологии Корнельского университета. В 1974 г. она предложила испытуемым – мужчинам и женщинам – заполнить опросник, содержащий 60 различных характеристик. Среди них были такие, как «Верящий в себя», «Умеющий уступать», «Способный помочь», «Склонный защищать свои взгляды», «Жизнерадостный», «Угрюмый», «Независимый», «Застенчивый». Некоторые из них являлись «традиционно женскими», другие «традиционно мужскими», а некоторые – нейтральными. Испытуемые должны были ответить, насколько, по их мнению, выражены у них те или иные качества. Очень простой опыт привел к очень простым и тем не менее революционным результатам. Оказалось, что большинство прошедших тест является «психологическими андрогинами», т. е. в их психике мирно сосуществуют как «мужские», так и «женские» качества. Более того, дальнейшие исследования показали интересную картину. Понятия «мужественности» и «женственности» разнились от общества к обществу, от культуры к культуре. Например, афроамериканские женщины набирали больший балл по андрогинии, чем евроамериканки. Это можно объяснить исторически сложившимся высоким уровнем безработицы среди чернокожих мужчин и низкой оплатой их труда, в результате чего чернокожие женщины постепенно начали занимать на рынке рабочей силы более уверенные позиции в отличие от белых женщин. Исторический опыт афроамериканок привел к тому, что их представление о женственности стало включать уверенность в себе, физическую силу, находчивость и самостоятельность. Также пуэрториканские мужчины неожиданно оказались более женственными, чем мужчины из афроамериканской и евроамериканской подгрупп. Дело в том, что пуэрториканская культура поощряет проявления привязанности к семье, заботы о других, заботы о детях – черты, которые европейцы приписывают преимущественно женщинам.

Полученные результаты способствовали тому, что психологи обратили внимание на понятие «гендера» или «сконструированного пола» – особенностей психологии, которые вырабатываются у индивидуума под влиянием общества. Дети рождаются андрогинами, а затем ожидания родителей начинают «лепить» из них мальчиков и девочек.

Исследования показали, что матери еще в первые недели жизни чаще берут на руки младенцев-мальчиков, побуждают их смотреть, слушать, проявлять активность. В «ползунковом» возрасте мальчиков, наоборот, быстрее спускают на пол, побуждают к самостоятельному ползанию, исследованию пространства. Младенцев-девочек в первые недели чаще оставляют «спокойно полежать» в кроватке, а в возрасте 5–6 месяцев реже, чем мальчиков, отпускают в «свободное плавание», а напротив, чаще сажают на колени, разговаривают, побуждают пристально наблюдать за мимикой лица. В результате уже полуторагодовалые девочки из набора картинок чаще всего выбирают изображения людей и их лиц, мальчики – изображения «интересных» предметов. Кроме того, от девочек достоверно раньше начинают требовать чистоты и опрятности, а также элементарного самоконтроля (умения ходить на горшок, не отвлекаться во время еды, самостоятельно одеваться и тому подобное). В результате уже двух-трехлетние девочки часто производят впечатление более дисциплинированных и «социализированных», чем их сверстники-мальчики. При этом в мальчиках стремятся воспитать активность, спонтанность, изобретательность, менее жестко реагируя на их возрастное упрямство. В связи с этим девочки зачастую оказываются более успешными на тех занятиях, которые требуют терпения, усидчивости, следования установленным образцам (например, чтение и чистописание), мальчики – в тех ситуациях, когда требуется неожиданная идея, нестандартное решение, мозговой штурм (математика, шахматы или конструирование).

Разница в воспитании закрепляется в детском саду. По данным психологов, воспитатели чаще предлагают девочкам игры, в которых нужно действовать согласованно и сообща, а мальчикам – игры, в которых надо конкурировать. При этом мальчиков поощряют к тому, чтобы они добивались победы любой ценой, преодолевая себя. Девочек хвалят, когда они говорят тихо, и наказывают за повышение голоса. Если же мальчики ведут себя спокойно, на них часто просто не обращают внимания. Девочкам обычно прямо указывают, каким делом они должны заняться и дают подробные инструкции. Мальчиков же отправляют самостоятельно выбирать себе занятия, указывая лишь на то, чего они не должны делать. Ощутимую поддержку мальчики получают намного реже. Им остается лишь проявлять в своем поведении самостоятельность.

В начальной школе эта разница становится очевидной настолько, что заставляет делать поспешные выводы о том, что семилетние девочки якобы интеллектуально и даже духовно (?) более развиты, чем их сверстники. На самом деле особенности воспитания девочек лучше подготавливают их к обучению в младших классах, где требуются прежде всего аккуратность, внимательность и дисциплина.

Адриан Фурнхэм из Университетского колледжа Лондона исследовал уровень IQ у трех тысяч детей из двадцати двух стран. Если в начальной школе у девочек этот показатель был выше, чем у мальчиков, то в последних классах и после ее окончания ситуация менялась в противоположную сторону.

«В глазах общества интеллект – не главное для женщины, – так объясняет Фурнхэм полученные результаты, – поэтому в семьях, как правило, не всегда поощряют его развитие у девочек».{ Никита Максимов, Наталия Щедрина «Кто на свете всех умнее» // Русский Newsweek. URL: http://www.faito.ru/archnews/1204305303,1212311407/.} Простой пример из жизни: в большинстве семей, как показывает исследование Фурнхэма, родители чаще стимулируют развитие интеллекта у сыновей. Но если у отца две дочери, одну из них могут воспитывать «по-мужски», нацеливая на то, чтобы она стала умной и успешной. И та развивается в интеллектуальном плане ничуть не хуже, чем мальчик.

В своей классической книге «Линзы гендера» Сандра Бем описывает, как представления о мужчинах и женщинах, укоренившиеся в культуре и социальных институтах, трансформируются в представления и психологию индивида. Эти представления и являются «линзами гендера». Бем считает, что общество должно заботить не различия между мужчинами и женщинами, а то, как эти различия преобразуются патриархатными социальными институтами в недостатки женщин и приводят к их дискриминации.

Андреа Дворкин

Андреа Рита Дворкин – радикальная феминистка, заслужившая славу «плохой девочки». Даже большинство феминисток считают, что она перегнула палку в своей решимости «не быть милой» с мужчинами. Она, не стесняясь, говорила о том, что мир патриархата – т. е. мир, в котором мы сейчас живем – это мир насилия над женщинами. Порнография пробуждает насилие, литература и кинематограф его романтизируют, проституция является воплощением насилия, и вообще вся культура – это лишь «китайское бинтование ног», иными словами, способ контроля мужчин над женщинами. «Сумасшедшая, жирная, уродливая лесбиянка» – вот как Андреа Дворкин чаще всего называли мужчины.

Что ж, она действительно была лесбиянкой, под старость стала толстой и некрасивой, и в каком-то смысле она в самом деле была сумасшедшей. Знаменитая американская суфражистка Элизабет Кэйди Стэнсон писала на старости лет: «Когда я думаю обо всех несправедливостях, претерпеваемых женщинами, мне становится стыдно, что мной не овладел непрекращающийся гнев, что всей кожей, костями я не ощущаю это безумие, а глаза мои не наполнены слезами и из губ не вырываются страшные проклятия…» Андреа Дворкин не боялась ощутить это безумие – наверное, потому что сама одно время была проституткой, сама подвергалась насилию со стороны мужа и нигде не могла найти защиты: всюду ее встречали лишь вежливые, равнодушные, невидящие взгляды. И, может быть, именно тогда она решила, что ее взгляд никогда не будет равнодушным и невидящим, что она будет вслух говорить о том, о чем другие (даже феминистки!) предпочитают молчать.

«Проституция: что это такое? Это когда мужчина использует тело женщины для секса, он платит деньги, он делает то, что хочет, – пишет Андреа Дворкин в статье «Проституция или власть мужчин». – Проституция – это не идея. Это рот, это вагина, это прямая кишка, в которые проникают. Как правило, это делают пенисом, реже – руками, иногда – посторонними предметами, сначала это делает один мужчина, затем еще один и еще один, и еще один, и еще один, и еще один, и еще один. Вот, что это такое.

Я прошу вас представить сейчас ваши собственные тела – если вы можете это сделать вне того мира, который создали порнографы в вашем разуме, в котором существуют простые, мертвые, абстрактные рты, вагины и анусы женщин. Я прошу вас сконцентрироваться на ваших собственных телах, представить, что их так используют. Ну и насколько это сексуально? Это весело? Люди, которые защищают проституцию и порнографию, хотят, чтобы вы чувствовали это возбуждение каждый раз, когда вы думаете о том, что в женщину что-то втыкают. Я хочу, чтобы вы почувствовали, как нежные ткани именно вашего тела так используют. Я хочу, чтобы прочувствовали, каково это, когда это происходит снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и опять снова. Потому что это и есть проституция. <…>

Групповое изнасилование отличается только отсутствием денег. Вот и все. Это вся разница. Но деньги – это такая волшебная вещь, правда? Вы даете женщине деньги, и с этого момента все, что вы с ней делаете – это то, что она хочет, что она заслуживает. Мы понимаем мужской труд. Мы понимаем, что мужчины делают вещи, которые им совершенно не нравятся, чтобы получить зарплату. Когда мужчина занимается отчужденным трудом на фабрике, мы не говорим, что деньги автоматически трансформируют его опыт в то, что он любит, что он хорошо проводит время, что он ни на что другое и не надеется. Мы смотрим на его скуку, на безнадежность его жизни и говорим: разумеется, качество жизни этого мужчины должно стать лучше.

Магические функции денег зависят от гендера. Другими словами, предполагается, что у женщин не должно быть денег. Потому что если у женщины есть деньги, то женщина сможет выбирать, и один из вариантов, который она может выбрать – не быть с мужчинами. И если женщина решит, что не будет с мужчинами, то мужчины могут лишиться секса, на который, как они считают, они имеют право. И если это гарантирует, что у мужчин будет доступ к сексу, на который они имеют право, то можно, если потребуется, обращаться с целым классом людей с жестокостью и презрением, унижать их, заставлять обслуживать других. В этом и есть сама сущность мужского доминирования. Мужское доминирование – это целая политическая система»{ См.: Андреа Дворкин «Проституция и власть мужчин» от 12.06.2009 // Дорога к Свободе. Портал о проблеме насилия. URL: http://www.dorogaksvobode.ru/.}.

Другая ее статья «Выживание избитой жены» посвящена насилию в семье. И снова Дворкин говорит очень простыми словами о вещах, которых не то что говорить, но и подумать страшно:

«Я помню, как он бил меня головой о пол, пока я не вырубилась. Я помню, как он пинал меня в живот. Я помню удары снова и снова, удары в различные части тела, пока я старалась убраться от него подальше. Я помню ужасную травму ноги после серии пинков. Я помню, как я плакала, как я вопила, как я умоляла. Я помню, как он бил меня в грудь. <…>

У избитой жены жизнь меньше, чем ужас, который уничтожает ее постоянно.

Брак определяет ее жизнь. Закон, социальное соглашение и экономическая необходимость опутали ее. Она увязла. Ее гордость зависит от того, чтобы показывать семье и друзьям, как она счастлива в браке. Ее гордость зависит от веры в то, что муж ее любит или, когда это уже невозможно, хотя бы от того, чтобы убедить в этом других.

Насилие мужа против нее противоречит всему тому, что она знает о жизни, браке, любви и святости семейных уз. Независимо от того, где она выросла, ее всю жизнь учили верить в романтическую любовь и в то, как важно сохранять брак. Неудача будет ее виной. Люди терпят неудачу, потому что с ними что-то не так. Проблемы отдельных людей, как бы часто они не встречались, не отражаются на институте брака, не подрывают ее веры в то, что все закончится хорошо, ведь везде обещают счастливый финал конфликтов между мужчиной и женщиной. Брак сам по себе хорош. Брак – это главная цель женщины. Когда женщина выходит замуж, на ее карте мира нигде не отмечены избиения жен. Это в буквальном смысле за пределами ее воображения.

Она не верит, что это может случиться, что он мог сделать это с ней, она просто не может поверить, что это повторится. Он же ее муж. Нет, ничего не случилось. И когда это происходит снова, она продолжает отрицать. Это был просто несчастный случай, просто ошибка. И когда это происходит снова, она винит во всем те жизненные трудности, которые были у него вне дома. Он пережил ужасные вещи, накопил много боли. Это объясняет плохое отношение к ней. Она просто найдет способ утешить его, успокоить. И когда это происходит снова, она винит себя. Она станет лучше, добрее, тише, такой, чтобы нравится ему, избавится от всего, что ему не нравится. И когда это происходит снова, и когда это происходит снова, и когда это происходит снова, она понимает, что ей некуда идти, не к кому обратиться, никто ей просто не поверит, никто ей не поможет, никто ее не защитит. Если она уйдет, то она вернется. Она уйдет и вернется и уйдет и вернется. Она обнаружит, что ее родители, врач, полиция, лучшая подруга, соседи сверху и напротив – все они презирают женщину, которая не смогла сохранить порядок в собственном доме, вместо того чтобы спрятать побои, свое отчаяние и улыбаться как можно правдоподобнее. Она обнаружит, что все общество просто обожает эту основную ложь о том, что брак означает счастье, и ненавидит женщину, которая опровергает эту ложь, даже если она делает это, чтобы спасти жизнь»{ См.: Андреа Дворкин «Выживание избитой жены» от 16.06.2009 // Дорога к Свободе. Портал о проблеме насилия. URL: http://www.dorogaksvobode.ru/.}.

А если женщине повезло и не довелось пройти ни через проституцию, ни через побои мужа, все равно в ее жизни достаточно насилия, от которого ее приучили получать удовольствие.

«В нашей культуре ни одна часть женского тела не осталась незамеченной, неулучшенной, – пишет Дворкин в статье «Китайское бинтование ног». – Ни одна черта, ни одна конечность не осталась без внимания искусства, невредимой и неисправленной. Волосы окрашиваются, лакируются, выпрямляются, завиваются; брови выщипываются, подкрашиваются, подчеркиваются; глаза подводятся, подкрашиваются, оттеняются; ресницы подвиваются или накладываются искусственные – от макушки до кончиков пальцев все черты, черточки и части тела обрабатываются. Этот процесс бесконечен. Он движет экономику и является основой ролевой дифференциации мужчин и женщин, самым непосредственным физическим и психологическим проявлением женщины. С 11 или 12 лет и до конца жизни женщина проводит массу времени, тратит массу денег и энергии на “затягивание” себя, выщипывание волос, изменение или избавление от естественных запахов.

Технология и идеология красоты передаются от матери к дочери. Мать учит дочь красить губы, брить подмышки, носить бюстгальтер, стягивать талию и ходить в обуви на высоком каблуке. Каждый день мать учит дочь поведению, роли и месту в жизни. И она обязательно учит свою дочь психологии, определяющей женское поведение: женщина должна быть красивой, чтобы радовать абстрактного и влюбленного Его. То, что мы назвали этикой романтизма, так же ярко проявляется в Америке и Европе XX века, как и в Китае X века. <…>

Боль является неотъемлемой частью процесса ухода за собой, и это не случайно. Выщипывание бровей, бритье подмышек, затягивание талии, обучение ходьбе в обуви на высоких каблуках, операции по изменению формы носа или завивка волос – все это боль. Боль, конечно, дает прекрасный урок: никакая цена не может быть чрезмерной для того, чтобы стать красивой: ни отвратительность процесса, ни болезненность операции. Принятие боли и ее романтизация начинаются именно здесь, в детстве, в социализации, служащей подготовке женщины к родам, самоотречению и угождению супругу. Детский опыт “боли становления женщиной” придает женской психике мазохистский оттенок, приучая к принятию такого своего образа, который основан на пытках тела, удовольствии от пережитой боли и ограничении в передвижении. Он создает характеры мазохистского толка, обнаруживаемые в психике уже взрослых женщин: услужливых, материалистичных (поскольку все ценности сводятся к телу и его украшению), интеллектуально скудных и творчески бесплодных. Он превращает женский пол в менее развитый и более слабый, как бывает неразвитой любая отсталая нация. Фактически последствия этого навязанного отношения женщин к своим телам являются настолько важными, глубокими и обширными, что вряд ли какая-нибудь сфера человеческой деятельности останется незатронутой ими.

Мужчинам, естественно, нравятся женщины, которые “ухаживают за собой”. Отношение мужчины к накрашенной и модной женщине есть приобретенный и навязанный обществом фетиш. Достаточно вспомнить мужскую идеализацию “забинтованных ног”, чтобы узнать здесь ту же социальную динамику. Романтические отношения мужчины и женщины, основанные на ролевых различиях, превосходство, построенное на культурно обоснованном подавлении женщин, а также на чувствах стыда, вины и страха у женщин и в конечном итоге на сексе, – все это связано с закреплением тягостного императива по уходу женщин за собой.

Вывод из этого анализа “любовной” этики ясен. Первым шагом в процессе освобождения (женщин от угнетения, мужчин – от несвободы их фетишизма) является радикальное переосмысление отношения женщины к своему телу. Оно должно быть освобождено даже в буквальном смысле: от косметики, тугих затягивающих поясов и прочей ерунды. Женщины должны перестать калечить свои тела и начать жить так, как им удобно. Возможно, новые представления о красоте, которые тогда возникнут, будут полностью демократичными и демонстрирующими уважение к человеческой жизни в ее бесконечном и прекрасном разнообразии»{ Дворкин А. Гиноцид, или китайское бинтование ног // Антология гендерной теории. Мн.: Пропилеи, 2000. С. 27.}.

Дворкин в высшей степени обладала таким «традиционно мужским» качеством, как бескомпромиссность. Она не боялась смотреть на вещи, которые ежедневно нас окружают, но от которых мы привыкли отворачиваться. Но пока мы не научимся их замечать, мы не сможем бороться с ними.

Так называемая «вторая волна» феминизма («первой волной» принято считать движение суфражисток) открыл очень простой факт: недостаточно уравнять в правах мужчин и женщин – нужно сделать так, чтобы женщины могли воспользоваться этими равными правами. Пока что это доступно немногим. Их мы называем «исключениями», «гениями, для которых не писаны общие правила». Так ли это и являются ли исключительные женщины (вроде героинь следующей главы) действительно исключениями, своего рода мутантами, уродами, место которым под стеклом в музее? Или они всего лишь показывают нам, на что способна женщина, если она будет храброй и уверенной в себе?

Глава 26. Нобелеатки

Сколько копий сломано в спорах о женском и мужском уме! Многие полагают, что женщины умны в повседневной жизни, фундаментальные науки им не по силам, да и вовсе не нужны. Женщины – прирожденные хозяйки, хранительницы домашнего очага, воспитательницы детей, а если природа по какому-то недоразумению одарила их другими способностями, они должны тщательно скрывать свои дарования от мужчин, чтобы не обречь себя на увядание в одиночестве. И все же есть женщины, которые с блеском опровергли эти тезисы. Женщины, которые доказали, что обладают незаурядным интеллектом. Их вклад в науку признан всеми. И доказательством этого признания является заслуженная ими награда – Нобелевская премия.

Она была первой

7 ноября 1867 г. в Варшаве, в семье Владислава и Брониславы Склодовских родился пятый ребенок – девочка Мария. Ее отец преподавал физику в гимназии и был другом великого химика Дмитрия Менделеева; мать долгие годы возглавляла гимназию. Существует легенда о том, что Менделеев, увидев, как Мария помогает отцу в лаборатории, предсказал ей блестящее будущее, если она станет заниматься химией.

Так или иначе, но, кажется, все дети в семье Склодовских мечтали о высшем образовании. Однако Варшавский университет не желал видеть в своих стенах женщин, а Склодовские были слишком бедны, чтобы получать образование за границей. И тогда Мария и ее сестра Броня придумали план: Мария идет работать гувернанткой и оплачивает учебу сестры в Париже. Броня получает медицинское образование, открывает врачебную практику и, в свою очередь, оплачивает учебу Марии. План был успешно претворен в жизнь. В 1891 г. Мария Склодовская поступила на факультет естественных наук Парижского университета (Сорбонны). В 1893 г., закончив курс самой первой на потоке, она получила степень лиценциата Сорбонны по физике (эквивалентную степени магистра). Еще через год она стала лиценциатом по математике. На этот раз она была второй в своем классе, что тоже весьма неплохо.

В 1894 г. Мария познакомилась с Пьером Кюри – руководителем лаборатории при Муниципальной школе промышленной физики и химии. Он предоставил ей возможность поработать в своей лаборатории, и их совместное исследование тайн магнетизма через год закончилось законным браком. Позже Мария писала: «Я обрела в браке все, о чем могла мечтать в момент заключения нашего союза, и даже больше того». В 1897 г. у Пьера и Марии родилась дочь Ирен.

В начале 1898 г. Мария Кюри занялась исследованием феномена излучения урана, открытого Анри Беккерелем. Ее успех были столь впечатляющим, что Пьер Кюри отложил свои собственные исследования по физике кристаллов, чтобы присоединиться к работе супруги. В июле и декабре 1898 г. Мария и Пьер Кюри объявили об открытии двух новых элементов, которые они назвали полонием (в честь Польши – родины Марии) и радием.

Докторская работа Марии Кюри была представлена в Сорбонне в июне 1903 г. По мнению комитета, присудившего Кюри научную степень, ее работа явилась величайшим вкладом, когда-либо внесенным в науку докторской диссертацией. В декабре того же года Шведская королевская академия наук присудила Нобелевскую премию по физике Анри Беккерелю и супругам Кюри. Так Мария стала первой женщиной, удостоенной Нобелевской премии. И еще не раз к ее имени присоединяли слово «первая» – в 1906 г. она стала первой женщиной-профессором Сорбонны, а в 1910 г., по настоянию многих ученых, кандидатура Марии Кюри была выдвинута на выборах во Французскую академию наук. За всю историю Французской академии наук ни одна женщина не была ее членом, и академическое сообщество восприняло подобное новшество в штыки. Через несколько месяцев полемики, зачастую переходившей в прямые оскорбления, кандидатура Марии Кюри была отвергнута на выборах большинством в один голос. Но уже через несколько месяцев Кюри получила вторую Нобелевскую премию – на этот раз по химии. Так она стала первым дважды лауреатом Нобелевской премии.

Состоялась она и как женщина. Мария Кюри прожила двенадцать лет в счастливом браке (к сожалению, в 1906 г. Пьер Кюри погиб в автокатастрофе). Ее старшая дочь Ирен стала химиком, младшая Ева – известной пианисткой.

Физики и химики

В 1935 г., тридцать с лишним лет спустя после того, как Мария Склодовская-Кюри прочла свою первую нобелевскую лекцию, Нобелевскую премию по химии получила ее дочь – Ирен Жолио-Кюри. Вместе с ней в синем зале стокгольмской ратуши чествовали и ее мужа Фредерика Жолио. Супруги осуществили вековую мечту алхимиков – научились превращать один химический элемент в другой, облучая их потоком альфа-частиц. К сожалению, за открытие пришлось заплатить дорогой ценой. Ирен Жюлио-Кюри, работая, как и ее мать, с радиоактивными элементами, получила большую дозу облучения и умерла от лейкемии.

Еще через тридцать лет, в 1963 и 1964 гг., сразу две женщины взошли на нобелевский Олимп.

В 1963 г. премию получила немецко-американский физик Мария Гепперт-Майер. Жизненный путь Марии Гепперт начался в Германии – в 1906 г. Дочь профессора медицины, она училась в Фрауенштудиум – частной школе для девочек, основанной суфражистками. Только здесь она могла беспрепятственно изучать математику и готовиться к поступлению в Геттингенский университет. Когда же школа закрылась из-за отсутствия средств, Мария стала заниматься самостоятельно и в 1924 г. блестяще выдержала вступительные экзамены.

В университете Мария познакомилась с Максом Борном, который привлек ее к изучению квантовой физики. В 1927 г. она встретила Джозефа Э. Майера – американского химика из Калифорнийского технологического института. Мария и Джозеф полюбили друг друга и поженились в январе 1930 г., а вскоре после этого Мария получила докторскую степень. У них родились сын и дочь. Спустя некоторое время Майер увез свою семью в Америку.

На новом континенте карьеру пришлось начинать с нуля. Единственное место, которое подыскали на физическом факультете для талантливой ученицы Макса Борна, было место секретарши одного из научных сотрудников. Однако через несколько лет она уже работала вместе с мужем над моделированием поведения частиц в жидкостях и газах. Позже, в Колумбийском университете, она входила в группу Энрико Ферми, но также на общественных началах, не имея никакой официальной должности.

В 1941 г. Мария стала преподавателем колледжа Сары Лоуренс, правда, с неполной занятостью. Это была ее первая оплачиваемая преподавательская должность. Однако признание Марии как ученого далеко не соответствовало ее официальному положению. В 1942 г. ее привлекли к работе в Манхэттенском проекте (в рамках которого велись работы по созданию атомной бомбы). Мария возглавила отдел, занимавшийся исследованием возможности выделения расщепляющегося изотопа урана из природного урана с помощью фотохимических реакций.

Только в 1960 г. университет в Сан-Диего предложил Марии должность профессора физики, а ее мужу – профессора химии. В 1963 г. Мария была удостоена Нобелевской премии по физике «за открытие оболочечной структуры ядра». Умерла она в 1972 г. от сердечного приступа.

В 1964 г. Нобелевской премии была удостоена Дороти Мэри Кроуфут-Ходжкин. Дочь археолога, Дороти родилась в Каире и в возрасте четырех лет переехала в Англию вместе с тремя сестрами и матерью. Ее мать, Грей Мэри, была женщиной незаурядной – сопровождая мужа в экспедициях, она заинтересовалась ботаникой, подробно описала флору Судана, а также стала международным авторитетом по коптским тканям. Еще в школе Дороти увлеклась кристаллами и в 1926 г. приступила к изучению химии в Сомервилл-колледже, в Оксфорде, затем работала в Кембридже над структурным анализом органических кристаллов. Позже, в годы Второй мировой войны, эти исследования позволили ей выяснить молекулярную структуру пенициллина. Благодаря этой работе был налажен промышленный выпуск этого, на тот момент одного из самых мощных, антибиотика, и Дороти спасла жизни миллионов раненых и больных. Не удивительно, что ее работа была позже награждена Нобелевской премией. Кроме того, Дороти изучала структуры витамина В12 и инсулина. В 1937 г. она вышла замуж за школьного учителя Томаса Ходжкина, который позже стал директором Института по изучению Африки при Ганском университете. У них родились два сына и дочь.

Биологи

Традиция гласит, что если уж женщина подалась в науку, то ей лучше остановить свой выбор на медицине или, в крайнем случае, биологии. Женщинам всегда было проще делать карьеру в этих научных областях, поэтому немало Нобелевских премий относятся именно к ним.

Первой из них была премия, присужденная в 1947 г. австрийско-американскому биохимику Герти Терезе Радниц Кори.

Будущая лауреатка родилась 15 августа 1896 г. в Праге (входящей в то время в состав Австро-Венгрии), в семье бизнесмена и управляющего сахарорафинадным заводом Отто Радница и Марты Радниц (Неуштадт). Она училась в гимназии, затем изучала медицину в Германском университете Праги; в 1920 г. получила медицинский диплом и вышла замуж за Карла Кори – своего сокурсника, совместно с которым она занималась исследованиями иммунитета в университетских лабораториях.

В 1922 г. Карл Кори получил должность биохимика в Нью-йоркском государственном институте злокачественных новообразований (в дальнейшем Институт имени Розуэла Парка) в Буффало (штат Нью-Йорк). Герти Кори устроилась на работу в том же институте ассистентом-биохимиком. Вскоре супруги снова начали проводить совместные исследования обмена веществ в нормальных тканях и в злокачественных опухолях. В свободное от научных занятий время они вместе занимались альпинизмом в австрийских Альпах и в американских Скалистых горах. Они любили играть в теннис, кататься на коньках и работать в саду. Воспитывали сына.

Изучая обмен углеводов, Кори расшифровали биохимический механизм действия инсулина – гормона, недостаток которого приводит к развитию сахарного диабета. Эти исследования и принесли супругам Кори Нобелевскую премию в 1947 г.

Грети Кори скончалась в 1957 г. в Глендейле (штат Миссури).

В 1977 г., тридцать лет спустя, Нобелевскую премию получила американский биофизик Розалин Сасмен Ялоу. Коренная американка, она родилась в Нью-Йорке, в семье Симона Сасмена, владельца бумажной фабрики, и Клары (Зиппер) Ялоу. В 1937 г. поступила в Хантер-колледж в Нью-Йорке, а в январе 1941 г. стала первой женщиной, окончившей Хантер со степенью по физике. Через месяц она была приглашена преподавателем и зачислена аспирантом в Инженерный колледж Иллинойского университета, где оказалась на курсе из четырехсот студентов единственной женщиной. В 1943 г. Розалин вышла замуж за Арона Ялоу, которого она встретила в Иллинойском университете; у них родились сын и дочь.

В 1947 г. Розалин Ялоу досталось место консультанта в отделении радиотерапии государственного госпиталя ветеранов в Бронксе. Здесь она организовала одну из первых радиоизотопных лабораторий в США. В стенах этой лаборатории в течение двадцати трех лет Розалин Ялоу и врач-физиолог Соломон А. Берсон учились применять радиоизотопы для измерения объема крови, изучения распределения белков в тканях тела и диагностики заболеваний щитовидной и поджелудочной железы. В 1959 г. они опубликовали описание новой методики исследования с помощью радиоизотопов. С того времени метод используют в лабораториях всего мира. В частности, эта методика помогла Розалин Ялоу исследовать причины карликовости у детей и выявлять на ранних стадиях язвенную болезнь желудка.

В 1977 г. в своей нобелевской лекции Розалин Ялоу сказала: «Первый телескоп открыл небо; первый микроскоп открыл мир микробов; радиоизотопная методика <…> обнаружила возможность открытия новых перспектив в науке и медицине»{ См.: Электронная библиотека МОО «Наука и техника»: http://n-t.ru/nl/mf/yalow.htm.}.

В 1980-е гг. сразу три исследовательницы-биолога получили Нобелевские премии. В 1983 г. премия была присуждена американскому генетику Барбаре Мак-Клинток. Хотя Барбара была дочерью врача, ей пришлось преодолеть сопротивление родителей, когда в 1919 г. она решила поступать в Корнеллский университет в Итаке (штат Нью-Йорк). В университете она стала президентом клуба девушек-первокурсниц, играла на банджо в джаз-оркестре, но отказалась вступать в женское землячество, когда узнала, что туда не были приглашены ее подруги-еврейки. В первые годы обучения Барбара начала посещать курсы по генетике, а затем продолжила учиться на ботаническом отделении, специализируясь по цитологии (наука о клетках), генетике и зоологии. Изучая геном кукурузы, она открыла процесс, при котором парные хромосомы обмениваются генетической информацией, а также процесс миграции генов. По оценкам современных генетиков, ее исследования опередили науку 1950-х по меньшей мере на пятнадцать лет! Но именно поэтому статьи Барабары Мак-Клинток долгое время не были оценены должным образом. Испытав сильное разочарование, она на несколько лет прекратила публикацию результатов своих исследований. Только в 1983 г. Барбара получила Нобелевскую премию за исследования, проведенные более тридцати лет назад. В интервью со своим биографом она так рассказывала о своей работе: «Когда вы смотрите на эти вещи, они становятся частью вашего существа. И вы забываете о себе. Главное – это то, что вы забываете о себе»{ См.: Электронная библиотека МОО «Наука и техника»: http://n-t.ru/nl/mf/mcclintock.htm.}. Возможно, именно поэтому она никогда не была замужем.

Рите Леве-Монтальчини, получившей Нобелевскую премию в 1986 г., также пришлось в молодости преодолевать сопротивление отца. Она родилась 22 апреля 1909 г. в Турине и была одной из двух сестер-близнецов. Закончив школу, она поступила в медицинскую школу Туринского университета и в 1936 г. получила медицинскую степень, а в 1940 г. – еще одну, со специализацией по неврологии и психиатрии. В 1940–1943 гг., когда антисемитские законы фашистского правительства Италии сделали для Риты Леви невозможной практику в университете, она продолжала вести исследования в собственной квартире. В 1944 г. Рита работала врачом в лагере для итальянских беженцев, в 1945 г. смогла вернуться в Туринский университет.

Рита Леви занималась исследованием роста и гибели нейронов, и в 1952 г. вместе с Гретой Мейер открыла вещество, являющееся фактором роста нервной ткани. Поначалу эту идею восприняли в штыки, поскольку открытая Ритой Леви субстанция не была обычным гормоном. Однако впоследствии оказалось, что она является представителем целого класса веществ-регуляторов, среди которых и факторы регуляции иммунитета, и стимуляторы роста злокачественных клеток, и вещества, контролирующие регенерацию клеток. Недаром при вручении Рите Леви Нобелевской премии ее работа была названа «удивительным примером того, как опытный исследователь может создать концепцию из кажущегося хаоса».

Рита Леви-Монтальчини, как и Барбара Мак-Клинток, никогда не была замужем, однако ее трудно назвать «синим чулком». По отзывам коллег и друзей, она – жизнерадостная элегантная женщина, добросердечная и внимательная. Ее званые вечера с узким кругом приглашенных славятся изысканной кухней и интеллектуальными беседами. Рита имеет двойное гражданство – Италии и США, живет в Сент-Луисе и в Риме, вместе с сестрой-близнецом Паолой Леви, художницей.

В 1988 г. Нобелевскую премию «За открытие важных принципов лекарственной терапии» получила вместе с Джеймсом Блэком и Джорджем Хитчингсом Гертруда Белл Элайон – американский биохимик и фармаколог.

Кристиана Нюсляйн-Фольхард, немецкий биолог, стала лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине 1995 г. за открытия генетического контроля эмбрионального развития.

В 2004 г. Нобелевскую премию получила американский исследователь-физиолог Линда Бак – за вполне «традиционные» для женщин «исследования обонятельных рецепторов и организации системы органов обоняния». Линда изучала физиологию и микробиологию в Университете имени Дж. Вашингтона, где в настоящее время занимает должность профессора. Лаборатория Линды Бак исследует восприятие мозгом запахов, в том числе и знаменитых феромонов – веществ, регулирующих поведение особей того же вида. (Наиболее известны, разумеется, «феромоны любви», вызывающие влечение самца к самке и наоборот.) Линда Бак и ее коллеги также изучают механизмы, которые лежат в основе старения и увеличения продолжительности жизни.

В 2008 г. вместе с Харальдом цур Хаузеном и Люком Монтанье лауреатом премии за открытия ретровируса ВИЧ, вызывающего синдром приобретенного иммунного дефицита (СПИД), стала Франсуаза Барре-Синусси.

А в 2009 г. премию получили сразу две женщины и один мужчина: Элизабет Элен Блэкберн, Кэрол Грейдер и Джек Шостак – «за открытие механизмов защиты хромосом теломерами и фермента теломеразы».

Писательницы

Писательство – еще одно «традиционное» занятие для женщин. В ожидании своих мужчин они писали письма, дневники, а потом и романы. И, надо сказать, получилось это у них совсем неплохо. Однако специфика Нобелевской премии такова, что ею награждали только особенные книги и, соответственно, особенных писателей.

В 1909 г. премию получила шведская писательница Сельма Лагерлёф, хорошо известная нам как автор книги о сказочном путешествии мальчика Нильса с дикими гусями – «учебника географии» для маленьких шведских школьников. Родившись в 1858 г., Сельма Оттилиана Ловиса Лагерлеф провела детство в провинции Вермланд, в Южной Швеции, в имении своего отца – отставного офицера. Когда девушке исполнилось 24 года, отец умер, а имение было продано за долги. Сельма закончила Королевскую высшую женскую педагогическую академию в Стокгольме, преподавала в школе для девочек в Ландскроне на юге Швеции, а в 1891 г. опубликовала свой первый роман «Сага о Йесте Берлинге». В 1894 г. Сельма Лагерлеф оставила школу и стала вести жизнь профессионального писателя. Ее труд оказался столь успешным, что в 1904 г. она смогла выкупить отцовское имение. В том же году она получила золотую медаль Шведской академии. Два года спустя был опубликован ее знаменитый роман «Чудесное путешествие Нильса Хольгерссона по Швеции», а в 1907 г. вышла еще одна детская книга – «Девочка с фермы на болотах».

В 1909 г. Сельме Лагерлеф была присуждена Нобелевская премия «как дань высокому идеализму, яркому воображению и духовному проникновению, которые отличают все ее произведения». Свой «высокий идеализм» Сельма Лагерлеф реализовала на практике. Она участвовала в феминистическом движении, в годы Третьего рейха помогала немецким писателям и деятелям культуры спасаться от нацистских преследований, а после начала советско-финской войны пожертвовала свою золотую нобелевскую медаль Шведскому национальному фонду помощи Финляндии. Сельма Лагерлеф умерла в 1940 г. – на восемьдесят втором году жизни.

В 1926 г. Нобелевской премии была удостоена итальянская писательница Грация Деледа – автор романов, описывающих патриархальную жизнь на Сардинии. Эта жизнь была знакома Грации не понаслышке: она родилась в маленькой деревне Нуоро, которую позже сама называла «поселением бронзового века». Большинство женщин в Нуоро были неграмотны. Деревенская жизнь была настолько замкнутой, что говорили там не по-итальянски, а на логудоресском диалекте, очень близком латинскому языку. Грацию и ее сестер практически не выпускали из дома, однако отец семейства владел винодельней, и в его доме бывали практически все жители деревни. Грация ходила в деревенскую школу, самостоятельно изучала итальянский и французский языки, много читала, любила творчество Виктора Гюго, Оноре де Бальзака и русскую классику. Свой первый рассказ «Сардинская кровь», основанный на местных преданиях, она опубликовала в возрасте пятнадцати лет. В двадцать лет Грация взялась за управление отцовской винодельней, в двадцать девять вышла замуж за Пальмиро Мадесани, чиновника министерства финансов, и уехала с ним в Рим, где родила двоих сыновей. Творчество Грации Деледа приобрело большую популярность в Италии, а признанием ее заслуг стало присуждение Нобелевской премии. Грация Деледа умерла в 1936 г.

В 1928 г. Нобелевскую премию получила норвежская писательница Сигрид Унсет – автор исторических романов «Кристин, дочь Лавранса» и «Улав, сын Аудуна», рассказывающих о средневековой Скандинавии. Сигрид Унсет была дочерью археолога, но сама «университетов не заканчивала» – она училась в коммерческом училище, с 17 лет работала клерком в электротехнической компании. В 27 лет, после выхода своего второго романа, Унсет получает государственную стипендию и отправляется в путешествие по Германии и Италии, а в Риме влюбляется в норвежского художника Андерса Кастеса Сварстада, женатого человека, который старше ее на тринадцать лет. Через несколько лет Унсет вышла замуж за Сварстада (он развелся с женой) и родила ему двоих сыновей и дочь, однако 13 лет спустя супруги расстались – Унсет приняла католичество и отказалась признать законным собственный брак с разведенным мужчиной. В 1940 г. Унсет вместе с младшим сыном бежала из Норвегии в Швецию, оттуда уехала в Америку. Старший сын Андрес остался в Норвегии и погиб. Унсет вернулась на родину после войны и умерла в 1949 г.

В 1945 г. Нобелевской премии была удостоена чилийская поэтесса Габриэлла Мистраль, дочь индейца и басконки. Ее отец был школьным учителем и певцом, исполнителем народных баллад. Габриэлла пошла по его стопам – стала учительницей в маленькой деревушке. Здесь она познакомилась с железнодорожником Ромелио Уретой, с которым вскоре обручилась. Однако молодые люди так и не поженились, ибо часто ссорились, а два года спустя Урета покончил жизнь самоубийством. Его смерть разбудила поэтический дар Габриэллы, ее «Сонеты смерти» получили первый приз на чилийском литературном конкурсе в Сантьяго. В течение долгих лет Габриэлла Мистраль работала учителем и писала стихи, которые имели международное признание. Ее педагогическая карьера закончилась участием в проведении общегосударственной школьной реформы в Мексике и преподаванием латиноамериканской литературы в известных университетах США. Сделала Габриэлла и дипломатическую карьеру: в 1932 г. она стала чилийским консулом в Италии, а в 1934 г. – в Испании. Умерла в Нью-Йорке в возрасте 67 лет.

В 1966 г. премию получила немецкая поэтесса еврейского происхождения Нелли Закс, которой некогда помогла бежать из нацистской Германии Сельма Лагерлеф.

В 1991 г. премией была отмечена Надин Гордимер, писательница из ЮАР, всем своим творчеством жестоко осуждающая царивший в ее стране расизм.

В 1993 г. премию получила темнокожая американка Тони Моррисон, описавшая американское рабство с точки зрения самих рабов.

В 1996 г. премии была удостоена Вислава Шимборска – польская поэтесса и переводчик, участница движения «Солидарность», свободно владеющая английским и русским языком и посвятившая свое творчество описанию взаимодействия различных культур.

В 2004 г. премию получила Эльфрида Елинек – австрийская писательница, автор романов «Пианистка», «Похоть», «Дети мертвецов», «Алчность», а также нескольких пьес, имевших большой успех на мировой сцене.

В 2007 г. премия досталась Долорес Лессинг – английской писательнице-феминистке, известной не только реалистическими, но и фантастическими романами.

И, наконец, в 2009 г. премию получила писательница и фотограф Герта Мюллер, родом из семьи румынских немцев, за то, что «со сосредоточенностью в поэзии и искренностью в прозе описывает жизнь обездоленных».

Миротворицы

Нобелевская премия мира также нередко присуждалась женщинам, которые внесли значительный вклад в борьбу за права человека, соблюдение законов, прекращение войн и геноцида. Ей были награждены: австрийская писательница и пацифистка Берта фон Зутнер (1905 г.); одна из первых деятельниц американского социального реформизма Джейн Адамс (1931 г.); американская экономистка и активистка движения за мир Эмили Грин Болч (1946 г.); ирландские пацифистки Мейрид Корриган и Бетти Уильямс (1976 г.), создательница ордена милосердия мать Тереза (1979 г.); шведский социолог, одна из основоположниц «шведского социализма» Альва Мюрдаль (1982 г.); американская активистка и преподаватель, основатель Международного движения за запрещение противопехотных мин Джоди Уильямс (1997 г.); иранская правозащитница и юрист Ширин Эбади (2003 г.); помощник министра окружающей среды в Кении, многое сделавшая для сохранения природы Африки, Маати Ванагр Муута (2004 г.); африканские пацифистки-правозащитницы Элен Джонсон-Серлиф, Лейма Гбови и Тавакуль Карман (2011).

К сожалению, в списке лауреатов Нобелевской премии пока еще нет ни одной русской женщины. Но… как знать? Связано это, возможно, и с тем, что россияне в принципе редко попадают в этот список. Но когда-нибудь, я верю в это, россиянка обязательно получит Нобелевскую премию. И она будет заслуженной. Все в наших руках!

Вместо послесловия. Русская женщина в XXI веке

На протяжении всего ХХ века американские и европейские феминистки ставили в пример своим правительствам Советский Союз, где женщины полностью уравнены с мужчинами и по-настоящему свободны в своем выборе. При этом они… выдавали желаемое за действительное.

Да, советская женщина могла выбрать практически любую работу, и у нее не было недостатка в положительных примерах – как в книгах и фильмах, так и в реальной жизни. Если она шла в кино или включала телевизор, то видела на экране успешных женщин-врачей («Открытая книга»), ученых («Весна»), учителей («Доживем до понедельника»), экспертов-криминалистов («Следствие ведут Зна-То-Ки»), директоров заводов («Москва слезам не верит»). Если она открывала книгу, то на обложке зачастую стояло женское имя. И наконец, она была окружена работающими женщинами, которые более или менее успешно делали карьеру, причем ни одна не находилась в финансовой зависимости от мужа. Однако когда эти женщины приходили домой, они снимали рабочую одежду, надевали передники и становились «на вторую смену» к плите. Если на службе господствовало (по крайней мере внешне) равноправие, то дома вступали во власть непоколебимые традиции, согласно которым вся домашняя работа и воспитание детей ложились на плечи женщин. Рассказы о мужьях, которые моют посуду, стирают и по выходным занимаются с детьми, передавались из уст в уста, настолько это было необычно. И, разумеется, большинство женщин были совсем не рады такому «равноправию».

В конце ХХ в. Советский Союз распался, и первые годы людям было некогда задумываться о правах – они просто выживали. Но с тех времен прошло двадцать лет. Что же изменилось? К лучшему или к худшему привели эти изменения?

Работа

В российских газетах и на сайтах, посвященных поиску работников, до сих пор не редко встречаются объявления типа «Требуется мужчина» или «Требуется женщина». При этом мужчинам предлагают не только и не столько должности, связанные с переноской тяжести, сколько ответственные командные посты. Требования к кандидатам: «энергичный, ответственный, коммуникабельный, без в/п, желание работать», «инженерное мышление, ответственность, исполнительность, ловкость». Женщинам же чаще всего предлагают либо должности, связанные с монотонными, однообразными и откровенно скучными действиями (уборка, мелкая сборка, телефонные опросы), либо работу, в большей или меньшей степени подразумевающую проституцию.

Многие работодатели, независимо от их пола, до сих пор отказывают молодым женщинам, мотивируя это тем, что они обязательно выйдут замуж, родят ребенка и уйдут, или, что еще хуже, вернутся из декрета и «будут вечно сидеть на больничном». Причем если мужчин пытаются удержать от ухода повышением зарплат, премиями, предоставлением соцпакета и т. д., то тратиться на женщин работодатели считают излишним: дескать, те «все равно уйдут». Что же удивительного в том, что девушки действительно уходят? Хотя другие работодатели, склонные не доверять стереотипам, отмечают, что как раз молодые матери зачастую являются самыми ответственными и дисциплинированными работниками, ведь им как воздух необходима финансовая стабильность.

Если вы ведете в любую поисковую систему Интернета словосочетание «работающая женщина», на вас немедленно посыплются ссылки типа «Работающая женщина или домохозяйка?», «Может ли работающая женщина быть хорошей матерью?», «Чувство вины работающей женщины» – но вы тщетно будете искать статьи под заголовками «Работающий мужчина или хозяин в доме?», «Может ли работающий мужчина быть хорошим отцом?», «Чувство вины работающего мужчины». Не удивительно, что девушки до сих пор воспринимают работу и карьеру не как естественную часть жизни, а как некую проблему, которую надо так или иначе решать.

Любовь

Казалось бы, если с работой у российских женщин такие трудности, то уж в семье они должны чувствовать себя как рыба в воде. Между тем, именно в семье женщина зачастую наиболее уязвима и подвергается наибольшей опасности. И возникает это противоречие во многом потому, что женщины XXI века по рукам и ногам связаны традициями патриархата, устаревшими еще в XIX веке.

Согласно одному из таких стереотипов, мужчина, вступая в брак, «теряет свою свободу», а женщина «приобретает крепкий тыл». Насколько этот тыл окажется крепким в реальности – это уже второй вопрос, и им традиция не задается. Итак, в браке заинтересована прежде всего женщина. Но ей нельзя показывать свою заинтересованность, а то мужчина испугается и сбежит – надо проявлять «девичью гордость», т. е. уметь скрывать свои чувства, но не слишком хорошо, потому что гордых женщин мужчины тоже не жалуют; при этом если с чувствами переборщить, то есть риск потерять «девичью честь», а это создаст большие проблемы, и не только психологического плана.

Дело в том, что в квесте «Найти большую и чистую любовь на всю жизнь» все «неправильные» ходы ведут к насилию, а какой ход будет «неправильным» – определяет конкретный мужчина в конкретный момент времени.

Недавно я читала российский учебник ОБЖ («Основы безопасности жизнедеятельности»), предназначенный для девятых классов и одобренный Министерством образования. Там была глава, обращенная к девушкам, где рассказывалось, как избежать изнасилования. Кроме традиционных советов не ходить одной в темное время суток (при том, что большинство подготовительных курсов в вузы проходят в вечернее время, а осенью и зимой темнеет рано) и не заходить в темные парадные (в том числе и в парадную родного дома), девушкам сообщают, как нужно вести себя, например, на танцах. Туда следует приходить вместе с друзьями (но при этом помнить, что друзья, выпив и «потеряв над собой контроль», также могут оказаться насильниками) и не танцевать с незнакомцами (потому что согласие на танец можно воспринять как согласие на секс), но одновременно нельзя им отказывать, потому что они могут обидеться и от обиды изнасиловать. Получается классическая психологическая ловушка: как бы ни поступила девушка, ее поступок всегда можно расценивать в качестве приглашения к изнасилованию, и она автоматически становится виноватой, «провоцируя» насильника. Я при таком раскладе предпочла бы остаться дома, но увы – этого тоже нельзя, потому что, во-первых, приобретаешь репутацию «непопулярной», а во-вторых, кто-то из одноклассников может посчитать, что ты «задаешься и слишком много о себе мнишь», и… изнасиловать в целях перевоспитания.

Конечно, наши дети редко читают учебники и еще реже воспринимают их всерьез (в данном случае это даже хорошо), но, увы, тезис «женщина сама виновата во всем плохом, что с ней происходит» они могут почерпнуть не только из учебников.

«Прежде чем соглашаться выпить кофе с мужчиной, подумайте, хотите ли вы с ним переспать», – такой совет дает девушкам молодой российский журналист, наверняка чей-то муж и отец.

Другими словами, для него, как и для многих мужчин, «кофе» означает «секс», «короткая юбка» означает «секс», «косметика» означает «секс», «сесть в машину» означает «секс», «пойти танцевать» означает «секс», «отказаться танцевать» означает «секс», а «нет» означает «да», если его произносит женщина.

В традиционной культуре поступки не расходятся со словами. Практически каждая российская женщина, вне зависимости от возраста, внешности и длины юбки, периодически сталкивается с сексуальными нападениями. Мужчины могут отпускать нескромные замечания и шуточки ей вслед, прикасаться к ней, похлопывать по ягодицам или щипать за них, класть руку на колено и гладить по бедру, угрожать женщине, если она не вступит с ними в сексуальную связь, и т. п. При этом у девушки, как правило, не хватает решимости протестовать (поскольку она ничего не может сделать, а любые ее слова и поступки только подхлестнут «шутников»), а окружающие отводят глаза, думая про себя: «Если она не протестует, значит, ей это нравится». А если девушка и наберется смелости закричать: «Нет!» – то она тоже, скорее всего, не получит помощи, ибо и на этот случай есть отговорки: «Парочка выясняет отношения – не надо вмешиваться!» или даже: «Чем громче женщина кричит “нет”, тем больше она хочет отдаться».

Таким образом, у девушки вырастает в сознании, что ее тело – это то, что у нее в любой момент могут отнять, если она не будет осторожна, как лазутчик в тылу врага. С другой стороны – если она не будет красивой и желанной, ей не видать замужества и семьи, а незамужнюю и бездетную ее будут все презирать. Впрочем, и многие молодые мужчины живут в страхе, что его соблазнят, «поймают на залете» и принудят жениться.

Почему нет ничего удивительного, что число случаев насилия на свиданиях (при всей трудности сбора такой статистики) зашкаливает, составляя около 57 % изнасилований? При исследованиях, проводившихся в 2006 г. среди студентов трех российских университетов, примерно 3 % студентов обоих полов сообщили о том, что стали жертвами сексуального насилия, и 3 % – подвергались угрозам. 24,4 % студентов сообщили, что сами заставляли и принуждали своих партнеров вступать с ними в сексуальные отношения. 29 % респондентов признались, что физически атаковали своего партнера. «Тяжелые» формы насилия совершали в отношении своего партнера 12 % студентов. 4 % респондентов причинили травмы партнеру.

И это, напоминаю, происходит на свиданиях, т. е. в ситуациях, когда мужчина и женщина собираются хорошо провести время вместе и договорились об этом. Что же происходит в семейной жизни, дома, где мы можем побыть сами собой и освободиться от костюмов-троек, вечерних платьев и туфель на каблуках? Вопрос риторический…

Семья

Предположим, девушке и юноше удалось пройти квест «свидания» с минимальными потерями. Пришло время вить гнездо.

Становясь супругами, а затем родителями, молодые люди должны повзрослеть, научиться принимать на себя ответственность, справляться с совершенно неожиданными и непривычными для них ситуациями. К сожалению, русская культура не готовит их к этому. В книгах и фильмах мы видим нежных влюбленных, занятых лишь собой и своей любовью, а потом сразу мудрых отцов и матерей. Как происходит переход, не понятно. Каждому поколению приходится учиться заново, на своих собственных ошибках. Да и многие родители не торопятся отпускать детей от себя, и дети остаются детьми до тридцати лет; им хочется, чтобы о них кто-то заботился, помогал им, принимал за них трудные решения.

В традиционной русской семье главой всегда был мужчина. И нередко он утверждал свою власть «кнутом и пряником». И молодой муж часто считает, что право «решать за всех» дано ему априори, что его не нужно подтверждать, беря на себя ответственность за принятые решения. Он может грубо вторгаться на личную территорию жены, считая, что если она – его половинка, у нее не должно быть личной жизни. При этом то, что он сохраняет свои холостяцкие интересы, представляется ему само собой разумеющимся. Он может регулярно ходить пить пиво с друзьями, но запрещает жене встречи с подругами и даже с родителями, отвергает ее прежние хобби и увлечения. Он пытается контролировать расходы жены, лишает ее заработанных ею же денег и заставляет отчитываться о тратах. Он может унижать женщину, с презрением отзываясь о ее интересах и достижениях, убеждая ее, что без него она пропадет. А поскольку традиционная культура не ограничивает его в средствах убеждения, насилие остается актуальной проблемой для русской семьи.

Казалось бы, милые бранятся, только тешатся. Но в результате насилия в семье в России ежегодно погибает 14 тысяч женщин! И это только верхушка айсберга. О насилии в семье не принято говорить, его не принято замечать. Считается, что поскольку семья – территория женщины, то во всем, что там происходит, виновата она сама. Не сумела «приспособиться», «понять», «простить» «проявить женскую мудрость». И вот женщины замазывают тональным кремом синяки и рассказывают со смехом, что ужасно неуклюжи – все время падают с лестницы и что-то ломают. Кроме того, сами мужья-насильники, «сбросив напряжение», часто извиняются перед женами, дарят подарки, устраивают романтические вечера, становятся нежны и любвеобильны. И женщина убеждается, что ее муж в сущности «хороший», и это она его довела, а очередной срыв воспринимает как свою вину.

Но если бы даже она осознала, что взрослый человек не должен «поддаваться на провокации» и, если он не болен психически, может держать себя в руках, и дело просто в том, что он не считает это нужным, то что бы она стала делать с этим осознанием?

«Я читала информацию о действиях в случае насилия в семье, и все время у меня был только один вопрос: что делать, если женщине некуда пойти? – пишет журналист Ольга Бурмакова. – Она подает заявление – и возвращается обратно в дом к насильнику ждать повестку в письменной форме, которую он же может прочитать. А потом на нее же возлагается ответственность за то, чтобы доказывать совершавшееся над ней насилие, подвергаясь многочисленным допросам, сомнениям и комментариям сотрудников органов и окружающих. Никакой защиты и поддержки, ни финансовой, ни психологической, ей не гарантируют, а вот вероятность новых унижений и угроз велика. Неудивительно, что в такой ситуации многие женщины, даже решившись уйти от насильника, не подают на него в суд, и он остается безнаказанным»{ Бурмакова О. Репродуктивное принуждение. 23.07.2011 // Частный корреспондент. URL: http://www.chaskor.ru/article/reproduktivnoe_prinuzhdenie_24194.}.

Часто насилие напрямую связано с алкоголизмом, наркотиками, игровой зависимостью. Мужчина ищет способ уйти от повседневных проблем, а когда женщина пытается вернуть его в реальность, он «защищается», прибегая к силе. Понятно, что такая семья имеет мало шансов на благополучие и счастье.

Как правило, если в семье присутствует насилие, то в него вовлекаются дети. Право родителя «наподдать» своему отпрыску, чтобы научить его дисциплине и хорошему поведению, во многих русских семьях остается неоспоримым. Русские отцы и матери с жалостью и презрением отзываются о детях-иностранцах, которые сообщают полиции, что подвергаются избиениям в семье, называя их «предателями» и «неблагодарными безнравственными существами». При этом только кажется, что идея «бить в наказание за драку» нелогична. На самом деле логика тут железная. Ребенку внушается, что насилие может иметь только одно направление: от лица, обладающего властью, к лицу, властью не обладающему. Только в этом случае насилие хорошо, полезно, правильно, законно и вписывается в нравственные нормы. Так семейные насильники воспроизводят себя в детях.

Материнство

Одним из самых замечательных достижений медицины XX в. стало изобретение дешевых массовых контрацептивов, позволяющих женщинам избежать нежелательной беременности. Но даже в XXI в. россиянки не могут воспользоваться этим достижением в полной мере. Их знания о контрацепции далеки от совершенства и наполовину состоят из мифов и слухов. Так, например, многие российские женщины уверены, что гормональные контрацептивы вредны, не догадываясь при этом, что большую часть осложнений вызывало использование первых ОК (оральных контрацептивов), давно снятых с производства. Содержание гормонов в современных ОК в несколько раз ниже, и, соответственно, их применение более безопасно. В то же время так называемая «посткоитальная контрацепция» (прием тех же гормональных препаратов, но в высоких дозах, с целью предотвратить беременность уже после полового акта) и аборты – т. е. гораздо более травматичные методы предохранения – считаются «неизбежным злом». Также многие женщины, узнав, что ни один контрацептив не дает 100 % гарантии, приходят к парадоксальному выводу, что контрацепция вообще бессмысленна, и предпочитают полагаться на «авось».

Несколько слов о таком способе избежания нежелательной беременности, как аборт. Безусловно, это самый плохой из возможных методов, и хотелось бы, чтобы женщины прибегали к нему как можно реже. Минимальный уровень абортов в настоящее время зарегистрирован в Голландии – 6,5 на тысячу женщин. В России он составляет примерно 44 аборта на тысячу женщин. Получается, есть некий, достаточно небольшой, процент женщин, которые прервут беременность в любом случае (аборт по медицинским показаниям, аборт при беременности, наступившей в результате изнасилования и прочее). И в наших силах добиться того, чтобы по крайней мере 40 женщин на каждую тысячу не делали аборт. Как же мы можем к этому прийти? Запретами? Нет. Чем строже запрет, тем больше находится способов его обойти. Психологическим давлением? Например, заставлять женщин проходить консультацию психолога перед абортом? Или принуждать их посмотреть плод на УЗИ и послушать его сердцебиение? Но ни один психолог не согласится консультировать женщину, которая сама этого не хочет – подобное противоречит самой сути его работы. Как и врач не станет проводить медицинские манипуляции (вроде осмотра на УЗИ или прослушивания сердцебиения) без согласия женщины: у нас не карательная медицина, а женщина, желающая сделать аборт, – не преступница. А может, вообще запретить женщинам делать аборт без согласия мужа, ведь беременность – это «дело всей семьи»? Но тогда следующим шагом станет обязательное согласие мужа при поступлении жены на работу или в вуз, ведь это тоже отразится на всей семье?..

Аборт должен быть легальным (потому что нелегальные аборты чреваты серьезными осложнениями), безопасным (а наиболее безопасны аборты на ранних сроках – гормональные или вакуумные) и редким.

Самый простой и очевидный способ снизить количество абортов – это пропаганда контрацепции. Но не просто пропаганда, а обязательная государственная программа на уровне школы. Для того чтобы озадачиться поиском оптимальных для себя средств контрацепции, человек должен обладать базовыми знаниями; у него должно сформироваться представление о том, что заботиться о своем и чужом здоровье – это хорошо и правильно, и что любовь включает в себя эту заботу. Тогда, входя во взрослую жизнь, он будет понимать, зачем нужны технологии контрацепции, при необходимости обращаться к врачу за индивидуальными консультациями. Просто разместить в женской консультации соответствующий стенд – недостаточно. Подростки, скорее всего, дойдут до консультации, когда будет уже поздно.

Но, предположим, женщина решила рожать. Здесь ее тоже поджидают неприятные сюрпризы. В Америке и в европейских странах, если беременность протекает благополучно, женщина может выбирать, рожать ли ей в роддоме или у себя дома с помощью акушера, который имеет соответствующий сертификат и в случае осложнений доставит ее в больницу. В России женщина, не доверяющая врачам, вынуждена обратиться к услугам «домашней акушерки» без сертификата и часто без специальной подготовки, которая в случае чего предпочтет сбежать, т. к. знает, что ее деятельность незаконна.

Появление ребенка часто является причиной затяжного семейного кризиса. В сознании многих мужчин присутствует образ «прирожденной матери», которая с первых дней интуитивно знает, что нужно ребенку, и прекрасно справляется с уходом за ним. И они уверены, что уж их-то любимая жена несомненно является такой прирожденной матерью, и главное – ей не мешать. Поэтому когда они видят что жена устает, плачет, не может понять, чего хочет малыш, и – о, ужас! – просит помочь, у них буквально «срывает крышу». Женщина в свою очередь убеждается, что она «плохая» мать, и впадает в отчаяние. Между тем, секрет прост: не существует прирожденных матерей, так же как и не существует отцов, которые перестали быть мужчинами от того, что поменяли младенцу памперс или покачали его на руках. Уходу за ребенком приходится учиться, как и всему остальному в жизни. И если мама и папа будут учиться этому вместе, у них появится шанс быстро преодолеть первые трудности. Если же муж будет постоянно требовать от жены, чтобы она была хорошей матерью, дело, скорее всего, закончится послеродовой депрессией.

Оказавшись дома с маленьким ребенком, многие женщины чувствуют себя «пойманными», «связанными по рукам и ногам». Даже сходить в магазин для них становится проблемой, потому что лестницы и подъезды дома часто не приспособлены к тому, чтобы женщина могла в одиночку и без затруднений спустить коляску, и очень немногие магазины готовы к визиту мам с новорожденными. Если же у ребенка возникают проблемы со здоровьем, такое «затворничество» может затянуться на годы.

В подобных ситуациях женщинам, как воздух, необходима поддержка мужей, других женщин и государства, чтобы они не отчаивались и не лишались полноты жизни.

Самосознание

Еще одной проблемой российских женщин является неверие в собственные силы. Их так долго убеждали, что они – слабый пол, милые, чувствительные и глуповатые создания, которые пропадут без руководства мужчин, и они так долго делали вид, что верят в это, что, кажется, в самом деле поверили. Они перестали сомневаться в том, что политика – это мужские игры, что общественная деятельность – удел уродливых и мужеподобных феминисток, которые не могут найти счастья в личной жизни.

Женщины не верят, что, вступив в родительский комитет, они добьются лучшего образования для своих детей, а не только будут собирать деньги на подарки учителям. Они не верят, что, став членами профсоюза, смогут реально улучшить условия своего труда. Они не верят, что, объединившись, могут потребовать решения своих проблем, и правительству придется считаться с этими требованиями. А ведь если история и учит нас чему-то, то лишь тому, что жизнь женщин становится лучше в те времена, когда они начинают сообща бороться за это.

Одна из моих подруг, узнав, что я работаю над этой книгой, предложила назвать ее «Вся правда о женщинах». Я, рассмеявшись, сказала, что пока не готова рассказать о женщинах всю правду. Но даже если бы захотела так сделать, то все равно не смогла бы. Потому что история женщин продолжается – они создают ее каждый день, каждый час, каждую секунду своей жизни. Какие-то сюжеты повторяются снова и снова, какие-то возникают в первый раз и вызывают всеобщее удивление (например, женщины-космонавты). И каждая женщина вносит в эту историю свою страницу независимо от того, хочет она этого или нет. Однако от женщины и только от нее зависит, что на этой странице будет написано…

Content

Елена Первушина
Мифы и правда о женщинах

Часть I. Женщины доисторической эпохи

Глава 1. По следам Царевны-лягушки

Тайна смерти Люси

Тайна выживания человечества

Старые-старые сказки

Глава 2. Богини в мехах

Выжившие в оледенении

То, чего мы не знаем

Добытчики и добытчицы

Будни каменного века

Венеры, птички или фаллосы?

Любовь в каменном веке

Глава 3. Повелительницы неолита

«Сама садик я садила»

Города и горожанки

Неолитическая путешественница

Война богини и бога

А была ли девочка?

Положение женщины в деревне и в городе

Часть II. Женщины Древнего Востока и античного мира

Глава 4. История начинается в Шумере

Дела божественные

Семейная жизнь богов

Поэтесса из храма

Дела земные

Глава 5. Царицы Древнего Египта

Исида-плакальщица

Этика и эстетика

Наследница

Красивая пришла

Повседневная жизнь египетской царицы

Ее посмертная судьба

Глава 6. Что делали лесбиянки по ночам?

Верные жены

Женщины для разговоров и не только

Обряды плодородия

Что делали лемниянки, когда мужей не было дома?

Что делали афинянки, когда хотели проучить мужчин?

Косметика для Елены

Победительницы мужчин

Глава 7. Римлянки: гражданки, развратницы, христианки

Римлянки легендарные

Республиканки

Римлянки времен Империи

Первые христианки

Глава 8. Женские могилы за пределами цивилизации

Ведьмы холмов и болот

Алтайская шаманка

Восточные принцессы

Часть III. Женщины средневековья

Глава 9. Женщины темных веков

Тьма и женщина

Победить или умереть!

Принцессы, обманувшие Аттилу

Кровавые королевы из рода Меровингов

Карл Великий – семейный портрет

Лирика темных веков

Глава 10. Прекрасные дамы былых времен

Откровения вдовы из Бата

Рыцарь + дама + трубадур = шведская семья?

Предприимчивые горожанки

Женщины под соломенными крышами

Глава 11. Галерея портретов

Волшебница из Ирландии

Офицерская жена

Подруга бунтаря

Королева двух королей

Дева Франции

Первая писательница

Глава 12. Женщины Средневековой Руси

Правительница Руси

Феврония и Петр

Три сестры-королевы

Марфа-посадница

Новгородки

Глава 13. Эпоха Возрождения: кошечки показывают коготки

Ворон

Снова Кристина Пизанская

О бесконечной любви

Спор Безумия и Амура

Разговоры запросто

Часть IV. Женщины нового времени

Глава 14. Галантный век, галантные сердца

Век суетных маркиз

Повелительницы салонов

Любовь, оберегающая себя

Попытка воспитания новых женщин

Женщины-труженицы

Глава 15. Новое время: счастье в браке

Женитесь по любви – не ради денег

История одного брака

В любви и на войне

Со всею страстью

Глава 16. Просвещенные женщины в России

Руссо в юбке

Екатерина Малая

Поэтессы

Глава 17. Женщины Французской революции

Ожерелье королевы

Кто виноват?

Пожар вспыхнул

Красные амазонки

Декларация прав женщин

Глава 18. XVIII век: Брак как сделка

Выбор невесты

Отцовские советы

Советы молодым супругам

На пути к идеальному браку

Моряки как лучшие мужья

Глава 19. XIX век: Романтическая революция

«Брак из похоти» и брак по любви

Письма невесты

Женское образование

В защиту прав женщины

Эксперименты в области любви

Глава 20. Три сестры

Дети священника

Великие и тайные пьесы

Повседневные заботы

Путь гувернантки

Частное предпринимательство

История одной переписки

На личном фронте без перемен

Путь писателя

Глава 21. Женщина, придумавшая научную фантастику

Юность Мэри Годвин

Мужчина ее жизни

История «Франкенштейна»

Мэри Шелли

Вдова и мать

«Франкенштейн» и мировая культура

«Франкенштейн» и фантастика

Глава 22. Ее звали Жорж

Детство

Замужество

Мужской костюм и мужской псевдоним

«Валентина»

«Лелия»

Цыганка-утешительница

Любовь между сословиями

Конец пути

Глава 23. Загадочные русские души

Помолвка и свадьба

Любовь

Вместо свадьбы

Вместо любви

Вместо брака

Часть V. Женщины ХХ века

Глава 24. Эти странные суфражистки

Новые времена

Суфражистки в Новой Зеландии

Были ли они женщинами?

За свободу и равноправие

Как американки победили

Суфражистки в Британии

Борьба новыми методами

Равноправки

Глава 25. Эти страшные феминистки

Симона де Бовуар

Бетти Фридан

Сандра Бем

Андреа Дворкин

Глава 26. Нобелеатки

Она была первой

Физики и химики

Биологи

Писательницы

Миротворицы

Вместо послесловия. Русская женщина в XXI веке

Работа

Любовь

Семья

Материнство

Самосознание