Александр Григорьевич Звягинцев

На веки вечные. Роман-хроника времен Нюрнбергского процесса. Книга I. Свидание с привкусом разлуки

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения правообладателей.

В оформлении книги использованы кадры из сериала «Нюрнберг. Контригра». В ролях: Артем Михалков, Юлия Снигирь, Сергей Астахов, Мария Порошина, Галина Польских, Михаил Пореченков, Сергей Гармаш и другие.

В страшном послевоенном Нюрнберге должен начать работу небывалый в истории судебный процесс над главарями поверженного рейха. Именно здесь наши контрразведчики ведут тайную войну с теми, кто намерен любой ценой не допустить вынесения справедливого приговора, которого ждет весь мир.

Практически снесенный с лица земли Нюрнберг становится ареной безжалостной борьбы, тайных и открытых схваток. Тут орудуют скрывшиеся в подполье нацисты, плетут интриги спецслужбы, торгуются политики и дипломаты, блистают кинозвезды. Громадная работа по разоблачению злодеяний фашистов, проделанная нашей делегацией во главе с Главным обвинителем от Советского Союза Романом Руденко, находится под угрозой.

И именно здесь, на территории, оккупированной американскими войсками, самоотверженно действует майор нашей контрразведки Денис Ребров – ему поставлена задача особой государственной важности.

Но причудлива судьба человеческая. В этом же старинном имперском городе, где среди развалин обитают тени людей, готовых на все ради пачки сигарет и куска хлеба, откуда на человечество ежедневно обрушивается правда о немыслимых преступлениях, которые невозможно представить, Денис Ребров встречает женщину своей жизни – княжну Ирину Куракину из семьи российских аристократов-эмигрантов. Но между ними пропасти, которые грозят гибелью обоим, ведь они принадлежат разным частям трагически расколовшегося русского мира…

На страницах романа кроме Главных обвинителей от СССР – Романа Руденко и его коллеги из США – Роберта Джексона, читатель встретит немало и других реальных исторических персонажей – главарей Третьего Рейха Геринга и Риббентропа, Гесса и Кальтенбруннера, кинодиву Ольгу Чехову, которую называли любимой актрисой Гитлера, и саму Марлен Дитрих, «вождя народов» – Сталина и его ближайших соратников: Молотова, Берию и Вышинского…

В основу романа положены неизвестные доселе факты и данные, которые автор, посвятивший изучению Нюрнбергского процесса многие годы, получил от его участников и свидетелей.

Часть первая

Игры профессионалов

Глава I

И помни обо мне!

Все газеты Америки взахлеб рассказывали о том, что происходит в побежденной нацистской Германии, о толпах пленных, которых уже не знали куда девать, о поисках Гитлера и остальных фашистских бонз, которые то ли скрылись, то ли истребили сами себя. С фашистской Германией было покончено, оставалось только разобраться с ее смердящими останками и понять, что может и должно быть на ее месте. И теперь не было недостатка в героях, готовых на самые крайние меры. «Перебейте их всех! Оставите хотя бы одного – они расплодятся снова, и вам придется начинать все с самого начала. Это ведь все равно что выпустить кроликов на молоденькую травку», – писал о немцах, разгорячившись, даже вполне умеренный в прошлом один государственный деятель. Более хитроумные и хладнокровные привычно хотели сделать все чужими руками: «Пусть русские делают грязную работу, мы не будем иметь к этому никакого отношения».

Мужчина лет тридцати отложил в сторону газеты и погрузился в размышления. За окном его нью-йоркской квартиры шумел и веселился огромный город, торжествующий победу. Ни в Нью-Йорке, ни где бы то ни было еще, никто не знал, что человек, изучавший американскую прессу, был глубоко законспирированным советским агентом в Америке под оперативной кличкой «Гектор». Да и в Москве о нем знали всего лишь несколько человек.

Гектор, как это часто случалось с ним в последние дни, думал о своем отце, который умер еще до начала войны.

Рос Гектор совершенно американским парнем – колледж, американский футбол, университет, вольная самостоятельная жизнь в университетском кампусе со всеми вытекающими из этого последствиями. Мать его погибла в автомобильной катастрофе, когда ему исполнилось двенадцать, отец всегда был занят на работе – он трудился в госдепартаменте, поэтому вечно торчал в Вашингтоне и редко появлялся в доме, расположенном в пригороде. Так что Гектор всегда чувствовал себя в этой жизни одиноким охотником, который может положиться лишь на самого себя.

Но отца он уважал и любил – в нем чувствовалась некая серьезная напряженная внутренняя жизнь и убежденность в существовании неких ценностей, которые надо отстаивать, чем бы это ни грозило. О том, что это за ценности, Гектор догадывался во время нечастых серьезных разговоров, которые им довелось вести. Отец никогда не призывал его к чему-то и не поучал, он лишь говорил о своем видении того или иного события, предоставляя сыну самому делать выводы. Так Гектор узнал, что отец презирает классовые различия, разделение на бедных и богатых, что он не любит крайностей конкуренции, когда люди идут на что угодно, лишь бы превзойти других, поставить их ниже себя. Национальное американское увлечение бизнесом он считал крысиными гонками, где тебя, если ты не преуспел, могут выкинуть на свалку, как мусор. А бесконечная погоня за деньгами, по мнению отца, не оставляет времени ни на что другое – даже на удовольствие от их траты. Что-то из этих разговоров забывалось, а что-то откладывалось в сознании Гектора и уже не пропадало.

Отца особенно волновало все, что творилось в Германии с приходом Гитлера к власти. Он считал, что это самое настоящее исчадие ада способно ввергнуть весь мир в чудовищную катастрофу. И что его надо остановить любой ценой. Из некоторых его слов Гектор мог сделать вывод, что в Америке есть люди, которые не только помогли Гитлеру захватить власть, но и помогают ему вооружаться, создавать самую современную и оснащенную армию.

В конце тридцатых Гектор, уже получивший университетский диплом, отправился в Европу посмотреть на Старый Свет, откуда были родом его предки. Неожиданно пришла телеграмма с известием, что отец тяжело болен и надо возвращаться. Отца он просто не узнал – рак печени пожирал его ненасытно и неумолимо. Когда они остались вдвоем, отец, тяжело дыша, сказал:

– Хочу, чтобы ты узнал от меня то, что может слишком потрясти тебя, если ты узнаешь это от других… Вот уже несколько лет я сотрудничаю с русскими… Я сообщаю им сведения, которые могут помочь им в борьбе с Гитлером.

Гектор молчал ошеломленный. В голове его была звонкая пустота. Понимая, что с ним происходит, отец какое-то время тоже молчал, тяжело дыша. Потом продолжил:

– Ты знаешь, что я считаю Германию в руках Гитлера самой большой опасностью всему миру. Но дело не только в этом. Я убежден, что остановить его могут только русские. Больше некому. Французы просто не хотят воевать, англичане одержимы мыслью натравить его на русских и больше ничего не хотят видеть. Мы, американцы, считаем себя в полной безопасности и потому не будем вмешиваться в надежде загрести жар чужими руками. У нас многие готовятся с удовольствием наблюдать, как русские и немцы будут истекать кровью. На мой взгляд это ошибка и подлость…

Гектор молча смотрел на отца.

– Вот почему я решил, что русским надо помогать… Я знаю, что они не ангелы и мне не нравится многое из того, что творит Сталин, но… Только он может раздавить Гитлера, только Россия с ее необъятными силами. А победив Гитлера, они неминуемо изменятся…

Отец задыхался. На его желтом лбу с выпуклыми синими венами выступили крупные пятна пота.

– Вот и все, теперь ты знаешь это… Надеюсь, что ты поймешь мое решение. Деньги меня не интересовали. Я просто делал то, что считал нужным. На столе бумага, там написано, как связаться с русским, если ты… Поступай как сочтешь нужным.

Отец умер в тот же вечер. Гектор полгода провел в бесконечных раздумьях и сомнениях. Но жизнь постоянно подбрасывала информацию, подтверждавшую правоту отца. Запад хладнокровно вел дело к войне, рассчитывая, что Германия и Советский Союз уничтожат друг друга. Все попытки русских создать коалицию против Гитлера хладнокровно и методично разваливались. В это время в Америке было уже множество беженцев из Германии, и Гектор из первых рук узнавал о том, что такое гитлеровский порядок. Было понятно, что Европа не выдержит столкновения с германскими силами, что немцы просто пройдут по ней парадным маршем. Русские были последней надеждой. Чуть ли не случайно он узнал в это время, что «Форд» и «Дженерал моторе» через свои заводы-филиалы в Германии самым активным образом участвуют в создании моторизованных частей гитлеровской армии. Советский Союз был обречен на страшную войну. Видимо, к тому времени решение уже созрело в нем окончательно, и он воспользовался запиской отца, чтобы выйти на русских…

И вот теперь, когда прошло уже столько лет со дня смерти отца, когда Гитлер ценой ужасающих жертв, прежде всего, русских, повержен, он думал о том, что отец был прав. И он сам сделал правильный выбор, когда решил помогать им. Но вот что теперь, когда война закончилась? Превращаться в шпиона, выведывающего тайны своей страны?

Нью-Йорк за окном продолжал беспечно веселиться.

Постскриптум

27 апреля 1942 года Правительство СССР вручило послам и посланникам всех стран ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления». Сообщение ТАСС.

2 ноября 1942 года принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР».

Глава II

Лабиринты ада

– И чего мы тут ищем?

– Правду, мы ищем, правду… Чего же еще?

– А если конкретно?

– Ну, а если конкретно, ищем доказательства, что господин Гитлер действительно кончил жизнь самоубийством, а не бежал на подводной лодке куда-нибудь в Австралию… – Так вроде уже два трупа нашли!

– В том-то и дело… В том-то и дело, что два. А должен быть один! Один, но настоящий! Самый что ни на есть! Двойников нам не надо…

От долгого пребывания в затхлых подземных катакомбах гитлеровского бункера у них ломило голову и появилась резь в усталых глазах. Бесконечные коридоры, похожие на лабиринт, темные закоулки, потайные комнаты… Казалось им не будет конца. Кое-где горел свет, и тут же – зловонная мгла.

Всюду следы торопливого бегства – полы завалены бумагой, растрепанными книгами, фотографиями и открытками с отпечатками подошв, сброшенной второпях офицерской формой, разноразмерными сапогами, щегольскими парадными фуражками со свастикой и солдатскими пилотками… В одной из комнат они нашли множество красных бархатных футляров, внутри которых были Железные кресты. В другой горы книг «Майн кампф». Сверху лежала переносная аптечка в футляре из дорогой толстой коричневой кожи и белый металлический ящик, осторожно открыв который, они определили, что это был прибор для определения газового состава воздуха – загнанные под землю обитатели бункера боялись, что их будут выкуривать из бункера, как затравленных зверей.

– Запах тут, – поморщился капитан Карпович.

– Нормальный запах для преисподней, – усмехнулся в ответ майор Ребров. – Логово фашистского зверя как-никак. А ты хотел, чтобы тебе здесь розами пахло?

Майор Денис Ребров и капитан Михаил Карпович входили в одну из оперативно-розыскных групп, которые были созданы по приказу Москвы сразу после вступления советских войск в Германию специально для розыска и захвата фашистских главарей. Когда ворвались в Берлин, их спецгруппу, подчинявшуюся напрямую генералу Филину, переориентировали непосредственно на поиски самого Гитлера либо его трупа в подземном бункере под рейхсканцелярией.

Ребров и Карпович были еще молоды, но за плечами у обоих были уже годы войны, оперативной работы, сложнейших разведопераций. В их слаженном дуэте Ребров всегда был ведущим, но добродушного и исполнительного Карповича это ничуть не задевало. Ребров успел буквально в день начала войны закончить университет, владел немецким, начальство ценило его за аналитические способности, умение быстро соображать и принимать неожиданные самостоятельные решения. Все знали, что начальник управления разведки генерал Филин питает к нему особые симпатии. И правильно делает, считал Карпович, таких, как Ребров, поискать надо. Быть ему генералом. Сам же Карпович не мог дождаться, когда сможет вернуться к своим гражданским делам – до войны он начал преподавать автодело в техникуме, обзавелся невестой…

Ударом ноги Карпович распахнул очередную дверь, заглянул в небольшое помещение и невольно отшатнулся.

Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью. Прямо на скатерти лежал покойник в черной парадной форме эсэсовского офицера. Его начищенные сапоги сияли мертвенным блеском.

– Не трогай, – предупредил Ребров, заглядывая в комнату через плечо Карповича. – Может быть заминирован. Уж больно хорош…

Они осторожно обошли труп.

– Пулевое отверстие в виске, – заметил Карпович.

– Вижу. Черт его знает, кто это, но точно не Гитлер… Давай отметь дверь, потом предупредим саперов.

– Да уж, помирать после войны никому неохота, – пробормотал Карпович, рисуя на двери мелом огромный крест.

– Когда же нас с тобой домой отпустят, а? – уже в который раз спросил Карпович, отбрасывая ногой в сторону валявшийся по полу парадный френч какого-то фашистского бонзы. – Неужели пока всех Гиммлеров не переловим, будем тут торчать?

– Ты же сам всю войну мечтал до них добраться…

– Мечтал, а теперь что-то домой потянуло. Да как!

Карпович вдруг оживился:

– Слушай, а что бы ты с ним сделал, если бы мы его нашли? Представляешь – открываем вот эту дверь – а там Гитлер сидит… Живой. Собственный персоной! Вот что бы ты с ним сделал, а? Только честно!

– Вот найдем – увидишь, – отмахнулся Ребров. – Давай открывай.

Карпович привычным ударом ноги распахнул очередную дверь, и в свете лучей фонариков они увидели сидящего на полу мужчину в немецкой форме. Он закрывал лицо руками от слепящих лучей.

– Руки вверх! – свирепо проорал Карпович, наставив на немца автомат.

Тот, не вставая, послушно поднял руки. Видно было, как его колотит от страха. Потом он неуклюже встал на четвереньки, а затем на колени. И застыл так – на коленях с поднятыми руками.

– Не стреляйте! Я без оружия. Только не стреляйте!

Ребров быстро оглядел комнату и невольно поморщился.

– Ну и дух тут у тебя! Давно тут сидишь?

– Не знаю, несколько дней…

– Миш, веди его в другую комнату, пока мы тут не задохнулись…

Заведя немца в комнату, где сохранилось несколько стульев и стол, Карпович усадил немца на стул посреди комнаты. Сам сел по-начальственному за стол, смахнул с него брезгливо на пол бумаги и какие-то фотографии, положил перед собой автомат и тяжело уставился на пленного. Ребров скромно пристроился на стуле у двери. В их действиях чувствовалась четкая слаженность, за которой были уже десятки допросов, которые они провели вместе.

– Ты кто? – грубо спросил Карпович.

– Рядовой Иохим Фиш, господин офицер.

– Где служил?

– Бегляйткоммандо СС «Адольф Гитлер»…

Карпович и Ребров многозначительно переглянулись.

– Значит, ты был телохранителем Гитлера? – уточнил Ребров.

Фиш повернулся к нему. На его заросшем щетиной, грязном лице было написано желание отвечать на вопросы как можно более подробно и толково.

– Я занимался связью – передавал депеши, письма, газеты… Выполнял какие-то личные поручения… Последнее время я был телефонистом, работал на коммутаторе…

– Где сейчас Гитлер? Куда он бежал? Как? Кто ему помогал? – резко оборвал его Карпович.

– Гитлер застрелился, господин офицер!

– Лжешь! Всем известно, что в бункере был двойник Гитлера, а сам он бежал из Берлина. Куда?.. Мы задержали его личного пилота, он сказал, что ты все знаешь!.. Ганс Баур, личный пилот Гитлера, его ты знаешь?

– Конечно, я знаю Ганса Баура, но…

– Никаких но! Или ты признаешься, или мы тебя просто расстреляем! Прямо сейчас, здесь!.. Как Гитлер бежал из Берлина? Кто ему помогал? Кто был вместе с ним?

Немец, послушно державший руки на коленях, задрожал. Было слышно, как он судорожно, мелкими глотками втягивает в пересохшее горло воздух.

Ребров встал и подошел к немцу. Тот боязливо втянул голову в плечи и закрыл глаза.

– Да, а что за труп лежит в комнате у пожарного крана? – негромко спросил Ребров.

– Это Трушке, господин офицер. Он застрелился.

– От страха? Или был слишком идейный – не мог пережить гибели тысячелетнего рейха?

– Нет, из-за жены.

– Из-за чего? – не смог сдержать изумления Карпович.

– Из-за жены. Она у него беременна, должна рожать скоро, а он вдруг узнал, что ребенок не от него. Что жена ему изменила… Он надел парадный мундир и…

– Ничего себе история из жизни эсэсовца, – помотал головой Карпович. – Прямо романс какой-то.

– Пошли, – приказал Ребров немцу.

Тот попытался встать и не смог.

– Вы меня расстреляете?

– Мы – нет, – отмахнулся Ребров.

– Зажарим и съедим, – хохотнул Карпович. – Слушай, Ребров, пошли наверх! Там допросим. Не могу я уже тут находиться! Мутит!

Они вышли в коридор и успели сделать всего несколько шагов, когда по ним лупанула автоматная очередь. В узком коридоре грохот выстрелов разрывал уши.

Фиш, который шел впереди, схватился за плечо и рухнул на пол. Ребров и Карпович упали рядом. Коридор сотрясла еще одна длинная очередь. А потом наступила тишина.

Из-за угла появилась полусогнутая фигура с немецким автоматом в руке. Крадучись и приседая, она направилась в их сторону. Когда до Фиша оставалось несколько шагов, грохнули выстрелы. Стрелял Ребров, перевернувшись на спину и держа пистолет двумя руками.

Фигура дернулась, завалилась на бок и замерла на полу.

Ребров, не переворачиваясь, спросил:

– Карпович! Мишка, ты как?

Карпович едва слышно простонал в ответ.

Ребров, не прекращая стрельбы, перевернулся на живот, потом привстал, продолжая сажать одну пулю за другой в нападавшего. Когда патроны кончились, он бросился к Карповичу. Тот лежал на спине, уставившись померкшими уже глазами в протолок, на губах у него пузырилась кровавая пена.

– Достали, гады… после войны… – чуть слышно прошептал он, уже не в силах разлепить запекшиеся губы. – Не увижу…

Пошатываясь и жмурясь от дневного света, из подвального окна во дворе разрушенной до основания рейхсканцелярии с трудом выбрался трясущийся Фиш. Какое-то время он просто стоял и, щуря глаза, глубоко дышал. Вскоре в окне показалось застывшее лицо Реброва. Увидев его, Фиш бросился к Реброву и, пытаясь помочь ему выбраться из подвала, стал протягивать руки, торопливо бормоча:

– Я здесь, господин офицер! Я не собираюсь никуда бежать! Я не знаю, кто там стрелял… Не убивайте меня! У меня жена и маленькая дочь!..

Ребров обвел глазами горящий, перепаханный снарядами и бомбами двор, разрушенные стены. Он словно не понимал, где находится.

Из подъехавшего пыльного «виллиса» выскочил немолодой уже мужчина в офицерской форме, которая не могла скрыть совершенно гражданской конституции его узкоплечей и нескладной на вид фигуры. Это был генерал Филин. Суровое лицо, изрезанное глубокими морщинами, с загадочным взглядом почти прозрачных серых глаз, очень диссонировало с его неловкой внешностью.

– Денис!

Ребров обернулся. Губы его дергались. Он с трудом выговорил:

– Мишку… Карповича… убили…

– Кто?

– В подвале рейхсканцелярии… Придурок какой-то вдруг выскочил…

– Этот? – поднял Филин глаза на Фиша.

Немец съежился от ужаса, поднял руки и отчаянно замотал головой.

– Нет, – опустил голову Ребров. – Этот сдался… Он сидел там несколько дней один, боялся высунуться. Он из «Бегляйкоммандо», был с Гитлером до самого конца…

– Ну!.. Значит, есть о чем поговорить…

Ребров вяло пожал плечами.

– Товарищ генерал… Мишку надо вытащить оттуда, я пойду за ним…

– Погоди, я тебе солдат дам, – крикнул ему вслед Филин.

Ребров, словно не слыша, молча полез в подвальное окно.

– Быстро за ним, – скомандовал Филин двум автоматчикам, сопровождавшим его. – И осторожнее там!

Постскриптум

«Точка зрения британского правительства о нецелесообразности организации формальных судебных процессов в отношении главных преступников войны остается неизменной. Однако, если США и СССР держатся другой точки зрения и считают целесообразным применение такого порядка ответственности, британское правительство готово с этим согласиться.

Однако необходимо иметь в виду, что на оккупированной территории Германии должны быть созданы военные суды для разбора дел рядовых нацистских преступников, совершавших преступления на территории Германии».

Из материалов Совещания по вопросу о наказании военных преступников, 3 мая 1945 года, отель «Фермонт», Сан-Франциско.

Глава III

Пасьянс дьявола

Фиш, привычно уже приняв стойку «смирно», поедал глазами сидящего за столом Филина, как поедал еще несколько дней назад Гитлера, Геббельса, Гиммлера…

Филин, подняв на него свои прозрачные глаза, неожиданно мягко спросил:

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот двадцатый! – молодцевато отрапортовал Фиш.

– Двадцатый… Совсем молодой. Зачем тебе погибать, солдат? У тебя вся жизнь впереди. Ты должен быть счастлив, что остался жив в этой мясорубке. У тебя есть семья? – Жена и дочь, господин генерал…

– Жена и дочь… Ты должен чувствовать свою ответственность перед ними.

– Так точно. Я чувствую, господин генерал. Я готов на все, чтобы увидеть их!

– Ну, вот и хорошо. Итак, ты был с Гитлером до самого конца в его бункере и готов поклясться, что это был именно Адольф Гитлер, а не его двойник?

– Так точно, господин генерал. Он, конечно, сильно сдал в последнее время, но это был он.

– Сколько лет ты провел рядом с ним?

– С мая тысяча девятьсот сорокового.

– Ну что ж, вполне достаточно, чтобы отличить настоящего Гитлера от двойника, не правда ли?

– Так точно!

– Значит, ты не мог ошибиться? И если вдруг выяснится, что Гитлер все-таки бежал, скрылся, получится, ты солгал и покрываешь его… Ты понимаешь это? Понимаешь, что тебе за это будет?

– Так точно.

– И…

– Он покончил с собой. Это было 30 апреля. Мы с ним встретились случайно в коридоре. Они прошел мимо, ничего не сказав… Через какое-то время они с Евой Браун попрощались с самыми близкими людьми и удалились в комнату. А в коридоре раздался крик: «Линге! По-моему, все!»

– Кто такой Линге?

– Камердинер Гитлера.

– Ты сам слышал выстрелы?

– Нет.

– Где ты находился в это время?

– В помещении коммутатора.

– Один?

– С Хентштелем и Рецлавом.

– Кто это.

– Гражданские работники бункера. Потом была мертвая тишина. Не выдержав, я выглянул в коридор и увидел, как Линге и Гюнше, адъютант Гитлера, вошли в гостиную, где находился фюрер. Гитлер сидел на диванчике возле стола, уронив голову на грудь. Рядом с ним сидела Ева Браун, поджав ноги и склонив голову к самым коленям. На ней было синее платье с белым воротничком в форме цветочков…

– Пфеточки, значит… Ты заходил внутрь комнаты?

– Нет.

– Как далеко ты находился от тела Гитлера?

– Метрах в шести.

– Что было потом?

– Мне стало не по себе, я хотел уйти, но потом вернулся. Тело Гитлера уже лежало на полу. Рядом стояли люди из его охраны. Они подняли его и завернули в серое одеяло. Потом они вынесли его через запасной выход. Из-под одеяла торчали его ботинки… Потом ко мне подбежал Рецлав и сказал: «Шефа жгут! Пошли, поднимемся, посмотрим!» Он был очень возбужден, как безумный… Мы все были в таком состоянии…

– И?

– Я отказался наотрез.

– Почему?

– Я… я не хотел это видеть. А потом… Мы там все были просто парализованы страхом. Мы ничего не соображали. Я только помню, что боялся, что «гестапо Мюллер», как мы его называли, пристрелит нас на месте, чтобы не оставалось свидетелей.

– То есть шеф гестапо Генрих Мюллер был в это время там? В бункере?

– Да, я его видел там незадолго до всего этого… Я же говорю, мы в бункере вообще боялись, что секретные службы нас всех перебьют, чтобы замести все следы.

Филин задумчиво помолчал.

– В бункере после смерти оставался еще и Геббельс…

– Да, господин генерал, он жил там с семьей и его дети – их шестеро – бегали по бункеру, смеялись, шалили, и в той обстановке это было жутко… 26 апреля, я хорошо помню этот день, Ханне Райч, она летчик-испытатель, удалось посадить легкий самолет прямо у Бранденбургских ворот на Унтер-ден-Линден…

– Ну да, именно для этого оттуда убрали фонари…

– Я слышал, как Ханна Райч уговоривала жену Геббельса отпустить с ней детей. «Если хотите оставайтесь здесь, – говорила она. – Но при чем здесь дети!» Но Магда сказала, что они с мужем все решили. Что у них есть свои представления о будущем детей… А дети в это время шалили в соседней комнате…

– Когда вы видели Геббельса последний раз? При каких обстоятельствах?

– Мы знали, что он решил покончить жизнь самоубийством в бункере вместе с женой и детьми.

– Убив собственных детей.

– Да, наверное, так будет правильнее. Потому что дети были от четырех до двенадцати лет и ничего еще не понимали. Я же говорю, они все время шалили… Первого мая вечером Магда вышла из своей комнаты, прошла мимо меня, а я сидел у коммутатора с открытой дверью, на глазах у нее были слезы. Потом она села и стала раскладывать пасьянс. А потом из ее комнаты вышел Геббельс… Он стоял и смотрел на свою жену… Спросил: «Что ты делаешь?» Она, не глядя на него, ответила: «Раскладываю пасьянс».

– А перед этим она отравила своих детей. Всех шестерых…

– Да, господин майор. Я не представляю себе, как это можно было сделать!.. А потом к ним зашел Артур Аксман, шеф Гитлерюгенда, и они просто болтали, вспоминали прошлое… А Магда готовила кофе… А дети…

– Дети лежали в соседней комнате, отравленные собственной матерью.

– Да… И тогда я решил уходить. Ко мне подошел Геббельс, и я сказал ему об этом. Он сказал, что все кончено. И пожал мне руку. Первый раз в жизни, раньше такого с ним никогда не случалось.

– Я не стал бы этим гордиться.

– Просто я хочу, чтобы вы мне поверили, господин генерал. Поверили, что я ничего не скрываю и рассказываю только правду… Я попрощался с ним молча. Я был последним солдатом, который покинул это настоящее царство смерти.

– То есть при самоубийстве Геббельса ты не присутствовал и трупов их не видел…

– Нет.

– А Борман? Ведь он тоже был там до самого конца.

– Да. Он собрал группу людей, и они решили пробиваться из Берлина на запад. Там было несколько офицеров, но я не пошел с ними… Я все равно был для них никто – кто я такой? Господин генерал, поверьте, я просто передавал депеши, письма, газеты, работал телефонистом… Мои обязанности заключались в том, чтобы быть под рукой, но всегда незаметно. Я не был членом партии, не входил в гитлерюгенд, я просто выполнял свою работу солдата. Выполнял честно…

– А если бы тебе приказали кого-то убить? – усмехнулся Филин. – Расстрелять?

– Мне не могли приказать такое. Для этого были другие люди. Я же выполнял иные обязанности. Например, разносил рождественские подарки от Гитлера знаменитым людям. Боксеру Максу Шмеллингу, актрисе Ольге Чеховой… Удивительно красивая женщина. Гитлер ее очень ценил…

– А где она живет?

– Кладов, это пригород Берлина, там у нее особняк…

«Вряд ли врет, – устало подумал Филин, – слишком напуган, очень хочет жить. Да и ума в нем не палата, чтобы лгать. Говорит о том, что видел. Другое дело, что видел он далеко не все. Кто знает, что там, в комнате Гитлера, произошло, и чьи ботинки торчали из-под одеяла…»

«Виллис» генерала Филина, пропетляв по разрушенному дымящемуся Берлину, вырвался на прямое шоссе и вскоре остановился у группы наших солдат, лениво покуривавших на солнце. В нескольких шагах от них, прямо на земле, опустив голову, сидел немец средних лет в гражданской одежде.

Филин и Ребров, выбравшись из машины, направились к ним. Увидев офицеров, солдаты побросали самокрутки и папиросы.

– Ну, что тут у вас? – нетерпеливо спросил Филин.

– Товарищ генерал, разрешите доложить, – бросился к нему навстречу молодой сержант с усиками, явно кавказец. – Вот задержали тут этого фрица. Обратили внимание, что он тут крутится уже не первый день. Вроде что-то высматривает… Подозрительный очень… Явно бывший военный…

Филин повернулся к Реброву.

– Поговори с ним, Денис.

Пока Ребров допрашивал немца, Филин рассеянно смотрел по сторонам, думая о чем-то своем.

– Товарищ генерал! – подошел к нему поближе сержант-кавказец. – Разрешите обратиться?

– Да, сержант, что у вас? – вздохнул Филин.

– Скажите, а Гитлер действительно застрелился? Или отравился? А то говорят, что он улетел на самолете, а вместо него охрана его двойника застрелила и сожгла…

– Говорят, – устало кивает Филин.

Солдаты внимательно прислушивались к их разговору.

– А еще говорят, он добрался до моря, там его ждала подлодка, и его увезли в Антарктиду, где ему логово приготовили…

– В Антарктиду, значит? – усмехается Филин. – К пингвинам?

– Говорят, товарищ генерал.

– Знаю, что говорят. Слышал. Пока обнаружено несколько трупов, среди которых должен быть и труп Гитлера. Устанавливают, какой именно его.

– Понятно, товарищ генерал. Не дай бог, сбежал, сволочь!

– Да не должен был…

Подошел Ребров.

– Ну? – подняв брови посмотрел на него Филин.

– Черт его знает! Говорит, что ему здесь назначил встречу знакомый, хотел сообщить что-то важное, но не явился… Что именно хотел сообщить, он не знает.

Ребров огляделся.

– Место какое-то странное для встречи – рядом с дорогой… А это что за штуковина?

Ребров отошел в сторону и ткнул носком сапога в торчащий из земли среди развалин какой-то небольшой постройки металлический рычаг.

– Рычаг какой-то!

Он несколько раз сильно дернул зарычат. Сначала одной рукой, потом двумя.

– Осторожно, Денис! – остановил его Филин. – А если мины?

Но было уже поздно. За их спинами раздался нарастающий скрежет, и часть асфальтового покрытия дороги стала медленно сдвигаться в сторону, открывая темный тоннель, ведущий под землю. Солдаты, раскрыв рты, с изумлением уставились в открывшуюся дыру. Ребров вскочил и бросился к немцу.

– Что там? Что там, я тебя спрашиваю?

– Я не знаю! Не знаю! Генрих мне ничего не говорил… – стал отчаянно оправдываться немец. – Я не знаю!

– Ну, давайте посмотрим, – спокойно сказал Филин. – Это может быть подземный аэродром, вчера о таком говорил на допросе человек из охраны Гитлера. Да и не только он… Только внимательно – не хватает наткнуться на придурков с автоматами…

Спустившись по идущему наклонно вниз тоннелю, они попали в огромное подземное помещение, где стояли три легких самолета.

– Ну точно для Гитлера готовили! – ахнул кто-то из солдат.

– Взлетать они, видимо, должны были с шоссе, используя его как в взлетную полосу, – прикинул Филин.

Солдаты продолжали спорить о Гитлере.

– Точно, отсюда Гитлер мог улететь!

– А сюда-то он как попал? Из своего бункера? На карачках что ли?

– А по подземному ходу! Там этих ходов – видимо-невидимо. Я-то там был, знаю…

Прервав их разговор, Филин подозвал к себе сержанта и спокойно сказал:

– Так, сержант, остаешься за главного. Никого не пускать. Сейчас сюда приедет группа из «Смерш» с саперами, они все осмотрят… Пусть ищут и подземные ходы. Этого, – он кивает на немца, – отдадите им.

– Есть, товарищ генерал!

– Поехали, Денис. Живых здесь нет. А с остальным без нас разберутся…

Постскриптум

Согласно оперативным данным, полученным разведывательно-поисковыми группами, обслуживающий персонал аэродрома Травемюнде в последние недели войны получил приказание постоянно держать в полной готовности четырехмоторный самолет, способный вместить большое количество горючего. Самолет мог быть предназначен для бегства Гитлера в Японию. На нем могли поместиться только три пассажира. Очевидно, Гитлер с Евой Браун и кто-то из самых близких ему людей. Кроме этого самолета, на тайном аэродроме в полной готовности находились еще три гидроплана…

Глава IV

Дешевые фокусы

Несколько солдат 110 американской парашютной дивизии под командованием офицера с усиками как у Кларка Гейбла и с теми же ухватками южного джентльмена медленно продвигались на двух джипах по петляющей горной дороге в Баварских Альпах. Путь им указывал пожилой немец в баварской шляпе. Положив руки на колени, он сидел на заднем сиденье переднего джипа между двумя солдатами. Баварец был любезен и услужлив до приторности, но американцам это нравилось. К тому же они уже привыкли к тому, что немцы ведут себя так.

– Мы уже почти добрались, господин офицер, – доложил баварец. – Вон за тем поворотом этот дом.

– Он там один? – поинтересовался американец.

– Не могу знать, господин офицер, я не входил внутрь.

– А оружие? У него есть оружие?

– Простите, господин офицер, но я этого тоже не знаю. Наконец, дорога уперлась в одноэтажный деревянный дом. Солдаты выпрыгнули из машин, негромко переговариваясь, окружили дом, держа наготове автоматы.

Из дома не доносилось ни звука. Офицер подал знак и двое солдат вышибли дверь и ворвались в дом.

В полутемной комнате на деревянной кровати лежал мужчина в гражданской одежде, заросший бородой. Он просто лежал с открытыми глазами, тупо уставившись в потолок.

– Руки вверх! Оружие! Оружие есть?

Бородатый с трудом сел и испуганно поднял руки. Потом отчаянно затряс головой. Его то ли била нервная дрожь, то ли трясло жуткое похмелье – на столе, на полу всюду стояли и валялись пустые бутылки.

– Это все ваша работа? – кивнул с недоверчивой ухмылкой на бутылки офицер.

Бородатый смотрел на него, открыв рот, совершенно бессмысленными глазами. Похоже, он просто не понимал, о чем его спрашивают.

– Это он? – кивнул американец на бородатого, обращаясь к проводнику-баварцу.

– Яволь, господин офицер, – вытянулся тот. – Так точно.

Американец повернулся к бородатому. У того устало упали вниз плохо слушавшиеся его руки.

– Ладно, руки можете не поднимать, – смилостивился офицер. – Вы доктор Роберт Лей?

Бородатый пьяно замотал головой.

– Это ошибка.

– Ошибка, значит. А кто же вы?

– Я… доктор Эрнст Достельмайер. Вы ошибаетесь… Я не знаю никакого доктора Лея!

Офицер повернулся к проводнику. Тот опять вытянулся по команде «смирно».

– Не верьте ему, господин офицер! Это он, доктор Лей! Тот самый… Как вам не стыдно, доктор Лей, найдите в себе мужество!

Но бородач только тупо мотал головой.

– Я доктор Достельмайер. У меня есть документы.

– О кей, – завершил бессмысленную дискуссию американец. – Доктор как вы там… Следуйте за нами!

– Вы заблуждаетесь, господин офицер, – жалостливо забормотал бородатый.

– Ладно, разберемся, когда протрезвеете…

В штабе американской дивизии уже другой офицер брезгливо слушал несколько протрезвевшего, но продолжавшего стоять на своем бородача.

– Вы ошибаетесь, – монотонно твердил он. – У меня есть документы. Я доктор Достельмайер. Почему вы мне не верите?

– Потому что вы лжете! – взорвался американец. – У нас есть все основания, считать, что вы Роберт Лей – генерал войск СА, руководитель Центральной инспекции по наблюдению за иностранными рабочими. Один из самых близких к Гитлеру людей. Вы пользовались особым доверием своего фюрера!

– Это какая-то чудовищная ошибка! Чудовищная…

– Господи, – не выдерживает американец, – и такие люди держали за горло весь мир! Не будьте слизняком! Неужели вы надеетесь так дешево провести нас? У вашего друга Гиммлера тоже были замечательные документы на имя какого-то там Генриха Хицингера… Вся разница между вами только в том, что вы отпустили бороду, а Гиммлер сбрил свои поганые усишки и нацепил на один глаз черную повязку… Неужели вы думаете, что такие дешевые фокусы позволят вам скрыться?

– Это ошибка, это ошибка, – как заведенный, раскачиваясь взад-вперед, бормотал Лей. – Это все очень большая ошибка. Очень большая ошибка.

– Ну-ну…

Американец встал, распахнул дверь и впустил в комнату аккуратно одетого старичка-немца, державшего в руке шляпу. Лей затравленно посмотрел на него и отвернулся.

– Доктор Лей! И вы тут! – воскликнул старик. – Что вы тут делаете?

– Хороший вопрос, – засмеялся офицер. – Валяет дурака наш доктор Лей. Неизвестно на что надеясь. Разрешите представить, доктор Лей. Перед вами Франц Шварц, бывший казначей вашей национал-социалистской партии, знакомый с вами много лет. А там за дверью еще и его сын, с которым вы вместе работали…

Лей схватился обеими руками за виски, что-то забормотал.

– Ну, будете продолжать? Или закончим этот дерьмовый спектакль? Вы же генерал, так ведите себя соответственно.

– Все, – выдохнул Лей. – Все. Хватит. Я действительно доктор Лей…

– Так-то лучше, – презрительно бросил американец. – Вы арестованы, доктор Лей. Американское командование решит, что с вами делать. Кстати, на прощание вам мой совет. Когда в тюрьме вы окончательно протрезвеете, подумайте над ним. Подумайте хорошенько. А совет мой таков… Скоро вам зададут много вопросов, так отвечайте на них честно. Абсолютно на все вопросы. Абсолютно все. Прекратите валять дурака и помните, что ваша жизнь целиком в наших руках. И нам решать, что с нею делать. Вам остается только отвечать на наши вопросы.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки в США Гектор, в Германию из США направлена специальная группа медиков и ученых, которые должны тщательно и подробно (не раскрывая при этом интереса перед другими союзниками) фиксировать все, что относится к экспериментам медиков СС и гестапо с применением препарата мескалина, получаемого из эссенции пейотового кактуса. Опыты проводились над заключенными, в первую очередь русскими, в концентрационном лагере Дахау. Цель – найти средство подавить волю, парализовать психику человека, изменить его поведение в нужном направлении.

В Америке создано особое «Подразделение 19», которое должно, используя полученные немцами результаты, создать всевозможные препараты для особо засекреченной американской агентуры, находившейся за пределами США. Речь об оружии специального назначения – химических, биологических и психологических средств воздействия.

Глава V

Выход королевы

Ребров выбрался из большого черного «хорьха», на котором еще недавно разъезжала какая-то гитлеровская шишка, и оглядел симпатичный двухэтажный особняк, возвышавшийся среди небольшого аккуратного садика. Дом совершенно не пострадал ни во время бомбежек, ни во время штурма и выглядел как-то даже несуразно мирно и добропорядочно на фоне разнесенного в щебень и пыль Берлина. Впрочем в Кладове, этом отдаленном районе немецкой столицы, таких домиков сохранилось немало.

Удивлял только довольно глубокий окоп метра три в длину, отрытый в саду рядом с невысоким забором. Ребров с некоторым изумлением оглядел его, потом направился к дому.

Дверь почему-то была открыта. На всякий случай Ребров все-таки постучал, а потом решительно вошел внутрь.

В большой комнате спиной к окну, обхватив плечи руками, стояла высокая стройная женщина со светлыми волосами. Свет, лившийся из окна, придавал картине некоторую нереальность – женщина словно была на сцене театра, а Ребров с восхищением смотрел на нее из тьмы зрительного зала.

Какое-то время женщина молчала, словно давая восхититься собой. Восхититься и впрямь было чем. Ребров вдруг почувствовал не то чтобы робость, а некое смущение, и разозлился на себя – нашел время и место! Она всю сцену наверняка уже не раз отрепетировала и позицию подобрала самую выигрышную.

– Добрый день, – неприятным сухим голосом сказал он. – Майор Ребров…

– Очень приятно. А я…

– Я знаю, кто вы.

– Вот как?

– Вы – Ольга Чехова… Актриса.

Чехова с улыбкой наклонила голову.

– Вы что же – всегда живете с открытой дверью? – все так же неприязненно поинтересовался Ребров. – Не боитесь?

– Боюсь. Очень боюсь. Вы не представляете, как страшно было в Берлине в последнее время… Но я увидела, как подъезжает ваша машина, вот и приготовилась.

Ребров огляделся. На книжных полках на самом видном месте он неожиданно разглядел несколько русских икон.

– Они что всегда стояли у вас на самом видном месте? И при Гитлере тоже?

– Если честно, при Гитлере нет. Когда я ставила их, у меня была вполне определенная мысль: «Придут русские, они не станут сразу стрелять, увидев их», – призналась Чехова.

– А окоп в саду – это тоже для встречи русских? Собирались отстреливаться?

Чехова покачала головой.

– Его выкопали сумасшедшие из фольксштурма, которые в последние дни ходили тут в поисках трусов, предателей и дезертиров. А из этого окопа они действительно собирались обстреливать русские танки…

– Видимо, Гитлер действительно обладал даром обращать людей в сумасшедших, – скривился Ребров.

– Пожалуй, – мягко согласилась Чехова. – Можете себе представить, еще несколько дней назад все в Берлине верили, что приближается армия генерала Венка, которая должна всех спасти, применив какое-то «чудо-оружие»… И русские сразу будут «обращены в бегство»! Сейчас даже странно это вспоминать… Странное было время. Нереальное.

– Никак не могу понять только, чем же вас, немцев, Гитлер очаровал… Может, вы, любимая актриса Гитлера, объясните? Говорят, вы были с ним близки. Он присылал вам подарки.

– С чего вы это взяли?

– В нашей ситуации в ответ обычно говорят: вопросы здесь задаю я.

– Ну, как вам будет угодно, – легко согласилась Чехова. – А что касается Гитлера… Когда я первый раз его увидела, он наговорил мне комплиментов за фильм «Пылающая граница». Я играла там польскую революционерку. Мое первое впечатление о нем?.. Робкий, неловкий, хотя держит себя с дамами с церемонной австрийской любезностью. В общем, ничего «демонического», завораживающего или величественного. Кстати, это впечатление разделяли многие, кто сталкивался с Гитлером в узком кругу.

– А как же толпы людей со слезами на глазах мечтающих поцеловать ему руку? Готовые отдать жизнь за него? Способные на любые преступления по его приказу?

– В том-то и дело… Я думала об этом, – призналась Чехова. – Поразительно, почти непостижимо его превращение из разглагольствующего зануды в фанатичного вождя, когда он оказывался перед людьми и начинал говорить. Что-то там пылало у него внутри, что-то безумное, не поддающееся нормальному объяснению. Он и впрямь буквально воспламенял людей.

– Немцев. Только немцев. Я видел его в хронике, мне было только смешно и противно. Он в это время актерствовал? Притворялся?

– Нет. Ему бы тогда никто не поверил. Такое нельзя сыграть. Это я вам говорю как актриса. Какая-то темная сила вселялась в него в эти мгновения. Откуда она бралась, я не знаю. Но мне казалось, что он впадал в состояние транса…

– Он мог застрелиться? Сам? Убить себя?

– Не знаю… Я не знаю, что с ним происходило в последнее время. Говорили, что он сильно изменился.

– Понятно.

Ребров побарабанил пальцами по столу.

– А теперь, госпожа Чехова, предлагаю вам немного прокатиться…

– Насколько я понимаю, возможности отказаться у меня нет… Что ж, я даже не буду спрашивать, куда вы меня повезете. Ведь вопросы тут, в моем доме, теперь задаете вы.

– Вы все правильно понимаете.

– Я вообще, в отличие от многих актрис, неглупая женщина.

– Именно это меня и настораживает, – признался Ребров.

Чехова прошла мимо него к двери. Легкий, но кружащий голову запах ее духов обдал его словно порыв свежего морского ветра.

Постскриптум

Из письма американского юриста, находившегося в Германии: «Под внешней видимостью смирения и покорности, в особенности когда их не было необходимости проявлять, встречавшиеся нам на улицах немцы вели себя не просто оскорбительно высокомерно, но даже зачастую дерзко по отношению к своим победителям. Когда американцы спрашивают у них, как пройти по какому-то адресу, чаще всего в ответ они слышат что-нибудь вроде: Это где-то там, за развалинами…

Глава VI

Мистические обстоятельства

Филин сидел за столом в своем просторном кабинете в пригороде Берлина Карлхорсте, где расположилось командование советских войск, и читал «Правду». Вернее, в который раз перечитывал хорошо уже знакомый текст.

«Вчера вечером германское командование распространило сообщение так называемой Главной ставки фюрера, в котором утверждается, что 1 мая после полудня умер Гитлер… Указанные сообщения германского радио, по-видимому, представляют собой новый фашистский трюк: распространением утверждения о смерти Гитлера германские фашисты, очевидно, надеются предоставить Гитлеру возможность сойти со сцены и перейти на нелегальное положение…»

Н-да, понимай как хочешь… Ясно, что текст согласован на самом верху и продиктован хитроумными политическими соображениями. При этом Филин знал, что Сталину доложили о самоубийстве Гитлера рано утром 1 мая ровно в четыре часа… Доложил маршал Жуков, и Сталин сказал: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?» Ему доложили, что труп сожжен.

То есть и Сталин, и Жуков были уверены, что Гитлер мертв и теперь остается только найти труп. И вот после этого в «Правде» такие заявления… А через несколько дней, отвечая на вопрос американского журналиста о том, что случилось с Гитлером, Жуков сказал: «Обстоятельства просто мистические. Мы пока не идентифицировали труп Гитлера. Не нашли его. Поэтому я не могу сказать ничего определенного о его судьбе. Он мог в последний момент улететь из Берлина, так как взлетные полосы позволяли это сделать». А комендант Берлина генерал Берзарин добавил: «Мы нашли всевозможные трупы, среди которых, может быть, находится и труп Гитлера. Но не можем точно утверждать, мертв ли он…»

Сам Филин, перед которым в последние дни прошли десятки людей из окружения Гитлера, от высших офицеров и врачей до курьеров и водителей, был уверен, что Гитлер мертв и сожжен. Он был абсолютно убежден, что Гитлер пребывал в последние дни в таком состоянии, что просто не мог физически покинуть свой подземный бункер, да еще окруженный нашими войсками и поливаемый морем огня. Как сказал один из допрошенных, даже если бы для него расчистили дорогу к свободе, то у него не было сил ею воспользоваться. Этот человек уже не мог жить…

Но Филин понимал и другое – Гитлер фигура такого масштаба, что вокруг нее не может не клубиться множество самых фантастических слухов. И Москва не могла не требовать «тщательной и жесткой проверки всей группы фактов о судьбе Гитлера». А с другой стороны, Москва не могла отказаться от политической игры вокруг смерти фюрера. Надо было посмотреть, какие силы постараются играть на возможном бегстве Гитлера, как поведут себя в этой ситуации союзники, которые вели свою многомудрую и сложную, запутанную игру.

Судя по донесениям наших агентов в американском и английском правительстве и военном аппарате было значительное число тех, кто был против суда над германскими генералами и промышленниками, свалив всю вину на мертвого Гитлера. Эти люди выступали за «гуманный» и «милостивый» суд, призывали отказаться от «мести» своим бывшим врагам… Конечно, им нужен был только мертвый Гитлер. История с Гиммлером, которому захватившие его американцы позволили отравиться, на многие размышления наводит. Обыскали, раздели, нашли одну ампулу с ядом, а в рот заглянуть, видите ли, не догадались! Хотя всем давно известно, что фашистские главари себе ампулы именно в зубы врезали. Может, просто не хотели, чтобы Гиммлер рассказал о тайных переговорах в конце войны…

В этот момент в дверь постучали, и вошел Денис Ребров.

– Вызывали, товарищ генерал?

– Садись, разговор есть.

У генерала Филина действительно было особое отношение к Реброву. Во-первых, он присматривался к нему еще в те времена, когда Ребров учился в ленинградском университете. Поиски людей, способных работать в разведке, шли постоянно, и Филин в свое время отыскал немало способных ребят, которые потом пошли в разведшколы. А во-вторых, Филин считал, что поколение, к которому принадлежал Ребров, поколение тех, кто родился сразу после революции, поколение особое, выдающееся. Это были молодые люди действительно с горящими сердцами, свято уверенные, что лучше никто на белом свете не умеет смеяться и любить, действительно готовые на подвиг и на труд, верные самым высоким идеалам. Сам Филин, родившийся за двадцать лет до революции, испытал и пережил слишком многое и многих, чтобы быть похожим на них.

Но именно в появлении такого поколения, таких ребят, он видел оправдание тому кровавому ужасу, что принесла революция и гражданская война… Эти люди и впрямь, думал он, способны построить новую жизнь. И потому с отчаянием видел он, как они, такие молодые и прекрасные, те, с кем связаны были все его надежды, первыми гибнут в мясорубке войны. Ведь так погиб под Москвой и его собственный сын, в самые первые дни войны записавшийся в добровольцы…

– Сергей Иванович, мне бы в Ленинград съездить, – прервал его мысли Ребров. – На несколько дней хотя бы…

Филин отодвинул бумаги в сторону. Вздохнул.

– Могилу родителей хочешь найти?

– Хочу.

– Трудно это. Там в блокаду такое творилось…

– Я знаю. Но попробовать-то я должен. Иначе как мне жить потом?

– Должен, – согласился Филин. – Конечно, должен. Завтра выполнишь одно деликатное поручение, поступившее из Москвы, и попробую тебе помочь с Ленинградом…

– А почему я? Может, другой кто?

– Завтра и узнаешь, почему именно ты. Там, знаешь, особый подход нужен. А у меня с таким подходом ты один под рукой.

Постскриптум

Газета «Нью-Йорк пост»: «Мы хотим, чтобы позиции американцев в отношении военных преступников была известна всем – мы ждем расстрела Германа Геринга и передачи немецких генералов в руки судей-союзников. Не пытается ли посол Роберт Мерфи спасти немецкую промышленность, немецких генералов и немецких клерикалов, как он уже спас однажды своих имеющих дурную репутацию французских друзей».

Глава VII

Обязательный визит

Июньская Москва 1945 года была словно туманом окутана чистой и яркой зеленью. Скрывая в ней полученные в войну раны, она, казалось, как никогда ранее была желанной и красивой. Город был украшен и прибран в честь прошедшего накануне Парада Победы.

Расположившийся на переднем сиденье машины рядом с шофером и совершенно расслабившись от увиденной красоты, Ребров, провожая внимательными глазами девушек в легких летних платьях, невольно думал, что это свидание с Москвой с большим привкусом разлуки.

Сидевший сзади генерал Филин был погружен в свои мысли. Новое задание, поступившее с самого верха, оказалось весьма неожиданным, и означало, что отдохнуть теперь можно будет нескоро. Но приказы не обсуждаются…

Шофер остановил машину во дворе дома на Большой Полянке.

– Приехали, товарищ генерал.

Выбравшись из машины, Филин несколько раз вдохнул пьянящий весенний и главное – мирный воздух. Вдруг пришла в голову странная мысль, что не так уж он и стар и впереди наверное еще немалая жизнь.

Стоявший рядом Ребров хмуро глядел себе под ноги. Они оба были в штатском. Но Ребров в новеньком костюме выглядел как герой из появившихся еще перед войной, американских комиксов о супермене, а сам Филин в гражданском если кого и напоминал, так неловкого ученого Паганеля из фильма «Дети капитана Гранта» в исполнении народного артиста СССР Черкасова. Только вот без всяких чудачеств и забывчивости. Филин, в отличие от кинематографического близнеца, никогда ничего не забывал и уж, тем более, не путал.

– Ну, майор Ребров, вы готовы к встрече с любимой актрисой Гитлера? – неожиданно весело спросил Филин. – Поджилки не трясутся? Ладони не потеют?

– Я бы предпочел Марлен Дитрих, товарищ генерал, – отшутился Ребров.

– Ишь ты, какие мы привередливые, – покачал головой Филин. – Марлен Дитрих ему подавай! Где ж я тебе ее возьму? Она ведь не в зоне нашей оккупации оказалась… А что она больше нравится тебе как женщина?

– Просто Марлен Дитрих быть любимицей Гитлера не захотела. И послала его куда подальше вместе с его ухаживаниями.

– Между прочим, я вас не на свидание приглашаю, товарищ майор, – посуровел Филин. – Мы прибыли для выполнения чрезвычайно ответственного задания… И Ольга Константиновна Чехова нам здесь гораздо полезнее, чем ваша обожаемая Марлен Дитрих. Которая, хочу напомнить, работает не на нас, а на американцев.

– Понял.

– Надеюсь. А женщина она, эта самая Ольга Константиновна Чехова, все-таки поразительная… Да-да, и не смотри на меня так! Кое-что в этом вопросе я понимаю…

Дверь в двухкомнатную квартиру открыл молодой офицер. Отдал честь, проводил в комнату. И тут же вышел.

У окна стояла Ольга Чехова в той же позе, что и в Берлине, когда Ребров приехал за ней. На столе рядом с вазой с фруктами лежала шахматная доска с расставленными фигурами.

Чехова медленно обернулась. По-актерски выдержала паузу, словно давая полюбоваться на себя.

– Добрый день, генерал. Вы сегодня не один…

– Да, Ольга Константиновна, это ваш старый знакомый майор Ребров, – кивнул Филин.

– Да-да, как же помню – человек, который доставил меня сюда… В Москву…

Денис, задержавшийся у входа, сухо кивнул. Чехова посмотрела на него внимательно. Чуть заметно пожала плечами – мол, ваша воля быть таким букой. Повернулась к Филину.

– О чем будем сплетничать сегодня, Сергей Иванович? Или о ком?

– Ну, для начала я хочу вас обрадовать… Принято решение о вашем возвращении в Берлин… А вы-то, наверное, боялись, что в Сибирь? – рассмеялся Филин.

Чехова буквально застыла от неожиданности. Справившись с собой, спокойно спросила:

– Когда?

– Через несколько дней вас доставят туда на самолете. Вас будет сопровождать майор Ребров. Так сказать, по старой памяти, – с легкой иронией сказал Филин.

Чехова с улыбкой повернулась к Реброву, но тот демонстративно смотрел в сторону.

– В Берлин. В Берлин… Что меня там ждет? Боюсь, что не аплодисменты, – задумчиво проговорила Чехова, присаживаясь к столу.

Филин сел напротив и, понимая, что Чеховой надо осознать известие, стал изучать положение фигур на шахматной доске. Даже сделал какой-то ход ферзем…

– Скажите, Сергей Иванович, мне так и не разрешат в Москве ни с кем встретиться? Ведь я никого тут и не увидела – ни тетю, ни брата…

– Увы, такие встречи признаны пока нецелесообразными.

– Странно.

– Этот вопрос не ко мне, Ольга Константиновна, – мягко, успокаивающе произнес Филин. – Вы могли осведомиться об этом во время встречи с товарищами Берией и Абакумовым.

– Я осведомилась. Мне обещали…

Сергей Иванович развел руками. После паузы все так же мягко сказал:

– Видимо, что-то не сложилось. А пока мне бы хотелось поговорить вот о чем… Ольга Константиновна, как, на ваш взгляд, будут вести себя главари Германии во время суда над ними?..

– Суда? – искренне удивилась Чехова. – А что их будут судить?

– Да, решение о создании Международного трибунала принято. Уже началась подготовительная работа.

– Как странно… Судить уродов за то, что они уроды?

– Их будут судить не за уродство, а за преступления, которые они совершили, – объяснил Филин.

– Да-да… Интересно, какой он сегодня, Берлин?

Судя по всему, Чеховой было не до трибунала и поведения на нем фашистской верхушки. Мысли ее были заняты другим.

– Скоро увидите, – заверил ее Филин. – Он вряд ли сильно изменился с тех пор, как вы сидели под бомбежками в подвале. Так что обстановка не для слабонервных. Впрочем, в ваших нервах, Ольга Константиновна, сомневаться не приходится.

– Вы так хорошо меня изучили? – чуть кокетливо спросила Чехова.

– Для того, чтобы убедиться, какая вы сильная женщина, не надо много усилий. В Берлине вам будут помогать наши люди, так что с голода вам умирать не придется. Но, Ольга Константиновна, мы рассчитываем на вашу помощь и в дальнейшем. Если она понадобится…

Чехова кивнула. Взгляд ее снова остановился на Денисе. Лицо того было непроницаемо.

– Ваш сотрудник, генерал, вряд ли испытывает ко мне какую-то симпатию…

– Как и другие советские люди! – не сдержался Денис. – Вы служили фашистам! Вы с Гитлером и Геббельсом…

– Геббельс относился ко мне весьма своеобразно. А Гиммлер мечтал упрятать меня за решетку, мой юный друг.

– Я вам не друг! – выпалил Денис.

– Майор Ребров, держите себя в руках! – резко оборвал его Филин.

Чехова, ни к кому не обращаясь, сказала:

– Боюсь, теперь меня будут ненавидеть еще и немцы. О, я их знаю!.. Они теперь окажутся, все окажутся антифашистами и противниками Гитлера… А я стану его пособницей…

– Не надо преувеличивать, Ольга Константиновна, – успокоил ее Филин. – Мы не дадим вас в обиду.

Чехова выпрямилась. Упрямо вскинула подбородок.

– Но я ко всему готова. Уж как-нибудь…

– Вернемся к теме нашего разговора, Ольга Константиновна, – отодвинул в сторону шахматы Филин. – Итак, гитлеровские главари… На что они будут рассчитывать во время суда? Как станут себя вести? Будут ли они держаться вместе или начнут топить друг друга?.. Ну, скажем, тот же Геринг?.. Что от него ждать?

Постскриптум

«Нет сомнения в том, что Гитлер получает значительную финансовую поддержку от крупных промышленников. В последнее время складывается впечатление, что влиятельные финансовые круги оказывали и оказывают на канцлера Гинденбурга давление, чтобы предпринять эксперимент и допустить нацистов к власти… Как раз сегодня получены сведения из обычно хорошо информированных источников, что представленные здесь различные американские финансовые круги проявляют большую активность именно в этом направлении».

Из шифровки посольства США в Берлине, направленной в Госдепартамент 23 сентября 1930 года

Глава VIII

Соблюдение церемоний

Отпустив машину, Филин и Ребров, никуда не торопясь, шли по Красной площади мимо Кремля в сторону Исторического музея, все еще украшенного красными стягами, которые повесили перед Парадом Победы.

– И все-таки, Сергей Иванович, я до конца так и не понимаю, зачем он вообще нужен этот процесс? – упрямо, явно продолжая начатый спор, стоял на своем Ребров. – После всего, что они натворили, судить, соблюдая все церемонии! С адвокатами! С презумпцией невиновности! Что-то еще им доказывать!.. Зачитать приговор, и дело с концом.

– Ты прямо как Черчилль, – устало усмехнулся Филин.

– А что Черчилль?

– Он тоже еще в сорок втором говорил, что всех нацистов до определенного звания надо просто перестрелять. А Рузвельт год назад в одном разговоре и вовсе предлагал всех немцев кастрировать…

– Да? Я не знал.

– И тем не менее…

– Во дает! – по-мальчишески покрутил головой Ребров. – Молодец!

– Думаешь?

Все последние годы по прямому заданию из Кремля генерал Филин отслеживал и систематизировал данные о намерениях союзников в отношении Германии и гитлеровской верхушки после войны.

Планы Советского Союза на сей счет были ясно сформулированы Сталиным: «Что бы ни произошло, на это должно быть соответствующее судебное решение. Иначе люди скажут, что Черчилль, Рузвельт и Сталин просто отомстили своим политическим врагам!» Больше того, когда в октябре 1944 года в Кремле Черчилль заявил: «Мы должны сделать так, чтобы даже нашим внукам не довелось увидеть, как поверженная Германия поднимается с колен!» – Сталин возразил: «Слишком жесткие меры возбудят жажду мести».

Так что Сталину постоянно приходилось настаивать на позиции СССР, потому что Черчилль носился с идеей просто составить списки подлежащих уничтожению и обязать всех офицеров союзных войск после их опознания расстреливать на месте без всякого суда и следствия. Он даже предлагал Сталину, когда был в Кремле, подписать документ на сей счет, но тот решительно отказался. Хотя Черчилль и подчеркивал, что обговорил уже все с президентом Рузвельтом.

Надо сказать, англичане так пылали жаждой мести, что были в состоянии обсуждать, как заметил один из наших тайных агентов, лишь место, где поставить виселицы, и длину веревок для повешения. Ну, еще количество часов, которое должно пройти между опознанием преступника и его казнью. Главное, чтобы таких часов было не больше шести. При этом командиру расстрельной команды не должно быть никакой нужды обращаться за разрешением к вышестоящему командиру… Тот же Черчилль, правда, выражал беспокойство, что «англичане в любом случае не смогли бы справиться с практическим приведением в исполнение всех этих многочисленных казней, даже если бы им предоставлено было для этого любое необходимое время…»

Американцы тоже не желали церемоний. В марте 1943 года госсекретарь США Халл заявил на обеде, где присутствовал посол Великобритании в США лорд Галифакс, прямо сказав, что предпочитает «расстрелять и уничтожить физически все нацистское руководство вплоть до самых низших его звеньев». Генерал Дуайт Эйзенхауэр считал необходимым просто расстреливать представителей немецкого руководства, а людям особо чувствительным или обремененным излишними юридическими знаниями объяснять расстрелы «попытками к бегству». И вообще – не стоит путать возмездие с правосудием.

Схожими были и настроения президента Рузвельта. 19 августа 1944 года он заметил: «Мы должны быть по-настоящему жесткими с Германией. И я имею в виду весь германский народ, а не только нацистов. Немцев нужно либо кастрировать, либо обращаться с ними таким образом, чтобы они забыли и думать о возможности появления среди них людей, которые хотели бы вернуть старые времена и снова продолжить то, что они вытворяли в прошлом».

Так что идея международного процесса возникла и утверждалась тяжело. Уже в 1945 году, когда вся мировая печать была заполнена открывшимися после поражения Германии фактами чудовищных злодеяний, 67 процентов граждан США выступили за скорую внесудебную расправу над нацистскими преступниками, фактически за линчевание. Одновременно предлагалось уничтожить Германию как промышленное государство. Министр финансов США Генри Моргентау выдвинул «Программу по предотвращению развязывания Германией третьей мировой войны». Предполагались расчленение и децентрализация единой страны, полное уничтожение тяжелой промышленности и авиации, и фактически превращение ее в аграрную территорию под жестким контролем США и Великобритании. Как выразился Моргентау, Германия отныне должна представлять из себя «одно большое картофельное поле». Или «территорию-призрак». Что кому больше нравится.

Но среди американцев были и люди думавшие иначе. Министр обороны Стимсон говорил своим доверенным людям: «Англичане выступают решительно против проведения суда и хотят убивать бесцеремонно и незамедлительно – беспрецедентная позиция!» В Америке к этому времени был уже новый президент – умершего Рузвельта сменил Трумен – посчитавший, что суд все-таки необходим. Он был довольно простым американским человеком и потому выражался прямо: их надо судить законным судом, а потом повесить…

– Видишь ли, Денис, если всю гитлеровскую верхушку просто перебить, передавить, как скорпионов, то пройдет немного времени, и начнут говорить, что это была просто месть победителей… Будут утверждать, что преступления преувеличены, факты подтасованы, документы подделаны.

– После всего, что было! – недоверчиво воскликнул Ребров.

– После всего, что было, – спокойно подтвердил Филин. – Желающие найдутся. Их уже и сейчас достаточно.

А пройдет время… Все поставят с ног на голову. Станут говорить, что это мы напали…

– Мы? На фашистов? Бред какой-то!

– Не бред, а политические игры. Поэтому и нужен процесс. Законный, юридически безупречный. И именно международный. Процесс, который вынесет приговор, не подлежащий отмене и пересмотру. Окончательный. Приговор на веки вечные. Чтобы нашим детям не пришлось все доказывать снова… Чтобы их не вынуждали объяснять, что это на нас напали, и не требовали от них извинений.

– Вы это серьезно? Или шутите?

Филин только прищурившись посмотрел на стены Кремля. Потом сказал:

– Это тебе сегодня кажется невозможным. А завтра появятся провокаторы, просто откровенные враги, обнаружатся всякие «правдоискатели», которые начнут обвинять нас в агрессии, а то и в разных злодеяниях.

– Да мы кровью захлебывались!..

– Филин искоса взглянул на Дениса, который выглядел взбешенным. Помедлив, поинтересовался:

– Кстати, там, у Чеховой, ты на самом деле сорвался? Или решил просто надавить на нее? Сыграть в злого и доброго следователя?

– Сорвался, – признался Денис. И уже совсем по-детски обиженно пробурчал: – Уж больно она… Чего мы с ней носимся?

– Это плохо. Плохо, что сорвался. Очень плохо. Надеюсь, впредь ты будешь держать себя в руках. У нас очень тяжелая работа впереди. Неприятная. И надо будет постоянно себя контролировать не то что каждый поступок. А каждое слово. Ты меня понял?

Ребров виновато кивнул.

– А что касается Чеховой…

Филин вдруг улыбнулся.

– Она – актриса. До кончиков ногтей. В каждом своем жесте, в каждом поступке. А актеры – совсем иные существа. Не то что мы с тобой. Они устроены по-другому, понимаешь?

– Не знаю.

– А раз не знаешь, поверь мне на слово…

Ребров быстро взглянул на Филина, и ничего не сказал. Он просто вспомнил, что актрисой была жена Филина. Она не смогла пережить смерть сына в первом же бою под Москвой и умерла, зачахла после тяжелой болезни. Для Филина это был страшный удар, с которым он стоически справился, но о котором никогда не говорил.

– Кстати, ты помнишь, что она сказала о Геринге? – перебил его мысли Филин.

– Сказала, что он актер и будет играть на суде роль великого исторического деятеля, героя, но может играть и простачка…

– Нет, Денис, она сказала не совсем так. Она сказала, что он – дурной актер. А точнее – позер. Что он будет умирать от страха, но все равно думать, о позе, которую он в это время принимает… Но при этом он еще сильный и хитрый зверь, который будет защищать свою жизнь до конца.

– Про зверя она не говорила.

– Ну, это я уже от себя. Для наглядности… Ты, я вижу, на меня обиделся за то, что я вызвал тебя из Ленинграда пораньше?

– Да нет, просто… Просто я там ничего не успел сделать. Про родителей так ничего и не узнал… И на тебе – отзывают. Любезничать с госпожой Чеховой…

– Не любезничать, а работать, – поправил его Филин.

– А теперь еще в Берлин с ней лететь. И надолго?

– Там видно будет.

Постскриптум

«На советскую разведку работала подруга Евы Браун, киноактриса Ольга Чехова… Дневала и ночевала в доме Гитлера.

Меня нисколько не удивляет, что органы государственной безопасности бывшего Союза, а ныне России, не смогли подтвердить причастность Ольги Чеховой к деятельности советской разведки. Наверняка таких документов нет. Объяснение простое: мой отец ни тогда, в сорок пятом, ни позднее решил ее не раскрывать. Случай довольно типичный.

По картотекам органов государственной безопасности не проходили – знаю это совершенно точно – сотни фамилий. Отец считал, что „настоящего нелегала через аппарат пропускать нельзя“. Эта была общепринятая система советской стратегической разведки, которую в течение 15 лет возглавлял отец…»

Из воспоминаний сына Берии Серго Гегечкори

Глава IX

Идите по мосту, который может рухнуть

Генерал Филин работал в своем московском кабинете, где он практически не бывал последнее время, особенно после вступления советских войск на территорию Германии. Он предпочитал трудиться поближе к фронту – удобнее и эффективнее. Изредка приезжая в Москву, он практически жил в этом кабинете, отсыпаясь на диванчике в небольшой комнате отдыха. Домой, где все напоминало о жене и сыне, он заглядывал только по крайней необходимости. Его старый друг и начальник генерал Гресь принимал во внимание и это обстоятельство, поручив Филину заниматься предстоящим процессом над фашистскими главарями. Процесс обещал быть долгим, а значит, Филину придется много времени проводить в Германии…

Из донесений агентов и официальной информации следовало, что президент Трумэн сделал свой выбор и главным обвинителем от США на процессе будет судья Роберт Джексон, который уже лично подбирает многочисленный штат юристов, секретарей и разведчиков. Все они будут на него работать.

Джексону было пятьдесят три года. Он начинал как периферийный юрист в штате Пенсильвания, сделал себе имя на защите профсоюзных работников, был искренним сторонником «нового курса» президента Рузвельта. Еще более головокружительную карьеру он продолжил в Вашингтоне, став министром юстиции. Газеты даже писали о нем как о будущем президенте. Он был прямым и честным человеком, отстаивавшим свою линию даже тогда, когда она не совпадала с официальной. Многие называли его идеалистом, но идеалистом именно американского толка – он верил, что американская демократия выше всего и весь остальной мир должен равняться на нее и принять превосходство Америки как данность. Как многие американские провинциалы, он был человеком с довольно ограниченным кругозором, практически не выезжал за пределы Америки. Он даже потерял за ненадобностью несколько лет назад свой паспорт, который был необходим для выезда за границу, и после назначения главным обвинителем ему пришлось срочно делать новый.

Джексон веровал в правосудие и жестко критиковал тех, кто считал, что суды над военными преступниками должны быть лишь ширмой для физического уничтожения врагов. «Если мы хотим просто расстреливать немцев и избираем это своей политикой, то пусть так и будет, – говорил он. – Но тогда не прячьте это злодеяние под видом вершения правосудия». Воинственный идеалист, Джексон видел предстоящий процесс как суд над зловещими силами всемирного масштаба, во время которого он лично поразит их и предстанет перед всем миром в роли настоящего американского героя. При этом Джексон плохо представлял себе, с кем ему придется иметь дело. Желая самого настоящего судебного процесса, он не допускал мысли, что подсудимые посмеют вступить с ним в спор. В этой связи агент Гектор напомнил, что, будучи министром юстиции, Джексон запретил ФБР прослушивание телефонных разговоров и был очень горд этим решением. Однако прослушивание все равно продолжалось. Так что между идеальными представлениями Джексона и реальной жизнью всегда существовал вполне определенный зазор…

Филин побарабанил пальцами по столу. Идеалисты, особенно воинствующие, народ непростой. Имея с ними дело, надо всегда быть готовым к сюрпризу. Идеалист может быть способен на подвиг, а может не понимать элементарных вещей.

Надо было признать, что работу по поиску документов гитлеровского государства американцы поставили на широкую ногу. Каждой армии был придан специальный персонал, предназначенный для захвата и охранения вражеских архивов. Этот персонал насчитывал сотни специалистов. Такая забота о вражеской документации объяснялась не только желанием тщательно подготовить обвинение против главных военных преступников, но в гораздо большей степени стремлением получить ценную информацию военного, экономического и разведывательного характера. Обнаруженные документы, иногда сразу на нескольких грузовых машинах, свозились в специальные центры, созданные в каждой армии. Здесь документы сортировались, регистрировались, систематизировались.

В штаб-квартирах армии, в правительственных зданиях и резиденциях нацистских главарей было обнаружено огромное количество правительственной, партийной, военной, личной и другой документации. Их находили зарытыми в землю, спрятанными за фальшивыми стенами, в соляных копях, шахтах, колодцах и других тайниках. По сообщениям агентов во Фленсбурге был захвачен архив Верховного командования германских вооруженных сил с директивами по плану «Барбаросса», в Марбурге – архив МИДа, в Фешенгайме – архив верховного командования вермахта. В Баварских Альпах были найдены документы главного командования воздушным флотом, которым руководил Геринг. В Восточной Баварии в одном из старых замков за фальшивыми стенами был найден архив Розенберга, включая его дневники и переписку по делам нацистской партии. В подвалах Платерхофа в Оберзальцбурге был обнаружен архив адъютанта Гитлера Шмутца с планом операции «Грюн» по захвату Чехословакии… В подвалах Государственного банка в Кёльне среди бумаг банкира фон Шредера были найдены его письма на имя Гиммлера, изобличающие немецких промышленников в соучастии в военных преступлениях…

Сотрудники Джексона, сообщал все тот же Гектор, уже приступили к просмотру документов, собранных в главных армейских центрах их сбора. Там заранее были созданы специальные полевые команды и назначены связные офицеры. Тонны немецких документов сортировали, а потом те, которые казались наиболее важными, пересылались в главный аппарат обвинения США, который пока размещался в Париже. Там документы регистрировались и передавались в аналитическую группу отдела документации, где решался вопрос, будут ли они представляться в качестве доказательств на предполагаемом судебном процессе. Отобранные документы передавались в специальный документальный центр коллегии обвинителей США. Здесь они переводились на английский язык, подробным образом описывались, с них снимались фотокопии, а подлинники запирались в сейф.

Американцы работали серьезно. Вот только рассчитывать, что они будут делиться всеми своими находками не приходилось, усмехнулся Филин. Вернее, делится будут, но со временем и если сочтут, что им это выгодно или во всяком случае не повредит…

В коридоре послышался шум, дверь широко распахнулась и в кабинет ввалился генерал Гресь. Большой, с блестящей лысой головой, громовым голосом и тяжелым, пристальным взглядом, он выглядел настолько же типичным генералом, насколько Филин нетипичным. При этом Гресь был осторожным и хитрым контрразведчиком, способным выжидать, строить хитроумные комбинации и при необходимости спокойно идти на компромиссы. И даже на попятный.

Тяжело опустившись на обтянутый черным дерматином диван, Гресь с ходу продолжил прерванный разговор:

– Значит, тебе там, на процессе, нужен именно Ребров? Объясни – почему? Почему именно он? Ты в нем так уверен?

– Я его знаю много лет. Доверяю ему целиком и полностью. Говорит по-немецки, как настоящий немец. А также по-английски. Высшее юридическое образование. Служил в «Смерше», выявлял диверсантов, участвовал в их задержании. Занимался перевербовкой немецких агентов… Знает приемы рукопашного боя. Хорошо стреляет.

– Это, конечно, хорошо, что стреляет, но для нас не самое главное. Думать он умеет? Наблюдательный? Нервы в порядке?

– Ну, нервы после войны у всех немного расшатаны…

– Немного? Или…

– Немного. У него в блокаду умерли родители. Невеста погибла во время бомбежки… Он один. И делать ему на гражданке нечего.

Гресь быстро взглянул на Филина, лицо того было бесстрастно.

– Я уверен, он должен остаться у нас. Сейчас наступают новые времена, нам именно такие люди понадобятся… Среди западной публики, которой там будет невпроворот, он будет выглядеть вполне уместно.

– Ладно, наши правила тебе известны.

– Под мою личную ответственность.

– Вот именно.

Генералы помолчали.

– В общем, Сергей, ты переключаешься на процесс, – хлопнул ладонью по колену Гресь. – Целиком и полностью. Процесс должен состояться. Любой ценой. Вопрос важнейший. Ситуация, сам знаешь…

– Как написала одна английская газета, «„Медовый месяц“ антигитлеровской коалиции подошел к концу».

– А был ли он, этот самый медовый месяц? Тут еще вопрос. Исходить надо из того, что на Западе полно тех, кому Международный трибунал ни к чему. Им нужны германские тайны, германские ресурсы, германская агентура, но не разоблачения, которыми грозит такой процесс… А вдруг станет известно, кто вел Гитлера к власти? Кто помогал ему вооружаться, кто прощал долги? Они, эти люди, и сейчас, между прочим, там рулят.

После паузы Гресь продолжил.

– Ну и в Германии, сам понимаешь, такой процесс восторга не вызывает. С фашистами бывшими все понятно – они на все пойдут, чтобы процесс не состоялся. Но и те, кто фашистами не был, боятся, что процесс превратится в суд над Германией и немцами. А раз боятся, значит, против. Вот такие дела. Врагов у тебя там будет – полно. Только успевай поворачиваться.

– Мне кажется, что отменить процесс уже нельзя, – возразил Филин. – Соглашение подписано на высочайшем уровне, машина заработала… Да и общественное мнение на нашей стороне.

– Ну, на общественное мнение надеяться… Отменить, пожалуй, и нельзя, зато можно отложить, отодвинуть, а там и забыть потихоньку. Одна хорошая провокация, и сразу пойдут разговоры, что надо подождать. А там… Мы этого допустить не можем. Так что работа там у тебя будет сложная.

– Место уже определено окончательно?

– Да, Нюрнберг. Американская зона оккупации. Они там сейчас полные хозяева. Сам понимаешь, там будут работать все разведки мира, лучшие силы. Разумеется, они будут искать возможности иметь свои глаза и уши в нашей делегации, среди наших людей… Будут попытки завербовать. Тебе предстоит заниматься и этим.

– Понятно.

– И вот еще что…. Принято решение привлечь для работы в Нюрнберге нашего агента в Америке Гектора. Ты знаешь, сколько в него вложено сил и средств. Ценнейший кадр! Ценнейший! Поэтому не дай вам бог его засветить!

Гресь встал. Подошел к столу, за которым сидел Филин, положил на него ручищи и наклонился вперед. Сказал, стараясь быть как можно убедительнее:

– И вот еще что, Сергей… Верховный придает процессу огромное значение. Чрезвычайное! Будет следить и контролировать лично. Сам понимаешь, что это значит. И еще. Курировать всю работу нашей делегации из Москвы будет Вышинский лично! Он же будет докладывать обо всем Верховному. Ты меня понял?

– Значит, будем идти по краю пропасти. Или по мосту, который в любой момент под тобой рухнет.

– Философ ты…

– Значит, конкретной задачи у нас с Ребровым пока нет?

– Конкретная задача – обеспечивать нормальную работу трибунала, помогать нашим следователям и юристам, выявлять врагов, предотвращать нежелательные события. А действовать будете по обстановке. Сами решите, что делать, по ходу дела. Не маленькие.

– Наши контакты с американцами, англичанами?

– Сугубо официальные. Рабочие. Вы с Ребровым – члены нашей делегации. Ну, в неформальной обстановке, если придется… Но вы там на чужой территории…

– Давненько я не был в роли шпиона, – потянулся Филин, зажмурив глаза.

– А тебе шпионить и не потребуется. Ты будешь думать и руководить. Зато Ребров твой может и постараться при случае… Как он, мотет?

– Поэтому я его и выбрал. У него диапазон широкий.

– Диапазон… Ишь, какие вы слова знаете, – хохотнул Гресь. – Европейцы, блин!

Постскриптум

Потсдамская (Берлинская) проходила с 17 июля по 2 августа 1945 года. В ней участвовало руководство трех крупнейших держав антигитлеровской коалиции. Это была третья и последняя встреча «большой тройки».

На конференции были приняты политические и экономические принципы, которыми должны были руководствоваться в начальный период при обращении с побежденной Германией. Основу этих принципов составили пункты, нацеленные на демилитаризацию, демократизацию и денацификацию побежденной фашистской Германии с тем, чтобы угроза агрессии уже никогда не исходила с немецкой земли. Было принято решение о полном разоружении Германии и ликвидации всей германской военной промышленности. Наряду с этим уничтожалась национал-социалистская партия и запрещалась всякая нацистская и милитаристская пропаганда, отменялись все нацистские законы, предусматривались меры по наказанию военных преступников.

По настоянию советской делегации на Потсдамской конференции было принято решение опубликовать списки нацистских военных преступников и подтверждено решение подвергнуть их суду Международного трибунала.

Глава X

Что делать с трупом врага?

Сталин стоял у окна в рабочем кабинете советской делегации во дворце Цицилиенхоф, где когда-то проживал германский кронпринц, и, сосредоточенно посасывая трубку, разглядывал по-немецки аккуратный цветник, разбитый во внутреннем дворе. Накануне ему рассказали, что американская делегация работает в бывшем салоне кронпринца, а вот советская – в бывшем кабинете, и он с усмешкой сказал, что это правильное распределение, хорошо продуманное. Разумеется, он шутил, но как всегда с неким серьезным умыслом. Наконец, не оборачиваясь, Сталин спросил:

– У вас все по Гитлеру, товарищ Абакумов?

Генерал Абакумов, стоявший навытяжку у стола и уже уставший от затянувшегося молчания вождя, отрапортовал:

– Так точно, товарищ Сталин. Труп тайно захоронен после проведения необходимых экспертиз и оперативных мероприятий по опознанию… Закопанная яма глубиной 1, 7 метра сровнена с землей. На поверхности высажены мелкие сосновые деревья. Числом – 111 штук…

– Так много? – удивился Сталин.

– Чтобы случайно не обнаружили.

– Вот как. Ну что ж…

– Товарищ Сталин, – неуверенно сказал Абакумов, – если вы сочтете нужным, труп Гитлера можно осмотреть… Тут недалеко.

– Зачем? – недоуменно, медленно повернувшись, уставился на него своими тигриными газами Сталин. – Я вам доверяю. Уверен, что все обстоит именно так, как вы доложили.

Абакумов молодцевато вытянулся.

– Но каждый день в западных газетах появляются сообщения, что Гитлер сбежал, скрылся. Что мы провели опознание непрофессионально и что-то скрываем…

– А-а… – отмахнулся Сталин трубкой. – И пусть беспокоятся. Что нам политически выгоднее? Чтобы американцы и англичане точно знали, что Гитлер мертв? Или чтобы они боялись, что Гитлер жив и может объявиться в любой момент? Или чтобы они боялись, что он в наших руках и дает показания? Особенно теперь, когда они с таким удовольствием пугают нас атомной бомбой…

Абакумов молчал, догадавшись, что Сталину и не нужен его ответ.

– А смотреть на труп… Зачем? Нам сегодня и живых врагов хватает. Вот их вам теперь и нужно выявлять. А о Гитлере пусть теперь американцы и англичане беспокоятся, если их это так заботит. И вот еще что, товарищ Абакумов… Здесь, в Потсдаме, я еще раз убедился, как важен для нас процесс над главными немецкими преступниками в Нюрнберге. Мы должна предпринять все, привлечь наши лучшие кадры, чтобы этот процесс прошел успешно. Так, как нам это нужно.

Постскриптум

«В районе рейхсканцелярии Гитлера, юго-восточнее здания 100 п/метров, на месте ранее найденных трупов Геббельса и его жены обнаружены и изъяты две умерщвленные собаки… Трупы собак и обнаруженные рядом предметы сфотографированы и хранятся при ОКР „Смерш“ корпуса, на что составлен настоящий акт.

Пом. Нач. Отдела контразведки „Смерш“…»

Глава XI

Город падших

Поверженный Берлин летом 1945 года походил на средневековую гравюру, изображающую страшный мор или чуму. Среди развалин, разнесенных в прах домов и искореженного железа бесцельно бродили голодные люди с опущенными глазами. Огромные очереди тянулись к полевым кухням и за водой. Большей частью это были доведенные до отчаяния женщины с детьми и старики, немецкие мужчины либо лежали в бесчисленных могилах, разбросанных во всех концах света, либо сидели в лагерях для военнопленных, не зная, что их ждет впереди, либо скрывались в лесах и подвалах в надежде сохранить жизнь. Мимо стихийных толкучек, вдруг возникавших на свободных пятачках, где продавали все, что угодно, на машинах проносились вооруженные лихие патрули победителей…

Ольга Чехова с застывшим лицом, как завороженная, смотрела из окна автомобиля на превратившийся в призрак город, в котором она когда-то блистала на сцене, который был когда-то украшен киноафишами с ее изображением.

Рядом с ней на заднем сиденье с каменным лицом сидел Ребров. Его призраки и тени столицы рейха мало трогали.

– Запах, – вдруг сказала Чехова. – Какой странный тяжелый запах…

– Трупный, – спокойно объяснил хитроглазый водитель с погонами старшины. – Не успевают хоронить. До всех подвалов не добраться, входы завалило, а там столько трупов…

– Какой ужас, – прикрыла глаза Чехова.

– Вам бы в Сталинград, – то ли насмешливо, то ли издевательски сказал водитель. – Вот там был ужас. Настоящий.

– Но эти люди, – Чехова кивает на женщин с детьми за стеклом, – они же не виноваты…

– А те, кто в Освенциме сидел, виноваты? – зло закусил губу водитель. – Я когда там эти ходячие трупы увидел, думал у меня галлюцинации – не могут люди в таком состоянии оставаться живыми… А горы костей тех, кого в печах сжигали? Горы, понимаете?

– А вы как в лагерь попали, старшина? – спросил Денис.

– Так мы их освобождали, товарищ майор.

Чехова закрыла глаза.

– Мы тогда такого наслушались, что после этого жить не хочется. Что там с ними делали… В газовые печи загоняли целыми эшелонами… Детей в костры бросали… А сейчас если с немцами разговариваешь – никто ничего не знал, не видел, не подозревал… Никто и ничего.

Ребров невольно покосился на Чехову. Ее прекрасный, словно заледенелый профиль выглядел на фоне разбитого города совершенно неуместным.

Пух из вспоротых перин разлетался по всему дому, и справиться с ним не было никакой возможности. Мелкие перья потом обнаруживались и на втором этаже, и в подвале, и страшно раздражали Чехову во всем и всегда по-немецки аккуратную. Из перин они с племянницей делали подушки и шли с ними на толкучки – меняли на еду. Так получалось выгоднее. В саду вместо цветов посадили капусту и свеклу, но когда они еще вырастут. От настоящего голода спасала известность – солдаты и служащие оккупационной администрации, с которыми приходилось сталкиваться, узнав, кто перед ними, иногда помогали продуктами. Русские дарили водку, сахар или перловку, американцы обычно сигареты. Блок сигарет на черном рынке, где можно было найти почти все, оценивался дороже золота… Ребров, который в первые дни выручал с продуктами, неожиданно пропал и выкручиваться приходилось самой.

Пришла мысль собрать небольшую труппу актеров и ездить со спектаклями по городам…

Она как раз думала о том, кто из оставшихся в живых и не бежавших из Германии актеров согласится рискнуть на такую работу, когда в доме появился фатоватого вида мужчина в шляпе, которую он не подумал даже почему-то снять.

– Фрейзер, – представился он. – Называйте меня просто господин Фрейзер.

– И чем я обязана вашему появлению? – удивилась Чехова. В былые времена она вряд ли пустилась в разговоры с незнакомым и неприятным на взгляд человеком, но то в иные времена, а сейчас она была в отчаянном положении, когда надо было просто выживать. А значит, пользоваться любой возможностью…

– Госпожа Чехова, я представляю в Германии кинокомпанию «Парамаунт», – развязано и многозначительно сказал мужчина. – Вот доверенности, которые уполномочивают меня на ведение переговоров с вами…

Фрейзер достал какие-то бумаги и помахал ими в воздухе.

– В Голливуде о вас не забыли, госпожа Чехова. «Парамаунт» хотел бы заключить с вами договор на участие в съемках нескольких фильмов…

Чехова была настолько поражена, что даже не смогла сразу что-то ответить. Господи, Голливуд! Сказка, рай на земле… И съемки…

– О чем вы думаете, госпожа Чехова? – с недоумением уставился на нее Фрейзер. – Вы же еще помните, что такое Голливуд? Или бомбежки и русские солдаты отшибли вам память?..

Послушайте, никаких карточек, пайков, голода, поисков приличной одежды… Никаких развалин, оккупантов, патрулей, бандитов… Никакой стрельбы, обысков и угроз… Я слышал, вы собираетесь сколотить здесь какой-то маленький театрик… Зачем он вам?

– Чтобы не умереть с голода.

– Забудьте о голоде! У вас будет все!

– Но здесь у меня родные, друзья, коллеги…

– Бросьте уговаривать себя, – уже раздражаясь, отмахнулся Фрейзер. – Вы же прекрасно понимаете, что не сможете жить в Германии!

– Почему вы так считаете?

– Потому что одни будут вас ненавидеть за личные связи с Гитлером и Геббельсом, другие за шпионаж в пользу русских… Вас будут ненавидеть не только в Германии, а во всей Европе.

– Это все ложь! Ложь! Никакая я не шпионка!

Фрейзер снисходительно усмехнулся:

– Да? Что вы говорите!.. А какая разница! Кто будет в этом разбираться?

Чехова прикрыла глаза. Этот неприятный человек был прав – разбираться никто не будет.

– Послушайте, я еще понимаю ваши колебания насчет кино… Все-таки возраст берет свое, роковых героинь вам уже играть тяжело…

– Это уже хамство! – выпрямилась Чехова.

– Да бросьте! – отмахнулся Фрейзер. – Это всего лишь правда. К тому же английский язык вы подзабыли, и ваш немецкий акцент вряд ли понравится американцам – они теперь всех немцев считают фашистами…

– Зачем же вы предлагаете мне договор?

– Но мы готовы рискнуть, – засмеялся Фрейзер. – Мы, американцы, широкие люди. И знаем, что бизнеса без риска не бывает. Хорошего бизнеса. К тому же у нас есть запасной вариант.

– Вот как. И что же это за вариант?

Фрейзер вполне по-хозяйски прошелся по комнате. Остановился у русских икон, ухмыльнулся.

– В Америке из того, что здесь, в побежденной и раздавленной Германии, доставляет вам одни заботы и неприятности, можно запросто составить приличный капитал и обеспечить себя на всю жизнь… Без проблем, госпожа Чехова! – поднял указательный палец Фрейзер. – Уверяю вас – без всяких проблем…

– Я не понимаю, что вы имеете в виду? – беспомощно сказала она. И тут же страшно разозлилась на себя за эти жалкие интонации. Надо взять себя в руки, в конце концов. Этот тип и так слишком много себе позволяет.

– Мемуары, – щелкнул пальцами Фрейзер. – Ваши мемуары, госпожа Чехова. Студия готова закупить и права на их издание, и права на экранизацию… А это уже серьезные деньги!

– Вы считаете, что мои воспоминания будут так интересны?

– Уверен. Даже если то, что было в действительности, не так захватывающе, чтобы увлечь американского читателя, можно со спокойной совестью упомянуть об интимных контактах с высшими должностными лицами Третьего рейха… Лучше всего с теми, кто уже мертв, чтобы нам не докучали потом назойливыми опровержениями…

– Вы с ума сошли! Ничего подобного я «вспоминать» не собираюсь!

– Ну-ну, не отказывайтесь сразу… К чему такая спешка? И спокойнее, спокойнее. Вам нужно быть рассудительнее… Я ухожу, но скоро вернусь. А вы подумайте. Хорошо подумайте. Тем более, у вас нет другого выхода.

– Почему это?

– Потому что отказа мы не примем, – с вполне очевидной угрозой сказал Фрейзер. – Запомните это.

Постскриптум

В Черч-хаусе (Вестминстер) продолжаются заседания Лондонской конференции стран-победительниц, на которой должен был быть разработан Устав Международного военного Трибунала. Трибунал обещает стать грандиозным мировым событием, расследующим небывалый масштаб преступлений. Страницы газет, журналов, кадры кинохроники переполнены документами о преступлениях фашистов. Газеты сообщают, что многотомные свидетельства преступлений вызывают растерянность даже опытных юристов.

И тем не менее, обсуждаемый Устав трибунала предусмотрит процессуальные гарантии подсудимым – в частности право защищаться лично или при помощи адвокатов, давать объяснение, допрашивать свидетелей, обращаться к суду с последним словом…

Глава XII

Вход запрещен

«Немцам вход запрещен» гласила надпись на немецком языке, небрежно намалеванная белой краской прямо на двери под вывеской «BAR». Молодой мужчина, высокий, светловолосый в скромном гражданском костюме, который был явно с чужого плеча, невольно замедлил шаг и какое-то время смотрел на надпись, словно пытаясь сообразить, где он находится. Он даже оглянулся, словно не веря своим глазам.

Перед ним была обычная улица послевоенного немецкого города, подвергшегося массированным бомбардировкам союзников – развалины, горы кирпичей, несколько случайно уцелевших домов, в одном из которых и расположился бар для оккупационных войск и куда-то бредущие люди, слишком тепло одетые для жаркого летнего дня, с чемоданами и узлами в руках…

У молодого мужчины были светло-серые, почти прозрачные глаза. Многодневная щетина на лице подчеркивала худобу и усталость, но в отличие от бредущих мимо него людей он не выглядел изможденным и тупо безразличным ко всему происходящему.

К бару подкатил военный джип, набитый американскими солдатами, что-то весело галдящими. Вывалившись из машины, солдаты, небрежно отпихнув мужчину, загораживавшего им путь, скрылись в баре. Он опустил голову и двинулся было дальше, но в темной арке дома вдруг увидел совсем юную немку и темнокожего американского сержанта у стены. Девушка деловито поправляла юбку, а американец, ничего и никого не стесняясь, не торопясь, застегивал штаны.

Приведя себя в порядок, сержант с ухмылкой протянул девушке пакет. Та тут же радостно развернула его и обнаружила в нем один чулок. Она недоуменно посмотрела на него, потом робко сказала на ломаном английском:

– Это только один, Джон! Один. А нужно два… Два, – показала она растопыренными пальцами.

– Завтра, – заржал страшно довольный собой американец. – Завтра здесь же мой друг даст тебе второй. И будет два. Но сначала…

Американец наглядно показал, что будет сначала,

– А потом второй чулок… От моего друга. Понятно?

Немка послушно кивнула, хотя глаза ее налились слезами. Американец снисходительно потрепал ее по щеке. И вдруг увидел мужчину, давно уже наблюдающего за этой сценой.

– Пошел отсюда, фашистская свинья! – проорал американец и, угрожающе сжав кулаки, двинулся на светлоглазого мужчину в тесноватом костюме.

Но тот, совершенно не изменившись в лице, вдруг коротко, незаметно размахнулся и въехал кулаком американцу в живот. Тот ахнул, выпучив глаза, и согнулся пополам. Таким же коротким рубящим ударом по шее светлоглазый свалил американца на землю. Повернувшись к девушке он схватил ее за руку и потащил за собой по улице прочь от арки, в которой лежал, схватившись за живот, американец.

– Пошли отсюда!

Он торопливо шел прочь, таща девушку за собой. Та все время оборачивалась, а потом вдруг решительно вырвала руку и остановилась. Светлоглазый, тоже остановившись, хотел что-то сказать, но не успел.

– Что ты наделал? Кто тебя просил? – возмущенно спросила девушка, и лицо ее исказилось самой настоящей ненавистью. – Мы с сестрой теперь подохнем с голоду! Нам придется бежать отсюда. Куда? Подыхать?

Светлоглазый смотрел на нее, ничего не понимая.

– Он был наш постоянный клиент! Приводил к нам своих друзей! Он давал нам сигареты, а мы меняли их на хлеб, – рыдала девушка. – А теперь нам не на что будет жить! А если ты его убил, американцы нас найдут и расстреляют. Ты понимаешь, что ты наделал, идиот!

– Ты же немка, – сдавленно пробормотал светлоглазый.

– Да, я немка, а ты кто? Эсэсовец? Или гестаповец? Это вы довели нас до этого, проклятые ублюдки! Это все из-за вас!.. Я сейчас вызову патруль, и пусть они расстреляют тебя, гитлеровская скотина! Я скажу, что ты напал на нас с Джоном!

Она вцепилась в молодого человека и принялась вопить:

– Помогите! Патруль!

Светлоглазый какое-то мгновение смотрел на жалкое и злобное личико, еще совсем юное, а потом таким же коротким рубящим ударом по шее свалил девушку на землю.

– Твари! Продажные твари, – пробормотал он. – Грязные ничтожества!

Девушка, лежавшая неподвижно, вдруг зашевелилась, потом поднялась на колени, мотая головой, и обеими руками схватила его за ногу. Она что-то хрипела, а на губах у нее выступила кровавая пена.

Светлоглазый медленно протянул к ней руку, взял за горло, чуть сжал пальцы. Потом немного поднял руку вверх, шея девушки вытянулась, подбородок обострился… Мужчина, глядя прямо в ее омертвевшее лицо, чуть заметно встряхнул легонькое тело. Девушка сразу обмякла, глаза ее закатились. Затем он разжал пальцы, и тело тряпичной куклой свалилось на землю. Брезгливо отпихнув его от себя ногой, сероглазый достал платок, болезненно морщась, тщательно вытер руки, бросил платок на лицо девушки и быстро ушел, не оглядываясь.

Постскриптум

«Наш шофер-немец тут же заявил, что может сегодня же познакомить нас с молоденькими и вполне порядочными девочками и что сделает это он вполне бескорыстно „из уважения к доблестным русским офицерам“.

– Очень люксусные фрейлен! Шик-модерн!

Стоить это будет недорого, и расчеты можно будет провести не только в марках, но и продуктами…»

Из «Нюрнбергских дневников» Бориса Полевого

Глава XIII

Девушка для выстрелов

Ребров сидел рядом с шофером, закрыв глаза. Он чувствовал себя безумно усталым.

За несколько последних месяцев в тюрьмах и лагерях перед ним прошли сотни, если не тысячи пленных немцев – от рядовых солдат и телефонистов до генералов и министров. Среди них были раздавленные, обезумевшие от страха тени и затаившие злобу и ненависть лютые враги, психи и расчетливые циники, жертвы и идейные палачи… Со всеми надо было разбираться, пытаться понять, где они лгут, где ничего не помнят, где действительно ничего не знают. И все это под страшным давлением из Москвы, которая требовала точных отчетов о том, что произошло с гитлеровской верхушкой, с каждым конкретно…

Ребров мог утешаться только мыслью, что генералу Филину достается куда сильнее, но он держится спокойно и даже дает Реброву возможность иногда перевести дух.

Они добрались до Кладова, остановились у особняка Чехова. Водитель достал из багажника большую картонную коробку.

Дверь открыла сама Чехова. Выглядела она спокойной, разве что чуть похудевшей. Обрадованно сказала:

– Это вы? Слава богу, а я уже подумала, что это опять…

Ребров, не слушая ее, скомандовал шоферу:

– Неси это в дом. А потом подожди меня в машине.

– Что это? – спросила Чехова, показывая на ящик, когда они остались вдвоем.

– Еда, – коротко ответил Ребров. – Крупа, хлеб, тушенка, сахар… И даже водка.

– Господи, по нынешним временам это целое богатство!

– Ну, это, конечно, не то, что вам присылал Гитлер на рождество…

– Вы и это уже знаете! А что я должна была швырнуть подарки ему в лицо и отправиться в концлагерь?

– Это был ваш выбор. Вам за него и расплачиваться.

– Почему вы меня ненавидите? Я же вижу.

– Просто, я любезничаю здесь с вами, хотя…

– Что хотя?

– Хотя я должен был сейчас искать могилу своих родителей. Понимаете?

Наверное, сказались усталость и напряжение последних дней, потому что Ребров понимал, что ему не следует говорить это здесь и сейчас, но и понимая, не мог остановиться.

– Искать могилу моих родителей, пока еще есть возможность ее найти. Потому что потом это будет уже невозможно.

– Они погибли?

– Да, умерли в блокаду в Лениграде от голода и холода. Когда сил уже не осталось, они обнялись и умерли вместе… Хотя кто-то, наверное, умер первым, а второй лежал рядом с ним, потому что уже не было сил встать. Их и похоронили вместе… А я до сих пор не знаю, где… А я выясняю, где пристрелили одного гада, куда мог деться другой, как поведет себя на суде третий…

– Но это не я держу вас здесь, – негромко произнесла Чехова.

– Это я понимаю.

– Вам хочется отомстить всем немцам?

– Нет. Всем – нет. Но есть такие, которых надо покарать. Во что бы то ни стало. Ладно, извините, я сорвался, это от усталости. Забудьте – я не должен был вам это говорить.

Какое-то время они молчали. А потом Чехова вдруг совершенно искренне сказала:

– Вокруг меня в последнее время творятся какие-то странные вещи… В Москве я была уверена, что все немцы теперь обратятся в антифашистов и будут меня третировать за то, что я виделась с Гитлером. Но сегодня немцы ненавидят меня не за это. Они ненавидят меня за то, что якобы я была тогда советским агентом. И якобы недавно лично Сталин вручил мне в Кремле высокий русский орден.

– Наверное, они перепутали вас с вашей тетей Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Ее действительно наградили к юбилею орденом…

– Я тоже об этом подумала, но… Я получаю письма с угрозами, обо мне говорят и пишут всякую чушь… Фантастические вещи. Будто у меня была записная книжка из золота, в которую я заносила донесения карандашиком, украшенным бриллиантами… Представляете себе? Карандашик с бриллиантами!.. А потом я будто бы отдавала записи своему шоферу, который переправлял их в Москву! А затем его арестовало гестапо!.. Но у меня несколько лет вообще не было шофера, потому что Геббельс отобрал у меня машину.

– Почему?

– Чтобы немецкий народ видел, что и известные люди в трудные времена тоже ходят пешком.

Ребров напряженно смотрел на Чехову. Он чувствовал, что нервный срыв словно схлынул и он опять в привычном рабочем состоянии.

– Скажите, а вы могли себе представить, что Геббельс и его жена способны на такое – своими руками отравить своих детей? Кстати, ему и его жене Магде предлагали вывезти детей из Берлина, но она отказалась… Она что была такой фанатичкой? Это же даже не людоедство…

– Геббельс полностью подавил ее психику. Подчинил ее себе без остатка. Как всякий параноик, он мог влиять на психически неуравновешенных людей. А Магда, она была из тех, кто ищет, кому подчиниться.

– Но вы перед ним устояли…

– Что вы имеете в виду?

– Ну, его наверняка тянуло к такой красивой женщине, как вы, Ольга Константиновна.

– Ого, вы, оказывается, способны на комплименты…

Чехова по-женски улыбнулась Реброву, так же по-женски хорошо отработанным жестом поправила волосы.

– А что касается Геббельса… Он всегда был покрыт кварцевым загаром, что ему не очень помогало. Он выглядел так, будто только из преисподней, где грелся у адского огня. Колченогий калека с лицом обезумевшего фанатика. Сначала он поддерживал меня как актрису, но потом наши отношения испортились… Хотя я и актриса, но не могла скрыть, что он противен мне.

Чехова передернула плечами.

– Знаете, через месяц после нападения на Россию у Геббельса был прием. Там праздновали предстоящее взятие Москвы. Геббельс сказал во всеуслышание: «У нас есть эксперт из России – фрау Чехова. Я думаю, она подтвердит мое твердое убеждение, что война окончится к зиме, и рождество мы будем праздновать в Кремле. На Красной площади. А поможет нам русская революция. Я уверен – русские после наших побед взбунтуются против большевиков. И Советский Союз распадется, как империя царя».

Чехова победно усмехнулась.

– Знаете, что я ему ответила? «Революции не будет, герр министр. Перед внешним врагом русские сплотятся и будут сражаться до конца».

– И что же герр министр?

– Он позеленел, а потом прошипел: «Ну что ж, мы обеспечим им такой конец!»

Ребров прошелся по комнате.

– Все это любопытно, конечно, но…

– Но?

– Но я по другому поводу. Не для того, чтобы слушать ваши воспоминания, пусть и любопытные…

Ребров проговорил это сердитым голосом, словно раскаиваясь, что позволил Чеховой вести разговор так, как того хотелось ей.

– Ольга Константиновна, давайте вернемся в день сегодняшний. У нас есть сведения, что вы встречаетесь с американцами.

– И это вы знаете! Вы следите за мной?

– Наблюдаем, – поправил ее Ребров. – Для вашей же безопасности. Кто они, эти люди? Что им от вас надо?

– Тот, кто был у меня, назвался Фрейзером, представителем киностудии «Парамаунт». Предлагал подписать с ними контракт и уехать в Америку.

– Это все?

– Все. И он обещал появиться снова. И сказал, что отказа они не потерпят. Кто такие они – я не знаю.

– Признаться, мне хотелось бы взглянуть на мистера Фрейзера. Сдается, на студии «Парамаунт» не очень-то осведомлены о его деятельности…

– Вы думаете?

– Берлин сегодня кишит сомнительной публикой всех сортов. Когда он появится в следующий раз – задвиньте шторы на окнах. Якобы для того, чтобы вас никто не видел. Для нас это будет сигнал. А сейчас мне пора.

– Я провожу вас. Как это принято по-русски…

Они подошли к калитке, вышли на улицу. Метрах в двадцати стояла машина Реброва. Шофер уже сидел за рулем.

– До свидания? – спокойно спросила Чехова.

– До свидания. И обязательно сообщите, как только появится Фрейзер.

– Яволь, – рассмеялась Чехова. – Не извольте беспокоиться, товарищ майор. Ваше задание будет выполнено.

Ребров невольно улыбнулся и направился к машине. Чехова с грустной улыбкой смотрела ему вслед.

В этот момент к ней вдруг решительно подошла молодая высокая немка, неизвестно, откуда появившаяся.

– Вы Ольга Чехова? – резко спросила она.

– Да. А в чем дело?

– Грязная шпионка! Предательница!

Выкрикивая ругательства она наклонилась к Чеховой так близко, словно хотела укусить ее.

– Ты предала фюрера и весь немецкий народ! Вот тебе!

Девушка неожиданно смачно плюнула Чеховой прямо в лицо. Та невольно отшатнулась, а немка в это время вдруг достала из сумочки, которую держала в руках, пистолет.

Ребров, услышавший голоса, обернулся. И тут же бросился к Чеховой, вытаскивая из кобуры пистолет.

– Бросай оружие! – заорал он, чтобы привлечь внимание немки к себе.

Та повернулась в его сторону, прищурилась и совершенно спокойно, вполне профессионально держа оружие двумя руками, хладнокровно направила пистолет на Реброва, который не мог стрелять, потому что вполне мог попасть в Чехову.

Немка, на лице которой было по-прежнему удивительное спокойствие, уже нажимала на спусковой крючок, когда Чехова обеими руками изо всех сил толкнула ее. И только поэтому выпущенная девушкой пуля не задела Реброва. Теперь между Чеховой и немкой было достаточное расстояние, чтобы Ребров мог стрелять…

Он свалил ее первым же выстрелом.

Подбежав к ним, он прежде всего подобрал выпавший из рук немки пистолет. Потом нагнулся над девушкой – она не дышала. Ребров тяжело вздохнул, повернулся к Чеховой.

– Как вы?

Та молча достала платок и тщательно вытерла бледное лицо.

– Вы ее знаете? – спросил Ребров.

Чехова, комкая дрожащими пальцами платок, покачала головой.

– Первый раз вижу. Какая-нибудь фанатичная поклонница фюрера…

Ребров присел и перевернул убитую на спину.

– Совсем молодая, – прошептала Чехова, глядя на тело девушки.

– Судя по тому, как она управляется с оружием, какая-нибудь «блицмедхен», – поморщился Ребров.

– А кто это? – удивилась Чехова. – Я не знаю.

– Молодые немки, которых специально обучали быстрой стрельбе и использовали во время расстрелов…

– Какой кошмар!

– Их тренировали на живых людях. Так что они привыкли убивать.

Ребров встал, посмотрел на Чехову.

– Вы спасли мне жизнь.

– А вы мне… Она бы просто пристрелила меня. В ней было столько ненависти.

Постскриптум

«Чехова Ольга Константиновна переселена в Восточную часть Берлина – Фридрихсхаген. Переселение произведено силами и средствами управления контрразведки СМЕРШ. Чехова выражает большое удовлетворение нашей заботой и вниманием в ней».

Из доклада в Москву начальника контрразведки советских оккупационных войск

Глава XIV

Горе побежденным

Уютный, нереально чистенький немецкий пригород с аккуратными коттеджами среди садов и цветов в американской зоне оккупации радовал глаз и наводил на мысли о том, какой простой и разумной может быть жизнь, если бы люди не превращали ее в постоянный кошмар.

У одного из домов стоял военный джип. Двое американских солдат, привычно задрав ноги нежились, как коты на солнце, весело хохоча время от времени над какими-то своими незамысловатыми шутками.

Сероглазый молодой человек, спрятавшись за раскидистым деревом, закусив губу, слушал их веселый гогот. Он стоял, прислонившись спиной к стволу дерева, запрокинув голову. Глаза его были устремлены на безоблачное небо, лицо страдальчески искажено.

Когда из дома вышел американский офицер и направился к джипу, сероглазый напрягся и по-охотничьи подобрался. Но предпринимать ничего не стал. Дождался, когда джип с американцами укатил, и, убедившись, что вокруг никого нет, быстро направился к дому.

Постучав в дверь, он пригладил волосы и одернул свой тесноватый пиджак.

Дверь открыл пожилой горбоносый мужчина с седыми волосами, тщательно расчесанными на прямой пробор.

– Олаф, дорогой мой, наконец-то!

Мужчина обнял сероглазого и повел в дом.

– Я, признаться, уже стал беспокоиться, не случилось ли что с тобой? Куда ты пропал? Почему так долго добирался?

– Я в порядке, господин барон. Просто я довольно долго ждал, прячась за углом. Не мог же я появиться, пока у вас тут были эти… новые хозяева.

Человек, которого назвали бароном, внимательно посмотрел на Олафа.

– Ты чем-то угнетен? – заботливо спросил он.

– Чем-то?

Олаф прошел в просторный кабинет, привычно сел в массивное кожаное кресло. Он явно чувствовал себя у барона как дома.

– Вы еще спрашиваете! Во что превратилась Германия! Что стало с немцами? На ресторанах предупреждение – немцам вход запрещен. Немки открыто продают себя за американские сигареты и чулки. Да еще стоят при этом в очереди…

– Vae victis, мой мальчик, – спокойно произнес барон. – Горе побежденным. В случае поражения победители убивают мужчин, женщин берут в наложницы, а в святых местах побежденных устраивают бордели или конюшни. Так было всегда. И тем идиотам, которые довели Германию до такого состояния, надо было помнить об этом, когда они затевали весь этот бедлам.

Барон усмехнулся и еще раз повторил:

– Vae victis. Вы не смогли победить, так что опуститесь на колени и надейтесь на милость победителей… Именно это только что сказал мне американец, которого ты, наверное, видел.

Барон прошелся по комнате, встал напротив Олафа и сказал:

– Но мы можем рассчитывать не только на милость.

– На что же еще? На жалость? Или их плохую память?

– На их хорошую память! Они должны вспомнить, что это Германия, а не Россия, часть западного мира. И именно Германия может защитить их от коммунистического нашествия. И только Германия. И, знаешь, они уже вспомнили… А еще у них есть интерес к нашим достижениям. Германия слишком серьезная сила, чтобы Запад мог уступить ее русским. А его разногласия с Россией слишком фундаментальны. Там очень это хорошо понимают.

– Если они понимают, то почему согласились на суд, который навсегда превратит немцев в проклятый народ?

– Потому что те идиоты, которых будут судить, наворотили слишком много мерзостей, – наставительно сказал барон. – Слишком много, чтобы можно было просто закрыть глаза. У этих глупцов даже не хватило духа, чтобы самим отправиться на тот свет до того, как их выставят на потеху всему миру… Я всегда презирал Гитлера, Геббельса, Гиммлера, но они хотя бы покончили с собой.

– Вы в этом уверены?

– Очень на это надеюсь. А эта жирная свинья Геринг, спившийся Лей, сумасшедший Гесс – на что рассчитывают они? Что им удастся отвертеться от петли? Что они смогут доказать свою непричастность к лагерям смерти, газовым камерам?.. Идиоты, и еще раз идиоты!

Барон пожевал узкими бескровными губами.

– Будь моя воля, я бы сбросил бомбу на тюрьму, где их содержат, как скотов перед бойней. Вы клялись в любви великой Германии, так сумейте сдохнуть ради нее!.. Но, как ты понимаешь, бомбы у меня сегодня нет.

Он подошел к Олафу и положил ему руку на плечо.

– Не надо отчаиваться, мой мальчик! Всего двадцать пять лет назад Германия тоже лежала в развалинах, и многим казалось, что ей уже никогда не очнуться. Но очень скоро она снова встала во весь свой исполинский рост. Да, благодаря Гитлеру, тут надо отдать ему должное… Но он был параноик и мистик, помешанный на ненависти к евреям и теории расового превосходства… Носился со своим Копьем Судьбы, через которое получает сигналы из космоса… Я думаю, он так сидел в своем бункере в Берлине, потому что был уверен, что хозяева Копья придут и спасут его…

Барон едко усмехнулся.

– «Я, как сомнамбула, иду туда, куда мне приписывает идти Провидение. Я верю в магию Копья… Приобщитесь к тайне и вы получите весь мир!» Это все его откровения. Нашел, чем хвастаться. Сомнамбула и параноик во главе государства! Разумеется, это могло кончиться только катастрофой.

– Но ему верили миллионы немцев, – напомнил Олаф.

– Да, и за это им теперь придется расплатиться. Но это не значит, что нам с тобой надо встать на колени перед американцами и ждать от них милости.

– А что же нам делать?

– Делать все, чтобы плата за поражение не была чрезмерной, чтобы она не подорвала дух немецкого народа, не легла позорной плитой на немецкую молодежь… И прежде всего, нам надо сорвать этот постыдный процесс… Любой ценой. И я надеюсь на твое участие в этом деле. Для этого я и вызвал тебя. У меня на тебя большие планы и надежды.

Олаф непонимающе посмотрел на барона.

– А что мне надо делать?

– Пока тебе надо легализоваться. Тебе сделают настоящие документы, включая справки из американской комендатуры… С ними ты будешь в полной безопасности.

– А вы можете это сделать?

– Скоро ты увидишь, что мы можем очень многое. Ты даже не представляешь себе – сколько. Просто нужно ясно понимать, что нужно делать. Тебе придется забыть, что ты входил в группу особого назначения для проведения разведывательных и диверсионных операций в тылу противника. Что твоим командиром был сам Отто Скорцени… Все эти операции «Дуб», «Длинный прыжок», «Ход конем» остались в прошлом. Теперь тебя ждет операция «Процесс», где тебе не понадобится стрелять и взрывать. Хотя… Кто знает…

Постскриптум

На конференции в Лондоне главные обвинители от четырех стран-победительниц собрались на первое совместное заседание для согласованного списка подсудимых. Предлагалось судить 10–12 человек из разных властных структур нацистов. СССР потребовал, чтобы среди подсудимых находились промышленники, вооружавшие Гитлера, на что не соглашались союзники.

После долгих споров список был утвержден. Суду будут преданы 24 военных преступника из всех властных структур.

Глава XV

Будь моя воля!

Жалобно играла шарманка, которую крутил оборванный старик в нелепой шляпе. В нескольких шагах от него люди, как кочевники, устроившись прямо на земле, варили на костре какую-то еду. На двери бара в нескольких метрах от них красовалось объявление «Ночное кабаре! Масса удовольствий! Только для военнослужащих войск союзников! Лучшие немецкие девушки без предрассудков».

– Боже мой, где мы! – невольно покачал головой Олаф. Они с бароном проезжали мимо на внушительном «хорьхе». Олаф, сидевший за рулем, на сей раз был в шикарном темно-синем костюме, который сидел на нем как влитой. Вымытый, выбритый, отоспавшийся и отдохнувший он теперь был слишком даже похож на ту «белокурую бестию», которую так любили изображать на своих плакатах гитлеровские пропагандисты превосходства арийской нации.

– Где мы? – переспросил с насмешкой барон. – В Германии, которая проиграла войну. Кто-то сказал о нас: «Бойтесь побежденных немцев. Если им не удалось затопить мир в крови, они затопят его своими слезами!» Хватит вздыхать и охать, Олаф. Займемся делом.

– Я слушаю.

– Итак, ты теперь юрист, участвующий в работе Международного трибунала…

– Надеюсь, мне не придется заниматься крючкотворством на самом деле?

– Посмотрим…

– Не пугайте меня, господин барон.

– Думаю, после всего, что ты пережил, испугать тебя не так-то просто.

– Сейчас меня мог бы напугать только русский патруль. Слава богу, здесь их нет – только американцы.

– С русскими тебе предстоит столкнуться и очень скоро.

– Где?

– На процессе. Подсудимых уже отобрали. Из тех, кто не смог свести счеты с жизнью или пасть смертью храбрых. В списках есть даже Борман, пропавший без вести. Его будут судить заочно.

– Говорят, он скрылся.

– Надеюсь, что только на тот свет. Хотя… Его могли завербовать американцы.

Олаф удивленно посмотрел на барона.

– Да-да, а что тут такого? Пообещали сохранить жизнь в обмен на все тайны, в которые он посвящен. Во всяком случае, я бы на их месте так и поступил. Ладно, забудем о Бормане. Даже если он жив, он никогда уже не появится на людях.

– А чем я должен заниматься на этом процессе?

– Ты будешь числиться помощником адвоката и выполнять мои поручения.

– Адвоката?

– Да, американцы сейчас ищут для обвиняемых адвокатов. Дело нелегкое, поэтому я им помогаю, – засмеялся барон. – Кстати, американцы назначили вполне приличные гонорары, так что желающие в конце-концов найдутся. А с твоей помощью я надеюсь знать все, что будет твориться на процессе. Как в зале суда, так и за его пределами.

– Уже известно, где будет проходить суд?

– Да, сначала господа союзники спорили. Американцы предлагали Мюнхен. Русские хотели, чтобы суд проходил в Берлине. Как они выражаются, в своих газетах – в самом логове фашистского зверя. Кстати, очень образно сказано. И выразительно.

– Вы читаете русские газеты?

– Разумеется. Я должен понимать своего противника. Так вот потом они остановились на Нюрнберге.

– Нюрнберг… Старый добрый Нюрнберг.

– Где германские императоры проводили имперские сеймы, а Гитлер устраивал свои парады и, если верить слухам, хранил в соборе Святой Екатерины то самое Копье Судьбы…

– В силу которого вы не верите.

– Я верю в иронию истории. В снесенном с лица земли центре Нюрнберга, словно специально для такого процесса, остался в целости и сохранности старинный Дворец юстиции и тюрьма совсем под боком. Очень удобно. И безопасно – не надо никуда перевозить подсудимых, никакого риска. Почему бомбы пощадили Дворец? Ведь центр Нюрнберга бомбили безжалостно… Может, тут надо искать божий промысел? И господь тем самым посылает нам какую-то весть? Осталось только разгадать – какую именно?

На перекрестке дорогу машине преградил американский патруль. Барон протянул какое-то удостоверение, которое произвело на американского сержанта впечатление, хотя поначалу он был демонстративно груб.

В это время по дороге потянулась группа пленных немцев в сопровождении американского конвоя.

– Куда их ведут? – спросил Олаф.

Сержант покосился на него и, не прекращая жевать резинку, буркнул:

– Смотреть раскопанные рвы, в которых зарывали трупы из концлагеря. Их там столько…

Помолчав, сержант нашел нужным добавить:

– Будут отворачиваться, прятать глаза и твердить, что они ничего не знали. Мы, за тысячи миль от Германии, знали, что тут творится, а вы, немцы, не видели, что творится у вас под носом!..

Олаф изо всех сил сжал руль. Сержант заметил это и усмехнулся. Ему явно нравилось показывать, кто тут теперь хозяин.

– По указанию генерала Эйзенхауэра немцы получают продуктовые карточки только в том случае, если могут предъявить использованный билет на просмотр документального фильма о том, что творили нацисты в концлагерях… Пусть посмотрят на себя! Эх, будь моя воля!..

Колонна пленных, наконец, освободила путь. Олаф дал газ. Сержант посмотрел машине вслед и смачно сплюнул жвачку.

Уютные кирпичные дома в два-три этажа окружали небольшую площадку для машин, на которой высился флагшток с американским флагом.

– И что тут находится? – поинтересовался Олаф, заруливая на площадку.

– Концлагерь, – невозмутимо сказал барон.

– Концлагерь?

– Именно. Только для высшего германского офицерства. Подожди меня здесь, – сказал барон, выходя из машины.

Он скрылся в одном из домов, а Олаф, положив руки на руль и глядя на американский флаг, вспомнил лагерь, в котором довелось провести несколько дней ему… Это было пустое поле, обнесенное столбами с колючей проволокой, куда сгоняли всех пленных без разбора. Свирепствовала дизентерия. Спали, как звери, прижавшись друг к другу. Охрана забавлялась тем, что швыряла за ограду окурки и наблюдала за драками, которые вспыхивали тут же… Олаф бежал оттуда через два дня, не желая ждать, когда этот лагерь обустроят…

Рядом с ним лихо затормозил джип, из которого выпрыгнул молодой мужчина с сигаретой во рту, в шляпе, сдвинутой на затылок. Типичный американец, каких Олаф уже насмотрелся достаточно.

– Привет, где тут начальство? – поинтересовался, блестя ослепительно белыми зубами американец.

– Не знаю. Я немец, – угрюмо ответил Олаф.

– Я тоже, – залился смехом американец. – Только мои родители уехали из Германии лет этак сто назад.

– А я здесь родился.

– Не повезло. Надеюсь, вы не из гестапо? И не из СС?

– Нет, я юрист.

– Ого! Быть юристом при Гитлере… Видимо, увлекательное занятие! – покачал головой американец. – Ладно, пойду на разведку. Мне сказали, что тут немецких генералов – видимо-невидимо. Не знаете, чем они тут занимаются?

– Видимо, дают показания.

– Интересно было бы послушать. Наверное, это неплохой товар по нынешним временам… Думаю, его можно будет выгодно продать…

Олаф пожал плечами – кому это нужно?

– Я издатель, – пояснил американец. – Покупаю и продаю лучшие воспоминания о тысячелетнем рейхе, который просуществовал всего десяток лет… Кстати, нет желания поделиться воспоминаниями «Как я осуществлял правосудие при Гитлере»?

Американец, довольный своей дурацкой шуткой, насвистывая, пошел к домам. Олаф со свинцовой ненавистью смотрел ему вслед.

Где-то через час из дома вышли барон и мужчина в военной немецкой форме без погон. Какое-то время они еще прогуливались по асфальтовой дорожке, наконец, распрощались.

Когда выехали за территорию лагеря, Олаф спросил:

– По-моему, это был генерал Цейтцлер из генерального штаба.

– Он самый.

– Могу я спросить, чем они тут занимаются?

– Они составляют отчеты о ходе военных кампаний вермахта. Причем преимущественно на Восточном фронте.

– И кому такие отчеты понадобились?

– Американцам, разумеется. Хочешь спросить – зачем? Думаю, они хотят избежать тех ошибок, что мы допустили на Восточном фронте.

Олаф удивленно посмотрел на барона:

– Не хотите же вы сказать, что они готовятся воевать с русскими?

– А тебя тут что-то смущает? – невозмутимо спросил барон. – Ты не представляешь себе, как все могло перевернуться еще в апреле… Тогда господин Черчилль заявил, что новое время требует создания новых ситуаций. Английские войска получили приказ складировать трофейное немецкое оружие, а сдавшихся в плен немецких солдат и офицеров размещать в Шлезвиг-Гольштейне и Южной Дании целыми дивизиями. То есть они могли в любой момент превратиться в боеспособные части. Поначалу мы не могли понять смысла этих действий господина премьер-министра, но после смерти президента Рузвельта цель стала ясна. Черчилль предложил новому американскому президенту жестко остановить продвижение русских войск. Угрожая силой и новой войной. Операция была уже разработана британским штабом и носила кодовое название «Немыслимое». В ней должны были принять участие как раз те самые расформированные немецкие дивизии, о которых я говорил. Была даже назначена дата начала новой войны – 1 июля…

– Звучит как сказка, – не поверил Олаф. – Действительно «Немыслимое».

– И, тем не менее, это реальная политика. Черчилль хотел любой ценой остановить русских. Любой ценой не пустить их в Европу.

– И что же ему помешало?

– Американцы не решились. Их генералы слишком хорошо представляли себе, что значит воевать сегодня с русскими. Кроме того, они очень рассчитывают на помощь русских в войне с японцами. Без русских они могут воевать с японцами еще годы и нести огромные потери. А президент Трумэн в свою очередь очень надеется, что русские испугаются атомной бомбы, которую они взорвали в Японии.

Олаф помолчал, потом сказал с усмешкой:

– Мне даже стало жалко русских – получить от союзников такой удар в спину.

– Что ты хочешь от англичанина?

– Интересно, знали ли об этом русские? Об этом самом «Немыслимом»?

– Думаю, кое-какая информация на сей счет у них была. Поэтому они и решили взять Берлин как можно быстрее. И чего бы им это ни стоило. Чтобы продемонстрировать своим добрым союзникам, на что они способны. Американцы и англичане на такие битвы не годятся. Так воевать могут только два народа в мире – русские и немцы. И если бы они воевали вместе, перед ними никто бы не устоял. Но они почему-то все время воюют друг с другом…

Машина катила по лесной дороге, когда прямо перед ней вдруг обрушилось дерево. Олаф едва успел затормозить. Затем с шумом рухнуло дерево сзади. Все пути оказались отрезаны. На какое-то время наступила абсолютная тишина.

Олаф сунул руку под сиденье и достал пистолет.

– Кто это может быть? – спросил барон.

– Это не американцы. И вряд ли русские, – спокойно сказал Олаф. – Или это какой-то сброд из тех, кого завозили сюда на работы, или голодные немцы…

– Черт, какая глупость! Не хватало еще погибнуть от рук каких-то голодранцев.

– Я выйду, господин барон. Вы оставайтесь пока в машине и пригнитесь. Дверь не закрывайте. Если начнут стрелять по машине, постарайтесь выбраться…

Олаф приоткрыл дверцу и крикнул:

– Не стрелять! Мы немцы! Можем поговорить.

Тишина была ему ответом. Он выскользнул из машины и, напряженно оглядываясь по сторонам, пытался понять, откуда может грозить опасность.

Наконец, впереди качнулись ветки и на дорогу вышел человек в защитной униформе со «шмайсером» в руке. Он держал автомат за рукоятку дулом вниз и неторопливо шел к машине. Перепрыгнув через ствол, загораживавший дорогу, он подошел совсем близко.

– Господи, Гюнтер! – закричал Олаф. – Это ты!

– А кто же еще? – засмеялся Гюнтер. – Какой ты стал важный и богатый. Может, сигаретой угостишь?

– Сейчас.

Олаф вернулся к машине и взял лежавший на заднем сиденье блок сигарет.

– Кто это? – осведомился барон.

– Мой сослуживец Гюнтер Тилковски. Еще месяц назад мы вместе прятались в лесах. Минуту, господин барон, одну минуту.

Вручив Гюнтеру сигареты, Олаф спросил:

– А ты все скрываешься?

– Да, знаешь, не тянет в лагерь на американскую баланду, – насупившись сказал Гюнтер и закурил.

– Вас тут много?

– Несколько групп. Но ты же знаешь, нам не нужны полки. Десяток таких ребят, как ты и я, могут многое. Кстати, сегодня вечером мы перебазируемся, поэтому немного спешим.

– Далеко?

– В Нюрнберг.

– В Нюрнберг?

– Да, говорят, там будет серьезное дело.

– Не буду тебя задерживать. Я тоже еду в Нюрнберг. Там и увидимся.

– Надеюсь, мы будем на одной стороне? Мне не хотелось бы воевать с тобой, дружище.

– Мне тоже. Только я буду работать под прикрытием.

– Ну, тебя-то я ни с кем не спутаю.

Они обнялись. Гюнтер помахал рукой, и несколько парней в камуфляже убрали дерево с дороги.

Когда отъехали достаточно далеко, Олаф задумчиво сказал:

– Гюнтер говорит, что они перебираются в Нюрнберг.

– Я слышал, – кивнул барон.

– Что это значит?

– Это значит, что есть люди, которые хотят организовать нападение на трибунал, освободить заключенных и переправить их в какой-нибудь Парагвай…

– Вы думаете, это возможно?

– Сначала хорошо бы понять, какой будет охрана на процессе и какие силы потребуются для такой операции… Но ты знаешь мою позицию. Если бы мне даже удалось их спасти, до Парагвая я бы их не довез… Они уже отработанный историей материал и могут в живом виде только мешать. К сожалению, решения принимаю не я один.

Постскриптум

Посольство США в Буэнос-Айресе выясняет обстоятельства, связанные с сообщением о том, что Гитлер и Ева Браун высадились с подводной лодки № 530 на острове Куин Мауд в Антарктике, близ Южного полюса.

Вскоре после этого подводная лодка № 530 сдалась аргентинцам.

Газеты сообщают, что на острове было создано немецкое поселение «Берхстесгаден» еще во время германской экспедиции в 1938-39 годах. Возможно, подводная лодка № 530 является одной из группы подводных лодок, которые вышли в самом конце войны из немецких портов, направляясь в Антарктику.

Глава XVI

«Альпийское» золото

В своей берлинской резиденции генерал Филин сочинял очередное донесение в Москву, когда вошел Ребров.

– Вызывали, Сергей Иванович?

– Да. Мы перебираемся в Нюрнберг. Так что готовься к отъезду. Кстати, ты будешь аккредитован на процессе в качестве эксперта нашей делегации.

– По каким вопросам?

– По историческим, юридическим, международным… Выбирай на вкус! Помнишь, у Маяковского? – улыбнулся Филин.

– Кем работать мне тогда, чем заниматься?

– Ну, чем заниматься, я тебе подскажу. В общем, в Нюрнберге станешь практически человеком свободной профессии. Чувствуй себя вольно, но не зарывайся. Там будет работать специальная бригада Главного управления контрразведки «Смерш» – решать оперативные вопросы. Возглавит ее полковник Косачев. А этот человек имеет обыкновения решать вопросы самыми грубыми способами.

– Есть не зарываться, товарищ генерал.

– А теперь самое важное. В Нюрнберге будет работать наш агент. Его кличка – Гектор. Надо разработать надежную схему получения информации от него. Учитывая, сколько там будет американских, английских и прочих спецслужб, надо придумать что-нибудь необычное. Засветить этого агента мы не имеем с тобой права. Это абсолютно исключается. Вот, кстати, его последнее сообщение. Оно пришло из Москвы:

«В лагерь, где под присмотром и по заданию американцев немецкие генералы анализируют ход войны на Восточном фронте, свозится огромное количество документов. Не исключено, что в ходе ознакомления с ними немцы смогут уничтожать некоторые документы, которые могли быть использованы против них. И в первую очередь, доказывающие, что они долго и тщательно готовились к нападению на Советский Союз. На предстоящем процессе они собираются это всячески отрицать».

– Это что же, будут доказывать, что это мы на них напали?

– Они, понимаешь ли, были вынуждены напасть на нас. Превентивный такой удар нанесли. Из самых лучших побуждений. Чтобы защитить Запад, форпостом которого от большевистской агрессии, как выясняется, они были и остаются…

– Да кто им поверит!

– Кому надо, тот и поверит. Или сделает вид, что верит. Кстати, обо всем этом ты можешь лично расспросить господина Геринга.

– Кого? – изумленно уставился Ребров на Филина.

– Рейхсмаршала Геринга, – невозмутимо повторил тот. – Слышал о таком? Американцы, наконец, разрешили нам допросить его, а все наши следователи еще в Москве. А тебе, кстати, и переводчик не нужен. Так что не будем упускать шанс – поработаешь пока немного следователем. Дело нехитрое. Задашь ему несколько вопросов. Разогреешь его перед тем, как за него возьмутся наши следопыты. Собирайся в Мондорф, это в Люксембурге. В общем, поговоришь с Герингом по душам. Кстати, спросишь его про «альпийское золото». Тот же Гектор сообщает, что американцы этим страшно интересуются. С вопросами я тебе помогу.

– А что мы о нем знаем? Об этом самом золоте?

– Ну, что… Что еще до начала войны Гитлер заложил в Альпийских горах восемь секретных, тщательно замаскированных шахт, в которых хранились золотые и платиновые слитки. Это был запас на черный день. Во время войны таких шахт стало тринадцать. Все заключенные, которые вели работы, были уничтожены эсэсовцами. Потом уничтожались и те, кто уничтожал их. Американцы думают, что, кроме Гитлера, знать, где золото было спрятано, могли Гиммлер, Геббельс, Борман, Геринг и Лей, как один из самых близких к Гитлеру людей. Гиммлер и Геббельс мертвы, Борман исчез… Остались Геринг и Лей… Оба они в руках американцев. Лея американцы, кстати, допросить нам не позволили, говорят, он очень плох – то ли болен, то ли свихнулся от пьянства. А вот Герингу вопрос про золото задай…

– Думаете, он сразу все и расскажет?

– Не думаю. Но за реакцией понаблюдай.

– А может, не стоит про золото спрашивать?

– Это почему?

– Ну, американцы будут все писать, зачем им знать, что мы знаем про «альпийское золото»?

Филин наставительно сказал:

– Как раз для этого ты и спросишь. Пусть знают, что мы знаем. И захапать золото втихаря не получится.

Постскриптум

«6 апреля 1945 года 12-й корпус американской армии генерала Паттона обнаружил в подземных хранилищах соляного рудника в Меркерсе (Германия) золотые слитки, золотые монеты, ящики с почти тремя миллиардами рейхсмарок и саквояжи с добром, конфискованным немцами у жертв концлагерей. А также предметы искусства, которые, по более поздним оценкам, составляли четверть того, что содержалось в Музее искусств в Берлине. Обеспокоенный тем, чтобы вывезти все сокровища до прихода советских войск, Паттон обеспечил грузовики, танки, воздушное прикрытие и дал батальон рейнджеров».

Из воспоминаний Хэпа Гея – начальника штаба армии Паттона

Глава XVII

Голубые чемоданы

Ребров в сопровождении молоденького американского офицера шел по коридору гостиницы «Гранд-отель» в люксембургском городке Бад-Мондорф. – Мы их свозим сюда со всей Германии, – охотно рассказывал на ходу американец. – Ждем, когда отремонтируют тюрьму в Нюрнберге, тогда отправим их туда. Мы их тут приводим в чувство. Вот камера Роберта Лея. Хотите взглянуть на этого героя?

Американец подозвал часового, разгуливавшего по коридору, и тот открыл дверь камеры.

Лей встретил их стоящим по стойке «смирно». Он выглядел уже протрезвевшим. Смотреть на этого немолодого уже человека, стоящего навытяжку и пожирающего вошедших глазами, было даже неловко.

Когда дверь снова закрыли, Ребров спросил:

– Таковы тюремные правила – встречать входящих по стойке смирно?

– Нет, они сами вытягиваются так, что кости трещат. Немцы, что вы хотите? Порядок и дисциплина у них в крови. Кстати, тюрьма многим из них идет на пользу. Вот Лей, когда его сюда доставили, ничего не соображал. От него разило, как от пивной бочки. Зато теперь все время просит бумагу и чернила и что-то там сочиняет.

– Вы читаете?

– Нет. Для этого здесь есть специальные люди. Целая команда, – засмеялся американец.

– Понятно.

– А Геринг! Видели бы вы, сколько чемоданов он привез с собой! Причем все они были из нежно-голубой кожи. Представляете себе? Голубые чемоданы! Чего в них только не было!.. Мешки крестов и золотых перстней! Только золотых маршальских жезлов с бриллиантами несколько штук. Но при этом он еще канючил, что у него сперли жезл рейхсмаршала! Вы не представляете эту гору барахла. Нам просто некуда было их девать. Еще там были чемоданы со жратвой на все вкусы… А потом мы нашли кучу таблеток, как выяснилось, заменителей морфина. Он трескал их горстями утром и вечером. Мы хотели отобрать их у него, но врачи сказали, что если он резко прекратит прием, то просто немедленно свихнется. Поэтому сейчас мы потихоньку уменьшаем ему дозы. Делаем из законченного наркомана человека. Так что благодаря этой чистке его уже можно допрашивать… А вот и комната для допросов. Устраивайтесь, его сейчас приведут.

В небольшой комнате стояли два стола. За тем, что был в углу, сидели американский офицер с небольшими аккуратными усиками и две девицы в военной форме, жующие резинку.

– Это наш следователь, переводчица и стенографистка. Они будут присутствовать на допросе, вести стенограмму, – объяснил Реброву его словоохотливый спутник.

Когда он ушел, Ребров устроился за пустым столом у окна. Положил перед собой бумаги и карандаш, принесенные с собой, пригладил волосы. Девицы, не скрываясь, разглядывали его, и, прыская, обменивались впечатлениями.

– Вам уже приходилось допрашивать Геринга? – спросил Ребров усатого следователя.

Он слегка волновался – все-таки Геринг как-никак! Можно ли было представить себе такое пару лет назад.

– Да, и не раз, – вдруг откровенно зевнул тот.

Видимо, для него это была уже поднадоевшая рутина.

– И что вы можете о нем сказать?

– Это весьма странный и злобный человек. А кроме того, он мастер притворяться, ломать комедию. Каждый раз он ведет себя по-разному… А вообще-то, по-моему, он профессиональный лжец и фантастический сукин сын.

В этот момент двое солдат завели в комнату Геринга. На нем был мешковатый китель без погон и слишком просторные даже для этого толстяка брюки. Геринг по сравнению с кадрами кинохроники, на которых его видел Ребров, выглядел сильно похудевшим, осунувшимся, каким-то обветшалым. Усевшись на указанный ему стул, он улыбнулся и доброжелательно уставился на Реброва. Он словно демонстрировал, что совершенно готов к сотрудничеству. И был совершенно не похож на «фантастического сукина сына». Американец в углу наблюдал за ним с саркастической усмешкой.

Представившись просто майором, Ребров задал заранее придуманный неожиданный вопрос, чтобы сбить Геринга с толка:

– Владеете ли вы русским языком?

Геринг на какое-то время и впрямь опешил, а потом любезно сообщил:

– Нет, я знаю только одно русское слово – «великий».

– Чем же это слово оказалось для вас столь примечательно?

– Под Великими Луками мы столкнулись с большими затруднениями в военных действиях. Тогда я потребовал разъяснить мне, что означает слово «великие».

Похоже, Геринг был непрочь пуститься в воспоминания, но Ребров, тезисно записывая ответы Геринга, резко перебил его:

– Как вы отнеслись к факту нападения Германии на Советский Союз?

– Когда я узнал о военных планах Гитлера, я просто пришел в ужас. Я неоднократно пытался отговорить фюрера от его намерений воевать с русскими. Но фюрер буквально носился с мыслью войны против России, и разубедить его я не мог. Он говорил, что это указание свыше, – Геринг с усмешкой показал на потолок. – Он же был большой мистик. Ездил в Нюрнберг, чтобы беседовать с духами древних германских воинов…

– Почему в Нюрнберг?

– Потому что именно там в храме Святой Екатерины вроде бы было хранилище так называемого Копья Судьбы. Он был уверен, что Копье хранит его от краха… Гесс объяснял мне, что для Гитлера поход на Восток был санкционирован каким-то там Центром космических контактов на Земле… И потому должен был состояться во что бы то ни стало.

– Но в своих публичных выступлениях вы тоже говорили о своей ненависти к Советскому Союзу, о том, что «Советский Союз будет раздавлен»?

Геринг удивленно посмотрел на Реброва. Затем удивление сменилось мягкой укоризной.

– Я был бы очень удивлен, если бы вы могли предъявить мне хотя бы одну мою речь, сказанную в этом духе, – аккуратно выбирая слова, сказал он. – Вопрос стоял не о ненависти или любви к Советскому Союзу, а о целесообразности войны с ним. Я считал, что воевать с СССР нецелесообразно, но вместе с тем я всегда был противником вашего мировоззрения. Мне тут нечего скрывать. Мои мысли известны всему миру.

– Насколько Гитлер доверял вам государственные секреты в последнее время?

– С тех пор как пост секретаря партийной канцелярии занял Мартин Борман, мой главный противник, меня старались не допускать к ним. Никогда в жизни я не пользовался таким влиянием на Гитлера, как Борман за последние годы. Знаете, как в узком кругу мы называли Бормана? «Маленький секретарь, большой интриган и грязная свинья», – с удовольствием доложил Геринг.

– Каковы были ваши личные взаимоотношения с Гитлером?

– Мои отношения с фюрером были отличными до 1941 года, – гордо выпрямился Геринг. – В ходе войны они все время ухудшались, пока не дошли до полного краха. Гитлер снял меня с должности, исключил из партии и приговорил к смерти. 22 апреля Гитлер заявил, что он остается в Берлине и умрет там. Они там, в бункере, посходили с ума… Если бы вы знали, что там происходило!

– Расскажите об обстановке в Ставке Гитлера непосредственно перед капитуляцией.

– Говорить о капитуляции в Ставке запрещалось. Еще 20 апреля Гитлер говорил о возможности победоносного окончания войны. О каком-то оружии возмездия и тайных силах, которые спасут его… Когда я видел его последний раз, это была развалина – голова у него болталась, руки дрожали, голос невнятный. Однако при этом он без колебаний выносил смертные приговоры, никому не доверял. Он как будто действительно слышал голоса и внимал только им… В общем, это был конец.

– Как относились вы лично к расовой теории Гитлера, которую он ставил в основу своей политики?

– В такой резкой форме, как она ставилась Гитлером, я ее никогда не разделял. В то, что мы полубоги, я никогда не верил.

– А Гитлер?

– Для Гитлера это было несомненно. Полубог с Копьем Судьбы наперевес, – хмыкнул Геринг и даже вроде бы подмигнул Реброву.

– Вы понимаете, что вам предстоит предстать перед Международным трибуналом, который оценит ваши действия и их последствия для народов разных стран.

– Понимаю. Но я не верю в справедливый суд победителей над побежденными. Это политическая затея с предрешенным исходом и я заранее готов к последствиям.

Геринг вдруг резко изменился. Он приосанился, принял величественную позу, а в голосе его появились властные интонации.

– За то, что на моей совести, я готов нести ответственность. Но уж никак не за то, что на совести других.

– Не только победители, но и немцы сейчас считают, что на вашей совести вполне достаточно, – решил сбить с него спесь Ребров.

– Поменьше слушайте, что сейчас болтают немцы. Они сейчас раздавлены и лижут сапоги победителей. А что они говорят обо мне… На это мне в высшей степени наплевать. Я отлично помню, что они говорили еще совсем недавно и как рыдали от счастья, увидев фюрера. Пока все шло как по маслу они обожали и боготворили нас. Не беспокойтесь, я наш народ знаю!

– Интересное признание, – заметил Ребров.

Геринг самодовольно усмехнулся.

– Вы уверены в самоубийстве Гитлера? И не считаете ли это трусостью – то, что он повел себя так?

– Трусость? Нет. Гитлер заранее объявил близким людям, что они с Евой Браун уйдут из жизни. Сами. Он был фюрером великого Германского рейха. Не могу себе представить, чтобы он сидел в камере и ожидал суда над собой как над военным преступником. Суда иностранцев! Он был слишком велик для этого!

– Но ведь в конце войны он хотел вас расстрелять?

– Это ничего не меняет. Он был символом Германии. Нет, я ни за что на свете не хотел бы видеть фюрера перед судом победителей. А вот на Гиммлера посмотрел бы с удовольствием. Пусть бы ответил за себя и своих подручных!.. Мне никогда не понять, как он и его эсэсовские генералы творили все эти ужасы! Как они могли при этом оставаться в ладах со своей совестью?!.. Непонятно.

Ребров с изумлением заметил, что Геринг говорит все это чуть ли не с искренним возмущением. Можно было и впрямь подумать, что сам он ни о чем не догадывался. Он посмотрел на американского офицера, и тот выразительно развел руками – мол, я предупреждал. Ребров внимательно посмотрел на Геринга – сейчас, когда он такой искренний, самое время задать вопрос поострее.

– Что вы можете сказать о так называемом «альпийском золоте»? Вы знаете, где его спрятали?

Американский офицер тут же насторожился. Ребров заметил это краем глаза, но продолжал гнуть свое.

– Я говорю о золоте, которое было награблено в захваченных странах и спрятано в горных шахтах?

Геринг прикрыл глаза. Теперь он стал сразу похож на воздушный шар, в который ткнули иглой.

– Я устал. У меня болит сердце. Ведь меня лишили необходимых лекарств…

Лицо его действительно посерело и покрылось каплями пота. Было ясно, что разговор продолжать дальше бессмысленно.

Когда его вывели, усатый следователь проворчал вслед:

– Борман, видите ли, грязная свинья! А сам ты кто? Его послушаешь, так лучше друга у евреев, чем он, не было.

– Его в окружении Гитлера называли «жирной свиньей», – усмехнулся Ребров.

– Все они там были свиньи. Зато считали себя хозяевами мира! С космическими связями. Скорее бы их всех повесили!

– Все на сегодня? – потянулся американец. – А то, может, пропустим по стаканчику? Смочим глотку?

– Я бы хотел еще поговорить с Кейтелем.

– Кейтель так Кейтель, – махнул рукой американец. – Сейчас его приведут.

– А что представляет из себя этот… фельдмаршал?

– Этот тихий и послушный. Со всеми раскланивается и убеждает каждого, какой малозначительной фигурой он был. Просто начальник Генерального штаба. Всего-навсего. Никаких полномочий, никакой власти. Просто передавал приказы Гитлера в войска и следил за их исполнением… Такой вот тихий чиновник. Хотя и фельдмаршал.

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель внешне представлял из себя типичного прусского офицера – сухой, прямой, про таких говорят – аршин проглотил. Аккуратнейший пробор в седых желтоватых волосах, небольшие сивые усики. Как и у всех остальных пленных, на мундире его не было ни погон, ни каких-либо других знаков различия. С ним Ребров решил говорить сухо и по-деловому.

– Вы – генерал-фельдмаршал, начальник Генерального штаба вооруженных сил Германии, – жестко начал Ребров. – Прошу вас ясно и четко ответить на вопрос, с какого времени Германия начала подготовку к войне против Советского Союза и какое участие вы принимали в этой подготовке?

Кейтель прокашлялся и доложил:

– Генштаб располагал данными, что с ранней весны 1941 года Советский Союз приступил к массовому сосредоточению своих сил в приграничных районах, что свидетельствовало о подготовке СССР если не к открытию военных действий, то, по крайней мере, к оказанию открытого военного давления на внешнюю политику Германии. Все подготовительные мероприятия, проводившиеся нами до весны 1941 года, носили характер оборонительных приготовлений на случай возможного нападения Красной армии. Конечно, при подготовке этих мероприятий мы решили избрать более эффективный способ, а именно – предупредить нападение Советской России и неожиданным ударом разгромить ее вооруженные силы.

Я должен подчеркнуть, что в наши расчеты не входило полное завоевание России.

Очевидно было, что Кейтель отвечает на вопросы хорошо продуманными и отточенными от долгого повторения формулировками. Видимо, только этим он в заключении и занимался.

– А какими же были ваши расчеты? – невозмутимо поинтересовался Ребров, хотя внутри у него все клокотало – оказывается они просто хотели предупредить нападение! Всего-навсего!

– Мероприятия в отношении России после разгрома Красной армии намечались только в форме создания военной администрации. О том, что предполагалось сделать позже, мне неизвестно. По крайней мере, я знаю, что при разработке планов войны на Западе немецкое командование и политическое руководство никогда не задавалось определенными политическими формами, которые должны были быть установлены в государствах после их оккупации.

– И вам неизвестны планы расчленения СССР? Превращения славян в рабов? Уничтожения евреев и коммунистов?

– Разумеется, нет, – еще больше вытянулся Кейтель на своем стуле. – Я ничего не слышал о таких планах. Ничего и никогда.

– Понятно. Тогда как вы объясните это?..

Ребров достал из папки подготовленные Филиным документы.

– 16 сентября 1941 года вы издали распоряжение немецким войскам, в котором говорится: «Человеческая жизнь, в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит… Устрашающее воздействие на противника возможно лишь путем применения необычайной жестокости».

Кейтель прикрыл глаза и пробормотал:

– Я не помню такого распоряжения. Я солдат, а не каратель.

– Ну-ну…

Углубляться в тему Ребров не стал, потому что пора было задать главный вопрос, который поручил ему поставить генерал Филин именно перед Кейтелем.

– Что вам известно о так называемой армии Власова? Какую роль предназначало германское командование для самого Власова?

– Насколько мне известно, генерал Власов был взят в плен в районе 18-й армии. Армейская рота пропаганды начала распространять листовки за его подписью. Отсюда и берет начало вся история с власовскими войсками. Я точно не помню, но мне кажется, что сначала Власова заметило министерство иностранных дел… Серьезное внимание Власову Генеральный штаб сухопутной армии уделил весной 1943 года.

– После разгрома ваших войск под Сталинградом и пленения фельдмаршала Паулюса.

– Так точно. Генштаб сухопутных войск предложил сформировать и вооружить русские части под командованием генерала Власова. Однако Гитлер самым решительным образом запретил формирование вооруженных русских частей, и отдал мне приказание проследить за выполнением его директивы. После этого Власов был взят мною под домашний арест и содержался в одном из районов Берлина. Гиммлер также выступал против формирования русских частей под эгидой Генштаба сухопутной армии.

– Как же они оказались на фронте, если все были против?

– В октябре-ноябре 1944 года Гиммлер изменил свое отношение к Власову. Он специально посетил меня, чтобы узнать, где находится Власов, и переговорить с ним. Он предложил мне доложить фюреру о необходимости формирования русских частей и использования генерала Власова. Я от этого решительно отказался. Но в дальнейшем Гиммлеру удалось получить разрешение фюрера на создание русской дивизии, которая, насколько я знаю, была брошена в бой в апреле 1945 года южнее Франкфурта-на-Одере. Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС… И вообще я должен заявить, что германская армия была воспитана на благородных принципах прусских воинов, а все безобразия творили войска СС.

Когда Кейтеля увели, американец взорвался:

– Нельзя верить ни одному их слову! Даже когда им предъявляют документы, они все отрицают. Как эти мелкие людишки могли натворить столько зла?

Постскриптум

Молодой датчанин нашел близ Роскильде запечатанную бутылку с немецкой этикеткой, в которой находилось письмо немецкого моряка. Письмо написано готическим шрифтом. Сама бутылка сделана по заказу на одном из гольштейнских пивоваренных заводов.

В письме говорится:

«Это последние строки одного из оставшихся в живых на подводной лодке „Хауцилус“, на которой скрывался фюрер немецкого народа Адольф Гитлер. Лодка находилась на пути из Финляндии в Испанию, натолкнулась на потонувший корабль и дала течь. Мы могли выдержать еще приблизительно 15 часов под водой, и за это время я написал это сообщение…

Фюрер в момент катастрофы находился в (неразборчивое слово, оканчивающееся на „…каммер“), которая была задраена, поэтому оказался отделен от нас, остальных.

Я огласил это, чтобы опровергнуть слухи, будто фюрер сгорел в имперской канцелярии…

С троекратным „Хайль“ за нашего любимого фюрера покидаю судно. Скоро мы опять будем свободны! Мы вернем Германии ее прежнюю силу и величие!»

Подпись: Ганс Рутенбюргер

Глава XVIII

Не забудьте задернуть шторы!

Чехова сидела в кресле, а перед ней по-хозяйски расхаживал суровый господин Фрейзер. Он ворвался в дом пару минут назад так неожиданно, что она даже не успела задернуть шторы, о чем договаривалась с Ребровым. Теперь она ломала голову над тем, как это сделать. Летний вечер был слишком светел, чтобы ее решение задернуть шторы не выглядело подозрительным для Фрейзера, который и так постоянно подходил к окну и настороженно оглядывал двор.

Фрейзер подошел к телефону и, не спрашивая позволения, набрал номер.

– Попросите майора Брэдли… Да, я у нее… Надеюсь, сегодня она будет понятливее, – нагло глядя прямо на Чехову, сказал он.

– Что это все значит, мистер Фрейзер? – спокойно поинтересовалась Чехова, когда он очередной раз выглянул в окно. – Вы сегодня выглядите чрезмерно взволнованным. У вас появились конкуренты по части интереса к моим интимным отношениям с Гитлером?.. Может, вы еще и шторы задерните, чтобы нас никто не видел?

Фрейзер задумчиво посмотрел на нее, потом решительно задернул шторы. Чехова даже вздохнула с облегчением – удалось.

Тем временем Фрейзер взял стул и уселся прямо напротив нее. Взгляд его был злым и холодным.

– Госпожа Чехова, оставьте свою иронию. Будем говорить серьезно. Все предложения, которые я вам делал относительно контрактов и мемуаров, были и остаются реальными. Это настоящие американские деловые предложения. Но они вступят в силу, если вы примите еще одно наше предложение. Так сказать, секретное дополнение к ним, – криво усмехнулся он.

– И что же это за секреты?

– Вы работаете на русских… Да-да, и не надо возражать! Причем я не имею в виду годы войны. Я имею в виду сегодняшний день. Вы летали в Москву, где провели достаточно много времени. Слишком много времени, чтобы считать это случайностью. Вы встречались там с руководством российских спецслужб. Здесь вы живете под присмотром русских и регулярно общаетесь с русскими офицерами… Не надо уверять меня, что вы просто болтаете с ними о жизни и чувствах.

Чехова молчала. А что она могла возразить? Встречается, разговаривает.

– Мы не предлагаем вам прекратить эти отношения, – успокоил ее Фрейзер. – Ради бога – это ваш бизнес. Но мы хотим, во-первых, быть полностью в курсе ваших дел с русскими. А во-вторых, желали бы, чтобы вы сообщали русским кое-какую информацию, которую мы вам будем доставлять. Все это совершенно безопасно для вас. При этом голливудские контракты будут ждать вас…

– Господи, вы заблуждаетесь на мой счет!

– Не думаю. Если же вы не согласитесь, то мы просто выведем вас из игры, – жестко сказал Фрейзер.

– Каким образом? – выпрямилась Чехова. – Убьете?

– Зачем нам пачкать руки? – отмахнулся Фрейзер. – Мы просто подбросим русским информацию о ваших связях с современным гитлеровским подпольем, которое собирается любой ценой сорвать судебный процесс над фашистскими главарями в Нюрнберге… А так как вы консультируете русских по этому вопросу, они поверят, что вы выдаете немцам их секреты. И тогда вас увезут отсюда. Но на сей раз не в Москву, а прямиком в Сибирь…

Чехова закрыла глаза.

– У вас нет выбора, госпожа Чехова, – настойчиво сказал Фрейзер. – Поймите это, наконец, и прекратите свое дурацкое упрямство!

В этот момент раздался стук в дверь. Фрейзер замер.

– Кто это? – шепотом спросил он.

Чехова покачала головой. Она действительно не знала.

– Ольга Константиновна, это я, Ребров! – донесся голос из-за двери.

Фрейзер встал, вынул из внутреннего кармана пиджака пистолет и навел его на Чехову.

– Откройте, но не вздумайте предупредить его. Я вас просто пристрелю!

Фрейзер неслышно подошел к двери, встал сбоку. Пистолет был по-прежнему направлен на Чехову.

Она поправила прическу, глубоко вздохнула и открыла дверь.

Ребров, который на сей раз был в штатском, улыбаясь смотрел на нее. В руках у него был картонный ящик.

– Вот приехал попрощаться, Ольга Константиновна…

Чехова, не зная, что делать, смотрела на него отчаянными глазами. Ребров чуть заметно кивнул.

– А что случилось? – по возможности спокойно спросила Чехова. – Почему – попрощаться?

– Я уезжаю. Вот и решил сам завезти вам продукты, кто знает, когда увидимся. Можно войти?

Чехова растерянно отошла в сторону, и Ребров шагнул внутрь. Фрейзер, которого он не заметил, размахнувшись, профессионально ударил его сзади рукояткой пистолета по голове. Ребров рухнул на пол. Чехова, ахнув, бросилась к нему.

– Это ваш русский резидент? – осведомился Фрейзер.

– Он просто русский офицер. Совсем молодой мальчик…

– Значит, просто поклонник?

– Если вы его убили… – Чехова лихорадочно ощупывала голову Реброва. – Русские найдут вас!

– Не найдут, – усмехнулся Фрейзер. – Скоро я уже буду в американской зоне… А вашему мальчику ничего не будет. Я просто отключил его ненадолго. Не волнуйтесь – скоро он придет в себя. Только не вздумайте рассказать русским о наших планах… Для своего же блага. Иначе мы вас накажем.

– Хватит меня пугать! Вы сейчас уйдете, а что я скажу русским? Как объясню, кто напал на него?

– Скажите, что на вас напали поклонники Гитлера, которые вас ненавидят. Тем более, их сейчас половина Германии, – засмеялся Фрейзер.

Чехова смотрела на мертвенно-бледное лицо Реброва, не обращая внимания на Фрейзера, который направился к двери.

И в это же мгновение в комнату ворвались советские автоматчики…

Денис, время от времени прикладывая руку к затылку, допрашивал Фрейзера, усадив его в то самое глубокое кресло, где еще недавно сидела Чехова.

– Итак, кто вы? Только не надо мне рассказывать сказки про студию «Парамаунт»…

Фрейзер пожал плечами.

– Кстати, насчет мемуаров – полная правда. Интимные мемуары госпожи Чеховой могут принести в Америке хорошие деньги.

– Но вы не литературный агент.

– Да-да, это так – мое хобби. Вы должны знать, что каждый американец интересуется бизнесом.

– Кто вы на самом деле?

– Мне бы хотелось, чтобы нас оставили наедине, – кивнул Фрейзер на автоматчиков. – Не бойтесь, больше я бить вас по голове не собираюсь.

– Теперь моя очередь бить, так что имейте это в виду. У меня есть полное право на ответный удар. И я тоже умею дать, если надо, по голове. К тому же это наша зона оккупации. Не забывайте об этом.

– Я все понимаю.

Когда автоматчики вышли, Ребров еще раз спросил:

– Итак? Кто вы и что вам надо от Чеховой?

– Мы с вами коллеги, – улыбнулся Фрейзер. – И, хочу напомнить, союзники… Так что вам все равно придется отпустить меня.

– То есть вы представитель американской разведки?

– Скажем так – спецслужб.

– А что, американские спецслужбы занимаются изданием мемуаров актрис?

– Если актриса общалась с высшим руководством Германии и Советского Союза, то… Сами понимаете. Что же касается информации, которой располагает госпожа Чехова… Мы хотели выяснить, какие вопросы будут особо интересовать советских обвинителей на процессе в Нюрнберге. Ведь вы задавали ей такие вопросы, коллега?..

Когда Ребров и Чехова прощались, они вдруг оба почувствовали, что события последних дней незаметно, но довольно прочно сблизили их. Но оба они понимали и другое – что близость эта случайна, что называется, ситуативна, и никакого продолжения иметь не может. Но, тем не менее, в этот момент она была чрезвычайно важна и нужна для обоих. И запомнится надолго, если не навсегда.

– А вы разве не заметили, что шторы задернуты? – спросила Чехова.

– Заметил. Просто решил, что не стоит брать ваш дом штурмом, – неловко пошутил Ребров. – Надеялся сделать все тихо и обойтись своими силами…

– А что будет с этим господином Фрейзером?

– Думаю, что ничего особенного. Выяснят, кто же он есть на самом деле, как он сюда попал, чем занимается. Потом свяжутся с американцами и будут договариваться. А куда вы уезжаете? Или это тайна?

– Я перебираюсь в Нюрнберг.

– A-а… Будете судить всех этих…

– Ну, я не судья, так что судить будут другие. Я буду только наблюдать.

– Интересно, мы еще увидимся?

– Надеюсь.

Постскриптум

«Совершенно секретно. Принято по ВЧ, экз. 1.

Москва, НКВД СССР, тов. Берия

Газета „Курьер“, издаваемая в Берлине под контролем французских военных властей, 14 ноября с. г. года поместила заметку „Орден для Ольги Чеховой“. Как сообщает газета, киноактрисе Ольге Чеховой был вручен лично Сталиным высокий русский орден за храбрость. С первых дней войны, как сообщает газета, Ольга Чехова… имела в своем распоряжении комнату в ставке Гитлера. Который ради нее устраивал большие приемы… Много лет она вела опасную игру. Не будучи разоблаченной со стороны гестапо. Только последние дни, когда Красная Армия сражалась в пределах Берлина, ее куратор был арестован, а ей самой удалось избежать расстрела».

Резолюция: «…тов. Абакумову, тов. Меркулову. Что предполагаете делать в отношении Чеховой?

Л. Берия. 22.11.45»

Часть вторая

Турбулентная осень

Глава I

Вы – преступники. И только!

Два американских военных транспортных самолета вынырнули из пелены облаков один за другим и тяжело приземлились в аэропорту Нюрнберга. Их тут же окружили джипы и грузовики с вооруженными американскими солдатами.

По подогнанным трапам из самолетов с трудом выбралась группа пожилых, помятых мужчины. Одеты они были кто во что горазд – одни в гражданском, другие в военной форме без погон. На некоторых были натуральные обноски – заношенные рубахи, непонятного происхождения френчи. Сквозь строй солдат пленные прошли в автобус с зарешеченными окнами. Из самолета выбросили какие-то чемоданы и мешки, которые солдаты закинули в один из грузовиков.

Кортеж медленно двигался по разрушенному Нюрнбергу, а люди в автобусе молча и угрюмо разглядывали город. От обломков были расчищены только некоторые улицы. Среди руин вдруг можно было увидеть дымки от костров, вокруг которых сидели ни на что не обращающие внимание люди. Судя по всему, они там и жили. Проломы и дыры в стенах кое-где были небрежно заложены досками. В холле первого этажа одного из массивных зданий стояло искореженное зенитное орудие…

Проехав по широкой и прямой Фюртсштрассе, кортеж вдруг оказался перед кварталом практически невредимых старинных зданий, в центре которого высился четырехэтажный Дворец юстиции за большими двойными чугунными воротами.

Кортеж обогнул Дворец, проехал вдоль длинного корпуса, расположенного перпендикулярно. Корпус выглядел совсем невесело – холодные старинные стены, ряды маленьких зарешеченных окон.

– Заключенные, вы – в тюрьме, – обратился к выстроившимся перед ним мужчинам начальник тюрьмы полковник Эндрюс.

Это был крепкий человек с короткой стрижкой, похожий на типичного американского шерифа, но в очках, из-за которых он больше смахивал на непробиваемого бюрократа. Полковник был профессиональным военным, который все в жизни делал по приказу или согласно уставу, на него невозможно было повлиять ни уговорами, ни лестью, ни мольбами, ни угрозами. Так как Эндрюс раньше служил в кавалерии, он всегда ходил со стеком в руках, которым во время разговора постукивал по сапогу.

– Здесь установлены жесткие правила, которые будут соблюдаться неукоснительно. Никаких поблажек. Вы были в Мондорфе и должны понимать, что упрашивать меня о поблажках, угрожать мне, пугать жалобами – бесполезно. Вы можете жаловаться только господу Богу, но он не захочет протянуть руку помощи таким преступникам, как вы.

Выдержав многозначительную паузу, полковник Эндрюс продолжил.

– Скоро вы увидите свои камеры. Вам разрешается иметь карандаши, бумагу, семейные фотографии, табак и туалетные принадлежности. Все.

Эндрюс опять дал заключенным время усвоить услышанное.

– Охрана будет следить за каждым из вас круглые сутки. Когда заключенный ложится на койку, его голова и руки должны оставаться на виду. Брить вас будет тюремный парикмахер. Очки выдаются на день и отбираются на ночь. Свет в камеры подается снаружи, в них нет электропроводки. Так что самоубийство током исключается. Несколько раз в неделю – обыск без предупреждения. И не дай бог будет найдено что-то запрещенное. Мытье – раз в неделю… Каждое утро – уборка своей камеры.

– Позвольте, но мы – военнопленные, – не выдержал Кейтель. – Есть Женевская конвенция об обращении с военнопленными…

– Плевать мне на конвенцию, – отрезал Эндрюс. – Здесь вы – только преступники, находящиеся под судом, и подчиняетесь тюремным законам.

– Не забывайте, с кем вы имеете дело, полковник! – вскипел вдруг еще больше похудевший Геринг. – Вам еще придется устыдиться той роли, которую вы сейчас играете!

– Вот уже чего я точно не забуду ни на секунду, так это – кто передо мной, – осклабился полковник.

– Я требую, чтобы в моей камере постоянно находились лекарства, – не унимался Геринг. – Я не могу без них. Или вы хотите довести меня до смерти?

– Вы будете получать только те лекарства, которые пропишет тюремный врач. Что касается наркотических средств, которые вы прятали в ваших бесчисленных чемоданах, вы будет получать их как в Мондорфе – в том количестве, которое позволит вас сохранить живым до вынесения приговора.

Геринг на глазах становился пунцовым. Кое-кто из заключенных смотрел на него с откровенной усмешкой, кто-то стоял с отвлеченным видом. Было ясно, что эти люди ничем не объединены, что каждый из них занят только собственной судьбой.

– Не забывайте, полковник, что вы имеете дело с историческими личностями, в чем бы нас ни обвиняли, – продолжал тем не менее кипятиться Геринг. – А вы – никто!

Эндрюс демонстративно засмеялся в ответ.

– Еще раз повторяю – это тюрьма для преступников. Запомните это. Все протесты против условий содержания являются не только необоснованными, но и неправомерными. Ваше представление о собственном статусе ошибочно.

Брезгливо посмотрев на заключенных, полковник объяснил еще раз:

– Повторяю еще раз для тех, кто не понял. Вы не являетесь ни пленными офицерами, ни даже просто военнопленными. Вы из тех, кто относился к международным договорам и праву, как к макулатуре. Вы полагали, что их можно использовать только для собственной выгоды. Что их можно безнаказанно нарушать, когда дело касается других, особенно «неарийских рас». Поэтому вы сами поставили себя вне закона и стали преступниками. А сейчас вас отведут в камеры. На каждой указан номер и фамилия заключенного.

Геринг, желая, чтобы последнее слово было за ним, и было ясно, что он не сломлен, громко спросил:

– Так как я тут главное лицо, надеюсь, у меня будет камера номер один?

Эндрюс сплюнул, хлопнул стеком по сапогу.

– В какую посадят, в той и будешь сидеть.

Бывшие хозяева тысячелетнего рейха с удовлетворением наблюдали, как американец ставит на место толстого Германа. Они даже не представляли себе, какое жалкое зрелище представляют собой со стороны.

Постскриптум

Из правил внутреннего распорядка для заключенных Нюрнбергской тюрьмы:

К окнам не разрешается подходить ближе, чем на четыре фута (около 1 метра).

Любое использование ножей и других колюще-режущих предметов строжайше запрещается.

Любая пища измельчается до состояния, чтобы ее можно было есть, не используя ложку.

Заключенных бреет тюремный парикмахер безопасной бритвой и только в присутствии надзирателя.

При пользовании очками, авторучками и карандашами для работы с документами по судебным делам присутствие надзирателя обязательно.

Заключенным и тюремному персоналу запрещается приветствовать друг друга иначе, как кивком головы…

Глава II

«Экспериментаторы»

Камера Роберта Лея ничем не отличалась от остальных камер в тюрьме. Размер – три на четыре метра. На высоте человеческого роста – небольшое окно, выходящее в тюремный двор. В двери – другое окошко, постоянно открытое, за которым часовой. В углу – унитаз. Рядом столик, жесткое кресло без ручек, напротив застеленная тонким грубым одеялом койка.

Лей, жалко скрючившись, сидел на кровати, а в кресле, высоко задрав одну ногу на другую, расположился мужчина в гражданском плаще и шляпе, которую он даже не потрудился снять. Выглядел он как типичный представитель американских спецслужб. У двери, закрывая окошко, скромно стоял судебный психиатр майор Дуглас Келли.

– Доктор Лей, – негромко сказал Келли, – перед вами представитель американской военной администрации. Он наделен весьма серьезными полномочиями. Вы можете называть его мистер Смит.

Лей с готовностью кивнул. Все его лицо выражало неподдельную радость. В мятой застиранной американской военной робе и войлочных шлепанцах он выглядел никому не нужным бродягой.

– Мистер Смит пошел навстречу вашим просьбам и согласился выслушать ваши мысли о нынешнем и будущем положении Германии. И в случае необходимости донести их до самых высоких инстанций, – внушительно подчеркнул Келли.

– В случае, если сочту ваши мысли перспективными и полезными для Америки и Германии, – внес ясность мистер Смит, продемонстрировав заодно свои завидно белые зубы.

– Беседуйте, а я пока навещу других заключенных, – сказал выходя Келли.

Едва он вышел, как Лей, крупноголовый, с выпуклым лбом и тревожно раскрытыми глазами, заикаясь, принялся торопливо говорить, словно он только и ждал этого момента.

– Мы были экспериментаторами, сэр. Но, экспериментируя с человеческим материалом, мы кое-где в документах оставили после себя неправильные слова – «уничтожение», «устранение», «отсекновение»… Пусть даже речь идет о гнилых тканях, в документации всегда должны фигурировать только правильные слова – «созидание», «строительство», «решение вопроса»… Тогда никто не потянет вас к ответу на каком-то там трибунале, даже если в ходе опыта вы отсекли гораздо больше живых тканей, чем это сделали мы. А потому правильные слова и сильная армия и… Америка превыше всего, не так ли?!

– А какими «правильными» словами вы собирались прикрыть Дахау, Освенцим? – Испанцы вырезали индейцев Южной Америки, вы, американцы, Северной! И человечество это проглотило. Оно проглотило бы все освенцимы, если бы мы выиграли эту войну! А слова… Слова всегда найдутся, когда армия сильная.

– Давайте исходить из того, что вы проиграли, – прерывает его Смит. – Вы разгромлены. Вы капитулировали без всяких условий. И находитесь в полной власти победителей, которые могут сделать с вами все, что соблаговолят. Вот о чем вы должны помнить каждое мгновение.

– Америка должна понять главное, победа Советского Союза над Германией – это победа марксизма, которая опасна для Запада. Не только марксизма! Это азиатское наступление на Европу. Германия всегда была дамбой против азиатского, а потом и большевистского потока. Ныне эта дамба разрушена. И немецкий народ не способен восстановить ее сам. Ему надо помочь в этом историческом деле.

– И кто же должен это сделать?

– Америка должна восстановить эту дамбу, если сама хочет жить. Для немецкого народа и для Америки нет другого пути!

– И какой будет эта Германия?

– Национал-социализм, к сожалению, запятнал себя крайностями, которое американское общество не приемлет. Я и сам не принимал их. Но, к сожалению, Гитлера окружали не те люди. Национал-социалистская идея, очищенная от антисемитизма и соединенная с разумной демократией – вот, что Германия может предоставить нашему общему делу.

Мистер Смит помолчал, словно прикидывая что-то про себя. Лей смотрел на него умоляюще.

– Это теория, – наконец, сказал мистер Смит. – А есть практика. В жизни все решают люди, конкретные люди. Кто они? Те, кто сможет построить новую Германию?

– Это наиболее уважаемые и активные граждане страны – гауляйтеры, крейслейтеры, ортсгруппенлейтеры…

– Если я правильно понял, это руководители нацисткой партии – районные, окружные и так далее…

– Да. Потому что это были самые организованные и способные люди Германии. Германия держалась на них.

– Это была Германия Гитлера, – напомнил Смит.

– Гитлера уже нет, а Германия осталась, – с восторженной горячностью воскликнул Лей. – И она нужна Америке. Есть еще руководители армии, разведки, промышленности… Это хребет страны. Их надо освободить из лагерей и тюрем. Освободить и привлечь к возрождению германского духа. Но без крайностей, без крайностей! Тех самых, которые погубили Гитлера.

– Но вы должны понимать, что после всего, что произошло, это вызовет взрыв общественного негодования во всем мире. В том числе и в Америке.

– Понимаю, – с готовностью закивал Лей. – Эта акция должна быть осуществлена в полной тайне. Без всякой публичности. Американские руки не должны быть слишком видны. Просто эти люди должны тихо вернуться и занять руководящие позиции. Ибо других нет. Поверьте, я знаю, что говорю! Других вы не найдете.

– А как вы видите свое будущее, доктор Лей? – поинтересовался Смит.

– Я думаю, мой опыт организационной работы тоже пригодится. Я написал письмо господину Генри Форду, где предлагаю использовать мой опыт сооружения автомобильных заводов «Фольксваген». С американской помощью мы создадим абсолютно лучшую автомобильную промышленность в мире.

Мистер Смит встал.

– Ну что ж, я вас внимательно выслушал, доктор Лей. Но для того, чтобы мы могли сотрудничать с вами, нам нужно быть уверенными в вашей искренности.

– Я готов ее доказать! Чем? – По-собачьи, снизу вверх посмотрел на мистера Смита своими выпуклыми влажными от возбуждения глазами Лей.

– Например, нас интересует информация об «альпийском золоте»… Ведь у вас есть что сказать на сей счет?

Лей понуро опустил голову и ничего не сказал.

– Вот видите, доктор Лей, – с укором сказал Смит. – Вы сразу пошли на попятный. Выходит, вы не искренни, вы ведете с нами игру. Надеетесь обмануть нас, подсунуть самый дешевый товар – слова, на которые вы все большие мастаки. В вашем положении, я бы не стал этого делать. Если дело дойдет до суда…Вернее, до трибунала… Вы понимаете разницу, доктор? Суд судит, а трибунал осуждает. Так вот, вы должны отдавать себе отчет: спасти всю вашу теплую компанию, собранную здесь, уже никому не по силам. Хотя некоторые еще могут спасти свою шею от петли… Но для этого нужны веские основания.

– Я ничего не знаю… про золото… – дрожащими губами выговорил Лей.

– Не знаете, – усмехнулся Смит. – Как переустроить мир, знаете, а где золото – нет.

– Я не знаю… Не я…

– Вот видите, вы до сих юлите и надеетесь провести нас… Кстати, в ваших мыслях есть разумные вещи. Но вы должны усвоить одну простую вещь – их можно проводить в жизнь и без вашего участия. Лично вы не нужны для этого, доктор Лей. Как и ваши подельники в соседних камерах. С вашей репутацией палачей и садистов вас нельзя использовать в открытой политической игре.

– Лей опустил голову. Он плакал.

– Да, а еще скоро за вас примутся русские следователи… Вы все плачете о большевистской угрозе, о необходимости ее остановить, а сами помогаете большевикам.

– Я?..

– Мартин Борман, о судьбе которого бродит столько слухов, вполне может оказаться живым. Ведь труп его не найден… А так как он пропал на территории русских, значит, он может оказаться в их руках. И уж он не станет молчать. Русские или уже выбили из него все секреты, или он спокойно пошел на сотрудничество с ними. Борман в отличие от вас человек практический и не живет химерами. Значит золото попадет в руки русских, и тогда…

Смит сунул руки в карманы плаща.

– Тогда ваши слова о наших совместных действиях гроша ломаного не стоят. Хуже того, ваше молчание, нежелание честно сотрудничать с нами, означает, что вы работаете на русских… Волей или неволей. Но какая нам разница! Пока вы тут читаете нам проповеди, русские выясняют, где хранится золото. Спасайте свою жизнь, доктор Лей. Я сказал вам, как это можно попробовать сделать. Если надумаете, сообщите…

Смит вышел. Лей смотрел ему вслед совершенно безумными глазами. Потом вскочил и заметался по крохотной камере:

Постскриптум

Американская разведка прятала от международного правосудия десятки нацистских военных преступников и их пособников – свидетельствует шестисотстраничный доклад Министерства юстиции США, содержание которого долго скрывали. Одним из военных преступников, с которым сотрудничало ЦРУ, оказался Отто фон Болшвинг, который непосредственно участвовал в разработке плана чистки Германии от евреев. Среди укрытых ЦРУ фашистов оказались многие деятели Третьего рейха. Например, Артур Рудольф, который руководил заводом боеприпасов. На этой должности он организовывал использование подневольного труда угнанных в Германию рабочих и военнопленных. На это закрыли глаза и доставили его в Америку, ведь он знал очень многое о производстве ракет. Позднее его называли отцом американской ракеты Saturn 5.

Глава III

Нас ждут мраморные гробы!

– Ничтожества! – раздраженно произнес барон. – Какого черта их спасать? Зачем они нужны? Им наплевать на все, лишь бы спасти свои никчемные жизни. Все их громкие признания в любви к Германии – обычная ложь. Вы знаете, что сказал перед тем, как прикончить своих детей, этот приволакивавший ногу уродец Геббельс?.. Германский народ оказался недостоин своих вождей, объявил он, и потому пусть гибнет вместе с ними… Как вам это нравится, господин советник?

Подтянутый мужчина, стоявший у окна, заложив руки за спину, пожал плечами.

– Мне это не нравится, господин барон. Но я знаю и другое – Геббельс был гением пропаганды. И его уроки нам еще понадобятся.

– Неужели вы надеетесь, что немцы еще раз клюнут на идеологию нацизма?

– На идеологию, в которой не будет крайностей, которые позволили себе Гитлер и Гиммлер. Уж мы-то с вами знаем, что в так называемом гитлеризме было многое, что существовало в сознании немцев и до него. И будет существовать дальше. Тут не о чем даже спорить.

Барон решительным жестом пресек разговор.

– Это все теории и философские дебри. Давайте отложим их для лучших времен. А сейчас надо заниматься вещами практическими. Например, «альпийским золотом».

Человек, которого барон назвал советником, не стал спорить.

– Вы хотите его найти и вывезти из Германии?

– Боюсь, сейчас нам не удастся это сделать. А я не фантазер. Поэтому наша задача – не допустить, чтобы оно попало в руки русских и американцев. Согласны?

– Что мы имеем? О золоте из оставшихся в живых могут знать Борман, Геринг, Лей… Борман исчез и хорошо, если он мертв, а не находится в руках русских или американцев. Геринг… Если бы он знал, то он бы не утерпел и давно уже торговался с американцами, но этого, по нашим сведениям, не происходит. Значит, он просто не знает. И это объяснимо – все-таки Гитлер ему не доверял в последнее время.

– Он что-то мог знать до их ссоры с фюрером.

– Его сведения просто устарели. Золото перепрятывали последний раз, когда между ним и Гитлером пробежала черная кошка. А теперь – Лей… Мне сообщают, что в тюрьме он мучается проектами послевоенного устройства мира, как будто его кто-то об этом спросит! Но американцам нужно от него совсем другое. Пока он молчит, но психика хронического алкоголика особенно после того, как ему не дают пить, вещь ненадежная.

– Конечно. Самое разумное в этой ситуации – нейтрализовать его, – спокойно сказал советник и спросил: – Как охраняется тюрьма?

– Неплохо, хотя… Американцы достаточно беспечны. Чувство победителя расслабляет. А зачем вам это? Неужели вы все-таки хотите попытаться освободить их?

– Господин барон, я знаю о вашем отношении к осужденным. Но, не буду скрывать от вас, на Тайном совете, в который я вхожу, принято решение попытаться вытащить кое-кого из тюрьмы. Мы уже нашли находящихся на свободе людей из группы Отто Скорцени, это лучшие специалисты по диверсиям. К тому же во Дворце юстиции и тюрьме работает довольно много немцев – пленных и гражданских. Если ими заняться… Да, а совсем рядом с Нюрнбергом несколько лагерей с пленными из частей СС.

– Вы знаете мое отношение к этим людям в тюрьме, – непримиримо сказал барон. – Я считаю большой ошибкой всякую попытку спасти их. Пусть отвечают. Они должны стать искупительной жертвой.

– Мы все знаем, – пожал плечами советник. – Больше того, некоторые члены Тайного совета разделяют вашу позицию. Но решение принято.

– Ну да, в дело вступает знаменитая немецкая дисциплина! Но ответьте мне – зачем они нам на свободе? Что с ними делать? Они вовсе не Наполеоны… Вспомните, советник, большинство из них выдали американцам сами немцы. Они не нужны никому! Неужели вы думаете, что найдутся желающие воевать за них?

– В том-то и дело, что найдутся.

– Наверное, наверное, найдутся отчаянные головы. Но как только вы вылезете, союзники введут военное положение и разнесут все, что еще не успели разнести.

– Но зато мы не допустим процесса, который переломит хребет Германии. Мы продемонстрируем силу нашего духа. Это главное!

– Господи, опять эта мистика! Вы еще расскажите мне, что надо вернуть Копье Судьбы, потрясти им и мир снова будет у наших ног.

– Но ведь он был у наших ног, барон, – напомнил советник. – Люди верили Гитлеру, потому что он сам верил в свое предназначение. И сегодня, когда немцы деморализованы и сходят с ума им нужен новый символ веры… Нужно продемонстрировать, что у нас есть силы и возможности, что мы не бараны, которых гонят на бойню или собираются кастрировать.

Барон тяжело вздохнул.

– О’кей, как говорят наши друзья американцы. Не буду вас и ваш Тайный совет разубеждать. Вперед, и пусть Копье принесет вам удачу.

– Хорошо бы его найти для начала, – засмеялся советник.

– Ах, у вас его и нет еще!.. А где же оно?

– Похоже, у американцев. Но мы попробуем его достать. Нужны символы, господин барон, символы! Вы слишком материалистичны, а общаясь с американцами, и вовсе превратитесь в бизнесмена. А немцам нужны символы духа. Так уж они устроены. Нам нужен не сам Гитлер, который в конце превратился в дряхлую развалину, а та сила, которая вознесла его на вершину. И отвернулась от него, когда он перестал слушать ее.

– Ох уж эти мне немцы!

– А чем же собираетесь заниматься вы, господин барон?

– Думаю, самое реальное, что мы можем предпринять, – дискредитация самого процесса. Немцы, весь мир должны увидеть, что это не настоящий и справедливый суд, а просто сведение счетов и месть победителей.

– Вы тоже немецкий мечтатель, господин барон. Найдете адвокатов, которые докажут, что Кальтенбруннер и Геринг – ангелы во плоти? Вы представляете, какие документы будут предъявлены? Чьи свидетельства? Какое впечатление они произведут?

– Представляю. Но у союзников на совести тоже масса грехов. И если в них покопаться, взять хороших адвокатов, доказать, что победители и побежденные одним миром мазаны… Процесс можно затянуть и профанировать.

– Вряд ли это нам позволят сделать, но попытаться можно, – согласился советник. – Давайте будем действовать с двух сторон.

Советник прошелся по кабинету. Улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Кстати, Геринг говорит, что через пятьдесят лет германский народ признает его и всех остальных подсудимых героями, перенесет полуистлевшие кости в мраморных гробах из могил в национальный храм и будет молиться на них.

– Ого, толстый и жадный Герман записался в святые! Его надо было упрятать в тюрьму гораздо раньше, чтобы на его совести было поменьше грехов. А что касается их костей… Он ошибается, после того, как их повесят, союзники позаботятся, чтобы их трухлявые кости не нашел никто и никогда. Их просто уничтожат.

Советник засмеялся.

– Герингу сказали то же самое. И знаете, что он ответил? Что тогда возьмут чьи-нибудь кости, выдадут за кости Геринга и все равно возложат в мраморные гробы. И потекут миллионы паломников, чтобы приложиться к мощам великомучеников…

– О господи, кем себя вообразил этот толстяк!

– Сейчас он худ, как чучело. Кожа висит складками, как у слона. В них можно даже устроить тайник.

– Б-р-р… Какая мерзость! – передернул плечами барон. – Хорош символ нации!

Проводив гостя, барон вернулся в дом. Сверху по лестнице навстречу ему спустился Олаф.

– Ну, ты слышал? – поинтересовался барон.

– Да, и теперь мне понятно, зачем и от кого Гюнтер Тилковски получил команду перебазироваться со своими людьми ближе к Нюрнбергу…

– Думаешь, его хотят использовать?

– Ясное дело – они готовят нападение на Дворец юстиции. Именно этому их и учили. А каковы будут наши действия, господин барон?

– Наши действия? Наблюдать.

– И только?

– Пока да. Там видно будет. Посмотрим, что у них получится. Хотя я уверен, что у них не получится ничего.

– Осмелюсь заметить, господин барон, вы не знаете, на что способен Гюнтер и его люди.

Барон изучающе посмотрел на Олафа.

– Тебе что – хочется еще поиграть в войну? И получить от американцев пулю?

Олаф виновато опустил голову.

– Надо трезво и серьезно смотреть на вещи, мой мальчик.

– Но надо и что-то делать…

– Дело для тебя есть. Меня сейчас больше всего занимает старый пьяница Лей. Этот любитель витать в облаках и мастер высокопарных речей ни о чем… Американцы могут вытащить из него сведения о золоте, пообещав ему участие в каком-нибудь химерическом проекте. Его просто обведут вокруг пальца. Или применят к нему какие-нибудь спецсредства, которые развяжут ему язык помимо воли.

– И что же нам надо делать?

– Нам надо лишить его всех иллюзий. Прежде всего – относительно его собственной судьбы. Тогда он замкнется в себе и уйдет в свои мечтания, а там… Мы можем это сделать?

– Мне нужно подумать.

– Начинай прямо сейчас.

Постскриптум

«Немецкий народ периодически производит на свет агрессивных лидеров, а затем слепо следует за ними. Детальное изучение личностей этих лидеров позволит получить больше информации о характерных и привычных устремлениях народа Германии, которая может оказаться полезной для тех, кто будет заниматься реорганизацией и преобразованием Германии.

Рекомендуем расстреливать осужденных не в голову, а в грудь, поскольку для изучения желательно получить минимально поврежденные тела, а в особенности – совершенно неповрежденный мозг».

Из обращения Комитета американских психиатров и неврологов

Глава IV

Почему Руденко?

На нюрнбергское кладбище Святого Иоганна вели кованные металлические ворота. За ними – тесно приставленные друг к другу старинные могильные плиты, кресты, редкие деревья, кирпичный забор. Неподалеку на полметра над землей возвышалась надгробная плита с двумя металлическими гербами, украшенная надписью, из которой следовало, что это могила великого немецкого художника Альбрехта Дюрера…

Постояв у самой знаменитой могилы Нюрнберга и несколько раз оглядевшись вокруг, Ребров подошел к дереву, росшему у могилы напротив и запустил руку в дупло. Нащупав там что-то, он быстро сунул сжатую в кулак руку в карман. Еще какое-то время проведя у дюреровского надгробия, быстро ушел.

Старинный Дворец юстиции, отделенный от улицы железной оградой, напоминал гигантский офис– бесконечные коридоры со стенами из холодного серого камня и бесчисленные двери кабинетов по обе стороны. По коридорам сновало множество людей с бумагами, папками, тяжелыми портфелями. Только в отличие от обычного гражданского учреждения здесь было много военных в мундирах разных стран, американских солдат из «МР» – военной полиции. Особое своеобразие этой толпе придавали молодые мужчины с носилками, метлами, кистями, одетые в зеленовато-коричневые маскировочные комбинезоны, на спинах у которых желтой краской было крупно выведено – PW. На английском это означало сокращение от «военнопленный». Американцы широко использовали для подготовки Дворца к суду над нацистскими главарями пленных эсэсовцев.

Надо признать, что янки не поскупились на траты: армия прислала целый полк для обеспечения работы трибунала – шоферов, шифровальщиков, телефонистов, копировальщиков, охранников… Во Дворце открыли пункт почтовой и телефонной международной связи, пункт обмена валют, ателье по ремонту и пошиву одежды, парикмахерскую, несколько баров и даже ночной клуб. Американцы не желали отказывать себе ни в каких удобствах и радостях жизни.

Советская делегация занимала отдельную секцию, при входе в которую красовалась внушительная табличка с надписью «Делегация СССР».

В одном из кабинетов Ребров колдовал над доставленной с кладбища Святого Иоганна шифровкой.

– Ну, закончил? – нетерпеливо спросил ворвавшийся в кабинет Филин.

– Да, Сергей Иванович, практически расшифровал…

– Так давай читай!

– Заключенных в тюрьме слушают и записывают круглосуточно – в камерах, в столовой, во время свиданий. Сведения о них спецслужбам и следователям так же поставляют работающий с заключенными тюремный психолог Келли. В последнее время американцы особенно активно работают с Робертом Леем. Они считают, что он может знать, где спрятано золото нацистской партии. В обмен на «альпийское золото» Лею намекают на свободу и жизнь в Южной Америке.

Ребров поднял голову.

– Все, товарищ генерал.

– Значит, они трясут Лея…

Филин прошелся по кабинету. Потом направился к двери.

– Будут спрашивать, я у Александрова.

Возглавлявший следственную часть российской делегации Георгий Николаевич Александров вполне мог сойти за родного брата Филина. Худой, лысоватый мужчина с внешностью классического русского интеллигента так же мало походил на военного человека, как и Филин. Они явно испытывали друг к другу симпатию, и потому между ними сразу установились вполне дружеские отношения.

– Что, еще не погиб под горами бумаг? – улыбнулся Филин, входя в кабинет. – Ты над ними тут как Кощей чахнешь.

– Скорее, как Скупой рыцарь, который ощущает всю мощь находящегося перед ним богатства, – привычно отшутился Александров.

Вид у него был усталый, но несомненно приподнятый. Филин это тут же отметил.

– Ну, давай хвались – я же вижу, ты весь аж светишься от радости. Чего нашел? Чего раскопал во глубине фашистских руд?

– От тебя ничего не утаишь! Мы нашли «Барбароссу» – план войны против СССР… Причем во всех деталях!

– Поздравляю. Здорово. Если учесть, что они будут доказывать, что это мы готовились напасть на них, вся их защита рушится… Ты в Москву уже сообщил?

– Готовлю донесение. А у тебя что?

– Американцы затеяли какую-то возню с Леем.

– На предмет?

– Считают, что он может знать секрет «альпийского золота». Лей сейчас выглядит самым подходящим для разработки на сей счет.

– А Геринг?

– Геринг по их мнению пребывает в сумеречно-агрессивном состоянии, с ним потребуется много возни. Неизвестно, сколько времени на это уйдет, что он потребует взамен… Его не так-то легко запугать. А Лея легко сломить, обмануть. Алкоголик с переломанной психикой. К тому же он уверен в возможности сотрудничества с американцами.

– Ну, знаешь, в этом они все уверены! Теперь они себя представляют не иначе как светлыми воинами Запада, оборонявшими его от коммунистической угрозы… Ну и какие предложения?

– Вы можете потребовать допроса Лея и задать ему вопрос о золоте?

– Прямо при американцах? – удивился Александров. – Ведь все допросы проходят по их разрешению и в их присутствии…

– Именно при них. Пусть знают, что у нас тоже есть информация на сей счет… Правда, я уверен, что нас к нему сейчас не допустят. Он сейчас даже не в камере, а в тюремном госпитале, куда они его поместили. Когда дело доходит до золота, все ворота закрываются…

– Да они их вообще открывают со скрипом. Первый раз позволили нашим допросить кое-кого из этой шайки только в конце июня. А сами их допрашивали с начала мая, сразу после интернирования…

– Союзники. Одно слово – второй фронт… Наш агент раздобыл текст послания Госдепартамента английскому послу Галифаксу. Там прямо было сказано: «До тех пор, пока информация, полученная от пленных, представляет ценность, допросы должны производиться исключительно английскими или американскими офицерами. В интересах США заключенные, взятые в плен американской армией, не должны допрашиваться в этот период ни польскими, ни советскими офицерами…» Вот так.

– Ну, мы тоже не все свои тайны демонстрируем. Есть еще новости? – прищурился Александров. – Ты же не только ради пьянчуги Лея пожаловал.

– Есть новости… Главным государственным обвинителем от Советского Союза назначен Роман Андреевич Руденко, прокурор Украины.

– То есть не Вышинский…

– Вышинский будет руководить работой советской делегации из Москвы, как председатель Комиссии при Политбюро. Ну, разумеется, будет наведываться и сюда.

– Значит, Руденко, – задумчиво произнес Александров. – Как думаешь, почему? В тридцать восемь лет – Главный обвинитель от Советского Союза? На небывалом в истории процессе!

Тут такой масштаб! Вон американский обвинитель Джексон считает, что для него это прямой путь к президентскому креслу…

– Руденко так считать не будет. Ему такое и в голову не придет. Никогда. Хочешь знать мое мнение? Решение политически очень грамотное. Появление Вышинского сразу вызвало бы ненужные ассоциации с процессами перед войной. Я думаю, в Москве это учитывали. А что касается Руденко… Что он видел, этот твой Джексон? Своими глазами? Читал в Америке газеты, да хронику смотрел. А Руденко всю войну был рядом с передовой. Он сам видел, что творили фашисты. Своими глазами. К тому же уже участвовал в судебных процессах над нацистами и их пособниками. Уже есть опыт, представляет, как они себя могут вести…

Постскриптум

«Нужно сделать так, чтобы жизнь немцев на колонизируемых восточных землях как можно меньше соприкасалась с жизнью местного населения… учитывая, сколько там в каждой семье детей, нам будет только на руку, если их девушки и женщины будут употреблять как можно больше противозачаточных средств. Нужно не только разрешать неограниченную торговлю ими, но и всячески поощрять ее, ибо мы ни в малейшей степени не заинтересованы в росте численности местного населения»

Адольф Гитлер, фюрер германского народа

Глава V

Светлость и сиятельство

Хотя до начала процесса оставался еще месяц, работа во Дворце правосудия кипела. Большей частью она заключалась в обработке бесчисленного числа документов и переводе их на языки стран-победительниц.

Ребров с сотрудником советского секретариата Аркадием Гавриком, черноволосым южанином с быстрой речью и вечно встревоженными глазами, шли по узкому коридору в русскую секцию бюро переводов, где переводчики из Америки и Франции, переводили с русского и на русский документы, отобранные следствием.

– Попробую договориться, чтобы перевели наш доклад быстрее, – озабоченно сказал Гаврик. – Но не знаю, что получится…

Когда до двери кабинета оставалось несколько шагов, Гаврик остановился и чуть ли не шепотом спросил:

– Ты знаешь, кто у них там главный?

– Еще нет.

– Ее светлость княгиня Татьяна Владимировна Трубецкая, – сделав значительное лицо доложил Гаврик. – Представляешь себе? Ее светлость…

– Ты уверен, что светлость, а не сиятельство? – улыбнулся Ребров.

– А что есть разница?

– Сдается мне, светлость поглавнее будет… Впрочем я в титулах небольшой специалист. И вообще мне все равно – граф или князь. Это все из прошлой жизни. Мы же с тобой советские люди.

В секции за столом, заваленным бумагами, сидела молодая женщина, кутаясь в теплый платок, и что-то увлеченно читала. Она подняла свои лучистые глаза, и Ребров вдруг подумал, что он где-то уже видел это чистое и милое девичье лицо…

– Простите, у нас вот тут текст один, очень важный, мы хотели бы попросить вас перевести его побыстрее, – затараторил явно смутившийся Гаврик. – Это можно сделать? Я понимаю, что у вас много работы, но…

В кабинет вошел пожилой мужчина в форме американского офицера. Поздоровавшись, заговорил с девушкой по-английски. Та что-то ответила. Мужчина повернулся к Гаврику и Реброву с недовольным видом и произнес несколько энергичных слов по-английски, чем окончательно смутил бедного Гаврика.

– Что он говорит? – обернулся Гаврик к Реброву. – Ты понял?

– Говорит, что сделать этот перевод оперативно совершенно невозможно, – перевел Ребров. – Они просто перегружены срочной работой. Он говорит это как начальник бюро.

Девушка с улыбкой сказала что-то грозному военному. Тот удивленно посмотрел на нее.

– Она говорит: позвольте нам, русским, самим договориться между собой, – шепнул Ребров на ухо Гаврику.

Мужчина в форме пожал плечами и ушел, что-то бормоча про себя.

– Он сказал, что не сможет выплатить ей деньги за срочность, – перевел Денис.

– Давайте ваш текст, – протянула руку девушка. У нее были тонкие красивые пальцы.

– Простите, вы та самая княгиня Трубецкая? – спросил Ребров.

– Нет, что вы! Татьяна Владимировна обедает, – и, посмотрев на часы, добавила: – До конца обеденного перерыва еще пять минут. А меня зовут Ирина. Ирина Юрьевна Куракина.

– Куракина… – повторил Ребров.

– Вы тоже княгиня? – поинтересовался Гаврик. – Ваша светлость? Или ваше сиятельство?

– Нет, – засмеялась Ирина, – я, правда, княжна, но… Но это не имеет ровно никакого значения.

Гаврик потянул Реброва за рукав.

– Ну что, пошли? А то еще увидят…

– Иди, я догоню, – отмахнулся тот. Ребров понял, что он не может так просто взять и уйти.

Гаврик, неодобрительно пожав плечами, исчез. Куракина со своей милой улыбкой смотрела на Реброва.

– А что вы так увлеченно читали? – спросил он. – Неужели какой-нибудь Устав международного трибунала? Или протокол допроса какого-нибудь группенфюрера?

Ирина покачала головой.

– Бунина, новый рассказ Ивана Алексеевича в журнале. Называется «Чистый понедельник». Левочка ездил в Париж и привез с собой. У нас на него, – Ирина показал на журнал, – целая очередь…

– А кто это Левочка?

– Левочка Толстой. Внучатый племянник Льва Николаевича. Он работает переводчиком во французской делегации.

– Понятно. А мне вы дадите почитать Бунина?

– С одним условием.

– Каким?

– Если вы скажете, как вас зовут.

– О господи, я не представился! Денис Ребров. Просто Денис. Не князь и даже не граф.

– Ну и что? Знаете, это у грузин каждый второй – князь. Иван Алексеевич Бунин тоже не князь. И даже не барон. А вы – из советской делегации?

– Да. Я… эксперт.

Ребров вдруг почувствовал необходимость осмыслить, что с ним случилось. То, что случилось, не подлежало никакому сомнению.

– Так я загляну вечером? За журналом?

Княжна Куракина молча кивнула в ответ. В этот момент в комнату быстро вошел молодой светловолосый мужчина с оживленным лицом. Увидев Реброва, он сразу перестал улыбаться, сухо кивнул, и усевшись за стол, демонстративно погрузился в чтение.

Вечером, пробравшись сквозь строительные леса по щелястым настилам из досок в свой единственный уже отремонтированный этаж «Гранд-отеля», Ребров долго лежал одетый на кровати, не обращая внимания на обычный гостиничный шум, доносящийся из коридора.

Что-то в его жизни случилось. Произошло нечто очень важное. Он чувствовал это совершенно ясно, неопровержимо. И это что-то – глаза Ирины Юрьевны Куракиной, ее милое русское лицо, озябшие плечи под теплым платком, тонкие пальцы, голос… Неужто это и есть то, что случается однажды. И остается с тобой навсегда – на веки вечные…

Он вскочил, подошел к окну. Даже в ночной темноте угадывались уродливые нагромождения камней и железа, но сейчас он словно не замечал их.

Постскриптум

«Необычайно важно следить за тем, чтобы не пробудить в местном населении чувство собственного достоинства. Тут нужно быть особенно осторожным – ведь именно полное отсутствие чувства собственного достоинства у покоренных народов есть одна из основных предпосылок нашей работы».

Адольф Гитлер, фюрер германского народа

Глава VI

От таких обвинений нет защиты!

На улицах Нюрнберга ему то и дело попадались люди с дровами и хворостом. Их везли на каких-то тележках, багажниках велосипедов, чудных самодельных прицепах. С задрипанного грузовика сгружали картошку, привезенную, видимо, из ближней деревни, люди торопливо рассовывали ее в мешки и рюкзаки, совали крестьянам в руки не деньги, а какие-то вещи. В центре города из груд камней словно руки скелетов тянулись к нему то ли в мольбе, то ли в проклятии остатки железных конструкций…

Олаф в темных очках с приклеенными усами спустился в подвал разрушенного дома, постучал в дверь. Ему открыл немолодой мужчина с испуганным лицом. Из темного помещения за его спиной слышался детский плач.

– Господин Хольценбайн? – тяжело глядя ему в глаза, осведомился Олаф.

– Да, это я, – испуганно кивнул мужчина. – Простите, а с кем я говорю?

– Неважно. Вы работаете в госпитале Дворца юстиции?

– В тюремном госпитале. Но откуда вы знаете?

– И это неважно. Молчите и слушайте. Вы убираете в больничных палатах. В одной из них сейчас лежит доктор Роберт Лей…

– Но…

– Никаких но! – зло перебил его Олаф. – Сейчас я дам вам записку, которую вы передадите сегодня Лею. Сделаете это незаметно, когда будете убираться в его палате…

– Я не могу! – замотал головой Хольценбайн. Глаза его налились слезами, он умоляюще сложил руки на груди. – Меня сразу уволят, и мои дети умрут с голода! Эта работа единственное, что у меня есть! Мои дети, жена, больная мать… Сжальтесь, я вас умоляю! Ведь война уже закончилась, зачем все это? Зачем? Все уже закончилось…

Олаф одной рукой в перчатке взял мужчину за горло, как когда-то девушку на улице. Глядя ему в лицо холодными глазами, с бесстрастным выражением лица слегка сжал пальцы. Взгляд мужчины сделался бессмысленным.

– Это приказ, – говорит Олаф. – Приказ, который не обсуждается, который надо выполнять. Если ты еще будешь канючить, я на твоих глазах брошу вот эту гранату в вашу вонючую конуру. И тогда тебе придется отскребать от стены кровавые остатки своих детей и своей старухи.

Взгляд Олафа был по-настоящему страшен. Мужчина, покрывшийся испариной, в бессилии негромко заскулил от отчаяния.

– Заткнись. И не вздумай меня обмануть, – брезгливо сказал Олаф. – Тогда я вернусь за тобой и твоим выводком.

В это время Лей лежал на кровати в крохотной палате тюремного госпиталя, уставившись в потолок. Лицо его походило на застывшую маску.

Американский солдат открыл дверь и впустил в камеру Хольценбайна со шваброй и ведром воды. Сам солдат остался в коридоре. Что-то насвистывая, он крутил головой по сторонам, подкидывая вверх какую-то монету. Хольценбайн суетливо начал прибираться и в тот момент, когда солдат отвернулся, сунул Лею в руку крохотный комочек бумаги и тут же кинулся к двери, чуть не вылив воду из ведра на ботинки американца.

Через несколько дней Лея перевели из госпиталя обратно в камеру. Именно там полковник Эндрюс, появившись в сопровождении двух охранников, непривычно торжественно объявил ему:

– Заключенный Роберт Лей! Я, полковник американской армии Бертон Эндрюс, уполномочен вручить вам Обвинительное заключение Международного военного трибунала…

Полковник протянул Лею довольно внушительный машинописный том, которые ему передал один из охранников.

Лей с каким-то ужасом взял его в руки.

– Вот список адвокатов, согласившихся работать на процессе. Вы можете выбрать себе для защиты любого из них по своему усмотрению.

Лей завороженно смотрел на список.

Когда Эндрюс отбыл, Лей упал на кровать и закрыл лицо руками.

– Ты права! – в отчаянии зашептал он. – Ты права, моя дорогая… Они все подготовили заранее, а я еще на что-то надеялся…

В таком состоянии его застали майор Келли и недавно назначенный тюремным психологом-экспертом Густав Джилберт, бывший одновременно офицером военной разведки США.

– Добрый вечер, доктор Лей, – наигранно улыбаясь, приветливо сказал Джилберт, пристально глядя на Лея. – Мы хотели бы узнать, как вы себя чувствуете после предъявления вам обвинения?

– Как я себя чувствую? – театрально возопил Лей. – А как я могу себя чувствовать, если меня обвиняют в преступлениях, о которых я не имел ни малейшего понятия?

– Ну, так уж и ни малейшего, – мягко возразил Келли.

– Именно ни малейшего! – упрямо подтвердил Лей. – Но если после всего, что было, нужны новые жертвы… Что же, я готов!

Лей вскочил с кровати, подошел к стене, прижался к ней спиной и, раскинув руки в стороны, принял позу распятого Христа.

– Вам нужна месть! Вам нужно удовлетворить свое чувство победителя! Что же, поставьте меня к стенке и расстреляйте – победителям можно все.

Лей нелепо застыл у стены. Келли и Джилберт понимающе переглянулись.

– Сядьте доктор Лей, сядьте. И успокойтесь.

Лей послушно отошел от стены, сел на топчан.

– Давайте лучше обсудим, как вы будете защищаться от выдвинутых против вас обвинений? – ласково, как настоящий адвокат, спросил Джилберт.

– Защищаться? А как можно защищаться от таких обвинений? От таких обвинений нет защиты!.. Зачем терзать меня и тащить на этот суд как… как…

– Вас предают суду как преступника. Неужели вы рассчитывали, что вам все простят? – удивился Келли. – Вы же разумный человек, крупный руководитель государства, вы должны были понимать, к чему все идет.

Лей заткнул уши.

– Обман! – бормотал он. – Сплошной обман!

– Отдохните, доктор Лей. Мы еще придем к вам и обсудим ваше положение. А пока мы навестим других обвиняемых.

Постскриптум

Из комментариев обвиняемых на полях предъявленного им обвинения.

Герман Геринг, рейхсмаршал, преемник Гитлера, член Тайного совета:

«Победитель – всегда будет судьей, а побежденный – обвиняемым!»

Рудольф Гесс, заместитель фюрера, член Тайного совета:

«Я ни о чем не сожалею».

Иоахим фон Риббентроп, имперский министр иностранных дел, член Тайного совета:

«Обвинение предъявлено не тем людям».

Вильгельм Кейтель, фельдмаршал, начальник Верховного командования Вооруженных сил Германии, член Тайного совета:

«Приказ для солдата – есть всегда приказ!»

Эрнст Кальтенбруннер, начальник Имперского Главного управления безопасности:

– «Я не несу ответственности за военные преступления, я лишь выполнял свой долг как руководитель разведывательных органов, и отказываюсь служить неким эрзацем Гиммлера».

Альфред Розенберг, Имперский руководитель нацисткой партии по вопросам идеологии, министр Восточных оккупированных территорий:

«Я отвергаю обвинение в „заговоре". Антисемитизм являлся лишь необходимой оборонительной мерой».

Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированных польских территорий:

– «Я рассматриваю данный процесс как угодный Богу высший суд, призванный разобраться в ужасном периоде правления Гитлера и завершить его».

Вильгельм Фрик, министр внутренних дел: «Всё обвинение основано на предположении об участии в заговоре».

Юлиус Штрайхер, главный редактор нацистской газеты «Дер Штюрмер», гаулейтер Франконии:

«Данный процесс – триумф мирового еврейства».

Ялмар Шахт, министр экономики, президент Германского банка:

– «Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение».

Вальтер Функ, министр экономики, член Совета министров по обороне:

– «Никогда в жизни я ни сознательно, ни по неведению не предпринимал ничего, что давало бы основания для подобных обвинений. Если я по неведению или вследствие заблуждений и совершил деяния, перечисленные в обвинительном заключении, то следует рассматривать мою вину в ракурсе моей личной трагедии, но не как преступление».

Денниц, гросс-адмирал, командующий военно-морскими силами, преемник Гитлера:

«Ни один из пунктов обвинения не имеет ко мне ни малейшего отношения. Выдумки американцев!»

Бальдур фон Ширах, глава гитлеровской молодежи:

«Все беды – от расовой политики».

Фриц Заукель, Генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы:

«Пропасть между идеалом социалистического общества, вынашиваемым и защищаемым мною, в прошлом моряком и рабочим, и этими ужасными событиями – концентрационными лагерями – глубоко потрясла меня».

Альфред Йодль, генерал-полковник, начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования:

«Вызывает сожаление смесь справедливых обвинений и политической пропаганды».

Франц фон Папен, вице-канцлер:

«Обвинение ужаснуло меня, во-первых, осознанием безответственности, в результате которой Германия оказалась ввергнута в эту войну, обернувшейся мировой катастрофой. А во-вторых, теми преступлениями, которые были совершены некоторыми из моих соотечественников. Последние необъяснимы с психологической точки зрения. Мне кажется, во всем виноваты годы безбожия и тоталитаризма. Именно они и превратили Гитлера в патологического лжеца».

Артур Зейс-Инкварт, канцлер Австрии, комиссар оккупированной Голландии:

«Хочется надеяться, что это – последний акт трагедии Второй мировой войны».

Альберт Шпеер, министр вооружения и боеприпасов:

«Процесс необходим. Даже авторитарное государство не снимает ответственности с каждого в отдельности за содеянные ужасные преступления».

Константин фон Нейрат, президент Тайного совета, протектор Богемии и Моравии:

«Я всегда был против обвинений без возможной защиты».

Ганс Фриче, глава радиослужбы и отдела прессы министерства пропаганды:

«Это самое ужасное обвинение всех времен. Ужаснее может быть лишь одно: грядущее обвинение, которое предъявит нам немецкий народ за злоупотребление его идеализмом…»

Глава VII

Зов с того света

По коридорам тюрьмы расхаживали американские часовые в касках, время от времени заглядывая в камеры, которые освещались через дверное окошко лучом прикрепленного снаружи к двери фонаря. Заглянув в камеру Лея, часовой увидел, что тот не спит, а мечется в беспокойстве по камере и что-то непрерывно бормочет про себя.

– Schlafen! – по-немецки приказал часовой. И добавил по-английски: – Sleep!

Лей обернулся, безумными глазами уставился сквозь окошко на часового.

– Спать?.. Спать! Как я могу спать?

Еще раз приказав Лею лечь в кровать, часовой отправился к другим камерам. Остальные заключенные уже спали, послушно, как положено по распорядку, положив руки поверх одеяла. Лишь Кейтель спал, натянув одеяло на голову. Часовой постучал в дверь и строго прикрикнул: «Hand!»

Кейтель понятливо перевернулся на спину, положил руки поверх одеяла и снова закрыл глаза.

Часовой, удостоверившись, что все в порядке, двинулся дальше. Оказавшись рядом с напарником, который ходил по другой стороне коридора, лениво спросил:

– Как твои? У меня один скачет по камере, как наскипидаренный!

– Господи, как они мне надоели, эти рожи! – выругался напарник. – Какого черта нас сюда загнали? Ребята давно уже дома, в Америке, купаются в славе, все девчонки виснут им на шею, а мы следим за этими уродами!..

– Зато потом будем рассказывать, как пасли всю фашистскую шайку, – успокоил его первый охранник. – Эх, жалко Гитлера здесь нет! Было бы забавно понаблюдать за этой обезьяной. Обязательно нашел бы возможность плюнуть ему в рожу. А потом бы рассказывал об этом всем в Кентукки, представляешь!

– Да, это было бы здорово.

Посмеявшись, часовые разошлись. Дойдя до камеры Лея, часовой заглянул в окошко и не увидел заключенного – кровать была пуста. Пошарив фонарем по камере, часовой обнаружил Лея сидящим на унитазе. Брезгливо сплюнув, американец двинулся дальше.

Вернувшись через какое-то время к камере Лея, он обнаружил того по-прежнему сидящим на унитазе.

– У моего, похоже, понос, – криво усмехнувшись, сообщил часовой напарнику. – Видать, обделался от страха.

– Эй, заключенный! – крикнул часовой в окошко. – Отправляйся спать!

Ответа не последовало. Лей сидел, не шелохнувшись с запрокинутой головой. Изо рта у него что-то торчало.

– Что-то случилось! Зови капитана! Срочно!

Через минуту в коридор вбежал дежурный офицер. Отчаянно ругаясь, он открыл дверь камеры Лея. Тот все так же сидел на стульчаке, изо рта у него торчали какие-то тряпки, а шея была обмотана еще влажным полотенцем, которое при высыхании сжалось и удушило его. Расталкивая солдат, в камеру ворвался взъерошенный полковник Эндрюс…

Проснувшиеся из-за шума и топота в коридоре заключенные лежали в своих камерах, напряженно вслушиваясь в каждый звук.

Утром не выспавшийся, раздосадованный полковник Эндрюс, уже получивший нагоняй от начальства, держал ответ перед толпой взбудораженных сенсацией журналистов, которых в Нюрнберге с каждым днем становилось все больше. Кулаки, которыми он сжимал свой любимый стек, даже побелели от напряжения.

– Отныне за каждой камерой будет круглосуточно следить персональный часовой, – рассказывал Эндрюс об изменениях в режиме содержания, которые он разработал после самоубийства Лея. – Заключенный будет все время на наших глазах. Повторение инцидента с Леем абсолютно исключается. Наблюдать за камерой непрерывно крайне утомительно, поэтому наши солдаты будут меняться чаще, чем обычно.

– Говорят, вы ввели слишком жестокие правила?

– Задайте этот вопрос оставшимся в живых узникам Освенцима, – зло парировал полковник. А моих клиентов регулярно осматривают военные хирурги, медсестры, стоматологи. Среди них не только американцы, но и четыре немца. Что же касается условий нахождения в тюрьме… Брат Геринга, этого главного преступника, который находился здесь в качестве свидетеля и был отпущен, официально обратился ко мне с просьбой вернуть его в тюрьму, настолько условия здесь лучше тех, в которых живут немцы за ее стенами.

– Вы разрешили ему вернуться?

– Вопрос этот решаю не я. Но со своей стороны, я рекомендовал отказать ему – пусть живет так, как живут сейчас те, кем он помыкал и кого довел до нынешнего состояния.

– Полковник, вы никогда не называете своих подопечных военнопленными. Почему?

– Статус военнопленных в тюрьме сохраняется за теми немцами, кто работает в тюрьме и не проходит в качестве обвиняемых. Остальные для нас только заключенные, обвиняемые в самых страшных преступлениях в истории человечества.

– Другие заключенные уже знают о самоубийстве Лея?

– Разумеется, такое событие не утаишь.

– И как они отреагировали?

– Как? Геринг сказал: «Слава богу!»

– Неужели он так именно сказал?

– Да, именно так. И добавил: «Этот придурок нас только осрамил бы!» Вот присутствующий здесь мистер Джилберт может рассказать об этом подробнее.

Джилберт, стоявший за спиной Эндрюса, шагнул вперед.

– Геринг сказал: «Это хорошо, что Лей мертв. Я очень опасался за его поведение на суде. Лей всегда был таким рассеянным и выступал с какими-то напыщенными речами… Не сомневаюсь, что и на допросах он выставлял себя на посмешище. Так что я не удивлен его самоубийством. В нормальных условиях он спился бы до смерти». Вот, собственно, все. Действительно ничего героического.

– Когда начнется суд, вы еще увидите, как они относятся друг к другу, – заключил полковник Эндрюс. – Они ненавидят и презирают друг друга, готовы перегрызть друг другу глотки.

Пока полковник Эндрюс отбивался от наседавших на него журналистов, мистер Смит разбирал в пустой камере Лея оставшиеся от него бумаги. За этим занятием его застал доктор Джилберт.

– Вы меня искали?

– Да, проходите, доктор. Может, вы поможете разобраться мне в этой чертовщине, которая осталась от нашего героя-самоубийцы… Вы же хорошо знаете немецкий.

– А что случилось?

– Что вы знаете о его жене – Инге Лей?

– Совсем немного. Это была очень красивая женщина, которую Лей довел до отчаяния своим беспутством и бесстыдством. Она кончила жизнь самоубийством несколько лет назад еще во время войны…

– Все верно. Тогда как вы объясните это, доктор?

– Что именно?

– Письмо, которое я нашел в бумагах Лея… Вот почитайте. Может, я с моим немецким что-то неправильно понял?

Джилберт стал читать, тут же переводя текст на английский:

– Моя дорогая Инга, получив весть от тебя, я буквально проглотил ее… Ты права, предупреждая, что меня заманивают в ловушку… Я даже не мог надеяться, что ты ждешь меня, что ты простишь меня… Теперь я знаю, что должен делать…

Джилберт изумленно посмотрел на Смита.

– Что это?

Смит криво усмехнулся.

– Насколько я понимаю, это ответ на письмо от женщины, которая кончила жизнь самоубийством три года назад? У вас есть другое объяснение?

– Только одно – это письмо психически больного человека. Такие люди живут в своем особом мире, который они придумали. Они часто беседуют с теми, кого нет или кого вообще никогда не было. Лей действительно мог представить или внушить себе, что получил письмо от жены. Видимо, какой-то комплекс вины перед ней жил в нем всегда, а события вчерашнего дня, предъявление обвинения и крушение надежд избежать суда подстегнули процесс…

Мистер Смит спрятал письмо в папку.

– Что-то в этой истории мне не нравится… Не могу понять, что именно… Но самое главное, что этот прохвост улизнул от нас. Улизнул, так ничего и не сказав.

А в доме барона в это время слуга разливал по бокалам лучшее вино из того, что нашлось в винном погребе хозяина.

– Твое здоровье, мой мальчик! – сказал барон, поднимая бокал. – Блестящая операция! Написать письмо Лею от имени его покойной жены, которую он довел до самоубийства, и призвать его к себе на тот свет… Придумать такое! Я всегда знал, что ты способен на то, что дано не многим!

– Спасибо, господин барон. Ведь вы сами учили меня, прежде всего, тщательно готовиться к делу и искать неожиданные решения.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки Гектор, под давлением американцев Запад решил отказаться от принятого ранее соглашения о разделе захваченного нацистского золота между четырьмя странами-победительницами. Решено направить его на укрепление Международного валютного фонда, Всемирного банка, в которых верховодят американцы, и поддержку «международного доллара». Пока не ясна в связи с этим позиция СССР, тайна золота будет сохраняться от Москвы.

Глава VIII

Избиение блудниц

На центральной трибуне нюрнбергского стадиона, где в дни съездов Национал-социалистической рабочей партии Германии собирались десятки тысяч людей, где проходили грандиозные парады и ночные факельные шествия, американские туристы с хохотом и ужимками пародировали фюрера и фотографировали друг друга, забираясь по очереди на место отведенное Гитлеру. На него указывала своим острием рассекавшая махину трибуны напополам широкая темно-синяя стрела.

– Хорошо быть американцем, – глядя на туристов, сказала Ирина. – В отличие от нас, русских, они умеют радоваться жизни.

– Просто они мало о ней знают, – заметил Ребров. – Во всяком случае, меньше нас.

На «территорию партийных съездов», как она называлась при Гитлере, они с Ириной заехали, чтобы побыть подальше от чьих-либо глаз. Ребров понимал, что знакомство и встречи с княжной Куракиной чреваты для него самыми суровыми последствиями, но уже не мог ничего с собой сделать. Его влекло к Ирине неудержимо. Не просто как мужчину к женщине. За этой хрупкой девушкой он, человек совершенно советский по мыслям и взглядам, ощущал огромный и необыкновенный мир, который доселе считал давно уже канувшим в далекое прошлое, невозвратно ушедшим, не существующим. Но мир этот, оказывается, существовал, жил и был невыразимо притягателен.

– А вам понятно, почему героиня «Чистого понедельника», молодая, вызывающе красивая, богатая, любимая, так мается и страдает? – спросил он.

Ирина подняла на него глаза.

– А вам разве нет?

– Честно говоря, эта жизнь, которую описывает Бунин, она так далека… Как царство какого-нибудь Ивана Грозного или даже Ивана Калиты.

– Ивана Грозного… А вы помните, кого они встречают во время капустника в Художественном театре? Артиста Качалова! Между прочим, он до сих пор жив. И, по-моему, даже стал народным артистом СССР. А вы говорите, Иван Грозный…

Ирина обвела глазами стадион.

– Какой странный разговор для этого жуткого места… Типично русский.

– Ирина, а что вас занесло в Нюрнберг? Все эти развалины, трупы, фашисты, жуткие документы… Зачем вам все это? Жили бы в Париже. Я слышал, он совсем не пострадал.

– Ну, в какой-то степени это возможность заработать.

– А для вас это важно?

– Вы, наверное, думаете, раз княжна, значит как сыр в масле катается? – грустно улыбнулась Ирина. – Мой папа до смерти работал таксистом – он и умер за рулем. А мама долгие годы была прислугой… У очень разных людей. Нам часто было просто нечего есть… А здесь предложили действительно неплохие деньги. И потом, я вдруг почувствовала, что мне надо уехать из Парижа, из Франции…

– Почему?

– Вы знаете, что такое «горизонтальный коллаборационизм»?

Денис покачал головой.

– Мне кажется, вся Франция сошла с ума. Там сейчас травят женщин, которые сожительствовали с немцами… Проституток и просто тех, кто таким образом пытался выжить. Их стригут наголо, раздевают догола и гоняют по улицам, избивая и оплевывая… Представляете, мальчишки избивают жен и матерей на глазах мужчин… Ужасно! Страна измывается над своими беззащитными женщинами… Некоторые не выдерживают, сходят с ума или кончают жизнь самоубийством.

– Но зачем?

– Мне кажется, они таким образом смывают грех предательства с себя. Ведь не так много французов ушли в «маки», в партизаны, бежали к генералу де Голлю. Было же и немало таких, кто служил немцам, сотрудничал с ними, тихо жил… А теперь им тоже хочется почувствовать себя героями и победителями, которые сражались с врагом. Я не могла больше это видеть. Поэтому когда мне предложили, я сразу согласилась. Все-таки людей, владеющих русским, французским, английским и немецким оказалось не так много. Но я не думала, что здесь будет так тяжело.

– Вы слышали про Ольгу Чехову?

– Актрису, которую любил Гитлер? Про нее сейчас ходит так много странных слухов…

– Да, слухов много, но я не об этом. Так вот она боялась, что немцы после войны все поголовно станут антифашистами и не простят ей прошлого – пребывания рядом с Гитлером. А оказалось, немцы не могут простить ей настоящего. Ей плюют в лицо и называют предательницей…

Особенно сильный на пустом пространстве стадиона порыв ветра заставил их повернуться к нему спиной и чуть ли не прижаться друг к другу.

– Кстати, а что там за молодой человек сидит с вами в комнате? – спросил Ребров, когда ветер так же внезапно, как и налетел, стих. – Он смотрел на меня, я бы так сказал, с неприязнью. Если не сказать хуже.

– Это барон Павел Розен. Он тоже переводчик.

– Розен? Он что – немец?

– Да какой там немец! Павлик православный уже в третьем поколении, совершенно русский человек, хотя и из остзейцев. Но…

– Что?

– Он ненавидит Советский Союз. Называет только Совдепией. Говорит, что там и сейчас, после войны с Гитлером, ничего не изменилось… Его отца после революции расстреляли пьяные матросы в каком-то вокзальном туалете. Мать и сестры умерли от тифа, все имущество конфисковали… В общем, обычная для нашего круга история. После победы над Гитлером у нас многие изменили свое мнение о нынешней России, но только не он.

– Вы давно с ним знакомы?

– С детства. Мы росли вместе. Мама буквально подобрала его на улице в Крыму, его родители погибли… Павлик долго жил у нас, потом нашлись какие-то дальние родственники и забрали его к себе.

– Значит, имеет место быть детско-юношеская влюбленность… Я прав?

– Ну, в какой-то степени… Но…

Ирина запнулась, словно не решаясь сказать что-то важное. Ребров напряженно ждал.

– Честно говоря, это существует только с одной стороны, – наконец, решилась сказать Ирина.

– Надеюсь, с его?

Ответить Ирина не успела – им вдруг преградили путь двое невесть откуда возникших мужиков в темных пальто с поднятыми воротниками и надвинутых на глаза кепках. Намерения у них были явно нехорошие. Ирина испуганно вцепилась в руку Реброва. Он с трудом разжал ее судорожно сжатые пальцы, высвободил руку и тихо сказал:

– Спрячься за мной.

Когда Ирина оказалась за его спиной, спросил по-немецки:

– Was ist los?

– Вас-вас, пидарас! – загоготал один из мужиков и достал нож. – Думаешь, сука краснопузая, я тебя сразу не признал? Я вас, коммуняк, за версту чую. Что тебе дома-то не сидится? В своей эсесерии? Что ты сюда, к американцам, приперся?.. Сейчас мы тебя, большевичок, тут положим с распоротым брюхом, а девку твою с собой возьмем – побалуемся. Она вон какая гладенькая…

– Вас тут только мне и не хватало для полного счастья, – усмехнулся Ребров. Но про себя подумал, что пистолет в данной ситуации совсем не помешал бы. Однако придется обходиться без него. За себя он не боялся. Справиться с двумя громилами, пусть и с ножами, не самая трудная задача. Тем более, судя по всему, никакими специальными навыками эти двое не обладали и не представляли себе, какую подготовку в свое время прошел он.

Мужчина с ножом, смачно харкнув, устрашающе махнул им перед лицом Реброва. Чуть отшатнувшись назад, Денис стремительно перехватил руку противника и одним движением вывернул ее так, что тот сам налетел животом на собственный нож, который вошел в него по самую рукоятку. Мужик охнул, согнулся в три погибели и стал мотать головой, что-то сипя и прижимая руки к животу. Ребров оттолкнул его от себя ногой и, повернувшись ко второму, которого ни на мгновение не упускал из виду, решительно пошел на него. Увидев как его дружок, по-бабьи приседая, корчится и сучит ногами, он взвизгнул и бросился наутек.

Ребров повернулся к Ирине, замершей в ужасе, обнял ее за плечи и повел прочь.

Уже в машине Ирина спросила:

– Кто это был?

– Наверное, полицаи, бежавшие с немцами, – пожал плечами Ребров.

– А нас все время пугают отрядами эсэсовцев, которые бродят вокруг. В страшном сне не могла представить, что пострадаю за Советскую власть, – натянуто улыбнулась Ирина.

Ребров с отсутствующим видом шел по коридору Дворца, когда его нагнал чем-то встревоженный Гаврик.

– Давай пройдемся немного.

– Куда? – не понял Ребров.

– Да просто погуляем, пока светло, – потянул его за руку Гаврик.

Они вышли из Дворца, как раз в тот момент, когда происходила смена караула. Дежурили наши – рослые, сильные ребята с медалями и орденами, желтыми и красными нашивками за ранение в боях, в руках карабины с примкнутыми штыками. Несколько вездесущих американских туристов с фотоаппаратами зааплодировали, когда наши разошлись с подчеркнутым щегольством.

Чуть дальше мялись несколько немецких шуцманов – вновь набранных полицейских в темно-синей униформе. Увидев Гаврика в мундире, шуцманы сразу вытянулись – руки по швам, носки врозь.

Ребров и Гаврик молча дошли до реки Пегниц, старинный мост через которую каким-то чудом остался цел, до обломков собора, среди которых странно высились две поврежденные башни.

– Ну, и что за тайну ты решил мне доверить? – решил прервать затянувшееся молчание Ребров, давно понявший, что вовсе не для прогулок Гаврик вытащил его из Дворца.

– Я тебя, Ребров, предупредить хочу, – серьезно ответил Гаврик. – И очень серьезно предупредить. Как друг.

– Даже так. И о чем же?

Ребров улыбнулся, но на самом деле он уже знал, о чем будет говорить Гаврик. И разговор этот был ему неприятен.

– Смотри, чтобы у тебя не было неприятностей из-за этой княжны…

– При чем тут княжна? – глупо спросил Ребров. Сам понимая, как глупо звучит его вопрос.

– А при том! – упрямо гнул свое Гаврик. – Я что – не вижу, как ты на нее смотришь?

– Не говори ерунду…

– Я тебя как друг предупреждаю. Ты не представляешь, какие тут строгости. Старлей из взвода наружной охраны пару раз встретился с такой же переводчицей-француженкой, так его тут же убрали из Нюрнберга. И больше его никто никогда не видел и даже не слышал о нем… Им категорически запрещено общаться с членами других делегаций и местным населением.

– Ну, это же охрана! – пожал плечами Ребров. – Понятно, что за ними следят в четыре глаза. Извини, но я по другому ведомству.

– Ты, я вижу, совсем голову потерял, – вздохнул Гаврик. – Я тоже не из охраны. Ко мне во время приема подошла англичанка-переводчица. Спросила, откуда я родом, не скучаю ли по дому. Мы с ней говорили-то минут пять, не больше… А на следующий день меня вызвали куда надо и стали спрашивать, о чем была беседа. Я говорю: «Да ни о чем, так, ерунда какая-то!» А мне дяденька в погонах полковника, Косачев его фамилия, и говорит: «Запомните, товарищ Гаврик, я вызываю человека к себе два раза. Первый раз – вот как теперь вас, предупредить. А второй раз – уже последний. Если до второго раза дойдет, то мама будет вас потом очень долго искать…»

– Грубо.

– А ты думал тут все иначе? Тут еще строже – следят, чтобы мы не попали под влияние американцев. Так что будь с этой княжной поосторожнее. Ей-то ничего не будет, а нам с тобой такие встречи не простят…

– Слушай, Гаврюха, а ты не слишком перепугался этого самого Косачева? – разозлился Ребров. – Я знаешь, не старлей из охраны!

– Слушай, Ребров, – передразнил его Гаврик. – Ты с этим Косачевым еще не сталкивался, а он…

– Да знаю я, он – начальник специальной следственной бригады «Смерш».

– Вот именно. И каковы его точные полномочия – никто не знает. И потому предпочитают с ним не связываться. Он и ведет себя соответственно. Это раз.

– А есть еще два?

– Есть. И какое!.. Ты уверен, что она, эта княжна, не агент разведки? Французской или американской? Думаешь, у них в переводчики брали просто так? По желанию? Или согласно происхождению? Ты можешь дать голову на отсечение, что она не собирает информацию? Ну, что молчишь?

– Да не похоже как-то, – вдруг смутился Ребров. Такая мысль, вполне, кстати, разумная и естественная в его положении, даже не приходила ему в голову. Конечно, связывать Ирину со спецслужбами невозможно, но он знал, какие невозможные на первый взгляд комбинации разыгрывают на тайных фронтах.

– Не похоже… – опять передразнил его Гаврик. – Ты как ребенок, честное слово. Забыл, где мы находимся?.. А я, если хочешь знать, не хочу, чтобы меня, как того старлея из охраны, услали. И знаешь почему? Потому что я хочу видеть, как этих гадов на виселицу отправят. Своими глазами видеть. Видеть, как они от страха в штаны наложат. У меня к ним личные счеты! Всех моих просто сожгли – маму, сестер, бабушку… Мы, когда Люблин взяли, оказались в Майданеке. Там в крематориях трупы не успевали сжигать. Немцы складывали их штабелями на землю и поджигали. Мы еще застали дымящиеся костры из человеческих тел… У меня тогда сапоги стали белыми от человеческого пепла…

Гаврик скрипнул зубами.

– Рядом с крематорием был ров. А там – тысячи трупов с дырками от пуль в затылке. А сверху ребенок лежал… с игрушечным мишкой в руке…

Когда подходили к Дворцу, Ребров не удержался:

– Слушай, Гаврюха, неужели так заметно?

– Что именно?

– Ну… то самое…

– С княжной что ли? Знаешь, на месте полковника Косачева я бы даже не стал тебя вызывать второй раз.

– Это почему?

– Хватило бы одного вызова. Он же был бы последний. Кстати, вон его автомобиль едет…

Гаврик кивнул на роскошный черно-белый лимузин с сиденьями из красной кожи, который выглядел среди развалин несколько даже фантастически.

– Говорят, из гаража самого Гитлера.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки Гектор, в Боварии появились украинские националисты, ранее являющиеся военнослужащими дивизии СС «Галичина». Несколько человек замечено в окрестностях Нюрнберга. Есть все основания считать, что прибыли они в Германию из Римини (Италия), где содержались в лагере для военнопленных. Ватикан рассматривает их как «хороших католиков и преданных антикоммунистов».

Глава IX

Белое и красное

Денис, спустившись из номера в недавно открывшийся в «Гранд-Отеле» ресторан, вдруг увидел за одним из столиков Ирину. Напротив нее сидел молодой мужчина – это был тот самый американец, которого Олаф Тодт встретил в лагере пленных немецких генералов.

– Знакомьтесь, господа, – представила мужчин друг другу Ирина. – Александер Крафт, он американец, из Нью-Йорка…

– Можно просто Алекс, – широко улыбается Крафт.

– Денис Ребров из советской делегации, – говорит Ирина. – Прошу любить и жаловать.

– Вас не смущает, что я немножко немец? – весело обратился Крафт к Денису. – Сразу предупреждаю, что мои предки приплыли в Америку из Германии задолго до появления Гитлера…

– А почему меня это должно смущать?

– Ну, совсем недавно ваш знаменитый писатель Эренбург призывал: «Убей немца!»

– Это было во время войны.

– Месть очень сильное чувство, – рассудительно покачал головой Крафт. – Оно трудно поддается доводам разума.

– А вы что – тоже противник этого процесса? Тоже считаете, что это будет просто суд победителей над побежденными? Месть, но не справедливость?

– Честно? – прищурился Крафт.

– А какой смысл врать?

– Действительно. Я не отрицаю права человека на месть. Как американец, я за честный и непредвзятый суд, в данном случае я готов на многое закрыть глаза и многое пропустить мимо ушей, потому что понимаю – иначе быть не может. Слишком много зла сотворили эти люди. А вы, Ирина, как относитесь к настоящему трибуналу?

– Я благодарю Бога, что победили не они. Потому что тогда… Тогда просто наступил бы конец света.

– Вы желали победы русским? Вернее, советским? Хотя ваши родители были вынуждены покинуть родину? А вас, дворян, объявили паразитическим классом, который надлежит уничтожить?

– Один мой дядя, он был гвардейским офицером, уланом, когда Гитлер напал на Советский Союз, сказал: «На нас напали». Понимаете, Алекс, он сказал именно так: на нас… В Париже мы жили буквально в ста метрах от гестапо. И гестаповцы ходили по нашей улице на работу… На свою работу. Дядя слушал сводки с фронтов по приемнику, хотя немцы запрещали их иметь. За это сажали в тюрьму. И ночью он услышал о победе под Сталинградом. Знаете, что он сделал? Он чем-то выкрасил кусок простыни в красный свет и вывесил на балкон. И со спокойной совестью улегся спать. К счастью мой кузен, возвращаясь домой на рассвете, увидел красный флаг раньше, чем его увидели гестаповцы. Он снял его и спрятал, а дядя полез на него с кулаками.

– Вы, русские, загадочные люди, – вздохнул Крафт. – Нам часто трудно понять вас.

– А чем вы здесь, в Нюрнберге, занимаетесь, господин Крафт? – поинтересовался Ребров. Почему-то вопрос этот прозвучал как-то грубовато, будто Ребров Крафта в чем-то подозревал. Ирина, сразу уловившая это, посмотрела на Реброва с чуть заметным удивлением.

– Алекс! Я же сказал – просто Алекс, – будто и не заметил ничего Крафт. – Чем занимается настоящий американец? Бизнесом, разумеется. Я заключаю договоры о мемуарах со всеми, кто может быть интересен нашей публике. Рассчитываем на этом хорошо заработать.

– С подсудимыми тоже договариваетесь?

– Разумеется! С ними в первую очередь. Это хороший товар сегодня. Не надо тратить деньги на рекламу! Реклама – во всех газетах. Правда, приходится иметь дело с ними только через их адвокатов, а они тоже стараются урвать свой кусок. Но дело не только в деньгах, адвокаты диктуют, что можно писать, а что нельзя. И, как вы сами понимаете, чаще всего нельзя писать самое интересное.

– Неужели американская охрана не может вам посочувствовать?

– Вы не знаете полковника Эндрюса! Это не человек, а камень.

– А если они не успеют написать для вас свои воспоминания? Если их повесят раньше?

– Ну, я почему-то думаю, что процесс, во-первых, затянется… И надолго.

– А во-вторых?

– Во-вторых, повесят не всех. Конечно, тут есть риск. Но бизнес без риска не бывает. Без риска, как это, плановое хозяйство, пятилетка… Или у вас другие есть сведения? Относительно сроков и приговора?

– Нет, никаких сведений у меня, разумеется, нет.

– Понимаю… Кстати, а когда приедет ваш главный государственный обвинитель господин Руденко?

Денис покачал головой.

– Не знаю. Как вы понимаете, этот вопрос не в моей компетенции.

– Черт, о нем ничего невозможно узнать! – сокрушенно сказал Крафт. – Может, вы что-нибудь расскажете? Кстати, не устроите мне потом встречу с ним? Его дневник во время процесса – это было бы весьма интересно… Мы бы могли заплатить хорошо за такой материал. Очень хорошо!

– Алекс, сбавьте скорость, – улыбнулась Ирина, приходя на помощь Реброву, который уже, судя по его поведению, изрядно утомился от напористого Крафта и его бесчисленных бизнес-планов. – Мы не в Америке. Ваш напор в данной ситуации не слишком уместен. И главное – вряд ли принесет успех.

– Жаль, – не стал скрывать разочарования Крафт. – Но вы подумайте, Денис. Все мои предложения остаются в силе. Может быть, у вас возникнут свои. А пока – откланиваюсь. Кстати, за все заплачено, – Крафт обвел стол рукой.

Когда Ребров с Ириной остались вдвоем, он спросил:

– Вы давно с ним знакомы?

– Два дня. А что?

Ирина посмотрела на него ясными внимательными глазами.

– Так… Мне показалось, что значительно больше. Очень прыткий господин. Как там у Бунина? «Змей в естестве человеческом…»

– Вы запомнили.

– Не только это.

– А что еще?

Ребров помолчал, потом, опустив глаза, процитировал:

– «Чем все это должно кончиться, я не знал и старался не думать…»

Ирина помолчала, а потом положила свои легкие тонкие пальцы на его руку.

Входя в кабинет Филина, он чуть не столкнулся в дверях с грузным мужчиной в мундире с погонами полковника, у которого было обрюзгшее и, видимо, привычно недовольное лицо.

– Добрый день, – притормозив, поздоровался Ребров.

– Здравия желаю, – недобро усмехнулся мужчина, смерив Реброва тяжелым взглядом с ног до головы.

Повернувшись к Филину, мужчина с неприятной ухмылкой спросил:

– А это, я так понимаю, наш герой? Хорош… Ну, я пошел, Сергей Иванович. Вроде все уже сказал.

Филин смотрел на Реброва, барабаня пальцами по столу. Выглядел он усталым и задумчивым.

– Товарищ Косачев, видимо, обо всем уже доложил? – спросил Ребров.

– О многом. А все ли это – я не знаю. Ты же не докладывал. Но ты даром времени не теряешь….

– В каком смысле?

– В таком, что у тебя каждый день приключения. На стадионе тебя чуть не убили. В ресторане тебя чуть ли не открыто вербовал некий американский господин. И оба раза с тобой была эта самая Куракина… Как это я должен понимать?

– Совпадение. Простое совпадение.

– Уверен?

– На стадион я предложил отправиться сам. Уверен, что встреча с этими бывшими полицаями была случайной. Возможно, они там просто грабят туристов. Если бы они следили за нами, я бы их засек.

– А в ресторан ты ее тоже сам пригласил?

– Нет. Она сказала, что будет там вечером.

– И ты пошел… Так сказать, на зов. Как ягненок! И там тебя совершенно случайно ждал американский дядя с непонятными намерениями. И просил он тебя всего-навсего устроить встречу с Руденко… Это все? Или ты припас что-нибудь еще?

– Был разговор про Паулюса.

– Про кого? – сразу перестал выбивать дробь Филин.

– Про Паулюса.

– Вот как. И чего вдруг?

– Речь случайно зашла о Сталинграде…

– Случайно, значит, – протянул насмешливо Филин. – И кто же завел сей случайный разговор?

– Завел он, Крафт.

– А она? Скромно молчала?

– Нет… Все началось с того, что она вспомнила про своего дядю, который вывесил в Париже красный флаг, когда узнал о разгроме в Сталинграде.

– Ого, как трогательно. Это в Париже он вывесил наш флаг? Оккупированном немцами? Под носом гестапо?.. Вот это я понимаю – гусар.

– Улан.

– Что улан?

– Этот дядя был уланом.

– Замечательно, – хлопнул обеими ладонями по столу Филин. – Не слишком много ты знаешь про этого дядю?

– Больше ничего.

– А я уж подумал… Так что он хотел знать про Паулюса?

– Не знаю ли я, где он сейчас находится и как себя чувствует… И не собирается ли вернуться в Германию.

– Ага, – прикусил губу Филин. – Ну и что ты ему ответил?

– Сказал, что понятия не имею.

Филин внимательно посмотрел на Реброва. Тяжело вздохнул.

– Думаю, ты понимаешь, что твои встречи с Ириной Куракиной не остались незамеченными?

– Понимаю, – с тоской сказал Ребров.

– И понимаешь, что полковник Косачев говорил со мной о тебе и княжне Куракиной? Как понимаешь и то, что его люди за тобой следят…

– Понимаю.

Филин еще раз вздохнул.

– Денис, я должен тебя предупредить. Косачев и его бригада занимаются здесь очень важной работой. На них – оперативные вопросы, самые разные. Он напрямую докладывает в Москву Абакумову, ему дано такое право… Но он тяжелый и опасный человек. Повторяю – опасный. Я его немного знаю…

– Работали вместе?

– В какой-то мере работали… Он был следователем по моему делу… Да-да, не смотри на меня так! Это было еще до войны. Провалилась сразу целая группа наших агентов за границей. Было ясно, что их сдал кто-то из Москвы, ну, и начали, как у нас заведено, косить направо и налево… Косачев тогда свою карьеру только начинал, так что старался изо всех сил. К моему счастью, предателя нашли до того, как он… В общем до физических мер воздействия не дошло. Ладно, дело прошлое.

Филин четким жестом руки обрубил тему.

– И вы ему простили? – глухо спросил Ребров.

– Что я должен был ему простить? Он выполнял приказ. Не он так другой был бы на его месте. Правда, уж очень он старался. Жалости, я тогда понял, в нем нет ни к кому и ни на грош… Ладно, вернемся к нашим баранам. В общем, так. Я сказал Косачеву, что, встречаясь с Куракиной, ты выполняешь мое задание и пытаешься сделать ее нашим информатором…

– Информатором, – скривился Денис. – Скажите еще агентом.

– Я бы сказал, – повысил голос Филин, – но у меня пока нет для этого оснований. К сожалению. Такой информатор нам бы не помешал. Но смотри, Денис… Смотри, чтобы вы не поменялись ролями.

– В каком смысле.

– Смотри, чтобы ты не стал ее информатором.

– Скажете тоже! Она совсем другой человек. Из другого мира.

– Я знаю, что она из другого мира. Но, Денис, это классика. Классика разведки – работа через красивую женщину.

– Сергей Иванович, неужели вы не допускаете мысли, что она просто русская девушка, которая…

– Я не собираюсь допускать мысли. Я должен точно знать. Точно. А мы пока ничего не знаем! И запомни – мир наступил для других. Наша с тобой война продолжается. Мы с тобой – по-прежнему на войне.

– Мне что – встречаться с Куракиной теперь запрещено?

– Ну, почему… Это как раз было бы подозрительно. Встречайся, но ты должен помнить, что ты здесь выполняешь боевое задание. Очень серьезное. Чрезвычайной важности. Так что первым делом – самолеты. Ну, а девушки потом. Даже такие, как княжна Ирина Куракина. Думаешь, я не вижу, какая это девушка? Еще как вижу. Но не дай тебе Бог потерять голову. И познакомиться с Косачевым поближе… И заруби себе на носу – он жалости не знает!

Постскриптум

«Узнав о разгроме немцев под Сталинградом, мой дед – офицер русской армии, участник Белогвардейского движения Лев Александрович Казем-Бек вывесил на балконе нашей квартиры в Париже, которая располагалась в двух кварталах от гестапо, красный флаг. Это „знамя Победы“ мы обнаружили и сняли только утром. О нем нам сообщил Павел Толстов-Милославский…

Объясняя возмущенным однополчанам мотивацию вывешивания именно красного флага, дед сказал:

– С момента нападения немцев на Россию этот цвет символизирует только кровь, которую проливает наш народ. И так будет вплоть до полного разгрома врага! А народ-победитель сам потом разберется, каким цветом окрасить свой национальный флаг…»

Из воспоминаний князя 3. М. Чавчавадзе

Глава X

Побег из преисподней

Ирина шла с подругой на работу мимо развалин, окружавших Дворец юстиции. Был теплый солнечный осенний день. В пригороде, где жила французская делегация, все было в золоте и багрянце увядающей листвы, цвели осенние, уже без запаха, но все равно прекрасные розы, а здесь все напоминало об ужасах войны, все было словно пропитано запахом беды и уныния.

На развалинах шла неспешная работа. Молодые мужчины в обтрепанной военной форме без погон и шевронов разбирали кирпичи, складывали в кучу искореженное взрывами и огнем железо. Охрана, несколько американских солдат, расположилась в сторонке на каких-то ящиках. Они грелись на солнышке. Лениво переговариваясь и пожевывая резинку, американцы не обращали никакого внимания на пленных, которые были предоставлены сами себе и вовсе не собирались напрягаться.

Пленные эсэсовцы проводили Ирину и ее подругу откровенными мужскими взглядами. Девушки невольно ускорили шаг и втянули головы в плечи.

– Как вам история с этим самым Леем? – поинтересовался Крафт у Ирины, подсев за ее столик в баре Дворца. – Все только о ней говорят. Даже больше, чем о самом процессе.

Ирина сжала, словно в надежде согреться, чашечку кофе ладонями.

– Не знаю даже… Может, его замучила совесть?

– Совесть? – с искренним изумлением посмотрел на нее Крафт. – Вот уж действительно, вы, русские, помешаны на душевных страданиях. Только у вас могли появиться такие писатели, как Толстой и Достоевский. Какая совесть может быть у Лея, который контролировал иностранных рабов, согнанных в Германию? Либо страх, либо безумие – ничего другого.

Ирина ничего не ответила, занятая своими мыслями.

– Что с вами? – участливо спросил Крафт. – Что-то случилось?

– Знаете, Алекс, я вдруг почувствовала себя сегодня практически как в оккупированном Париже…

– Но почему?

– Сломалась машина, которая довозит нас до Дворца, и нам пришлось идти пешком. Мы шли с подругой мимо развалин, а там были пленные эсэсовцы… Понимаете, в Париже всякий раз идти мимо них было мучительно и страшно, потому что они могли сделать с тобой все, что угодно. И вдруг сегодня опять они, и никого, кто может защитить…

– Но там, наверняка, была охрана, – успокоил Ирину Крафт.

– Да, несколько ваших джи-ай грелись на солнце. Но взгляды, которыми эсэсовцы смотрели на нас…

– Да-да, я понимаю. Кстати, русская делегация не раз выражала протест против их присутствия здесь, просила убрать, но… Насколько я знаю, командование 1-й американской дивизии, оккупирующей Нюрнберг, ответило, что война кончилась, а пленные – это только пленные. Существует к тому же Женевская конвенция. И вообще не надо преувеличивать опасность.

– Вы тоже так считаете?

– Я? Черт, я даже как-то не задумывался об этом! Почему-то они меня не пугают. Да и выглядят довольно жалко.

– Просто вы не сталкивались с ними, когда они были хозяевами. А у нас, во французской делегации, все время говорят, что существует заговор с целью освободить подсудимых… И именно с помощью этих эсэсовцев…

– Черт, надо будет как-нибудь познакомить вас с полковником Эндрюсом. Он вас успокоит. Во всяком случае, мне лично он сказал: «Всякая возможность побега для моих клиентов исключена». А вот давайте спросим нашего русского друга, – воскликнул Крафт и призывно замахал рукой, увидев заглянувшего в бар Реброва.

Ребров какое-то время словно размышлял, стоит ли подходить к Крафту и Ирине, потом все-таки направился в их сторону.

– Здравствуйте, Денис! Присаживайтесь к нам. Кстати, может быть, вы успокоите Ирину – ее сегодня здорово перепугали эсэсовцы, которые разбирают развалины. Я успокаиваю ее, как могу, убеждаю, что опасности от них никакой. Не начнут же они новую войну, черт побери! А она говорит про какой-то заговор с целью освобождения заключенных. Что это за заговор, о котором все тут знают! Вы тоже про него слышали? Кофе хотите?

Ребров сухо отказался:

– Спасибо, я спешу.

На Ирину он старался не смотреть.

– Так что за заговор? – не унимался Крафт. – С какой целью? Чего этим можно добиться?

– Можно попытаться сорвать процесс, – не слишком охотно объяснил Ребров.

– Каким образом?

– Например, похитив заключенных. Возникнет такая заваруха, что будет уже не до процесса… Его придется отложить на неопределенное время. А там, глядишь, и навсегда.

Ирина выглядела растерянной, она явно не понимала, что происходит.

– Интересная версия… – задумался Крафт. – Но полковник Эндрюс уверяет, что сделать это невозможно. Что он предусмотрел все варианты. Из тюрьмы, как вы знаете, в зал заседаний заключенные могут попасть только по специальному тоннелю. Оба конца тоннеля строго охраняются, а весь он простреливается. По малейшей тревоге мгновенно перекрываются все выходы…

– Все это так. Но среди эсэсовцев могут быть серьезные специалисты своего дела. Виртуозы. Такие, как диверсанты из группы Скорцени, которым удавались самые рискованные операции, например, похищение Муссолини… Так что на месте полковника я не считал бы, что все предусмотрел. Лея он все-таки проворонил.

Крафт в ответ поджал губы, выпучил глаза и развел руками.

– Извините, мне надо идти, – поднялся Ребров.

Когда он вышел из бара, Крафт не удержался:

– Разрази меня гром, Ирина, но он ревнует! Ревнует меня к вам. Это как дважды два! Да-да, Ирина, он явно влюблен в вас. Ничего себе сюжет! Русская княжна и советский ответственный работник!

Ирина порывисто вскочила и, ничего не сказав, покинула бар.

Крафт допил свой кофе, закурил и задумчиво произнес:

– Бедные русские, у них все так сложно.

Забрав из тайника очередное донесение агента, Ребров вернулся во Дворец, где занялся его расшифровкой. Закончив, отправился докладывать Филину. В шифровке в частности сообщалось, что среди сотрудников американских спецслужб, работающих с заключенными, распространилось мнение, что Лея каким-то образом довели до самоубийства извне. Считают, что это могли сделать или люди из немецкое подполья, или русские агенты, которые не хотели, чтобы Лей открыл американцам тайну золота партии.

– Ну, если учесть, что мы с тобой Лея не травили, – насмешливо проговорил Филин, – остается некое гитлеровское подполье… Которое несомненно существует. Ясно, что они добиваются срыва процесса. Вопрос, на что они пойдут ради этого… И какие у них возможности?

– Здесь, прямо во Дворце, и рядом с ним полно людей, готовых на многое…

– Тебе все эти пленные эсэсовцы покоя не дают?

– А вас они не беспокоят?

– Беспокоят. Но что мы можем сделать? Мы здесь на чужой территории. К американцам мы обращались, они уверены, что тревожиться не о чем. Что прикажешь делать?

Охранять их самим? Это невозможно. Единственное, что реально, выяснить, что они затевают и предупредить наших союзников. Но как это выяснить? Давай-ка попробуем поразмышлять… Какую задачу это самое подполье могло бы поставить перед эсэсовцами? Задачу не фантастическую, а реальную и выполнимую? Все думают, что они могут попробовать освободить всех заключенных… Но это действительно сложно. Пожалуй невыполнимо. А если… просто перебить? Это уже, согласись, гораздо реальнее. Особенно, если поставить задачу перебить не всех, а конкретных людей. Или даже ликвидировать только одного конкретного человека…

– Кого?

– Если отталкиваться от золота, то того, кто может, как и Лей, знать о нем.

– И этот человек – Геринг.

– Получается. А давайте представим себе, что жив Борман, труп которого пока так и не нашли. Борман, который наверняка хочет лично распоряжаться золотом. И к тому же ненавидит Геринга… Так что операция по освобождению, как все думают, на самом деле может быть операцией по уничтожению… Правда, есть еще Рудольф Гесс, который тоже может располагать сведениями на сей счет. И его обещают доставить сюда на днях из Англии.

– Ну, где один труп, там вполне может случится и второй.

– Так-то так, – не стал спорить Филин. – О Гессе, кстати, ходят разные слухи. Говорят, он просто свихнулся.

– Или разыгрывает из себя сумасшедшего.

– Постараемся, это выяснить. Подготовь сообщение для Гектора. Но, Денис, наша с тобой главная задача – любой ценой не допустить срыва процесса… Золото, конечно, тоже не помешает, но первое дело – процесс. Надо подумать, как напрячь американцев так, чтобы они убрали отсюда всю эту эсэсовскую братию. Наши официальные просьбы не действуют, значит надо их как-то напугать. Подумай – как… Я улетаю на несколько дней, сначала в Берлин, потом в Москву. Вернусь, жду от тебя план оперативных действий. Думай, Денис, думай!

Постскриптум

Летом 1945 года Генерал Макдональд отправил в штаб-квартиру ВВС США в Европе список шести подземных заводов, на которые к тому моменту удалось проникнуть. На каждом из них до самого последнего дня войны выпускались авиационные двигатели и другое специальное оборудование для Люфтваффе.

Через несколько месяцев в «Предварительном донесении о подземных заводах и лабораториях Германии и Австрии», направленном в штаб ВВС США, констатировалось, что «выявлено большее количество немецких подземных заводов, чем предполагалось ранее». Подземные сооружения были обнаружены не только в Германии и Австрии, но и во Франции, Италии, Венгрии и Чехословакии. Далее в донесении говорилось: «Хотя немцы до марта 1944 года не занимались масштабным строительством подземных заводов, к концу войны им удалось запустить около ста сорока трех таких заводов». К этому можно прибавить еще 600 пещер и шахт, многие из которых были превращены в конвейеры и лаборатории по выпуску вооружения.

Глава XI

Швырнуть кошку в стаю голубей

Олаф и барон обедали. Все было как в прежние времена – тугая белая скатерть, раритетный сервиз из мейсенского фарфора, изготовленный и расписанный вручную почти два века назад, с известным во всем мире фирменным знаком – двумя скрещенными шпагами, тяжелое столовое серебро, старый вышколенный слуга, лично подающий блюда и подливающий вино в бокалы…

– Итак, день открытия все ближе, – начал серьезную часть разговора барон, когда закончили с первым блюдом. – Но, насколько мне известно, стороны никак не могут договориться по многим вопросам. Я слышал, главный американский обвинитель жаловался, что представления, привычки и образ мысли русских столь отличны от западных, что их бывает трудно понять даже с помощью хорошего переводчика.

– Да, разногласия есть, русские очень упрямы и стоят на своем. Однако… Я думаю, не стоит преувеличивать, они эти противоречия все-таки преодолеют.

– А если мы нарушим эту совместную идиллию? – улыбнулся барон.

– Как?

– Есть документы, которые способны взорвать весь этот суд. И мне обещали представить их копии.

– Кто? Люди из Тайного совета?

– Нет. Их предоставят одни наши американские друзья.

Олаф посмотрел на барона, словно не веря своим ушам.

– Американцы?

– Да-да. Ну, конечно не те, кто воюет с нами в процессе. А те кто против этого процесса…

– И они подтвердят их подлинность?

– Нет, разумеется, нет. Ты хочешь от них слишком многого. Они будут вообще в стороне. Это уже наше дело – швырнуть в стаю этих голубей кошку, как гласит старая немецкая пословица.

– Дохлую кошку?

– Живую! В том-то и дело, что живую, мой мальчик.

Олаф молча ждал, когда барон объяснится.

– Извини, мой мальчик, но пока я не могу сказать тебе, о чем конкретно идет речь. Всему свое время.

– Простите, господин барон, а чего добиваются эти ваши американские друзья? Почему они решили подставить русских?

– Ну, скажем так, они не верят, что с русскими возможен долгосрочный союз. И не хотят, чтобы русские набрали слишком большую силу.

– Понятно. Что требуется от меня?

– Нам надо придумать, как официально представить нашу «кошку» на процессе. Понимаешь, это должен быть не просто где-то всплывший документ. Нам надо попробовать сделать его официальным документом процесса – тогда эффект взрыва будет совсем иной, совсем другой разрушительной силы. Насколько я понимаю, американцы и англичане намерены играть в настоящий судебный процесс, значит, адвокат может потребовать огласить этот документ… И тогда… Тебе надо выяснить, кто из адвокатов решится на это?

– Это потребует особой решительности?

– Я думаю, да. Потому что русские будут в бешенстве. Сам понимаешь, в нынешней ситуации противостоять русским не так просто. Человек должен быть отчаянно смел или чудовищно тщеславен.

– Или получить хорошие деньги.

– Свое он получит.

– Он должен будет скрывать свои источники?

– Нет, зачем же, – усмехнулся барон. – Я думаю, он может сказать, что копия передана ему одним американским офицером, который занимался изучением документов рейха… Передана анонимно. Так сказать под покровом ночи. Пусть русские не забывают, на каком свете живут.

– Я знаю такого адвоката.

– Хорошо. Но не будем спешить. Присмотрись к нему повнимательнее.

– Выпив вина, барон окончательно пришел в благодушное расположение духа.

– А как там вообще обстановка в этом самом Дворце юстиции?

– Американцы называют его «офис». Там полно посторонних, зевак, журналистов, каких-то дельцов… Говорят, на открытие процесса приедет даже Марлен Дитрих.

– Да, американцы любят все превращать в шоу. Тем не менее, воевать с ними не надо было. Впрочем, с русскими тоже. Европы нам вполне хватило бы…

Олаф рассеянно кивает.

– Мне кажется, ты хочешь что-то сказать.

– Там рядом с Дворцом юстиции я видел Гюнтера…

Барон вопросительно поднял брови.

– Гюнтер Тилковски, мой друг по спецподразделению. Помните, они нас остановили в лесу?

– Разумеется, помню. Ну и в чем же дело?

– Он оказался в лагере, где содержат дивизию «Эдельвейс». Их возят трудиться на развалинах рядом с Дворцом. Некоторые работают даже внутри.

– И?

– Гюнтер не тот человек, чтобы просто так сидеть в лагере и разбирать кирпичи.

– Он что – фанатик, для которого самое большое счастье в жизни – орать «Хайль Гитлер»?

– Он профессионал. И как я понял, они готовятся совершить какую-то акцию во Дворце…

– Я знаю. Есть люди, которые хотят с помощью этих солдат провернуть какую-то операцию. Видимо, освободить несколько заключенных. Одного из этих людей ты видел у меня – это господин советник. И что – есть конкретная дата выступления?

– Насколько я понял, пока нет, но речь идет о днях.

– Ну что ж, пусть попробуют… В конце концов, их всегда можно использовать. И в случае успеха, и в случае неудачи.

– Как?

– По-разному, мой мальчик, совершенно по-разному. В конце концов, пусть господа американцы поймут, что не все сегодня в Германии в их руках и под их контролем. А то они чувствуют себя в излишней безопасности… Но запомни – ты в этом деле не участвуешь. Нам только надо подумать, как получить с него свой профит.

На следующий день Олаф рано утром еще до того как пленных привезли на работы ко Дворцу юстиции спрятался в развалинах. Он терпеливо дождался момента, когда шум моторов и ленивые крики американских солдат возвестили, что пленные прибыли. Быть обнаруженным американцами Олаф не боялся – те не совали в развалины нос, потому как не испытывали никакого желания сломать себе ноги или свернуть шею среди воронок, разбитых полов и обрушившихся лестниц.

Пробравшись к выбитому окну он принялся высматривать Гюнтера. Увидев его, наконец, подал ему знак свистнув так, как свистели только в их подразделении.

Через несколько минут Гюнтер Тилковски стоял перед ним. Они обнялись.

– Ты что-то зачастил с посещениями. Только не говори мне, что ты просто соскучился по старому другу, – засмеялся Гюнтер. – Я тебе все равно не поверю, Олаф Тодт. Ты ведешь какую-то игру…

– Это вопрос?

– Нет, уверенность. Заметь, я даже не спрашиваю – какую? Потому что ясное дело – это не твоя игра.

– Скажем так – не только моя.

– И что – я могу тебе помочь? Чем?

– Я просто хочу знать, что именно вы затеяли и когда приметесь за дело.

– Всего-навсего…

Гюнтер смотрел в окно на разрушенные улицы Нюрнберга, размышляя о чем-то своем.

– Слушай, Гюнтер, я не прошу тебя кого-либо выдавать, – серьезно сказал Олаф. – Не прошу потому, что примерно знаю, что вы собираетесь сделать. Я даже знаю, кто вам это поручил…

– Ты всегда знал больше других.

– У вас есть оружие?

– Немного. Хочешь спросить, где оно спрятано? Здесь… Нам нужно еще несколько дней, чтобы доставить сюда еще партию. И тогда…

– Его не могут тут найти?

– Кто? Американцы? Они сюда не лезут.

– Ты уверен, что это стоящее дело? – спросил Олаф. – В том смысле, что тебе стоит в него влезать? Если хочешь знать мое мнение…

– Я не хочу ни о чем думать, дружище, – перебил его Гюнтер. – Германии больше нет. То, что я вижу вокруг, вселяет в меня ужас и стыд. Я не знаю, что здесь будет, но это будет уже не моя Германия… Ты хочешь в ней жить, я – нет. Передо мной поставлена задача. Мне обещали, что после ее выполнения, меня переправят куда-нибудь в Южную Америку. Все. Больше я ничего не хочу знать. Тех, кого мне предстоит вытащить из тюрьмы, я презираю. Людей, которые предложили мне этим заняться, я знаю. И знаю, что они способны на все. В том числе и продать меня американцам в случае неудачи или просто надуть… Но у меня нет другого выбора. Или я сыграю в эту игру, или сойду с ума. Или разнесу себе башку.

– Мне бы не хотелось, чтобы это случилось, Гюнтер. Давай, я помогу тебе выбраться и залечь на дно на какое-то время.

– Ты можешь сделать для меня только одно – не мешать мне. Я не прошу тебя о помощи. Просто не мешай. А там видно будет.

Постскриптум

Вместе с завещанием Гитлера найдена фотография 12-летнего мальчика, которая заставила американские власти предположить, что у Гитлера был сын. На фотографии видно большое сходство между чертами лица Гитлера и изображенного на снимке мальчика… Сотрудники американской разведки проверяют все материалы, касающиеся личной жизни Гитлера, в надежде найти указания по поводу этого таинственного мальчика.

Офицер 3-й американской армии заявил, что «сходство между мальчиком и Гитлером поразительно».

Глава XII

Явление Пегги

Ребров вышел из ворот Дворца, не зная куда себя деть. Генерал Филин улетел в Берлин, и он был практически предоставлен самому себе. Идти в отель не хотелось. Было уже совсем темно, шел мелкий, практически незаметный снежок. И в этом раннем для здешних мест снеге чудилось предзнаменование каких-то новых времен, предстоящих перемен.

– Новый год скоро. Новый год без войны…

Ребров резко обернулся – перед ним стояла Ирина. Они не виделись уже несколько дней. После той встречи в баре, когда он делал вид, что демонстративно не замечает ее, ему казалось, что между ними уже ничего быть не может.

– Ничего, что нас могут увидеть вместе? – спросила Ирина. – Вам это не повредит?

Он не успел ничего ответить. Рядом с ними резко затормозил открытый джип. В нем сидел Крафт, а за рулем обнаружилась рыжеволосая красавица в форме солдата американской армии. На ней была толстая военная куртка, перепоясанная широким ремнем, брюки, заправленные в белые гетры, башмаки на толстой подошве. Пилотка каким-то чудом держалась на ее роскошной гриве.

– Привет, – замахал рукой улыбающийся Крафт. – Знакомьтесь, это Пегги. Пегги Батчер. Она корреспондент нескольких нью-йоркских журналов. Человек, для которого нет никаких секретов. Наша Пегги способна проникнуть за любую дверь.

Пегги весело расхохоталась.

– Мы едем в пресс-кемп – отмечать завтрашнее начало процесса. Надоело ждать! Поехали с нами!

Ирина и Денис стояли молча, не зная, что сказать.

– Поехали-поехали, – заторопил Крафт. – Если вам нужны какие-то нюрнбергские секреты, то никто не знает их больше, чем Пегги.

Ирина решительно уселась на заднее сиденье. Ребров, чуть помедлив, устроился рядом.

Пегги, азартно прикусив губу, рванула так, что машину чуть не занесло. Трудно было понять, как она ориентируется среди развалин, которые возвышались со всех сторон как черные холмы.

На одной из расчищенных площадей она притормозила у странного памятника – на коричневом пьедестале, посреди площади, был установлен джип, побывавший в какой-то особенно лихой аварии и походящий на раздавленную консервную банку. Надпись на четырех языках огибала этот своеобразный памятник. Она гласила: «Я обгонял!»

– Памятник-предостережение для слишком лихих водителей, – пояснил Крафт.

– Для плохих водителей, – фыркнула Пегги.

– Я слышал, военная полиция, получила приказ вылавливать и строго наказывать всех, кто едет быстрее 50 миль, – с подначкой напомнил Ребров.

– Ты слышала это, Пегги? – усмехнулся Крафт.

– Краем уха, – отмахнулась та. – Но чтобы наказать, надо сначала догнать.

– А вот и они, – кивнул Крафт.

В их сторону действительно направлялся, отчаянно сигналя, джип военной полиции.

Завидев его, Пегги тут же дала по газам.

– Держитесь крепче, – прокричала она. – Если они нас догонят, плачу за ужин.

– Если нет, то плачу я, – рассмеялся Крафт. – Тебе придется постараться, дорогуша!

– Доставай свои денежки, малыш!

Пегги выжимала из машины все. Волосы ее развевались, хлестали по плечам, лицо пылало, глаза безумно горели. Но при этом она вела машину с холодным расчетом… В какое-то мгновение ей удается уйти от погони, запутавшейся среди развалин.

– Ну, вот и все, малыш, – повернулась она к Крафту. – А вы, ребята, заказывайте самые дорогие блюда сегодня. Наш дорогой Алекс платит за все. Это ему наказание за то, что он плохо подумал о крошке Пегги!

– Не спеши, детка, – азартно предупредил Крафт. – Ты забыла, что у них есть рации. И сейчас они займутся тобой по-настоящему.

Джип уже катил по хорошо сохранившейся дороге, ведущей в пресс-кемп, когда сзади раздались сигналы другой патрульной машины.

– Ага, попалась, бэби! – возликовал Крафт. – На сей раз тебе не уйти.

– Но Пегги, сделав крутой поворот, притормозила, затем сдала назад и заползла в полную темноту за какую-то развалину. Два джипа военной полиции пронеслись мимо. Выждав немного, Пегги выбралась на дорогу, ведущую к пресс-кемпу. Больше их никто уже не преследовал.

Ворвавшись на охраняемую территорию пресс-кемпа, Пегги затормозила у главного подъезда.

– Встретимся в ресторане. Мне надо переодеться. На сегодня мне надоело быть солдатом.

Сделав заказ, Крафт улыбаясь спросил:

– Ну, как вам малышка Пегги?

– Она действительно журналистка? – уточнил Ребров.

– Да, и очень хорошая. Во всяком случае, что касается добывания информации. Тем более, что здесь она не стесняется. Например, ей ничего не стоит заявить, что она готова переспать с тем, кто предоставит ей нужные сведения.

– И что – она исполняет обещание? – поразилась Ирина.

– Не знаю, – развел руками Крафт. – Я не принадлежу к ее источникам.

– Какое удивительно чувство свободы, – вздохнула Ирина. – Завидую. Эта независимость от мнений и предрассудков других.

– Мне кажется, вы тоже очень свободный человек, – серьезно сказал Крафт. – Только вы не демонстрируете свою свободу, как Пегги. Но она есть внутри вас. Что скажете, Денис?

Ребров согласно кивнул.

– А вот вы, советские, словно бережете какую-то военную тайну все время, – прищурился Крафт. – Даже ваши журналисты держатся эдакой сплоченной стайкой – вместе ходят в бар, вместе уходят оттуда… Мне рассказывали, что один из ваших, знакомясь с иностранцами, всякий раз называет другую фамилию. Видимо, свою собственную он считает великой государственной тайной!

– Ну, чудаков в любом народе хватает, – отбился Ребров.

И тут появилась Пегги. Она была в коротком, каком-то девчоночьем платьице со скромным бантом на шее. Волосы гладко зачесаны в пучок. В общем, теперь она была пай-девочка.

– Мылышка, ты уже сделала уроки? – строго осведомился Крафт. – Но на шампанское не рассчитывай – я не хочу угодить в тюрьму за растление малолетних.

Пегги только загадочно улыбнулась. Теперь она была вся погружена в себя, в свой отдельный мир.

– Вы давно водите машину? – поинтересовался Денис.

– Всегда. Мне кажется, я в машине и родилась, – отчеканила Пегги. – А вы давно из Москвы? Вот где я обязательно должна побывать. У вас хорошие дороги?

– Разные. Есть так называемые проселки, думаю, вам было бы интересно по ним прокатиться. Особенно зимой.

– Договорились! Скажите, а фельдмаршал Паулюс, который сдался под Сталинградом, еще жив?

– Насколько я знаю, да. А почему вы о нем вспомнили?

– Я знакома с его женой Еленой-Констанцией фон Паулюс. Вы, наверное, знаете, она – урожденная румынская графиня Розетти-Золеску. Когда Паулюс выступил против Гитлера, ей предложили публично осудить его, отречься от мужа и сменить фамилию. Она отказалась, и ее отправили в лагерь, арестовали сына, дочь…

– Она прямо как эти русские женщины, которые ехали за мужьями в Сибирь, – вспомнил Крафт.

– Декабристки, – тихо напомнила Ирина.

– Да-да, очень похоже.

– А по-моему, нет, – все так же тихо, но упрямо возразила Ирина. – Декабристы подняли восстание в своей стране против царя. А Паулюс попал в плен за тысячи километров от своей родины. В волжских степях, куда его отправили убивать русских… Вы представляете себе, что было бы, если бы он победил?

– Однако его нет в числе преступников, которые предстанут перед судом. Россия не представила его в качестве обвиняемого, – напомнил Крафт.

– Американцы тоже не судят всех, кто попал к ним в плен, – вмешался Ребров.

– Что поделаешь, в Америке, в отличие от Советского Союза, существуют разные точки зрения на происходящее здесь, в Нюрнберге. На днях «Нью-Йорк таймс» опубликовала высказывания известных боевых генералов Америки… Они принципиально против обвинения солдат в том, что они выполняли приказания, исходившие от политиков. А обвинения германского Верховного командования они считают попыткой дискредитировать профессию военнослужащего как таковую… Вряд ли в России возможны такие высказывания? – с вызовом спросил Крафт.

– Если бы немцы прошли по Америке и совершили там то, что они творили в России, вряд ли в Америке нашлись бы люди, думающие так, – хмуро сказал Ребров.

– Пожалуй, – согласился Крафт. – Кстати, почти семьдесят процентов американцев считают, что того же Геринга нужно расстрелять без всякого суда. Ну, или повесить…

– Алекс, давай хоть сейчас обойдемся без этой жирной свиньи, – оборвала его Пегги. – Кстати, скоро все журналисты в Нюрнберге выстроятся в очередь у моей комнаты.

– Ого! – хмыкнул Крафт. – И с какой целью?

– Я нашла среди часовых, которые будут охранять этих нацистов в зале суда, одного парня… Он раньше работал в цирке. У него феноменальная память. Во время представления зрители читали ему страницу любого текста, на любом из европейских языков, и он воспроизводил этот незнакомый текст слово в слово. Даже если он этого языка и не знал… За кое-какую плату он будет рассказывать мне, о чем переговариваются Геринг с Гессом. Хотя и не знает немецкого языка.

– Пегги, ты – ангел. Или дьявол. Не знаю, кто именно, – улыбается Крафт. – Но давай выпьем за здоровье наших русских друзей. Мне кажется, что между ними произошло какое-то недоразумение. Извините, ребята, я лезу не в свое дело, но, черт меня побери, вы очень подходите друг другу. Честное слово. Это даже очень символично. Глядя на вас, я думаю, что те две России, которые вы представляете, вполне могут объединиться…

Весь вечер Ребров думал о том, как ему объяснить Ирине свое поведение, но ничего так придумать и не успел. А потом она уехала со своими знакомыми из французской делегации.

Постскриптум

Чехословацкая полиция арестовала в Богемии 12-летнего мальчика, который возможно является сыном Гитлера. У мальчика найдены подложные документы, в которых он именовался Фридрихом Шульцем. Арестованный мальчик прибыл в Богемию из Берлина два месяца назад. Он поразительно похож на Гитлера.

Глава XIII

За несколько минут страха

После ужина в ресторане пресс-кемпа Ребров и Ирина не виделись. Не то чтобы они старались избегать друг друга, скорее, просто не искали встречи. Им обоим было ясно, что их отношения подошли к некоему очень важному рубежу, за который им предстояло переступить. И они это хорошо понимали. Понимали, что последствия сделанного шага могут быть очень серьезными. От этого рубежа можно было и отступить назад к своей прежней жизни. Однако они прислушивались к себе, пытаясь разгадать, какое из этих двух действий неизбежность. Противостоять развивающемуся процессу у них не было ни сил, ни желания. Но еще надо было исполнять свои обязанности, которые с приближением начала работы трибунала становилось все неохватнее и тяжелее.

Раздумывая над заданием Филина как придумать что-то, что могло бы подвинуть американцев убрать пленных эсэсовцев из Дворца, Ребров вдруг вспомнил о бесстрашной рыжеволосой Пегги, которую Крафт представил как корреспондента многих американских изданий. Наведя аккуратно справки, он установил, что Пегги действительно очень известный и авторитетный журналист. Ее скандальные материалы уже не раз вызывали весьма серьезные последствия.

Пегги он нашел в пресс-руме – огромном помещении, где десятки журналистов из самых разных стран непрерывно строчили свои репортажи. Шум и треск от пишущих машинок стоял там невероятный, но журналисты просто не замечали его, увлеченные работой.

Подойдя к Пегги, Ребров что-то сказал ей на ухо. Пегги согласно кивнула. Ребров отправился в бар, где заказал две чашки кофе. Скоро туда влетела разрумянившаяся, еще не остывшая от работы Пегги, уселась напротив Реброва, удивленно покачивая головой.

– Честно говоря, не ожидала такого приглашения. Я просто сгораю от нетерпения!

– Пегги, вам нужна сенсация?

– Сколько?

– Что?

– Сколько это будет стоить?

– Несколько минут страха.

– Ну, это почти даром.

– Сочтемся. Предлагаю вам небольшое путешествие…

– Куда?

– В один из кругов ада. Устраивает?

– Любопытно. А это далеко?

– Ад и Нюрнберг сегодня практически одно и то же.

– И то верно. Когда отправляемся?

– Завтра утром. Вооружитесь только всеми своими удостоверениями… В аду их очень уважают.

– Мне давно уже не было так интересно! – Пегги плотоядно облизнула свои густо накрашенные губы.

Утром на джипе Пегги они выбрались из Нюрнберга и покатили по великолепному рейхавтобану, построенному совсем недавно, до войны. Автобан был странно пуст, лишь изредка на обочине появлялась подвода на толстых шинах, которую тянула лошадь, или велосипедисты, которые старались не смотреть в сторону джипа. Да и вся местность казалась будто вымершей.

Неожиданно в нескольких метрах от дороги они увидели пивную, возле которой стояло несколько автомобилей. Перед входом красовался большой самодельный плакат. На нем была изображена огромная рука, указующая на дверь пивной, и красовалась надпись на английском и немецком: «Здесь никогда не останавливались ни Фридрих Великий, ни Бисмарк, ни Гитлер, ни Рузвельт, ни Черчилль, ни Сталин. Но здесь всегда хорошее пиво и много веселых людей. Зайдите и убедитесь!»

– Может, зайдем? – кивнула на плакат Пегги. – Убедимся, что есть еще в Германии веселые люди.

– Давайте на обратном пути, Пегги.

– Договорились. Долго нам еще?

– Да нет. Насколько я понимаю, мы практически приехали.

У ближайшего поворота путь им преградил сложенный из мешков четырехугольный дзот с амбразурами, из которых торчали пулеметные стволы. Дот окутывали проволочные заграждения из спирали Бруно.

– Переговоры придется вести вам, Пегги, – развел руками Ребров. – Помните нашу легенду?

– Наизусть, – заверила его Пегги. – Вы не представляете себе, как я обожала в детстве играть в индейцев и разведчиков.

Из дота, потягиваясь, вышел явно заспанный конопатый американский офицер. Чем ближе он подходил к машине, тем более бравым и подтянутым становился его вид. Вид Пегги, как уже не раз мог убедиться Ребров, действовал на американцев магически.

– Господи, разрази меня гром, да это же сама Пегги Батчер! – расплылся в улыбке офицер. – Я читаю все ваши репортажи, мэм. Здорово вы пишите!.. А кто это с вами?

– Это сотрудник Международного военного трибунала. Он русский, но здорово говорит по-немецки. Генерал Донован разрешил мне взять его с собой в качестве переводчика и представителя союзников. У вас же тут нет никаких секретов, которые он мог бы разнюхать?

– Кроме толпы пленных разбойников в черном, у нас тут никого нет.

– Вот как раз на них я и хочу посмотреть. Они не очень страшные?

– Сейчас они тихие, мэм. Хотя черт его знает, что у них на уме! Секундочку, мэм, я позвоню коменданту лагеря, предупрежу его о вашем приезде.

Офицер отправился в дзот, а Ребров с подчеркнутым почтением посмотрел на Пегги.

– С вами действительно открыты все двери.

– Американцы любят знаменитостей и очень уважают прессу, – объяснила Пегги. – А у меня есть имя. Но, уверяю вас, мне пришлось потрудиться, чтобы его заработать.

Рыжий офицер вылетел из дзота и, взяв под козырек, доложил, глядя на Пегги влюбленными глазами:

– Можете следовать, мэм, комендант ждет вас.

В лагерь вели тяжелые ворота, сделанные из толстых металлических листов. Проверяя документы, часовые с удовольствием перебрасывались с Пегги незамысловатыми американкими шуточками. Оставив машину у ворот, Пегги и Ребров вступили на территорию лагеря для военнопленных. Навстречу им уже спешил полноватый офицер с добродушным, красным от восторженного усердия лицом.

– Мисс Батчер! Бог мой! Комендант лагеря майор Стивен Макбрайд. Для меня большая честь видеть вас у себя в гостях.

– Зовите меня просто Пегги, майор, – Пегги была по-королевски великодушна и снисходительна. – Знаете, а ведь я еще никогда не была в лагере для военнопленных…

– Я вам сейчас все покажу, мэм. Тут есть что посмотреть. Эти чертовы тевтоны умели наводить порядок.

– Здесь ведь был во время войны немецкий концлагерь, – уточнил Ребров. – Для советских пленных…

– Не только советских. Они сгоняли сюда всех. Собственно, с тех пор тут мало что изменилось. Вот дом, в котором я работаю и живу. Тут же жил мой предшественник немец. Скотина, каких поискать.

Они вошли в большой кабинет, обставленный солидной мебелью.

– Я тут ничего практически не трогал, – обвел руками кабинет комендант. – Все так и было при Гитлере. Я только выкинул на помойку портрет этого сумасшедшего и повесил вместо него портрет президента Трумэна… Ну и наш флаг, разумеется…

В углу комнаты, на специальной подставке действительно возвышался звездно-полосатый флаг.

– Чай? Кофе? Виски? Джин? – комендант посмотрел на Реброва и добавил: – Водки?

– Виски, – усмехнулся Ребров. – С содовой и льдом.

– А мне кофе, – приказала, вальяжно раскинувшись на кожаном диване Пегги. – И кто же сейчас содержится в вашем лагере, майор?

– Сейчас преимущественно эсэсовцы, мэм. Дивизия «Эдельвейс». Их оказалось видимо-невидимо поблизости. Их вылавливают в лесах, подвалах и привозят к нам. Мы их тут охраняем.

– И много их тут?

– К сожалению, не могу назвать совершенно точные цифры… Мы просто не успеваем вести точный учет. Но много. Честно говоря, удивляюсь, откуда их столько берется!

– Вы не боитесь, что они могут сбежать?

– Сбегут? Куда? Зачем? Чтобы голодать, как шакалы, в лесу?.. А тут у нас приличное питание, согласно Женевской конвенции им выдается солдатский рацион. Есть врачи, которые лечат раненых и больных…

– Тоже немцы?

– Разумеется. Где я возьму для них американцев? Администрация лагеря заботится о времяпрепровождении заключенных, – бодро докладывал майор. – По субботам и воскресеньям – концерты, которые они устраивают собственными силами. Три раза в неделю кино…

– И что вы им показываете?

– Американские фильмы. А перед ними, как положено, документальные ленты о преступлениях фашистов. Жуткое зрелище. Я сам не могу это видеть.

– И как они на них действуют?

– Честно говоря, не производят особого впечатления, – удрученно сказал комендант. – Многие в это время смотрят по сторонам или в пол… И трудно понять, о чем они в это время думают… Но только не о побеге. Можете спросить любого из них, он скажет, что доволен и ни на что не жалуется… Могу поручиться.

– Но ведь это эсэсовцы, майор! Профессиональные убийцы! – напомнила ему Пегги. – Вряд ли они так быстро забыли свое ремесло.

– Я понимаю, мэм, но… Ведь они были солдатами и выполняли приказы. Америка – демократическая, гуманная страна, она заботится о всех военнопленных. Мы не можем уподобляться немцам, которые здесь убивали людей.

– А если они все-таки решат сбежать?

– Уверяю вас, никто из них не выражает такого желания. Во всяком случае, в настоящее время.

– Скажите, это от вас их возят на работы в Нюрнберг? – решил вступить в разговор Ребров.

– Да, – повернулся к нему комендант. – Они работали во Дворце юстиции, занимались ремонтом. Сейчас разбирают развалины. Никаких происшествий и нареканий не поступало.

– У вас тут как в лагере скаутов – тишина и благодать, – усмехнулась Пегги. – Неужели нет ничего необычного? Из ряда вон? Вы же понимаете, майор, мне для репортажа нужно что-то, что пробрало бы американских читателей до печенок.

– Понимаю, мэм! Давайте пройдем по лагерю, и я вам покажу кое-что, – галантно предложил комендант.

На территории лагеря царили подлинно немецкие чистота, порядок. При приближении коменданта пленные, попадавшиеся навстречу, расправляли плечи, вытягивались по стойке «смирно». Многие были в своей черной форме, только без знаков отличия, да и некогда щегольские сапоги их явно поизносились. Комендант отвечал на приветствия, механически поднося руку к фуражке. Со стороны казалось, будто некий начальник встречается со своими подчиненными, с которыми они заняты одним делом, – подумал Ребров. Во время разговора Пегги с комендантом он молчал, потому что Пегги работала профессионально и задавала именно те вопросы, которые его интересовали.

Пленные, разумеется, не могли отвести взглядов от соблазнительной фигуры Пегги. Тщательно подогнанный военный мундир сидел на ней как влитой и как нельзя лучше подчеркивал все ее формы. Она же, чувствуя себя объектом вожделения множества здоровых, изголодавшихся по женским ласкам молодых мужчин, ничуть не стеснялась этого. Наоборот, это ее даже возбуждало.

– Тут есть один парень… – многозначительно сказал комендант. – Сейчас скажу, чтобы его привели.

Он приказал что-то сопровождавшему их солдату, и тот привел из небольшого домика, стоявшего чуть в стороне от бараков, пятнадцатилетнего подростка. Это был угловатый, нескладный еще юноша в мешковатом костюме с невыразительным, даже анемичным лицом и жидкими светлыми волосами.

– Сын бывшего коменданта лагеря, – объяснил майор Макбрайд. – Зовут его Макс. Отец закалял его дух и воспитывал истинным арийцем. В день рождения перед поеданием торта со свечами он позволял сыну расстрелять из пулемета соответствующее количество пленных – одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Макс слушал совершенно безучастно. Казалось, его вообще ничего не беспокоило.

– Как это было? – спросил его по-немецки Ребров? – Как ты это делал?

– Вон у той стены, – показал рукой Макс. Видно было, что он уже привык отвечать на этот вопрос. – Их ставили у стены, а пулемет устанавливали вон там… прямо на земле… Стелили ковер, я ложился и стрелял…

– Ты видел их лица?

– Нет, у меня не очень хорошее зрение. Так далеко без очков я ничего не вижу. А потом они все были одинаковые – худые, в полосатых робах и колпаках на голове. Было уже тепло – у меня день рождения в мае. Потом с ними разбирались охранники, потому что я не мог стрелять точно – у пулемета очень сильная отдача, у меня не хватало сил верно прицелиться. А потом их уносили в ров… Вон туда… Последний раз это было в прошлом году, когда мне исполнилось четырнадцать. В этом году должно было быть пятнадцать.

– Пятнадцать человек расстрелять ему не удалось – в лагерь вошли наши войска, – тут же объяснил майор.

– А когда это началось? – помедлив, поинтересовалась Пегги. – Когда ты стрелял в первый раз?

– Первый раз? Мне исполнилось тогда десять лет. Папа сказал, что это придаст мне сил. У меня было очень слабое здоровье, и меня обижали в школе. Папа сказал, что надо учиться быть сильным.

– Все! – выдохнула Пегги. – Уведите его. Я больше не могу.

Американский солдат чуть подтолкнул Макса, тот так же безучастно сказал «До свидания» и поплелся к домику, путаясь в собственных ногах, болтая длинными тонкими руками.

– Его отец пропал, а он остался, – объяснил майор. – Мы держим его в отдельном помещении. И не знаем, что с ним делать. Судить? Но он несовершеннолетний. Отпустить его тоже нельзя. О его «подарках» знает слишком много людей. Не думаю, что он смог бы среди них жить.

Они стояли и смотрели, как Макс поднялся на крыльцо, оглянулся, а потом скрылся в доме.

Пегги молча гнала свой джип по пустынному автобану. Увидев веселую пивную, она резко затормозила.

– После всего того, что вы мне показали, мне надо срочно что-нибудь выпить, – честно сказала она. – Если я напьюсь, вам придется вести машину.

В пивной было чисто и пусто. Они устроились в углу, официант, ни о чем не спрашивая, принес две большие кружки пива.

Пегги жадно выпила, а потом безапелляционно объявила:

– А пиво у них дерьмовое.

– Ну, с пивом они быстро разберутся, – сказал Ребров. – Немцу без пива нельзя. Скоро у них будет настоящее немецкое пиво. А вот как они будут разбираться с собой?

Пегги закурила.

– Ну, ради этого маленького чудовища вы и заманили бедняжку Пегги в такую даль?

– Признаться, я и не знал о его существовании.

– Тогда каковы же ваши истинные цели? Давайте-давайте, я же вижу, что вы что-то затеяли. Только я не люблю, когда меня используют или подставляют. Имейте в виду – с Пегги нужно играть по-честному.

– Я об этом сразу догадался. Так вот, я хотел, чтобы вы своими глазами увидели, в каких условиях содержатся сегодня головорезы из дивизии СС. И убедились, что им ничего не стоит при желании бежать из этого так называемого лагеря.

– Допустим. Я увидела. И что теперь?

– Пегги, вчера в развалинах рядом с Дворцом юстиции нашли оружие. Совершенно случайно. Сказали, что оно лежит там с войны. Но кто знает, так ли это? И сколько еще оружия может находиться в тайниках рядом с Дворцом?

– Погодите, вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что если господа эсэсовцы задумают напасть на Дворец и попытаться освободить подсудимых, они смогут с легкостью это сделать. До начала работы Трибунала осталось несколько дней… И если такое случится, то именно в эти несколько дней, чтобы не дать суду начаться.

Пегги слушала, глядя на кончик своей сигареты.

– Советская делегация обращала внимание полковника Эндрюса на опасность, но он даже не допускает мысли, что такое возможно. Кстати, до самоубийства Лея он тоже считал, что это невозможно.

– А что же вы хотите от меня? Чтобы я сама пошла к Эндрюсу и поделилась своими впечатлениями от посещения лагеря?

– Нет, я хочу, чтобы вы просто исполнили свою работу журналиста. Если вы напишите о том, что видели собственными глазами, а ваша газета опубликует такой материал, и полковник Эндрюс, и его командование будут вынуждены как-то реагировать. В Америке очень уважают прессу. А уж репортаж самой Пегги Батчер!

– Вообще-то это может потянуть на сенсацию, – задумчиво сказала Пегги. – А это оружие в развалинах… Его действительно нашли?

– Насколько я знаю – да.

Какое-то время они молча смотрели в глаза друг другу.

– Пегги, я играю честно. Я хочу, чтобы преступников судили.

Пегги отхлебнула пиво, уже не обращая внимания на его вкус. Похоже, она уже сочиняла мысленно сенсационный материал.

Постскриптум

Генрих Гофман, фотограф Гитлера, допрошенный союзными офицерами разведки, заявил, что, по его мнению, арестованный в Чехословакии 12-летний мальчик, поразительно похожий на Гитлера и имевший фальшивые документы на имя Фридриха Шульца, не сын Гитлера. По его убеждению, у Евы Браун, на которой Гитлер женился 29 апреля 1945 года перед самоубийством, никогда не было детей. Сын был у пропавшего без вести Мартина Бормана, ближайшего сподвижника Гитлера. Он очень похож на описание мальчика на фотографии, найденной с документами Гитлера.

Глава XIV

Из мира галлюцинаций

После «экскурсии» в лагерь Пегги пропала, Ребров не видел ее несколько дней. Встреченный случайно в коридорах Дворца Крафт с улыбкой сообщил, что Пегги ушла с головой в работу, пишет какой-то сенсационный материал и никому не рассказывает, чем она готовится потрясти мир.

Другие журналисты, истомленные ожиданием начала процесса, пытали в одном из залов Дворца начальника следственного отдела Дэвида Эмена, невысокого, плотного, лысоватого мужчину, похожего на отставного боксера-средневеса. Ребров решил послушать, прежде чем идти в следственный отдел советской делегации.

– Где ведутся допросы обвиняемых?

– На втором этаже выделена специальная секция из восьми специально оборудованных для проведения допросов кабинетов. Для обеспечения полной безопасности они связаны системой сигнализации с внешней охраной.

– Как туда доставляются подсудимые?

– По подземному ходу, ведущему прямо из тюрьмы.

– Как работают следователи?

– По специальному графику. Поэтому заключенные могут попадать к разным следователям. Время допросов не должно превышать шесть часов. Поэтому допросы ведутся в быстром темпе, очень интенсивно.

– Как относятся к допросам подсудимые?

– Им нравится ходить на допросы, – усмехнулся Эмен. – Они все хотят высказаться, правда, не всегда о том, о чем их спрашивали… Кстати, вернувшись в камеры, многие начинают писать докладные записки следователям.

– С жалобами?

– Нет, выкладывают то, что они забыли сказать на допросе.

– Все эти показания будут использоваться в суде?

– Нет. Те из них, что обвинители будут использовать в суде, составляются в виде письменного заявления, сделанного под присягой. Их подписывает лицо, дававшее показания, и лицо, принявшее присягу.

– Допросы будут продолжаться после предъявления обвинительного заключения?

– Только с их согласия.

– Советские следователи сами проводят допросы?

– Нет. Только через американских следователей. Они получают ответы в письменной форме в виде протокола.

– Но это несправедливо!

– Существует договоренность на сей счет. То же относится к обвинителям от Англии и Франции, – пожал плечами Эмен.

Александров, с которым Филин разрешил советоваться в случае острой необходимости, выглядел утомленным и расстроенным. Ребров знал, что может быть тому причиной – Гаврик сообщил ему, что полковник Косачев написал на Александрова рапорт в Москву. Что точно было в рапорте, Гаврик не знал, но ясно, что не похвалы. Но деликатничать было некогда. Он хотел напроситься на допрос Геринга, чтобы задать несколько вопросов, которые они обговорили с Филиным перед отлетом того в Москву. Правда, теперь, после услышанного от Эмена, он понимал, что сделать это будет трудно. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Мы уже много раз требовали, чтобы нам разрешили допрашивать их самим, но… – Александров раздраженно передернул плечами, когда Ребров спросил, не может ли он присутствовать на допросах. – Американцы только обещают… У нас есть перечень вопросов, утвержденный Москвой на самом верху, которые мы должны прояснить, но пока американцы ведут допросы так, что ответов на них нет… У них вообще к этому отношение свое. Подсудимые распределены между следователями без всякой системы. Следователи часто меняются. Для них главное – выдержать установленный график. Сыплют вопрос за вопросом, даже не вникая в суть ответов. Дополнительных и уточняющих вопросов практически не задают. Все время смотрят на часы. Как только обед или конец рабочего дня, тут же все заканчивается. Перерабатывать они не любят.

Было впечатление, что Александров объясняет обстановку не столько Реброву, а кому-то иному. Скорее всего людям с большими звездами на погонах, которым накатал рапорт Косачев.

– Честно говоря, – покачал головой Александров, – мне даже иногда кажется, они не совсем понимают, о чем речь… Получается не допрос, а так – формальный опрос для получения кое-какой информации.

– Им что – неинтересно?

– У них заведено так. Предварительного следствия до суда, в отличие от нас, практически не ведется. Все решается в суде во время битвы прокурора и адвоката. А некоторые люди не хотят этого понимать!

– Я хотел напроситься на допрос Геринга… Кстати, я уже с ним беседовал – в Мондорфе.

– Может, позже удастся. Сейчас американцы выбивают из них то, что нужно им самим. Вот выбьют, тогда… Милости просим!

– Георгий Николаевич, а вопрос о золоте во время допросов не возникал?

– В нашем присутствии нет.

– И сами мы этот вопрос не ставили?

– Генерал Филин считает, что это пока нецелесообразно.

Звонок телефона не дал ему договорить. Александров снял трубку.

– Да, это я. А что случилось?.. Вот как. Спасибо за приглашение. Идем. Я буду с переводчиком господином Ребровым.

Ребров недоуменно посмотрел на Александрова.

– Полковник Эмен приглашает нас в свой кабинет, – объяснил тот. – Говорит, там должно происходить нечто не совсем обычное.

В особой секции для допросов заключенных на втором этаже Дворца, куда их проводили прямо из тюрьмы по тоннелю, Александров и Ребров предъявили свои пропуска американской охране и прошли в кабинет полковника Эмена.

Хозяин кабинета сидел за столом у окна прямо напротив двери. Справа от него располагался стенографист в форме американского солдата, записывавший ход допроса на специальной стенографической машинке. С другой стороны сидел переводчик и помощник Эмена.

Вдоль стены до самой двери стоял ряд стульев. На крайнем сидел солдат в белом шлеме, белых перчатках и с белой кобурой. Александров и Ребров устроились на стульях, через некоторое время рядом с ними расположились еще несколько человек в гражданском и военном, которые вели себя как на представлении в театре.

– У американцев на допросах полно посторонних – ходят из кабинета в кабинет, просто глазеют, – шепнул на ухо Реброву Александров. – Как в зоопарке.

Полковник Эмен обвел присутствующих глазами и весьма торжественно объявил:

– Господа, вчера в Нюрнберг был конвоирован из Англии Рудольф Гесс… Я пригласил вас присутствовать на его первом допросе. Сейчас его доставят.

В последнее время Ребров навидался пленных в самом разном состоянии, но явление Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по партии, рейхсминистра, рейхсляйтера, обер-группенфюрера СС и СА, считавшегося третьим человеком в государстве, произвело на него впечатление.

Два американских солдата ввели странное существо в наручниках, присоединенных цепочкой к одному из конвоиров. У него были нечеловечески длинные, болтающиеся как на шарнирах руки, ушедший в плечи облезлый череп, шаркающая походка, несгибающиеся колени, и необыкновенно глубоко запавшие, почти невидимые между густыми бровями и патологически выдающимися скулами глазки, крохотный, как щель, безгубый рот.

Усевшись на стул, стоявший прямо против следователя, Гесс угрюмо уставился на свои ноги в огромных разбитых ботинках.

– Ваше имя? – начал допрос Эмен.

Гесс, насупившись, молчал.

– Заключенный, вы слышали мой вопрос? – повысил голос Эмен.

Гесс, наконец, пробулькал в ответ:

– Не помню.

– Ваша должность в руководстве Германии?

Гесс зашевелил бровями. Он тяжело, прерывисто дышал.

– Не знаю.

– Вы женаты?

Скривив отсутствующие губы, Гесс промычал:

– Не знаю.

– У вас есть дети?

Гесс мотнул головой.

– Кто такой Гитлер?

– Не знаком с таким.

– Вы были его заместителем в национал-социалистской партии!

– Не могу знать.

– Что такое «Майн кампф»? Извольте ответить!

– Не понимаю.

– Это книга Гитлера, которую вы записывали за ним! Гитлер доверял вам во всем!

Гесс неожиданно с силой ударил кулаком по колену.

Солдат у двери и помощники Эмена вскочили, собираясь наброситься на него, но он опять погрузился в полную прострацию.

– Довольно на сегодня, – решил Эмен и приказал: – Уведите!

Гесс уходил, волоча ноги так, словно это были протезы. Глаз его вообще не было видно за насупленными бровями.

– А вы что скажите, господин Александров? – спросил Эмен, когда вслед за Гессом ушла и пораженная представлением публика. – Он действительно псих или притворяется?

– Очень похож на психопата, – осторожно ответил Александров. – Я встречал немало таких типов среди уголовников… Но возможно и симулирует.

– Психопат или настоящий сумасшедший? – решил уточнить Эмен. – Ненормальный?

– Мы в таких случаях прибегаем к судебно-психиатрической экспертизе. Она легко и практически безошибочно ставит диагноз.

– Возможно, вы и правы, – согласился Эмен. Подумав, хлопнул ладонью по столу. – Ладно, прежде чем идти к докторам, я хочу поставить следственный эксперимент. Приходите сюда завтра в два часа. Будет очень интересно. Обещаю вам.

За чаем в кабинете Александрова они, разумеется, вспомнили невероятную историю пленения Гесса.

– В мае 1941 года заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, который во время Первой мировой был летчиком эскадрильи «Рихтгофен», возглавляемой, кстати, Германом Герингом, вылетел с аэродрома в Аугсбурге на самолете Мессершмитт 110 с запасом топлива в один конец. Гесс был одет в форму лейтенанта люфтваффе, имел при себе карту с намеченным маршрутом. Он намеревался посадить самолет неподалеку от поместья члена королевской семьи лорда Гамильтона, с которым познакомился во время Олимпийских игр в Берлине в 1936 году. Не обнаружив подходящего места для посадки, он, когда закончился бензин, выпрыгнул с парашютом и сдался в плен местным фермерам. Поначалу он назвался вымышленным именем, но затем признался, кто он есть на самом деле.

Вел себя Гесс довольно странно – его весьма обескуражило то обстоятельство, что английские должностные лица долго не могли взять в толк, чего он добивается, а также то, что они отказываются встретиться с ним. Наконец, один из чиновников министерства иностранных дел согласился выслушать Гесса. Тот представил документ с условиями, на которых Гитлер мог бы заключить с Великобританией мирный договор, прекратить боевые действия и направить совместные усилия на борьбу с большевистской Россией. При этом Гесс заявил, что, поскольку фюрер не намерен вести переговоры с премьер-министром Черчиллем, тот должен уйти в отставку. Гесс считал немцев и англичан «братьями-арийцами по крови», а то, что они воюют друг с другом считал трагедией и ошибкой. Он намеревался с помощью лорда Гамильтона выступить с этими идеями в английском парламенте. Однако по личному распоряжению Черчилля Гесса отправили в Тауэр, где он пробыл как высокопоставленная интернированная персона до конца войны и отправления в Нюрнберг.

После того, как англичане объявили по радио об аресте Гесса, взбешенный Гитлер приказал министру пропаганды Геббельсу объявить его на весь мир сумасшедшим.

И тот объявил: «Видимо, член партии Гесс жил в мире галлюцинаций, в результате чего он возомнил, что способен найти взаимопонимание между Англией и Германией… Национал-социалистическая партия считает, что он пал жертвой умопомешательства. И таким образом его поступок не оказывает никакого воздействия на продолжение войны, к которой Германию вынудили».

Однако поверить в это было трудно. Генерал Филин, с которым Ребров несколько раз обсуждал эту историю, был уверен, что за предложениями Гесса стояли реальные желания Гитлера. Он, готовясь к войне с СССР, вовсе не собирался воевать на два фронта. И если бы англичане приняли эти предложения, Гесса объявили бы не сумасшедшим, а героем. Больше того, у него были вполне реальные основания рассчитывать, что англичане готовы на союз с Гитлером. Кто знает, что случилось, если бы Гесс благополучно и незаметно добрался до лорда Гамильтона? И не вылетел ли он по приглашению английских секретных служб? Причем англичане всячески уходят от обсуждения этой таинственной истории и засекретили все документы, к ней относящиеся.

– Да, господин Черчилль способен разыгрывать самые сложные партии, – заключил разговор Александров. – Сначала натравил Гитлера на нас, потом стал помогать нам…

– А что ждать от него теперь? – поинтересовался Ребров.

– Думаю, скоро узнаем.

На следующий день в два часа Александров и Ребров снова пришли в кабинет Эмена. Гесс уже сидел на своем месте, его обезьяньи руки, скованные наручниками, болтались где-то у самого пола. А потом конвоиры ввели самого Геринга. Тот внимательно оглядев присутствующих, и чуть задержав взгляд на Реброве, смирно уселся на указанный ему конвоиром стул.

– Рудольф Гесс, вам знаком рейхсмаршал Герман Геринг? – начал допрос Эмен.

– Нет! – неожиданно резко выкрикнул Гесс.

– Повторяю еще раз: рейхсмаршал Геринг, – медленно повторил Эмен.

– Не знаю такого! – хрипло прокаркал Гесс.

Геринг, молча наблюдавший за происходящим и, видимо, не собиравшийся помогать Эмену, все-таки не выдержал. Неужели кто-то смеет не знать его, самого Германа Геринга!

– Гесс, это я – Геринг! Посмотри на меня, открой свои глаза! Или ты там ослеп, в своей Анлии?

Гесс, не глядя на него, лишь промычал что-то невнятное.

– Хватит валять дурака! – разволновался Геринг. Видимо, поведение Гесса его изрядно взбесило. – Довольно разыгрывать из себя сумасшедшего, не думай, что тебе тут кто-то поверит!

Гесс блеснул на Геринга своими крохотными глазками, но ничего не сказал.

– А кто такой Гитлер, вы знаете? – вмешался в разговор старых партийных товарищей Эмен.

Гесс мотнул головой.

– Ты же молился на Гитлера! Ползал перед ним на коленях! – взвился Геринг. – Считал, что у него есть дар свыше, который сделает его хозяином мира! Ты сам миллион раз говорил мне это.

– Ничего не знаю, – тупо буркнул Гесс.

– Не знает он! – как-то совсем по-бабьи обиженно всплеснул руками Геринг. – Ты что, на самом деле не помнишь фюрера?

– Какой-то портрет висел у меня в комнате…

– Какой-то портрет! Это был Гитлер! Ты помнишь, что он говорил о предназначении рейха и германской нации?

– Но ведь портрет не разговаривал со мной, – усмехнулся Гесс. И в этот момент он не выглядел сумасшедшим.

– Ты еще издеваешься надо мной! – подскочил от ярости Геринг.

Солдат положил ему руку на плечо, и он плюхнулся на стул.

– Вместо того, чтобы корчить из себя сумасшедшего, ты бы лучше подумал, как нам всем вести себя тут! Как не опозориться! А ты просто решил спрятаться в свою нору! Но тебе это не поможет, придурок!

Геринг махнул рукой и демонстративно отвернулся, бормоча про себя проклятья.

– Ладно, довольно, – оборвал допрос Эмен. – Уведите заключенных.

Когда Геринга и Гесса увели, он устало вздохнул.

– Знаете, в присутствии такого психопата чувствуешь себя все время в опасности. Да еще когда у него такая рожа! Ужасно утомляет.

– Думаю, без специальной психиатрической экспертизы тут все-таки не обойтись, – спокойно напомнил о своем предложении Александров.

– Пожалуй, – соглашается Эмен. – И все-таки не могу понять: как такие слизняки поставили на колени всю Европу?..

Александров не согласился с ним.

– Это сейчас они выглядят такими. К тому же, в Германии было много других, гораздо более сильных и способных людей. Просто эти оказались на первом плане.

Постскриптум

«После падения Франции в 1940 году Англия в одиночестве противостояла Германии. Черчилль знал, что если Германия сконцентрирует свои силы на борьбе с Англией, последняя будет разбита. Все, что ему оставалось, это затягивать время, искать союзников и создавать второй фронт. Он хотел, чтобы его союзниками стали две страны – Соединенные Штаты и Советы. Но для Советов, которые сотрудничали тогда с Германией, было бы слишком опасно идти на риск войны с Гитлером. Вот почему Черчилль оказался перед необходимостью сделать так, чтобы Гитлер сам объявил войну Советам.

Британская разведка в Берлине установила контакт с Рудольфом Гессом и с его помощью нашла выход на самого Гитлера. Гессу было сказано, что если Германия объявит войну Советам, Англия прекратит военные действия. Гесс убедил Гитлера, что всему этому можно верить. Британская разведка сфабриковала приглашение за подписью Черчилля и переправила его Гессу. Гесс оказался в Шотландии после своего тайного перелета и получил возможность встретиться с английскими официальными лицами. Он заявил, что Гитлер нападет на Россию. Ему же в ответ было сказано, что Англия свою часть договоренности также выполнит. Были сделаны записи этой встречи, которые затем были переправлены в Москву… „Кот удрал из мешка“. Война началась».

Ален Даллес. Из выступления перед закрытой аудиторией сторонников республиканской партии США

Глава XV

Настоящий советский человек

Главный обвинитель от СССР Роман Андреевич Руденко говорил с небольшим украинским акцентом. Если судью Роберта Г. Джексона называли самым типичным американцем из всех типичных американцев, то Руденко можно было с той же уверенностью назвать настоящим советским человеком.

Он родился в многодетной семье украинского батрака, но советская власть предоставила ему необыкновенные возможности для того, чтобы переменить судьбу. Простой крестьянский сын, активный комсомолец, молодой коммунист, он был попросту мобилизован на работу в советскую прокуратуру, которая тогда только рождалась, и быстро продвигался по карьерной лестнице. Перед самой войной был момент, когда судьба его буквально висела на волоске. Он получил партийный выговор, был снят с номенклатурной и очень престижной должности прокурора Донецкой области. За этим, по законам того времени, должен был последовать арест, а там – либо серьезный срок в лагерях, либо расстрел. Больше года он ждал, куда качнутся весы, на одной из чаш которых лежала его судьба. Спасла начавшаяся война – остро понадобились профессионально подготовленные люди. Вспомнили о Руденко. Он попросился на фронт. Его направили работать в прокуратуру Украинской СССР. Уже в июне 1943 года он стал прокурором Украины. Так вот складывались в те годы судьбы.

Как Джексон верил в то, что Америка лучшая страна на свете, а быть американцем – самое большое счастье, так Руденко был убежден, что Советский Союз – самое справедливое общество и надежда всего человечества. И результаты войны только подкрепляли его убеждения. Будучи от природы настоящим украинским крестьянином, который был всегда сам себе на уме, он мало что принимал на веру. Руденко, конечно же, видел многое, что не укладывалось в его коммунистическую веру, но искренне считал, что это лишь эксцессы на большом пути в светлое будущее. И свое назначение на пост главного обвинителя он воспринял без страха, как очередное поручение партии, которое надо выполнять. Тем более, что направлять его работу будет сам товарищ Сталин.

В Нюрнберге он чувствовал себя достаточно статусно. Ведь за ним была несокрушимая мощь страны, победившей фашизм. Работать он привык дотошно и аккуратно, не надеясь на то, что все пойдет само собой. К тому же несколько процессов над нацистами в 1945 году, в которых он выступал как обвинитель, многому его научили. Он уже ясно представлял себе, что его ждет вовсе не триумфальная прогулка, а битва с врагом, который надеется выбраться из отчаянного положения и ради этого пойдет на все. И в частности постарается вбить клин между обвинителями держав-победительниц и даже стравить их друг с другом.

Об этом размышлял Руденко, слушая в своем кабине во Дворце правосудия доклад руководителя Следственной группы Александрова.

– Мы хотим до начала процесса выяснить, какую линию поведения будут держать подсудимые, – рассказывал Александров. – А то ведь на суде и оконфузиться можно.

– Нельзя, – перебил его Руденко. – Оконфузиться нам никак нельзя. Москва нам такой конфуз пропишет, что ого-ого!

– Я об этом и говорю. Сейчас они, подсудимые, конечно, выглядят жалко, юлят, в глаза заглядывают, но… Чувствуется, что тот же Геринг такое жало может выпустить, что господину Джексону придется с ним несладко.

– Зверь?

– Зверюга! Матерый. В нем уже сейчас время от времени просыпается настоящий хищник, без всякой жалости.

– Я предупреждал об этом Джексона, – развел руками Руденко. – Но он шибко верит в свою миссию и свое красноречие. Слишком. Не представляет себе, что ему можно будет возражать. А я этих господ в судах уже видел. При любой возможности будут отпираться.

– Да, Роман Андреевич, чтобы справиться с Герингом, красноречия будет мало. При малейшей возможности Геринг сделает из него посмешище.

– Джексон очень упрямый человек, убежденный, что все эти злодеи перед ним на карачках будут ползать с поднятыми руками, – грубовато подвел итог Руденко. – Кто-то, может, и будет, но далеко не все. Он их не знает, он же не сталкивался с такими, а я их уже повидал. Их надо припирать фактами, доказательствами, логикой, если хотите…

– А что насчет допросов, Роман Андреевич? Поставьте перед Джексоном вопрос. Не забудьте…

– Ладно, добро, еще раз потребую у Джексона сегодня, чтобы, наконец, вашим следователям дали возможность допрашивать этих злочинцев напрямую, чтобы задать им наши вопросы. Кстати, как они, эти бывшие хозяева мира, себя ведут на допросах?

– Большей частью смирно и весьма учтиво.

– Ишь ты!

– Да, иной раз любезные до невозможности… Когда входят, раскланиваются и расшаркиваются. Сами не садятся – ждут разрешения. Раз, правда, Франк, когда на него американский следователь вдруг надавил, вспылил и обозвал американца «свиньей»…

– Прямо так? Вот бисов сын! Ну а тот, американец, что? Неужто скушал?

– Нет, сразу удалил из кабинета – отправил в камеру, охладиться. Камеры-то у них без стекол для безопасности, так что теперь там не жарко.

– Но, значит, в душе-то они не смирились…

– Куда там! Иной раз в глазах такая злоба полыхнет! Кстати, на нас, когда видят советский мундир, смотрят, я бы так сказал, с большой опаской.

– Ну, а как им еще на советский мундир смотреть? – засмеялся Руденко. – А? Как еще-то смотреть?

Видимо, разговор Руденко с Джексоном возымел свое действие, и уже на следующий день Александров с Ребровым самостоятельно допрашивали Геринга. Американский следователь с помощниками на сей раз выступали в роли зрителя.

Когда конвоиры доставили Геринга, он с любопытством посмотрел на советских следователей и непринужденно развалился на указанном ему стуле. Реброву даже показалось, что он подмигнул ему, видимо, вспомнив допрос в Мондорфе.

Геринг, судя по всему, пребывал не в депрессии, а, наоборот, в приподнятом и боевом настроении. Отлучение от наркотиков и строгий тюремный режим сказались на нем благоприятно. Выглядел он довольно самоуверенно. Манеры по сравнению с другими заключенными были даже очень развязные. И хотя светло-серый китель с отложным воротником, галифе и даже сапоги болтались на нем как на вешалке, он вовсе не выглядел жалко.

Александров объяснил Герингу, что его допрашивает руководитель Следственной части делегации СССР. Геринг благожелательно кивнул.

– Перечислите посты и должности, которые вы занимали в Германском Рейхе? – начал допрос Александров.

Геринг долго и с видимым удовольствием начал перечислять свои бесчисленные посты и звания, затем в какой-то момент улыбнулся и махнул рукой:

– Кажется, все. А, может быть, и нет…

Остановил взгляд на Реброве и любезно поинтересовался:

– Простите, мы, кажется, с вами уже общались?

– Да, – кивнул Ребров. – В Мондорфе.

– Да-да, помнится, мы говорили про Копье Судьбы и веру Гитлера в его чудодейственную силу… Но вы, русские, материалисты, и не верите в чудеса и высшие силы.

– Ну, вы тоже не большой мистик, как мне кажется, – усмехнулся Ребров.

– Да, я реально стою на земле… А это самое Копье Судьбы наверняка уже сперли американцы. И отправили за океан, – махнул рукой куда-то в сторону Геринг. И, прищурившись, посмотрел на американских следователей, которые сразу зашушукались между собой.

– Вам что-то известно на сей счет? – строго спросил Александров.

– Нет, просто я знаю американцев. Они – ребята не промах. Кстати, если они узнают, где Борман и Гиммлер прятали золото, вряд ли они поставят в известность вас. Просто упрут за океан, – засмеялся Геринг.

Ребров невольно напрягся. Он все время думал о том, когда Геринга можно будет спросить о спрятанном золоте, но тот вдруг заговорил о нем сам. Что из этого следовало? Видимо, этот разговор для него был уже привычен. А вести его с ним могли только американцы. Причем не только во время официальных допросов, но и во время тайных встреч в тюрьме. Так что сообщения агента Гектора, как обычно, подтверждаются.

– Скажите, а Гесс может знать, где спрятано похищенное в захваченных странах золото? – задал заранее подготовленный вопрос Александров.

Геринг снисходительно улыбнулся.

– Я не думал, русские не так охочи до ценностей…

– Это ценности ограбленных Германией государств, и должны быть возвращены им, – сухо напомнил Александров. – Сейчас мы говорим от их лица. Кстати, в распоряжении следствия имеется ваше письмо к Розенбергу, в котором вы пишите: «Теперь я несомненно обладаю ценнейшей в Европе коллекцией полотен великих мастеров».

Геринг вздрогнул, лицо его посерело и озлобилось. Но он быстро взял себя в руки. И решил уйти от опасной для себя темы.

– Вы спрашиваете о Гессе? Так вот Гесс, может быть, что-то и знал, но сейчас он вряд ли что помнит. Все мог знать только Борман – он распоряжался финансами партии и даже финансами Гитлера. А Гесс… Жалуется, что англичане травили его какими-то химическими препаратами, чтобы парализовать волю. Вот он и превратился в сумасшедшего.

– Давайте приступим к вопросам, которые будут обсуждаться на процессе, – прервал его Александров. Было понятно, что ничего нового о золоте Геринг уже не скажет. – Вам знакома книга Адольфа Гитлера «Майн кампф»? Как вы относитесь к изложенным там идеям?

– Гитлер писал ее вместе с Гессом в тюрьме, но я, признаться, никогда не находил времени ее прочесть – она довольно толстая, – осклабился Геринг. – Поэтому не хочу судить о том, что не знаю.

– Но расовая теория, изложенная там, вам знакома?

– Я слышал о ней. Думаю, это неправильная теория.

– А труд Альфреда Розенберга «Миф XX века» вам известен?

– Я слышал и о нем. Но не считал нужным читать. Зачем мне знать все сумасшедшие теории? В конце концов, это творение частного лица.

– Напомню, что Гитлер назначил Розенберга в 1934 году своим «уполномоченным по идеологической работе в партии». Таким образом, из произведения частного лица «Миф XX века» превратился практически в официальное выражение нацистской идеологии. Согласно ему, германская раса извечно противостоит тлетворному влиянию еврейской «противорасы»…

– Похоже, вы знаете о Розенберге побольше меня, – развел руками Геринг. – Но вы не правы, выдавая его идеи за взгляды всей партии. Многие были с ними не согласны. У меня лично были другие представления.

– Вы участвовали в разработке планов нападения на Англию и Советский Союз?

– Я был против войны с Англией. И не имел никакого отношения к войне с Россией. Больше того – я просил Гитлера не начинать войну с Россией. Доказывал ему, что против нас выступят другие страны, прежде всего, Америка, и мы останемся один на один со всем миром. Но Гитлер не хотел меня слушать. Он сказал мне: «Геринг, это будет моя война. Я действую так по указанию высших сил!» Наверное, тогда он накануне съездил в Нюрнберг и опять общался с Копьем Судьбы… Так что он встретился со мной, уже приняв решение. «Теперь уже никто не сможет меня переубедить», – сказал он мне.

Геринг посмотрел на присутствующих и горестно пожал плечами. Мол, что вы от меня хотите.

– Знаете ли вы о масштабах разграбления оккупированных советских территорий?

– Шла война. Захват ценностей – право победителей. Так было со времен сотворения мира. Захваченные ценности – это военная добыча. Что тут нового? Я хорошо себе представляю, что сейчас творится с бедной Германией. Думаю, из нее вывозят все, что только можно вывезти.

– Вы вывозили из СССР даже чернозем, – напомнил Александров.

– Ну, чернозем это не по моей части, – отмахнулся Геринг.

– По вашей части – ценнейшая в Европе коллекция…

– Ну, это было преувеличение. Знаете, как невинно хвастают рыбаки и охотники, – притворяясь простаком, решил объяснить Геринг. – И потом, надо учитывать, что собирая эти полотна, я спасал их от уничтожения. Благодаря мне, они остались достоянием всего человечества… Я уверен, потомки это оценят.

Геринг победно оглядел присутствующих. И вдруг опять подмигнул Реброву.

– Вы не могли не знать о преступлениях германских войск на захваченных территориях, – решил повысить тон Александров. – Об опытах над людьми в концлагерях, о душегубках, об угоне в рабство…

– Да почему я должен был об этом знать? – обиженно спросил Геринг. – Я занимался другими делами.

– После того, как вы с полчаса перечисляли свои должности и посты, невозможно себе представить, что вы не знали о том, что творится в Германии.

– Да, я был значительным лицом. Но, тем не менее, многое делалось без моего участия или согласия. Все было бы иначе, будь я первым лицом…

Сразу после допроса Александров и Ребров отправились в кабинет Руденко, который ждал их.

– Ну, и какие впечатления от «наци номер 2», как его тут называют? – спросил Руденко. – Шо это за зверюга? И с чем его едят?

– Впечатления сложные, – доложил Александров. – Персонаж серьезный. При этом актер – может и под дурачка и под простофилю играть. А может и вождя всей Германии представить. Все зависит от настроения и расчета, что ему выгодно. Надо учитывать, что он из известной семьи, из которой вышли в прошлом и генералы, и важные чиновники. Так что простачком он может только прикидываться. Кстати, у него была специальная служба подслушивания телефонных разговоров всех главарей рейха.

Работала не хуже гестапо. Следили за всеми… И защищать себя он будет до последнего – выворачиваться, лгать, переводить стрелки на других…

Руденко покрутил в пальцах карандаш.

– Добре… И как с ним работать на процессе?

– Без философии и лирики. Он способен разглагольствовать обо всем. Бить его надо фактами и припирать к стене документами. Бить без всякого сожаления. Никакого раскаяния там нет и быть не может. Если вдруг начнет о чем-то сожалеть – значит, врет. Выворачивается. Сожалеет он только о том, что все так закончилось, и они проиграли.

Руденко почесал пальцами заметные уже, несмотря на молодой возраст залысины.

– Хорош. Ишь какой каплун!

– Разрешите, товарищ генерал? – чуть шагнул вперед Ребров. – Геринг, как я заметил, очень тщеславный. На этом можно играть. Если ему дать распустить хвост, встать в героическую позу, он может начать проговариваться.

– Ну что ж, уже кое-что, – кивнул Руденко. – Добре, Георгий Николаевич, вы продолжайте, а я в Москву слетаю на заседание Комиссии по процессу.

– Срочный вызов? – поинтересовался Александров.

– Более чем, – поднял палец Руденко. – Там, чую, нами не очень довольны. А вот почему? Ну да… Знаете… Бог не выдаст…

– Удачи вам, Роман Андреевич.

– Ладно, чего уж там, – Руденко достал объемистый портфель и принялся загружать его бумагами.

Уже в дверях Александров вдруг вспомнил:

– Роман Андреевич, тут такая ерунда, аработать страшно мешает…

– Что еще? – поторопил его Руденко, закрывая портфель.

– Машинки с русским шрифтом у нас никуда не годные. Нужны нормально работающие, да еще бы пару опытных машинисток…

– Да-а… Не было у бабы забот! Подложили ей порося. Ладно, пришлите мне в Москву запрос – поговорю там насчет машинисток.

В коридоре Ребров задумчиво сказал:

– Генерал Филин тоже летит в Москву из Берлина.

– Знаю, – кивнул Александров. – Что-то там надвигается…

Помолчав, остро взглянул на Реброва.

– А что это Геринг тебе все подмигивал, а?

– А черт его знает! Видимо, вспомнил наш разговор в Мондорфе..

– Смотри, узнает полковник Косачев, такой Мондорф пропишет, что себя не узнаешь!

В полупустом самолете, вылетевшем из Берлина в Москву, Руденко встретил Филина.

– Тоже в Москву, – со значением произнес Руденко. – И, разумею, тоже на заседание Комиссии Политбюро.

Филин только вздохнул.

– Вести будет Вышинский, – заметил Руденко, устраиваясь в кресле поудобнее.

– Вышинский?

– Да, Вышинский Андрей Януарьевич, – глядя прямо в глаза Филину, многозначительно сказал Руденко.

У каждого из них были свои отношения с человеком, которого называли «Рука вождя» и «Ягуарович». Для Руденко он еще недавно был большим начальником, грозным государственным обвинителем высшего ранга, человеком очень близким к Сталину. Поэтому все неприглядные стороны его характера он своим крестьянским умом воспринимал как данность, как некое природное явление, к которому надо относиться с опаской и по возможности не попадать под руку. При этом Вышинский вроде бы даже относился к Руденко благосклонно и, поговаривали, что он будто бы предлагал по каким-то своим расчетам его на высокие посты в Москве еще до войны, до того как его освободили от должности. Но Роман Андреевич на этот счет не обольщался, он знал, что «Ягуарович» любил бить своих, чтобы чужие боялись. При этом Руденко хорошо понимал, что Вышинский очень хотел быть Главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе, чтобы блистать на весь мир. И назначение на этот пост его, Руденко, не могло не вызвать у «Ягуаровича», нет, не зависть, но досаду, которую он в силу своего характера непременно выразит. Вопрос – как? Открыто, в форме разноса на том же заседании, или во время докладов Сталину?

Отношение Филина к карающей деснице вождя было куда острее. Он считал, что Вышинский, блестящий оратор и юрист, по натуре своей беспринципный авантюрист, способный служить кому угодно и предать кого угодно, чтобы самому остаться на плаву. Филин был убежден, что Вышинский еще и упивался своей властью над людьми, ему нравилось топтать, унижать, доводить до умоисступления. Сталину он был нужен не только из-за своих способностей и готовности раздавить кого угодно, но и потому что его самого ничего не стоило уничтожить в любой момент, вдруг вспомнив, что он подписал в 1917 году ордер на арест Ленина, будучи на службе у Временного правительства… С началом войны Вышинский был несколько отодвинут в тень и мечтал о грандиозном спектакле, который он закатит на весь мир во время трибунала над нацистскими главарями. Однако Сталин понимал, что Вышинского на трибуне международного трибунала в Нюрнберге будут постоянно сравнивать с Вышинским на судебных процессах в Москве до войны. А воспоминания об этих процессах, где очень многое было сфабриковано и заранее срежиссировано, совершенно неуместно и очень опасно для всего этого важнейшего дела. Поэтому Сталин и оставил Вышинского в Москве, за кулисами. И, зная „Ягуаровича“, Филин хорошо представлял себе, как тот доносит вождю о промахах и ошибках советской делегации в Нюрнберге без его, Вышинского, грозного взгляда и окрика.

К тому же Филин знал, что может оказаться предметом разбирательства на заседании Комиссии. Поэтому, когда самолет лег на курс, он достал из портфеля полученный накануне из Нюрнберга документ, и протянул его Руденко.

– Вот ознакомьтесь, Роман Андреевич. Чтобы быть готовым…

Внимательно прочитав бумаги, Руденко молча вернул их Филину. Потом негромко спросил:

– Что, думаете только из-за этого?

– Не только, но это как спусковой крючок… А там…

Какое-то время они молчали, пытаясь представить, что будет на заседании и чем все может закончиться.

– Ну ладно, чему быть, того не миновать, – словно отмахиваясь от надоевших мыслей, сказал Филин. – Есть дела и поважнее…

Он наклонился к Руденко и чуть слышно произнес:

– Только что поступило донесение от нашего агента… Кто-то подбросил американцам фотокопии оригиналов секретных протоколов к Пакту о ненападении, и сейчас решают, что с ними делать… А это, сами понимаете…

Руденко буквально застыл. Он понимал, чем все может обернуться.

– Думаете, они могут обнародовать их на процессе?

– Пока мы не знаем. Даже не знаем, кто их нашел… Среди американского руководства, которое режиссирует процесс, есть разные люди… Немало и таких, кто готов подложить нам любую свинью и даже сорвать процесс.

– Но ведь у нас есть ясные договоренности с ними на сей счет!.. Не использовать на процессе темы, которые ставят под сомнение право победителей судить преступников.

– Договоренности есть, нет уверенности, что они будут строго соблюдаться.

– Так процесс может закончиться не начавшись. Москва не позволит оглашать протоколы. Вплоть до нашего отказа от участия в процессе. И кому он тогда будет нужен?

– Американцы это понимают. Но некоторым ястребам в США уж очень хочется…

– И что – пойдут на срыв процесса?

– Они могут сделать все чужими руками.

– Например?

– Например, руками немецких адвокатов.

– Как это?

– Адвокаты предъявят их в ходе защиты своих клиентов… Во всяком случае попробуют.

– От ведь!

Постскриптум

Оккупационные власти «очищали» духовную жизнь Германии от наследия национал-социализма. К этому делу активно привлекались сами немцы, которые проявляли большое усердие, иногда доходившее до абсурда. В Берлине была создана специальная комиссия для удаления из библиотек «нацистской литературы». По ее решению в разряд «нацистов» попало около 700 авторов художественных произведений и примерно 1500 авторов политических и научных работ разных времен, не имевших никакого отношения к национал-социализму. Но их книги были «удалены» из библиотек.

Был подготовлен список из 15 тысяч названий книг и 150 наименований журналов «фашистского и милитаристского содержания», которые могли пропагандировать расовые теории или быть направлены против политики союзников. Они подлежали изъятию и уничтожению.

Глава XVI

Наркотики правды

Вышинский заметно нервничал. Его тонкие губы под седыми усами дергались.

– Итак, мы должны сделать вывод, что в ходе подготовки к процессу в Нюрнберге постоянно «вылезают» неприятные для советской стороны вопросы, – резким, неприятным голосом сказал он. – В частности, подвергается сомнению тезис о «внезапности» нападения Германии на СССР, на чем должна делать по поручению товарища Сталина упор советская сторона…

Присутствующие на заседании Комиссии Политбюро сидели с напряженными лицами. Все они, и прокурор СССР Горшенин, и нарком юстиции Рычков, и председатель Верховного суда Голяков, и руководители органов госбезопасности знали, что устами Вышинского к ним обращается сам Сталин, с которым Вышинский в последние дни встречался особенно часто. Знали это и Руденко с Филиным, которые представляли нюрнбергскую делегацию и должны были отвечать за все ее достижения и проколы.

– И если это не удается сделать, – зловеще блеснул очками Вышинский, – то в первую очередь потому, что у Главного обвинителя от Советского Союза Руденко нет четкого и ясного плана проведения процесса…

Присутствующие посмотрели на Руденко. Его лицо заметно побледнело.

– Создается впечатление, что он просто не готов к процессу, не понимает его значимости и важности. Не понимает, как к нему относится товарищ Сталин.

– Это я понимаю, – не глядя на Вышинского, сказал Руденко.

– А вот я, товарищ Руденко, не понимаю, что значит ваш доклад о том, что союзниками подвергается сомнению вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз! Кто победил в войне? Кто сломал хребет фашистскому зверю?.. Как могут не прислушиваться к нашим требованиям? Может, вы просто не так с ними разговариваете? Не умеете объяснить и потребовать?

Руденко молчал, сжав зубы.

– Почему не выполнено наше категорическое требование – получить от Главного обвинителя от США Джексона согласие на передачу советской стороне всех документов, касающихся СССР? Это что – саботаж? Или вы там в своем Нюрнберге перестали подчиняться Кремлю? Обуржуазились?

– Это невозможно, товарищ Вышинский, – стал объяснять Руденко. – Невозможно получить все документы…

– Что значит – невозможно? – грубо перебил его Вышинский. – Во время войны мы не знали такого слова!

– Они не могут передать все документы нам, поскольку тему общего заговора против мира на процессе должна освещать американская делегация. А без этих документов она сделать это не может.

Вышинский яростно прошипел:

– Опять невозможно! Мы слишком часто слышим от вас это объяснение – невозможно!.. А ситуация тем временем накаляется и грозит выйти из-под контроля. Генерал Филин, какую информацию вы хотели довести до сведения Комиссии?

Филин встал. Он понимал, что надо отвести грозу от Руденко.

– По донесениям нашего агента Гектора, представители неких американских кругов, близких к Госдепартаменту, намерены предать огласке именно во время процесса в Нюрнберге копии Секретного протокола к Пакту о ненападении…

У всех присутствующих вытянулись лица.

– Каким образом? – выкрикнул Вышинский. – Кто именно это сделает? Почему? Ведь у нас есть договоренности с союзниками на сей счет!

– Сейчас мы это выясняем, – спокойно и деловито сказал Филин. – Но, судя по всему, этим людям хотелось бы обнародовать протоколы не просто через прессу, а именно в ходе процесса… Чтобы они были включены в официальный протокол.

– Мы категорически не можем допустить этого! Категорически! – ударил кулаком по столу Вышинский. – Вплоть до перенесения процесса! Или даже его отмены!

– А какова юридическая значимость бумаг? – повернулся к Филину прокурор СССР Горшенин. – Что они, собственно, из себя представляют?

– Как сообщает наш агент, речь идет о фотокопии, не заверенной никакими печатями и подписями. И потому подлинность его – вопрос спорный.

– Что и требовалось доказать, – пожал плечами Горшенин. – Может, мы зря паникуем?

– Надо представлять, какой взрыв вызовет появление этой бумаги в ходе процесса. К тому же есть живые свидетельства подписания пакта о ненападении… Их тоже могут выставить на процессе. И еще. Американцы и англичане располагают фотокопиями всех существующих оригиналов документов Министерства иностранных дел Германии. Могут обратиться туда и получить официальное подтверждение. Так что стоит только начать.

Вышинский похлопал ладонями по столу и сказал:

– Все ясно! Так как вступительная речь Главного обвинителя, которую я с поправками послал в Кремль, еще не вернулась, и в виду тех обстоятельств, о которых мы только что услышали, нам следует отложить открытие процесса недели на две, на три… А там посмотрим.

Руденко покачал головой.

– Американцы не согласятся.

– Что значит – не согласятся? Товарищ Руденко, если вы не понимаете, сколь серьезна ситуация и не в силах ничего сделать, мы можем найти другого Главного обвинителя!

Руденко только пожал плечами.

– А пока… Надо изучить материалы, ситуацию. Надо выиграть время, подготовиться. И прежде всего – составить и утвердить перечень вопросов, которые являются недопустимыми для обсуждения на процессе. Надо договориться с другими Главными обвинителями о том, чтобы в ходе суда ни в коем случае не касаться ряда вопросов. Не потому, что мы их боимся, а потому что недопустимо, чтобы СССР, США, Англия, Франция и другие Объединенные нации стали объектом критики со стороны подсудимых. Со стороны этих злостных преступников и их адвокатов! Мир не должен забывать, что мы имеем дело с главными военными преступниками, которым нет прощения.

Они уже признаны виновными. Об этом было объявлено правительствами стран-победителей… Товарищ Руденко, насколько это реально сделать – задержать начало процесса?

– Мы предпримем все возможное, – осторожно сказал Руденко.

Вышинский опять стал наливаться злобой.

– Попытаемся, – вмешался Филин. Он знал, что спорить сейчас с Вышинским бесполезно. – А там будет видно, что можно, а что нельзя предпринять. – Кстати, Главный судья лорд Лоренс недавно прямо заявил буквально следующее: «Мы здесь не для того, чтобы выяснять, допускали или нет другие страны нарушения международного права, совершали ли они военные преступления… Мы здесь для того, чтобы разобраться по этим пунктам с уже имеющимися здесь и присутствующими подсудимыми!» Это его слова. Дословно.

– Ну, молодец, товарищ лорд! – вдруг рассмеялся Вышинский. – Наш человек. Вот этого направления и держитесь там, товарищ Руденко! Торгуйтесь, убеждайте, доказывайте… Но процесс должен идти согласно нашему сценарию. А если мы подсунем адвокатам какие-нибудь документы? У нас что – нечего предъявить союзникам?

– Американцы очень не хотели бы, чтобы обсуждалась их роль в вооружении гитлеровской Германии, – увел разговор в сторону от Руденко Филин. – Потому, кстати, они так не хотели видеть среди подсудимых германских промышленников и финансистов, которые могли много чего рассказать на сей счет. Англичане не хотят, чтобы обсуждались их бессмысленные с военной точки зрения бомбардировки немецких городов и «неограниченная война» на море, когда они топили и добивали из пулеметов пассажирские суда под флагом Красного Креста… Только на «Кап Арконе», стоявшей, кстати, на якоре, погибло сразу больше семи тысяч человек беженцев и бывших заключенных концлагерей… Их тела выбрасывало море на берег все лето… Есть что сказать и о жестокостях французов.

– Ну, разумеется, им не очень хочется, чтобы мир узнал, как именно они воевали с фашистами, – скривился Вышинский. – Так что не чувствуйте там себя мальчиком для битья, товарищ Руденко. За вами Советский Союз. Не забывайте об этом ни на секунду.

– Я только боюсь, товарищ Вышинский, что американский обвинитель Джексон не захочет откладывать начало процесса, – осторожно стоял на своем Руденко. – Он рвется в бой.

– Он бы так рвался в бой, когда речь шла об открытии второго фронта. Сколько они с ним тянули? Годы! Ничего – потерпит. А вы, товарищ Руденко, останетесь пока в Москве. Мы объявим, что вы больны. А ваш заместитель в Нюрнберге пусть добивается отсрочки начала. И пусть попробуют начать без нас!.. Все на сегодня?

Голову поднял грузный генерал Кобулов, заместитель наркома внутренних дел:

– Тут вот какое дело. Наши люди, которые сейчас находятся в Нюрнберге, сообщают о вызывающем поведении обвиняемых на допросах… Геринг, Йодль, Кейтель и другие держат себя при допросах агрессивно. В их ответах часто слышатся антисоветские выпады, а наш следователь Александров слабо парирует их вылазки.

– Попробовали бы они у меня на допросе совершить вылазку! – дернул щекой Вышинский. – Товарищ Руденко, доведите до сведения наших следователей, что они должны, где это надо, срезать обвиняемого. Решительно пресекать антисоветские выпады. В самой жесткой форме, самым решительным образом. Если этот следователь… Александров не может вести допросы, давайте его отзовем. Пусть он жуликов или карманников допрашивает, если Геринга боится!

Филин прокашлялся.

– Разрешите…

– Что еще? – недовольно поморщился Вышинский. – Тут все очевидно.

– Я хотел бы внести некоторую ясность, – мягко, но настойчиво сказал Филин. – Эту информацию из Нюрнберга прислал полковник Косачев из специальной бригады Главного управления контрразведки «СМЕРШ»…

– А вы откуда знаете! – грубо перебив его, взвился Кобулов. – Вы что, следите за нашими людьми?

– Нет, мы за вашими людьми не следим, просто полковник Косачев в пьяном виде сам рассказывал, что написал на Александрова донесение в Москву, после которого ему одна дорога – на Колыму…

– А чем ему этот Александров не угодил? – заинтересовался Вышинский.

– Дело в том, что полковник Косачев сожительствует с молодой переводчицей. Об этом знает вся советская делегация. Александров пытался поговорить с полковником…

– Еще нам не хватало на Комиссии Политбюро разбираться, кто с кем сожительствует? – перебил его Кобулов.

– Дело не в этом, – невозмутимо сказал Филин. – Дело в том, что следователь Александров написал в Комиссию объяснительную записку после угроз полковника Косачева. И попросил меня довести ее до сведения Комиссии.

– Да? – заинтересовался Вышинский. – И что же он там пишет?

– Разрешите зачитать?

Филин снова прокашлялся и ровным голосом прочитал:

– «В связи с поступившими сведениями о том, что будто бы во время производившихся мною в Нюрнберге допросов обвиняемых по делу о главных военных преступниках с их стороны были сделаны выпады против СССР и лично против меня, докладываю следующее. Первое. На допросах, кроме меня, присутствовали полковник юстиции Розенблит и, как правило, полковник юстиции Покровский, эксперт-переводчик Ребров.

Второе. Никаких выпадов против СССР и лично против меня ни со стороны допрошенных обвиняемых, ни со стороны допрошенных свидетелей сделано не было. Третье. Случай, будто бы имевший место со мной, в действительности произошел в моем присутствии во время допроса 18 октября сего года с американским подполковником Хинкелем обвиняемого Ганса Франка. По окончании допроса Франк действительно обозвал Хинкеля «свиньей». На этом допросе я присутствовал в качестве наблюдателя. Я лично приступил к допросам позже.

Считаю, что в данном случае правительственные органы были дезинформированы о действительной обстановке, в которой протекали допросы обвиняемых. Прошу пресечь различного рода кривотолки в связи с производившимися допросами обвиняемых, так как это создает нездоровую обстановку и мешает дальнейшей работе…»

Филин закрыл папку, обвел взглядом присутствующих, но добавлять ничего не стал.

– Мне об этом случае известно, – нарушил тишину Руденко. – Франк действительно обозвал американского следователя во время допроса. За что был сразу водворен в камеру. Надо отметить, американцы такие вещи не прощают. Они вообще ведут себя с подсудимыми весьма жестко и решительно. А наветы на Александрова беспочвенны. Это порядочный человек и высокий профессионал.

– Надо было этому Франку еще морду набить, чтобы не забывался, – хмыкнул Вышинский. – Все, товарищи, на сегодня. А с этим Косачевым, товарищ Кобулов, вы разберитесь. Если он советского следователя от американского отличить не может… Так он и нашего разведчика с американским шпионом перепутает.

Филин и Руденко неторопливо шли мимо собора Василия Блаженного, время от времени поворачиваясь спиной к разгулявшемуся по Красной площади ледяному ветру.

– Думаете, удастся отложить начало процесса? – придерживая фуражку рукой, спросил Филин.

– Трудно будет. Очень трудно, – вздохнул Руденко. – Американцы сильно настаивают на сроках, о которых договорились.

– В общем-то их можно понять – чем больше откладывается процесс, тем меньше интереса к нему. А у Джексона уже вступительная речь давным-давно готова. Он над ней столько трудился… Говорят, он считает ее шедевром и уверен, что она прославит его на весь мир. Он ведь в некотором роде провинциальный американский идеалист…

Руденко невесело улыбнулся:

– Боюсь, я тоже… А что еще говорят сейчас там, в Нюрнберге?

– Говорят, что французский представитель будет стоять на том, чтобы без вашего присутствия не начинать… Но Джексон настроен очень решительно.

– Мне сегодня вечером назначена встреча с товарищем Сталиным, – невольно понизил голос Руденко, словно их мог кто-то слышать. – Думаю, после нее многое станет окончательно ясно.

Вечером, когда Руденко отправился на прием к Сталину, Гресь с Филиным, оба в штатском, на вид совершенно мирные и тихие, уставшие в конце рабочего дня люди, пили чай в просторном кабинете Греся.

– Значит, линия их защиты нам теперь ясна, – заключил Гресь, вытирая вспотевший лоб. – Кстати, а что там за персонажи в защитниках у господ нацистов ходят? Я имею в виду их адвокатов…

– Люди разные. Кстати, были желающие защищать их и среди американских адвокатов, и английских. Но трибунал запретил им это. Так что среди адвокатов только немцы. Встречаются весьма колоритные фигуры. Есть те, кто согласился из-за денег…

– Им и деньги там хорошие платят? – удивился Гресь.

– Для Германии по нынешним временам вполне приличные. Есть среди них авантюристы, есть идейные сторонники нацизма. Есть те, кто боится, что трибунал обвинит всех немцев в преступлении и готовы защищать не столько подсудимых, сколько Германию. Люди, надо признать, все опытные, в юридическом крючкотворстве поднаторевшие…

– И как они себя будут вести на процессе?

– Думаю, работать будут всерьез. Первые страхи после поражения уже прошли, а если они еще почувствуют, что многое дозволено, то справиться с ними будет не просто.

– А это реально, что им много дозволят?

– Вполне. Для Главного судьи Лоренса самое важное, что бы не было сомнений в юридической полноценности процесса. Он больше всего боится, что газеты упрекнут его в необъективности. Поэтому он будет позволять защитникам многое. Нашим обвинителям придется нелегко.

– Но ведь столько документов! Факты неопровержимые!

– У англо-саксов право построено на прецедентах. А в истории такого прецедента еще не было.

– Как там агент Гектор? Информация поступает?

– Регулярно. И очень ценная. Согласно последней, американские спецслужбы всерьез рассматривают вопрос применения к Гессу «химического гипноза».

– Это еще что?

– Введение с помощью укола «наркотика правды», развязывающего подопытному язык. Он помимо своей воли отвечает на задаваемые вопросы. Генерал Донован из Управления оперативных служб считает, что «наркотики правды» надо применить ко всем заключенным для получения нужной информации. Начальник Нюрнбергской тюрьмы полковник Эндрюс пока категорически против. Он боится, что это может привести к летальному исходу…

Подобные инциденты уже случались, когда препараты применялись к неизвестным пациентам. Главный обвинитель Джексон тоже в курсе, но он колеблется. Запросил Вашингтон и ждет ответа оттуда.

Раздался звонок телефона. Гресь взял трубку и без комментариев выслушал собеседника. Заметно помрачнев, положил трубку. Филин молча смотрел на него.

– Да, Сергей Иванович, ты имей в виду вот еще что… – вздохнул Гресь. – У нас тут в Москве тоже агент объявился. Перехватили несколько его шифровок. Удалось расшифровать. Агентурная кличка – Шпиц. Работает целенаправленно по Нюрнбергу. Имеет доступ к информации самой серьезной. Вычислить его пока никак не удается.

– Откуда он взялся?

– Думаю, агент еще немецкий. Видимо, немцы передали его американцам. Или продали. Черт, его радистка вышла в эфир сразу после вчерашнего заседания Комиссии…

– А что радистка? Обнаружили?

– Да толку что! Отравилась при задержании.

– Ну, уже что-то. Вряд ли у него много радисток. Пока найдет новую…

– А если он сам способен выходить в эфир?

– Все равно побережется. Известно, что он сообщил?

– Сообщил, что русские будут пытаться отложить начало процесса. Что нам известно про существование фотокопий секретных протоколов и про планы огласить их на процессе…

– Оперативно работает, – с удивлением протянул Филин. – Заседание было утром, а вечером он уже передавал… Так что американцы будут готовы к нашим предложениям отложить процесс. Сюрпризом для них это не станет.

Постскриптум

«Усилия, предпринимаемые победителями по подготовке к процессу, колоссальны. Собранные ими улики представляют для нас весьма серьезную проблему, поскольку мы, как германская сторона, просто не имеем документов сопоставимой силы, чтобы опровергнуть их. Все, что мы можем – это собирать по крупицам опровергающие улики и складывать их в какую-то замысловатую мозаику».

Доктор Нолте, адвокат фельдмаршала Кейтеля на Нюрнбергском процессе

Глава XVII

Княгиня уехала в Париж

В аэропорту прилетевшего из Москвы Филина встречал Ребров. Когда выбрались на шоссе, спросил:

– Как там Москва?

– Москва, Москва… – вздохнул Филин. – Как всегда Москва – давай-давай! Иди туда, сам знаешь куда, принеси то, сам знаешь что… Ну а ты тут как? Много подвигов совершил? Или не до них было?

– А вот сегодня посмотрим, – весело пообещал Ребров.

Филин подозрительно покосился на него.

– Ты меня только не пугай.

– Да я что – я ничего, – дурашливо помотал головой Ребров.

Когда впереди замаячила громада Дворца юстиции, Филин удивленно спросил:

– Что это там творится?

– Где?

В это время дорогу им преградил джип американского патруля. Солдаты держали автоматы на изготовку и были настроены весьма решительно.

– Ваши документы? – небрежно козырнул подошедший к машине сержант, цепко оглядывая взглядом Филина и Реброва.

Так же внимательно изучив удостоверения, сержант объяснил:

– Дальше ехать запрещено. Вам придется идти пешком.

– А в чем дело?

– Проводится специальная операция. Машину можете пока оставить прямо тут, за ней присмотрят.

У развалин рядом с Дворцом, на которых обычно работали пленные, выстроились один за другим несколько крытых военных грузовиков. Американцы под дулами автоматов выводили по одному из развалин эсэсовцев с поднятыми руками и загоняли в грузовики.

– Что-то, похоже, случилось, – озабоченно сказал Филин.

– Похоже, – согласился Ребров.

В этот момент из развалин показались два эсэсовца, согнувшиеся под тяжестью большого деревянного ящика. Один из них – Гюнтер Тилковски. Оглянувшись, Гюнтер пронзительно свистнул и вместе с напарником бросил ящик на землю. Пронзительно крича: «Бомба! Тут бомбы!» – они вдвоем бросились в развалины и пропали там. Американцы какое-то время в растерянности только смотрели на происходящее, а потом бросились за беглецами. Через мгновение прозвучали несколько автоматных очередей.

Филин и Ребров, переглянувшись, прибавили шагу.

У ворот Дворца юстиции стояли тяжелые бронетранспортеры с белыми американскими звездами на бортах. Во дворе по углам здания темнели несколько танков, развернувших стволы пушек на ближайшие уличные перекрестки. Американские солдаты, все как один жующие резинку, заполнили весь двор и внимательно осматривали всех гражданских, входивших и выходивших из здания.

В громадном вестибюле толклась возбужденная, гомонящая на разных языках толпа, в которой они наткнулись на Гаврика, вертевшего головой во все стороны.

– Гаврик, что тут у вас происходит? – схватил его за руку Ребров.

– Ребров, ты! А черт его знает, что тут! Американцы вдруг с утра переполошились, нагнали солдат и техники. Говорят, из-за эсэсовцев, которые тут работали…

В этот момент на Реброва вдруг налетела Пегги, победно вскинувшая руку с двумя пальцами галочкой – Victory! Пегги что-то возбужденно прокричала ему на ухо и опять убежала.

Филин, хладнокровно наблюдавший за всей этой разноголосой суматохой, решительно повернулся к Реброву:

– Может, наконец, доложите, что происходит, товарищ майор? Кто эта женщина? Что она вам сказала? И почему вы сияете, как жених на свадьбе?

Ребров, действительно, с трудом сдерживавший торжествующую улыбку, весело доложил:

– Это Пегги Батчер, товарищ генерал. Известная американская журналистка. Она опубликовала в своей газете репортаж о том, что во Дворце юстиции и рядом постоянно находятся пленные эсэсовцы, которым при желании ничего не стоит попытаться освободить подсудимых. Необходимое оружие можно хранить в близлежащих развалинах, куда американские солдаты не суются… К тому же в лагере, где эсэсовцев содержат, как она видела собственными глазами, за ними особенно не следят, и сбежать оттуда не составляет труда. Вчера этот материал был напечатан в Америке, тему подхватили другие газеты, сегодня Штаб оккупационных войск накрутил хвост полковнику Эндрюсу, и он решил провести войсковую операцию по предотвращению нападения. И вообще отказаться от присутствия эсэсовцев во Дворце и рядом с ним.

– Что-то ты подозрительно много знаешь про эту самую Пегги, – проворчал Филин. Потом внимательно посмотрел на Реброва. – Твоя работа?

– Я только кое-что подсказал ей и помог с информацией, – скромно сказал Ребров. – Вы же знаете, товарищ генерал, бравый полковник Эндрюс может отмахнуться от протестов, которые ему пишет наша делегация, но от американской прессы он отмахнуться не может.

– А советоваться со старшими ты уже не считаешь нужным? Или хотя бы поставить в известность?

– Обстоятельства так сложились, товарищ генерал. Нужно было действовать, а вы находились в Москве.

– Обстоятельства у него. Ладно, молодец. Я в следственный отдел, а ты тут еще понаблюдай.

Филин выбрался из толпы, и в этот момент в сопровождении нескольких солдат в вестибюле появился полковник Эндрюс, как всегда со стеком в руке. На него набросились журналисты.

– Полковник, это правда, что пленные готовили нападение на тюрьму, чтобы освободить своих бывших главарей?

– Да, вчера стало известно, что из лагеря для военнопленных, которые работали на разборке развалин, сбежало несколько человек, – сухо сказал полковник.

– С оружием?

– Нет. Но информация, что среди них есть люди, желающие добраться до подсудимых, к нам поступала и ранее. Поэтому я принял меры.

– Поэтому или потому что появилась статья Пегги Батчер?

Полковник какое-то время тяжело дышал, успокаивая себя. Справившись с волнением, сказал:

– Госпожа Батчер правильно поставила вопрос о безопасности подсудимых и необходимости более жесткого контроля за военнопленными. И хотя я уверен, что всякая попытка нападения на тюрьму окончилась бы провалом, мы сочли нужным отреагировать на выступления прессы…

– Возможность побега или освобождения все-таки существует?

– Напишите в свои газеты так: «Всякая возможность побега для моих клиентов исключена. Принятые нами меры имеют больше психологическое значение». Если бы вы знали, как мы их охраняем, вы бы, несомненно, со мной согласились.

– А что стало с теми двумя эсэсовцами, которые бежали и скрылись в развалинах? Их удалось задержать?

– Один из них убит во время погони… Может быть, убит и второй. Но тело его пока не обнаружено. Искать его в развалинах очень опасно для моих солдат – там все разрушено бомбардировками, а кое-где можно и подорваться. Я не хочу, чтобы мои солдаты после войны становились калеками и погибали! – яростно закончил Эндрюс. – А теперь прошу прощения, господа, у меня много дел. Но уверяю вас, никаких эсэсовцев вы здесь больше не увидите!

Постскриптум

Будущий эсэсовец сразу должен был понять, что он вступает в святую святых нацистского государства – в элитную организацию. Он должен был уверовать в то, что немцы – элита наций, а эсэсовцы – элита немцев.

В основу отбора был положен расовый принцип. «Родословные» эсэсовцев должны были быть стопроцентно «чистыми». Требование расовой чистоты распространялось также и на жен эсэсовцев. Низшие чины должны были предоставить справку о том, что его предки с 1800 года являлись арийцами, командирам или кандидатам в командиры требовалось засвидетельствовать, что их прямые родственники не имели примеси неарийской крови с 1750 года.

Эсэсовцы были убеждены, что они являются расовой элитой. Вследствие этого они считали и своим долгом, и своим правом решать, имеют ли остальные право на существование.

Пребывание в СС сопровождалось целым рядом ритуалов. Существовавший свод правил ставил эсэсовцев в совершенно особое положение. Значение этих правил заключалось в том, что даже прямые привилегии эсэсовцев – они не проходили обязательной службы в вермахте, им больше платили, нежели всем остальным кадровым военным, – облекалось в форму некой идеологической аскезы: кому больше дано, с того больше и спросится.

Эсэсовцы не подчинялись юрисдикции обычных судов. Для них существовали собственные суды.

Глава XVIII

Я не забуду и не прощу

Вечером в ресторане пресс-кемпа коллеги праздновали успех Пегги. Они, все опытные профессионалы, знали цену таким публикациям, такому успеху. Здесь был, разумеется, неунывающий Крафт. А рядом с ним сидела, по-русски зябко кутаясь в теплый платок, наброшенный на плечи, Ирина.

И среди разноплеменной и разноязыкой толпы, заполнявшей ресторан, это было для Реброва самое дорогое и близкое лицо. А затащила его сюда неугомонная Пегги.

Денис чувствовал, что томительная пауза, наступившая в их отношениях с Ириной в последние дни, должна была вот-вот оборваться, и она должна завершиться каким-то решительным объяснением или поступком, после которого пути назад уже не будет.

Ирина вдруг встала и направилась прочь от стола. Он завороженно смотрел ей вслед, и тут она обернулась. Он поймал ее взгляд, встал и пошел за ней.

В темном парке, окружавшем пресс-кемп, было пустынно. Таинственно колыхались и шумели под порывами неожиданно теплого влажного ветра черные ветви старых деревьев, сплетенные в единую паутину. Свет луны, пробивавшийся сквозь их крону, мерцая, отражался в лужах. Какие-то невнятные звуки, доносившиеся со всех сторон были таинственны и полны неясных предчувствий и тревоги…

– Помнишь рассказ, который я тебе давала? – вдруг спросила Ирина. – Бунина? «Чистый понедельник»?

– Да.

– Уже ближе к концу, когда он и она возвращаются с капустника в Художественном театре… И она говорит ему, чтобы он отпустил шофера… И еще она говорит, что много думала о нем… Я тоже… думала…

Ребров порывисто обнял ее. Она не отстранилась. Только чуть запрокинув голову, прямо посмотрела ему в глаза. И стало ясно, что случилось то, чего важнее нет и не будет уже в его жизни. Случилось навсегда.

Ирина вдруг раскрыла ладонь, и Ребров увидел, что в руке у нее ключ.

– Княгиня… Татьяна Владимировна… уехала в Париж… Она оставила мне ключ от своей комнаты…

На другой день Ребров шел по бесконечным коридорам дворца, ничего не замечая вокруг. Ведь так счастлив он еще не был никогда. Он думал о прошедшей ночи, об Ирине, и не мог до конца поверить, что это было с ним. Ему хотелось, чтобы так было всегда. Но память почему-то неумолимо возвращала его к последним минутам свидания – каким-то особенно трогательным и волнительным. Денису слышался голос Ирины, в котором, как ему показалось в минуты прощания, звучали щемящие нотки тревоги. Эта тревога передавалась ему. И от этого на душе делалось тяжело и беспокойно. А еще ему показалось, что их свидание прошло с неким привкусом разлуки. Неожиданно он буквально наткнулся на кого-то и поднял глаза. Перед ним стоял барон Павел Розен и смотрел на него отчаянными глазами. Лицо его было мертвенно бледно.

– Простите, я задумался, – извинился Ребров и сделал шаг в сторону, пропуская Розена. Вот уж кого ему сейчас не хотелось видеть, так это человека с детства безнадежно влюбленного в Ирину.

Розен продолжал стоять на его пути.

– Сударь, мне надо объясниться с вами, – несколько высокопарно проговорил он.

– Объясниться? – удивленно переспросил Ребров. – А что собственно случилось?

– Давайте отойдем в сторону. Наш разговор должен вестись без посторонних.

Ребров, подумав, согласился. Он понимал, что Розен находится в состоянии, которое может привести к скандалу. Совершенно ненужному.

– Ну что ж, извольте. Вон там в конце коридора есть закуток, где нам никто не помешает…

Когда они скрылись от посторонних глаз, Ребров спокойно и максимально доброжелательно осведомился:

– О чем вы намерены говорить? Я вас слушаю, господин барон.

– Речь идет об Ирине Юрьевне Куракиной… Я намерен потребовать от вас прекратить ваше знакомство с княжной. Оставьте княжну в покое! Вы слышите – оставьте Ирину!

– Простите, а она что – уполномочивала вас для такого разговора?

– Разумеется, нет. И вы сами прекрасно это понимаете!

– Тогда давайте закончим нашу беседу на этом. Все, что Ирина Юрьевна сочтет нужным, она сообщит мне сама. У меня нет желания обсуждать с вами наши с ней отношения. Это касается только нас двоих. Позвольте пройти.

Розен нервно схватил Реброва за руку. Его трясло.

– Нет, вы выслушаете меня! Я заставлю вас!

– Уберите руку. Иначе это плохо кончится для вас…

Розен отдернул руку.

– Ну что ж, я знал, что разговаривать с вами бесполезно. Где вам понять, в какой чудовищной ситуации оказалась Ирина.

Ребров, уже собиравшийся уходить, остановился.

– Что вы имеете в виду?

– Ирина… – Розен запнулся, но потом продолжил: – Она увлеклась вами… Как же – представитель победоносной русской армии! У нас, в эмиграции, многие вдруг поверили, что речь идет именно о русской армии! Глупцы! Они верят, что теперь в России все изменится, что пришла пора забыть старое… Забыть все, что творилось во время революции и потом…

– Вы, как я понимаю, к их числу не принадлежите?

– Не принадлежу. И никогда не буду принадлежать. Я не намерен забывать и прощать. Я не буду предавать память своих близких, которых стерли с лица земли сапогами пьяных пролетариев!

– Хорошо, это я понял. Прошу только заметить, что я родился уже после революции, поэтому странно обвинять меня в том, что случилось тогда.

– Все равно вы – из них. Вы их наследник. А Ирина – она из нашего мира. И у него нет ничего общего с вашим миром. Уже сейчас за ее спиной шепчутся, распространяют чудовищные слухи, что советская разведка ее завербовала, что она работает на вас…. Вы не можете себе представить, что будет с Марией Алексеевной.

– А кто такая Мария Алексеевна? – глухо спросил Денис.

– Это мать Ирины, которая никогда не забудет, что сделала с ее мужем и сестрами ваша революционная матросня… Вы не знаете ничего о том, как они близки с Ириной… Вы не понимаете, что произойдет, если все раскроется о ваших отношениях! Ирина не сможет пойти против воли матери, а если, не дай Бог, решится… кто-нибудь из них непременно наложит на себя руки…

Денис молчал. Что он мог сказать на это? Потом, стараясь быть спокойным, спросил:

– Что вы от меня хотите?

– Черт! – воскликнул Розен. – Я же знал, что делать этого не стоит! Что вам до наших слез!.. Что вы можете понять? Как? Во время революции для всяких там комиссаров особым шиком было попользоваться дворяночками… Все то же самое! Ненавижу!

Розен повернулся на каблуках и пошел прочь, сложив руки за спиной…

Постскриптум

«Письмо, полученное мною недели через две после того, было кратко – ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть:…..Не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг… Пусть бог дает сил не отвечать мне – бесполезно длить и увеличивать нашу муку…“»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник»

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
На веки вечные. Роман-хроника времен Нюрнбергского процесса. Книга I. Свидание с привкусом разлуки

Часть первая Игры профессионалов

Глава I И помни обо мне!

Глава II Лабиринты ада

Глава III Пасьянс дьявола

Глава IV Дешевые фокусы

Глава V Выход королевы

Глава VI Мистические обстоятельства

Глава VII Обязательный визит

Глава VIII Соблюдение церемоний

Глава IX Идите по мосту, который может рухнуть

Глава X Что делать с трупом врага?

Глава XI Город падших

Глава XII Вход запрещен

Глава XIII Девушка для выстрелов

Глава XIV Горе побежденным

Глава XV Будь моя воля!

Глава XVI «Альпийское» золото

Глава XVII Голубые чемоданы

Глава XVIII Не забудьте задернуть шторы!

Часть вторая Турбулентная осень

Глава I Вы – преступники. И только!

Глава II «Экспериментаторы»

Глава III Нас ждут мраморные гробы!

Глава IV Почему Руденко?

Глава V Светлость и сиятельство

Глава VI От таких обвинений нет защиты!

Глава VII Зов с того света

Глава VIII Избиение блудниц

Глава IX Белое и красное

Глава X Побег из преисподней

Глава XI Швырнуть кошку в стаю голубей

Глава XII Явление Пегги

Глава XIII За несколько минут страха

Глава XIV Из мира галлюцинаций

Глава XV Настоящий советский человек

Глава XVI Наркотики правды

Глава XVII Княгиня уехала в Париж

Глава XVIII Я не забуду и не прощу