Александр Чудинов

Французская революция: история и мифы

Моей маме посвящаю

Каждый пишет собственную всемирную историю. Если бы кому-то пришло в голову сопоставить несколько исторических трактатов, принадлежащих разным авторам, то несчастный зашел бы в полный тупик из-за того, что история, по сути, не ведает ни реальности, ни достоверности. Прошлое — личное ли, общественное ли — не что иное, как непролазные джунгли. Взявшись его описывать, рискуешь заплутать в потемках.

Г. Миллер

ОТ АВТОРА

Мюллер: Верить нельзя никому. Даже себе.

К/ф «Семнадцать мгновений весны»

— Ужасно, правда, не доверять никому?

— О нет, Андзин-сан, извините, — не согласилась она. — Это только одно из самых важных жизненных правил — ни больше, ни меньше.

Дж. Клавелл «Сёгун»

Всё началось довольно неожиданно. В один из сентябрьских дней 1981 г. мне позвонили. Снимая трубку, я и подумать не мог, что через миг получу предложение, которое на годы определит мою судьбу в науке. Но вышло именно так. Профессор Геннадий Семенович Кучеренко, мой научный руководитель, мягко поинтересовался у своего студента, не хочет ли тот специализироваться на истории Французской революции XVIII века (тогда её ещё называли «Великой»). Я согласился, хотя и не без внутреннего трепета.

Как раз накануне — уж не знак ли судьбы? — я прочел вышедшее двумя годами ранее новейшее издание знаменитого труда П. А. Кропоткина о Французской революции[1]. Парадоксально, но наибольшее впечатление на меня произвел не сам текст книги, а комментарий к нему, написанный современными историками А. В. Гордоном и Е. В. Старостиным. Едва ли не к каждому из упомянутых П. А. Кропоткиным важнейших событий и явлений Революции они дали примечание, где указали работы других авторов, посвященные данному сюжету. И хотя перечисленные таким образом названия составляли — это я узнал позднее — лишь малую толику существующих в мире исследований о Французской революции, их количество меня поразило даже больше, чем та лавина фактов, имен и дат, которую обрушивает на читателя сам Кропоткин. Если тема Революции уже столь подробно изучена, как же трудно, наверное, сказать о ней что-либо новое, найти нечто, никому не известное? Именно этим опасением и был вызван тот душевный трепет, который я испытал, соглашаясь на предложение Учителя.

Впрочем, мне повезло: первый персонаж моих студенческих, а затем кандидатских штудий — шотландский мыслитель Джеймс Макинтош, прославившийся в 90-е годы XVIII в. своей пламенной защитой Французской революции, ранее ещё не был объектом чьего-либо специального исследования. Соответственно, проблема для меня состояла не в том, чтобы не повторить кого-либо из предшественников, благо таковых и не было, а в том, чтобы придать историографическому разделу диссертации мало-мальски приличный объем, для чего пришлось тщательно собирать даже самые краткие упоминания о Макинтоше в работах общего характера.

Однако, говоря о Макинтоше, нельзя было не сказать и о его главном оппоненте — Эдмунде Бёрке, самом крупном в то время критике Французской революции. С ним же дело обстояло совершенно иначе: в мировой историографии существуют десятки монографий о Бёрке, не говоря уже о статьях. Впрочем, работая над курсовыми и дипломной работами, я наивно полагал, что наличие столь обильной «бёркианы» едва ли способно существенно осложнить мою задачу. Напротив, если об этом мыслителе сказано так много, то, стало быть, его творчество изучено уже самым доскональным образом, все спорные моменты прояснены, а потому мне нет необходимости штудировать его многотомные труды и ещё более обширную литературу о нем. В конце концов, говорил я себе, изучаю я Макинтоша, а не Бёрка, а потому вполне могу ограничиться при характеристике последнего воспроизведением наиболее распространенных в отечественной историографии оценок. Так при написании дипломной работы я и поступил. Когда же исследование вышло на более высокий, кандидатский, уровень и я все-таки принялся читать Бёрка, то испытал немалое удивление от того, сколь односторонней и ограниченной была доминировавшая в советской историографии характеристика его творчества. Да и при знакомстве с зарубежной литературой о Бёрке мне также не раз приходилось натыкаться на безапелляционные, чаще всего идеологически окрашенные суждения, которые не выдерживали проверки источниками.

Отсюда я вынес для себя следующие уроки. Во-первых, обилие трудов по той или иной теме ещё не говорит о том, что она достаточно изучена. Во-вторых, если даже какое-либо положение и выглядит общепризнанным, это ещё не значит, что оно верно. Более того, подобная «общепризнанность» сама по себе является ловушкой. Ведь чем больше людей повторяет то или иное суждение, тем труднее усомниться в его истинности, особенно, если в числе его сторонников оказываются уважаемые профессионалы. И даже если такое суждение изначально было ошибочным, но это, по той или иной причине, сразу не установили, то со временем авторитет традиции превращает его в «прописную истину», расхожий стереотип, поставить который под сомнение уже и в голову никому не приходит.

С несколькими такими стереотипами мне пришлось столкнуться самым непосредственным образом, когда в сферу моих научных интересов попал Уильям Годвин, ещё один английский мыслитель, участвовавший на исходе XVIII столетия в дискуссии о Французской революции. Оказалось, что многие из писавших о нём авторов — а число трудов о Годвине не сильно уступает «бёркиане» — трактовали его как «сторонника мирных реформ», «анархизма» и «коммунизма», хотя и не обосновывали эти кочующие из работы в работу определения сколько-нибудь развернутой аргументацией. Я попытался понять, насколько подобные характеристики соответствуют содержанию трудов самого мыслителя. Результат, после опыта с Бёрком, уже не удивил: ни одно из этих определений не подтверждалось источниками[2].

Далее «поезд пошел со всеми остановками». Какой бы из аспектов Французской революции мне ни приходилось исследовать, я уже знал, что критический анализ едва ли не любого из освященных традицией историографических стереотипов способен принести самые неожиданные результаты и если не полностью опровергнуть очередную «прописную истину», то, во всяком случае, существенно её скорректировать, пролив новый свет на, казалось бы, давно всем известные вещи, причем как относительно самих событий и их участников, так и относительно последующих работ историков об этих событиях. Постепенно поиск и анализ историографических мифов стали одним из основных направлений моих исследований. И здесь некогда смущавший меня почти безграничный объем научной литературы о Французской революции обернулся немалым преимуществом. Бродя уже четверть века по этому гигантскому лабиринту, я не перестаю встречать все новые и новые историографические фантомы. И думаю, таких «открытий чудных» тут хватит ещё не одному поколению историков.

Предлагаемая вниманию читателя книга — результат этих многолетних путешествий по лабиринту историографии Французской революции. Спектр тем, рассматриваемых в отдельных главах, достаточно широк: здесь и общий характер Революции, и биографии отдельных её участников, и оценка различных историографических направлений. В свою очередь, многообразие сюжетов определяет и разнообразие жанров отдельных глав: читатель найдет здесь и теоретическое эссе, и основанное на архивных материалах исследование, и научно-популярный биографический очерк, и историографический анализ. Объединяет же все эти многообразные и разноплановые этюды одна общая задача — изучение историографических мифов о Французской революции, исследование механизма их формирования и их влияния на развитие научных представлений об этом событии.

Многие положения данной работы уже нашли, в той или иной степени, отражение в ряде моих статей[3], однако для настоящего издания ранее опубликованные тексты в большинстве своём были дополнены и переработаны.

Выражаю глубочайшую признательность друзьям и коллегам, чьи поддержка и участие оказали мне неоценимую помощь при подготовке книги к печати: Д. Ю. Бовыкину, А. В. Гладышеву, А. В. Гордону, С. В. Кондратьеву, П. Ю. Уварову, З. А. Чеканцевой, П. П. Черкасову. Особо хочу поблагодарить свою супругу Татьяну Николаевну Захарову, сделавшую все возможное для благополучного завершения этой работы.

Часть первая

ВЗГЛЯД ИЗ РОССИИ

Глава 1

РУССКИЙ КУЛЬТ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Всю кровь с парижских площадей,

С камней и рук легенда стерла…

И. Савин «Ладонка»

Среди произошедших в других странах исторических событий, пожалуй, ни одно не оказало такого влияния на общественное сознание России, как Французская революция. Уже в XIX в. она стала не только явлением русской культуры[4], но и частью исторической памяти российской интеллигенции.

Говоря об «исторической памяти», я вкладываю в это понятие тот же смысл, что и Пьер Нора, противопоставляющий «память» «истории» как отрасли научного знания:

«Память, — пишет П. Нора, — это жизнь, носителями которой всегда выступают живые социальные группы, и в этом смысле она находится в процессе постоянной эволюции, она открыта диалектике запоминания и амнезии, не отдает себе отчета в своих последовательных деформациях, подвластна всем использованиям и манипуляциям, способна на длительные скрытые периоды и внезапные оживления. История — это всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего больше нет. Память — это всегда актуальный феномен, переживаемая связь с вечным настоящим. История же — это репрезентация прошлого. Память в силу своей чувственной и магической природы уживается только с теми деталями, которые ей удобны. Она питается туманными, многоплановыми, глобальными и текучими, частичными или символическими воспоминаниями, она чувствительна ко всем трансферам, отображениям, запретам или проекциям. История как интеллектуальная и светская операция взывает к анализу и критическому дискурсу. Память помещает воспоминания в священное, история его оттуда изгоняет, делая его прозаическим. Память порождается той социальной группой, которую она сплачивает, это возвращает нас к тому, что, по словам Хальбвакса, существует столько же памятей, сколько и социальных групп, к идее о том, что память по своей природе множественна и неделима, коллективна и индивидуальна. Напротив, история принадлежит всем и никому, что делает универсальность её призванием»[5].

Тот образ Французской революции, который сложился в русской культуре XIX в., действительно, принадлежал скорее к сфере сакрального, нежели к области научного знания. Более того, сам процесс формирования этого образа происходил через элиминирование, через сознательное забвение тех исторических реалий, которые противоречили идеализированному представлению о Революции.

Впрочем, произошло это не сразу. Никто не был столь далек от превращения Революции в объект поклонения, как её непосредственные современники и, тем более, очевидцы, чья судьба вместила её всю целиком — с первого дня до последнего. Есть немало примеров того, как люди, воспитанные на ценностях культуры Просвещения и воспринявшие сначала Французскую революцию как реализацию гуманистических идеалов, впоследствии пережили подлинный шок от того, насколько реальность опровергла эти ожидания. Так, Н. М. Карамзин, посетивший Париж в 1790 г. и не без симпатии наблюдавший за развитием событий начального, ещё относительно мирного периода Революции, уже через пять лет написал те известные строки, которые А. И. Герцен назовет «огненными и полными слез»: «Век просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя — среди убийств и разрушений не узнаю тебя!»[6] Не менее трагично на исходе XVIII в., и мироощущение А. Н. Радищева:

Счастие, и добродетель, и вольность пожрал омут ярый.

Зри, всплывают ещё страшны обломки в струе.

Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро,

Будешь проклято вовек, ввек удивлением всех[7].

Такова была реакция на Французскую революцию тех, кто непосредственно пережил ее, для кого она стала личной драмой. Однако уже их младшие современники, представители следующего поколения, для кого Революция была недавним, но всё же прошлым, относились к ней совершенно иначе. Восприятие её молодыми людьми, оппозиционно настроенными к российской действительности, хорошо выражают известные слова Александра I: «Во Французской революции надо отличать принципы от преступлений»[8]. Подобный взгляд на вещи предполагал избирательный подход к опыту Революции, деление её целостной истории на приемлемое — «принципы» — и неприемлемое — «преступления». Именно такая позиция была, в частности, характерна для декабристов, которые «ненавидели преступления и любили правила французской революции»[9]. При подобном подходе рассказ о её реальных событиях мог даже вызывать раздражение, поскольку воспринимался как имплицитное осуждение, опровержение идеала. Читая «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, Никита Муравьев в тех местах, где речь шла о впечатлениях автора от революционного Парижа, испестрил поля книги пометами: «Так глупо, что нет и возражений», «неправда», «дурак». Характерна реплика по поводу фразы Карамзина, которой тот завершил пассаж о Кондорсе: «Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция — отверстый гроб для добродетели и — самого злодейства». Муравьев пишет: «Все сие справедливо вероятно. Мораль скверная»[10]. То есть по существу возразить нечего, но верить в это очень не хочется.

Впрочем, деля единый образ Революции на две равноправные и независимые друг от друга части — «хороший» идеал и «плохая» реальность, декабристы, однако, ни в коей мере не абстрагировались от последней и сознательно ставили себе целью не допустить повторения в российских условиях «ужасных происшествий, бывших во Франции во время революции»[11]. Они были далеки от того, чтобы отождествлять себя с деятелями Французской революции, которые вольно или невольно формировали эту «неприемлемую» реальность и несли за неё ответственность.

В восприятии следующего поколения оппозиционно настроенной интеллигенции — разночинцев 40-х годов XIX в. — идеальный образ Французской революции приобрел уже доминирующее значение, постепенно оттеснив на второй план свой реальный прототип. Борясь против окружавшей их социальной действительности исключительно словом, участники оппозиционных кружков, в отличие от декабристов, не имели оснований в ближайшем будущем ожидать — с надеждой или с опаской — повторения революционных событий на русской почве. Соответственно, во Французской революции они видели лишь абстрактный принцип, символ отрицания, ниспровержения. «Отрицание — мой бог, — писал В. Г. Белинский другу в 1841 г. — В истории мои герои — разрушители старого — Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы, Байрон…»[12] Такое же восхищение «террористами» — Робеспьером и Сен-Жюстом — было присуще и большинству окружавших Белинского людей (И. И. Панаеву, В. П. Боткину, А. И. Герцену и др.). Оппоненты же их — те, кто не разделял подобной апологии якобинцев (например Т. Н. Грановский), восторгались другими революционными республиканцами — жирондистами.

Упоминание о «боге» в процитированной выше фразе Белинского, на мой взгляд, немного больше, чем просто метафора. Поклонение Французской революции, воплощавшей в себе принцип отрицания старого, действительно, приобрело в этой среде характер своеобразного культа, о чем А. И. Герцен позднее писал: «Культ французской революции — это первая религия молодого русского человека; кто из нас в тайне не хранил портреты Робеспьера или Дантона»[13].

Во многом этот культ Революции был обусловлен тем, что сведения о ней русская интеллигенция черпала преимущественно из работ французских либеральных и социалистических историков эпохи Реставрации и Июльской монархии. Именно они в силу определенной идеологической и политической конъюнктуры, существовавшей тогда во Франции, заложили основу той идеализированной интерпретации революционных событий XVIII в., которая в XX столетии, с легкой руки английского историка А. Коббена, получит название «мифа о Французской революции»[14]. Однако вопросом о научной обоснованности предложенной ими интерпретации русская интеллигенция не задавалась. Во-первых, своих историков Французской революции, способных вынести на сей счет профессиональное суждение, в России ещё не было, а во-вторых, гораздо более важное значение имела идеологическая позиция автора той или иной исторической работы, его принадлежность к «передовому» лагерю. Характерен в данной связи следующий «аргумент», выдвинутый Боткиным против Грановского: «Мнение его о Робеспьере и жирондистах совершенно противоположно мнениям всех лучших умов во Франции и Леру в особенности»[15].

Участники радикальных кружков 40-х годов не только восхищались французскими революционерами, но и прямо отождествляли себя с ними, разделившись в споре о Революции на «якобинцев» и «жирондистов». В том мире идей, мире слов, куда они уходили от неприемлемой для себя реальности и где, собственно, протекало их подлинное существование, идеальная Французская революция вновь и вновь переживалась ими как вечное настоящее.

Разумеется, из этого отнюдь не следовало, что в реальной жизни эти русские интеллигенты готовы были так же лить чужую кровь, как восхищавшие их герои. Те из участников кружков 40-х, кто дожил до рубежа 50–60-х годов, когда возникла реальная угроза того, что революция из мира абстракций вот-вот спустится на землю, осудили призывы к насилию, «к топору», выдвигавшиеся наиболее радикальными представителями нового поколения оппозиционной интеллигенции[16].

В исторической литературе не раз рассматривался вопрос об оценках опыта Французской революции различными направлениями революционного народничества 60–70-х годов XIX в.[17] Реже затрагивалась тема восприятия её широкими слоями интеллигенции, напрямую не связанными с революционным подпольем, но в той или иной степени проникшимися оппозиционными настроениями, смутным желанием перемен. А между тем, именно среди этих людей, которым не приходилось соотносить собственную практическую деятельность с опытом революционеров XVIII в., мифологизированный образ Французской революции получил самое широкое распространение. Отношение к ней стало своего рода кодом, по которому члены этой социальной группы — «современно-образованные», «передовые» люди — узнавали друг друга. Вот как позднее вспоминал об этом профессор физики Московского университета Н. А. Любимов:

«Какое наслаждение доставлял добытый от какого-нибудь обладателя запрещенного плода, профессора или иного счастливца, на самое короткое время опасный том какой-нибудь истории революции, в котором, казалось, и заключается самая-то скрываемая истина. Помнишь, с какою жадностью одолевали мы в одну ночь том Мишле, Луи Блана в четыреста-пятьсот страниц… Нашим юношеским увлечениям немало содействовало то обстоятельство, что в литературных и профессорских кружках, имевших наиболее влияния на молодые умы, этот… „культ революции“, если не в подробностях исполнения её программы, то в её началах, идеях, неотразимо-де имеющих осуществиться и отделить новый мир от старого, принадлежал к числу основных убеждений, французские приверженцы революционного культа не из крайних называют эти начала бессмертными началами 89 года. Мы понимали их менее определенно, но шире, включая революцию как самую капитальную часть в общее понятие об историческом прогрессе. Разумели под началами этими все стремящееся и обещающее переделать неудовлетворительный существующий порядок на новый, непременно лучший — свободу во всех видах, борьбу со всякими притеснениями, изобличение злоупотреблений, уничтожение предрассудков, словом, целый винегрет прогресса, осуществить который мешает только невежество масс, коснеющих и удерживаемых в предрассудках, а также своекорыстие людей, власть имеющих… Для большинства причислявших себя тогда к современнообразованным людям идеи эти проходили в уме легким и неясным облаком. Культ революции являлся в форме отдаленного поклонения и лишен был практического значения и силы»[18].

Свидетельство тем более ценное, что его автор в зрелые годы исповедовал крайне консервативные, антиреволюционные убеждения. Однако оно во многом совпадает с воспоминаниями другого современника, человека совершенно иной судьбы — В. К. Дебогория-Мокриевича, перешедшего из такой же вольнодумной студенческой среды в революционный лагерь: «По истории французской революции переводились и популяризировались преимущественно книги авторов-дифирамбистов. Мы зачитывались ими. Наперечет знали мы имена всех героев французской революции, начиная от главарей и оканчивая второстепенными и даже третьестепенными личностями. Одним нравился Дантон, другие восторгались Камилл (sic — А.Ч.) Демуленом. Третьи бредили Сен-Жюстом. Такова была атмосфера, в которой мы вращались в семидесятых годах, разжигая друг в друге революционный пыл»[19].

Революция, подобная Французской, но не той, что имела место в реальности — с сентябрьской резней, гражданской войной в Вандее, утоплениями в Нанте, Великим террором и т. д., а той «Французской революции», идеализированный образ которой из поколения в поколение жил в исторической памяти русской интеллигенции, почиталась не только желанной, но и неизбежной. «Кто начал жить сознательной жизнью в шестидесятых-семидесятых годах минувшего века, — вспоминал Н. И. Кареев, — тот не мог не задумываться над тем, когда и как захватит Россию в свой неудержимый поток длительная западноевропейская революция, начавшая уже со времени декабристов оказывать влияние на передовые круги нашего общества»[20].

О том особом, едва ли не сакральном значении, которое придавалось «передовыми» людьми Французской революции, свидетельствует и применение по отношению к ней эпитета «великая». Вопрос о том, кто, когда и в каком контексте впервые его использовал, заслуживает отдельного исследования, однако факт остается фактом: уже с конца XIX в. в отечественной исторической литературе встречается устойчивое словосочетание «великая французская революция», не применявшееся ни в одной другой стране.

Начавшееся в пореформенной России профессиональное изучение Французской революции не только не разрушило «культ», но ещё больше его укрепило. Ничего удивительного в этом нет. Ведущие историки «русской школы», за малым исключением, принадлежали к той самой социальной группе «передовой», «современно мыслящей» интеллигенции, для которой культ Французской революции служил одним из средств самоидентификации и сплочения. Разделяя убеждения и заблуждения своей общественной среды, находясь под диктатом коллективной памяти, историки вольно или невольно, имплицитно или эксплицитно воспроизводили в своих работах тот самый миф, «научное» подтверждение которого требовала у них читающая публика.

Отсюда, впрочем, никоим образом не следует, что историки «русской школы» занимались искажением, фальсификацией фактов. Проводимые ими исследования конкретных проблем выполнялись на высочайшем профессиональном уровне и во многих случаях до сих пор не утратили научной ценности. Вместе с тем, в их обобщающих работах, рассчитанных на широкую публику, Французская революция изображалась односторонне, как своего рода праздничное действо, олицетворяющее торжество свободы над деспотизмом. При этом факты не искажались, о них просто недоговаривали. Темные стороны Революции затушевывались, вопрос о её «цене» обходился стороной.

Сравним в этом плане два сочинения выдающегося представителя «русской школы» историографии Французской революции Е. В. Тарле — научно-популярную работу «Падение абсолютизма в Западной Европе», вышедшую в 1906 г., во время первой русской революции, и его же фундаментальное диссертационное исследование «Рабочий класс во Франции в эпоху Революции», опубликованное в 1909–1911 гг. В первой автор, сравнивая Францию конца XVIII в. и Россию начала XX в., настойчиво подталкивает читателя к выводу о том, что российская монархия так же, как в своё время французская, должна неизбежно пасть в результате революции. Суть пространных рассуждений историка, в действительности, достаточно проста: если абсолютизм «губителен» и в сфере экономики[21], и в сфере политики[22], то уничтожающая его революция, естественно, является бесспорным благом. В то же время практически все социальные и экономические издержки Французской революции обходятся молчанием. Из всех её «эксцессов» упоминается только о поднятой на пику голове коменданта Бастилии, но ни слова нет ни о многочисленных актах массового насилия толпы, ни о Великом терроре. Тема Вандеи, как якобы не имеющая ни малейшего отношения к российской действительности, «снимается» одной-единственной фразой: «Вандеи у нашего абсолютизма не было и быть не могло, ибо Вандею не сочинить, как черную сотню»[23].

В диссертационном же исследовании, идя строго от фактов, от документов, Тарле, напротив, достаточно откровенно говорит об издержках революционных преобразований, рисуя весьма мрачную картину повседневной жизни французов и, прежде всего, социальных «низов» в период Революции. При этом историк откровенно признает, что в тяжелейшем экономическом и социальном кризисе, переживавшемся в тот момент Францией, было виновато не только и не столько временное расстройство хозяйственной жизни, неизбежно сопряженное с войной и внутренними неурядицами, сколько политика революционного правительства — «максимум», реквизиции, террор.[24] Правда, в отличие от первой работы, обращенной к широкой публике, диссертационное исследование в силу особенностей жанра было достоянием лишь узкого круга специалистов.

Подобные различия в освещении Революции одним и тем же автором в сочинениях, предназначенных разной аудитории, отнюдь не случайны. Другие либерально настроенные историки того времени в работах, рассчитанных на сколько-нибудь широкий общественный резонанс, также предпочитали обходить стороной «неудобные» факты, способные бросить тень на идеализированный образ Революции. О вполне сознательном выборе такого ракурса освещения истории прямо пишет в своих мемуарах мэтр «русской школы» Н. И. Кареев:

«По старой традиции, воспитавшейся на более ранних историях революции (Минье и Тьера, Мишле и Луи Блана), бывших её апологиями, прежде всего бросалась в глаза казовая, героическая, праздничная сторона революции, сделавшаяся поэтическою легендою. Клятва в Jeu de paume, взятие Бастилии, ночь 4 августа, праздник федерации, „Декларация прав“, „Марсельеза“ — какие это, в самом деле, красивые, эффектные вещи, способные настраивать на повышенный тон. Но все это именно поэтическая, праздничная, казовая сторона революции, у которой была своя проза, свои будни, своя изнанка, рядом с героизмом, своя патология»[25].

И хотя об этой «прозе» и «патологии» либеральные историки знали, писали они в основном всё же о «казовой» стороне. Это, впрочем, неудивительно: стремясь внести посильный вклад в общественно-политическое движение за обновление российской действительности, они в своих выступлениях, рассчитанных на широкую публику, трактовали Французскую революцию не столько как реальное событие прошлого, сколько как олицетворение либерального идеала, который, мечтали они, станет будущим России. Н. И. Кареев так вспоминал о своей политической деятельности в период первой русской революции: «На митингах и на предвыборных собраниях выступал очень часто в самых различных помещениях, обыкновенно с изложением основных принципов (конституционно-демократической — А.Ч.) партии, сводившихся мною главным образом к идеям „Декларации прав человека и гражданина“ времен Французской революции…»[26]

И уж если даже профессиональные историки были не слишком беспристрастны в освещении французских событий конца XVIII в., то, тем более, этого трудно было ожидать от публицистов и популяризаторов, активно обращавшихся к данной теме во время и после революции 1905–1907 гг. Рассказ об истории Французской революции служил для них поводом выразить, прямо или косвенно, своё негативное отношение к российской действительности и призвать к её изменению революционным путем. Соответственно эти авторы пытались придать Франции Старого порядка сходство с российскими реалиями XIX — начала XX в. Так, монархию Бурбонов они упорно отождествляли с русским самодержавием (о чем речь подробно пойдет ниже, в третьей главе) и порой даже приписывали французским крестьянам веру в «короля-батюшку»[27]. Самих же крестьян изображали крепостными[28]: хотя это не имело ничего общего с действительностью[29], но зато придавало предреволюционной Франции черты, легко узнаваемые русскими читателями.

С другой стороны, для подобного рода сочинений было характерно стремление сгладить острые углы революционной истории, «подретушировав» те её моменты, что плохо соответствовали образу Революции как «праздника Свободы». Одним из таких моментов была печально известная сентябрьская резня в тюрьмах 1792 г., когда сотни заключенных, в большинстве своём не имевших никакого отношения к политике, были растерзаны толпой[30]. Однако этот трагический эпизод изображался в популярных книжках о Революции следующим образом:

«Со 2-го сентября толпы народа стали ходить по тюрьмам и избивать заключенных. Убивали не всех, а по списку, заранее составленному и проверенному; не попавших в список отпускали на волю»[31].

«…День набора добровольцев превратился в день народного самосуда, в день кровавой расправы с монархистами, с внутренними врагами отечества.…В одной из тюрем, в Аббатстве, была сделана попытка устроить нечто наподобие суда. Заключенные подвергались допросу. Тут же выносили обвинительный или оправдательный приговор… Парижане убивали своих врагов, чтобы защитить своих близких» (курсив мой — А.Ч.)[32]

Таким образом, у читателя создавалось впечатление, что имело место сугубо дозированное применение насилия, направленное против действительно виновных людей. Под пером же анонимного автора социал-демократической брошюры о Французской революции, которая после 1917 г. неоднократно переиздавалась большевиками, сентябрьская бойня и вовсе приобрела вид упорядоченного судебного процесса над преступниками:

«…B городских тюрьмах в то время сидело много аристократов и священников, против них обратилась месть парижского населения. 2-го сентября толпа ворвалась в тюрьмы и стала убивать преступников. Вначале убивали без всякого суда, но через несколько часов установили народный суд, который сперва рассматривал преступления обвиненных, выслушивал их защиту и только тогда постановлял приговор. Таким образом многие избежали смерти» (курсив мой — А.Ч.)[33]

Столь же «адресным», направленным сугубо против врагов Революции изображался и Террор 1793–1794 гг.:

«С бунтовщиками против республики, с аристократами поступали вообще со всей строгостью. Такую политику называют террором, то есть устрашением… Если бы революция не карала своих врагов, она сама стала бы жертвою смерти».

Не то что при Термидоре:

«Теперь, при буржуазном правлении, гибли массами люди невинные, искренне преданные революции, тогда как раньше гибли предатели и подозрительные, — во всяком случае, — враги народа»[34].

И даже те авторы, кто, в отличие от процитированного выше анонимного социал-демократа, лично не симпатизировали Террору, оправдывали тот обстоятельствами военного времени:

«Жестокость и беспощадность республиканского правительства по отношению к внутренним врагам можно объяснить лишь тем напряженным состоянием, какое переживали в то время французы»[35].

«Но несмотря на весь ужас террористических мер, огромное большинство народа стояло на стороне правительства, так как видело, что иначе нет никакой возможности сохранить единство и крепость республики»[36].

Еще одна печальная страница французской истории конца XVIII в. — гражданская война в Вандее, где республиканские войска, разгромив в ожесточенной борьбе восставших крестьян, устроили по приказу революционных властей массовую бойню мирного населения. В изображении же российского популяризатора истории Французской революции эти события выглядели исключительно как военные действия с равным проявлением жестокости обеими сторонами:

«Война велась со страшной жестокостью. Пленники, попавшие в руки вандейцев, подвергались немедленному расстрелу. То же самое производилось и с пленными вандейцами. После многочисленных кровопролитных стычек и битв, о которых рассказывать мы не будем здесь, восстание в Вандее было подавлено. Это случилось в декабре 1793 года…»[37]

Характерно, что автор завершил свой рассказ о Вандее именно декабрем 1793 г. Иначе ему пришлось бы вести речь о начавшемся в январе 1794 г., уже после разгрома вооруженных сил вандейцев, карательном походе республиканских «адских колонн» против мирного населения департамента[38], что, несомненно, омрачило бы тот светлый образ Революции, который создавался на протяжении всей книги. Любопытно, что в приведенном пассаже, в отличие от нелепого утверждения о «заранее составленных и проверенных» сентябрьских списках, нет ни грана вымысла. Если не считать небольшого преувеличения в том, что касается «немедленного» расстрела (на самом деле пленные нередко подвергались самым чудовищным пыткам), все остальное — чистая правда. Но только очень дозированная. Настолько, что история о геноциде революционными властями населения мятежного департамента предстает в изображении литератора обычным эпизодом военных действий, хоть и очень ожесточенных. Впрочем, в цитируемых сочинениях есть пример и более «виртуозной» подачи материала, когда автор, не прибегая к откровенной фальсификации и чередуя полуправду с недоговорками, ухитряется практически полностью «заретушировать» черное пятно вандейской трагедии на лике Революции:

«Положение восставших вандейцев было гораздо благоприятнее, нежели положение республиканской армии. Прекрасно зная местность, вандейцы быстро передвигались небольшими отрядами по узким, едва заметным тропинкам через леса, холмы и болота. Они внезапно нападали на врага, стреляя в него из-за кустов, из-за холма или плетня, и столь же неожиданно исчезали. Для республиканцев эти переходы по незнакомой местности, при отсутствии хороших дорог, были сопряжены с необычайными трудностями. Они шли большими колоннами, так как разбиваться на небольшие отряды значило бы идти на верную смерть. Неуверенно и медленно подвигались они вперед, поминутно оглядываясь во все стороны, как травленные звери. О том, чтобы передохнуть и набраться свежих сил, не могло быть и речи. Рассчитывать на гостеприимство вандейцев республиканцы, разумеется, не могли. В то время как восставшие вандейцы всюду могли найти приют и пищу, республиканцы вынуждены были повсюду тащить с собою провиант, чтобы не погибнуть от голода. Измученные телом и душой, они вымещали свою злобу на вандейцах, а те платили им той же монетой»[39].

В принципе, спорить здесь не с чем. Автор более или менее точен в деталях. Но, произнеся столько слов, он «ухитряется» не сказать главного: трагедия Вандеи состояла ведь не в том, что «измученные» трудностями похода республиканские войска «вымещали злобу» на своём противнике, а в том, что они, следуя приказу революционных властей, осуществляли целенаправленное и систематическое истребление мирного населения уже после окончания активной фазы военных действий. Напротив, автор усиленно подчеркивает, что произошедшее в мятежном департаменте не выходило за пределы обычных «издержек» военного времени, поскольку, «несмотря на все эти суровые меры, междоусобная война все не прекращалась». Ну а в завершение и вовсе следует хеппи-энд: «Лишь в 1795 г. был наконец заключен мир с вандейцами. Однако, судя по условиям мира, победа республиканцев была далеко не полная. Вандейцы, правда, согласились признать республиканское правительство. Зато они были вознаграждены за все понесенные убытки. Кроме того, их освободили от воинской повинности и возвратили им религиозную свободу»[40].

Автор, правда, не сказал, что мир этот не продержался и полугода, а «убытки» составляли до 25 % населения Вандеи.

Впрочем, все эти бегло упоминаемые и тщательно преуменьшаемые «издержки» Революции «искупались», по мнению указанных авторов, её славными итогами, которые восхвалялись в самых восторженных выражениях:

«Значение первой Революции огромно и не только для Франции, а для всего человечества. Заветы свободы, равенства и братства, как новая вера, понеслись по всей земле»[41].

«Народ проснулся от векового сна, выпрямил свою согбенную спину, расправил мускулы, и старое здание произвола и насилия затрещало по всем швам и рухнуло при радостных кликах ликующего народа»[42].

Распространенный среди российской образованной элиты культ Французской революции стал одним из немаловажных факторов, обусловивших восторженное отношение широких слоев интеллигенции к свержению монархии. По аналогии с хорошо известным ей романтическим образом «революции-праздника» интеллигенция ждала, что таким же праздником обернется революция и в России. Подобные настроения позднее блестяще опишет В. П. Катаев в повести, насыщенной автобиографическими мотивами: «В те легендарные дни у молодежи было принято как бы немного играть во Французскую революцию, обращаясь ко всем на ты и называя гражданин или гражданка, как будто новорожденный мир русской революции состоял из Сен-Жюстов, Дантонов, Демуленов, Маратов и Робеспьеров»[43]. Во Французскую революцию «играют» едва ли не все действующие лица произведения, примеряя на себя образы её участников. И главный герой, юноша из интеллигентной семьи, тоже оказывается захвачен «романтикой революции», видя в революции российской манящий отблеск той, другой, с детства известной ему Французской: «…Конвент… Пале-Рояль… Зеленая ветка Демулена. Са ира!.. и внезапно захватившая его страсть к девушке из народа, в которой он видел Теруань де Мерикур, ведущую за собой толпу санкюлотов. Красный колпак и классический профиль»[44]. Тем страшнее, тем горше оказалось разочарование. Ожидаемый «праздник» обернулся трагедией. И не парижский Новый мост простерся перед юношей, а Сабанеевский мост в Одессе — дорога в расстрельный подвал ЧК.

Описывая это недоумение и страх, ощущение чудовищного обмана или, скорее, самообмана, В. П. Катаев ничуть не сгущает краски. Те же чувства мы находим и в публицистических произведениях того времени, принадлежавших ведущим представителям творческой элиты. «Мы поторопились назвать нашу революцию великой и сравнивали её с великою французскою революцией, — писал Федор Сологуб в очерке „Крещение грязью“ (1918). — Но вот видим, что величия в днях наших мало, и революция наша является только обезьяною великой французской революции… Та, подлинно великая, вся была воодушевлена любовью к Франции, к отечеству, и революционер чувствовал себя прежде всего патриотом. Ну а у нас, конечно, все наоборот… Огнем и кровью было то крещенье, которое несла Европе восставшая против деспотизма Франция. Гнусный бес, овладевший нами, неистово хохочет и мажет нас грязью…»[45]

Леонид Андреев был так поражен несоответствием российских событий 1917 г. столь долго ожидавшейся революции, что даже отказал им в праве считаться таковой, определив их как Бунт. «Плохому» Бунту он противопоставил «хорошую» Революцию, в определении которой явно прослеживаются знакомые черты идеального образа революции Французской: «Лозунги Революции всегда общечеловечны. Для нее, как и для Бога, ценен всякий человек. Как сама восставшая Справедливость, она охраняет права человека… Свобода, равенство и братство. Вот незыблемый закон Революции…»[46] Не понимая, каким образом вместо «прекрасной» Революции получился чудовищный Бунт, Андреев, как и Сологуб, тоже винит во всем «дьявола, живущего в нас»: это он «ослепил и запутал, смешал все карты, в дикую гущу превратил все лозунги и в противоестественном союзе сочетал жертву — Революцию и её убийцу — бессмысленный, стихийный, кровавый русский Бунт»[47].

Революция 1917 г. разрушила «русский миф» о Французской революции. Мысль о том, что «доброй» революции никогда не было и во Франции, находит отражение в эмигрантской литературе разных жанров[48]. Вот как, например, она прозвучала в стихах Ивана Савина:

Все это было. Путь один

У черни нынешней и прежней,

Лишь тени наших гильотин

Длинней упали и мятежней.

Бросает поэт упрек и создателям мифа о Французской революции словами, вынесенными в эпиграф настоящей главы[49].

Однако сказать об этом можно было, только находясь за границей. В России же на смену прежнему, «русскому мифу», охранявшемуся силой мнения «передовой» интеллигенции, пришел новый, «советский миф» о Французской революции, на страже которого стояла теперь уже вся мощь государственной идеологии и репрессивного аппарата.

Глава 2

Н. М. ЛУКИН:

У ИСТОКОВ СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

Первоначало и ещё первоначало — вот дверь ко всем тайнам.

Лао-Цзы «Дао дэ цзин»

Чтобы постичь суть того или иного феномена, нередко бывает полезно поближе ознакомиться с историей его возникновения: ad fontes![50] — призывали древние. Соответственно, чтобы понять некоторые характерные особенности советской историографии Французской революции, есть смысл обратиться к творчеству «отца-основателя» советской школы исследований в данной области исторической науки — Николая Михайловича Лукина (1885–1940). Двоюродный брат Н. М. Бухарина, одного из ведущих большевистских теоретиков, сам большевик с 1904 г., принимавший участие во всех российских революциях, Н. М. Лукин уже с конца 1918 г. был брошен, говоря языком того времени, на «исторический фронт», где стал для исследователей всеобщей истории таким же «комиссаром» партии, каким для специалистов по отечественной истории был М. Н. Покровский. Уже в 20-е годы Н. М. Лукин играл ведущие роли практически во всех основных научных и учебных заведениях Москвы, занимавшихся изучением истории: на факультете общественных наук Московского университета, в Университете им. Я. М. Свердлова, в Институте истории РАНИОН, в Коммунистической академии, в Институте красной профессуры, Обществе историков-марксистов. В 1930-е, после смерти М. Н. Покровского, академик Н. М. Лукин стал наиболее высокопоставленным государственным функционером в области исторических исследований. Возглавляя Институт истории Комакадемии (с 1932 г.), а после объединения её в 1936 г. с Академией наук — Институт истории АН СССР, он занимал также посты главного редактора журнала «Историк-марксист» (с 1933 г.) и заведующего кафедрой новой истории Московского университета (с 1934 г.). На протяжении почти 20 лет Н. М. Лукин оказывал определяющее влияние на развитие советских исследований по новой истории Запада и, в частности, по истории Французской революции XVIII в., являвшейся одним из приоритетных направлений его собственных научных изысканий.

Даже после того, как в 1938 г. Н. М. Лукин был репрессирован, его многочисленные ученики занимали ведущие позиции в академической науке вплоть до 80-х годов. Более всего это касалось исследователей Французской революции. Выходцы из «школы Лукина» Альберт Захарович Манфред (1906–1976) и Виктор Моисеевич Далин (1902–1985) оставались бесспорными лидерами советской историографии с 50-х годов и до конца своих дней. Мне кажется глубоко символичным то, в общем-то случайное, совпадение, что 1985 год, когда ушел из жизни последний ученик Лукина — В. М. Далин, стал первым годом «перестройки» в СССР и фактически началом конца советской историографии Французской революции[51]. Разумеется, эта историография отнюдь не исчерпывалась трудами «школы Лукина», однако именно последняя задавала ей тон на протяжении всей советской эпохи.

С посмертной реабилитацией Н. М. Лукина в годы хрущевской «оттепели» его жизнь и деятельность стали темой целого ряда статей и книг. Их авторы (многие были учениками покойного академика) довольно подробно освещали биографию Н. М. Лукина и в сжатом виде знакомили читателей с содержанием его трудов. Последнее, несомненно, было необходимо, так как после ареста Н. М. Лукина его публикации были изъяты из научного оборота и в основной своей массе (за исключением вошедших в 1960–1962 гг. в трехтомник «Избранных трудов») оказались недоступны широкой публике. Разумеется, о каком-либо критическом анализе научного творчества Н. М. Лукина в этих биографических работах не могло быть и речи, поскольку такой анализ предполагает определенную отстраненность ученого от объекта исследования — «взгляд со стороны», а указанные авторы никоим образом не отделяли себя от заложенной Н. М. Лукиным историографической традиции, а потому находились «внутри» этого объекта. Теперь советская историография принадлежит прошлому, и сегодня, думаю, мы уже обладаем достаточной отстраненностью для того, чтобы попытаться критически проанализировать творчество одного из её основателей, дабы понять механизм формирования советской интерпретации Французской революции.

В этой главе мы подробно рассмотрим ряд работ Н. М. Лукина о Французской революции, ставших не только главными вехами в его творчестве как исследователя данной темы, но и немаловажными рубежами его научной карьеры в целом.

* * *

Авторы биографий Н. М. Лукина практически единодушно утверждали, что к тому моменту, когда пришедшая к власти партия большевиков направила его на руководящую работу в систему преподавания и изучения истории, он был уже вполне сложившимся ученым, обладавшим солидным профессиональным опытом. «Его годами накопленные громадные знания в истории, — писал А. З. Манфред, — были целиком поставлены на службу революционному пролетариату»[52]. И по мнению В. А. Гавриличева, «сразу же после революции 1917 г. он[53] выступил в качестве крупнейшего знатока Великой французской революции»[54].

В подтверждение биографы Н. М. Лукина ссылались на его раннее исследование «Падение Жиронды», выполненное в период учебы на историко-филологическом факультете Московского университета и представленное в 1909 г. в качестве дипломного сочинения. Однако большинство из них с текстом этой работы знакомы не были. Долгие годы она считалась утраченной, о чем, в частности, и сам её автор много лет спустя говорил на I Всесоюзной конференции историков-марксистов: «Я изучал падение Жиронды, но моя кандидатская работа оказалась погребенной в университетских архивах»[55]. По словам Н. М. Лукина, своим исследованием он доказывал, что «падение Жиронды надо объяснять массовым движением на почве продовольственного кризиса, который начинается с конца 1792 г. и развертывается в начале 1793 г.»[56]. Эта реплика академика позволила некоторым его биографам заключить, что в своём дипломном сочинении молодой историк «в известной степени предвосхитил Матьеза»[57], чей классический труд «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху Террора» увидел свет только в 1927 г.

И. С. Галкин в подтверждение высокого качества ранней работы Н. М. Лукина ссылался на мнение его научного руководителя Р. Ю. Виппера, выраженное в частной беседе: «С ним[58] было интересно и полезно заниматься. Он много читал, ценил источники, погружался в их анализ… Он увлеченно и плодотворно исследовал Французскую революцию. Его дипломное сочинение „Падение Жиронды“ было свежо, оригинально»[59]. Справедливости ради заметим, что это суждение 88-летний академик высказал уже в 1947 г., спустя 38 лет после того, как, прочтя дипломную работу своего ученика, поставил ему «весьма удовлетворительно» — высший балл по тогдашней шкале оценок.

И только в середине 80-х годов, словно подтверждая известный афоризм «рукописи не горят», сочинение Н. М. Лукина «Падение Жиронды» было обнаружено в Центральном государственном историческом архиве города Москвы (ныне — Центральный исторический архив города Москвы[60]) известным отечественным историографом В. А. Дунаевским. По его же инициативе были сделаны фотокопии этого документа, а затем машинописная распечатка. Работу предполагалось опубликовать в выпуске «Французского ежегодника», посвященном 200-летнему юбилею Французской революции, от чего, однако из-за большого объема рукописи (около 4 а.л.) пришлось отказаться, и фотокопии вместе с машинописным экземпляром остались в архиве редакции. В результате первое проведенное Н. М. Лукиным самостоятельное исследование так в научный оборот и не попало, а тем, кого оно могло заинтересовать, приходилось верить на слово авторам последней из его биографий, которые имели возможность ознакомиться с указанной рукописью: «Работа „Падение Жиронды“ представляла собой отнюдь не ученическое сочинение, а во многих отношениях зрелое научное исследование, в котором выдвигались определенные идеи, находившие убедительное обоснование. В ней отчетливо проявилась глубокая приверженность автора марксизму»[61].

Особо отметим последнюю часть фразы, которая требует отдельного комментария. Если в период работы над «Падением Жиронды» Н. М. Лукин ещё только дебютировал как историк, то в социальном и политическом плане он был уже вполне состоявшимся человеком. Активист РСДРП, он принимал самое активное участие в первой русской революции, и к её завершению являлся влиятельным деятелем партии — членом её Московского комитета. Арестованный в 1907 г., он после четырехмесячного заключения был сослан в Ярославль, откуда смог вернуться в Москву только в конце 1908 г.[62] Таким образом, его приверженность марксизму носила отнюдь не академический характер, а являлась убеждением опытного политического бойца.

Обратимся теперь собственно к тексту «Падения Жиронды». То, что немногочисленные историки, имевшие возможность лично ознакомиться с дипломным сочинением Н. М. Лукина, подчеркнули его приверженность марксизму, далеко не случайно.

Именно она составляет, пожалуй, единственную оригинальную черту данной работы. Все остальные её достоинства, априорно предполагавшиеся биографами Н. М. Лукина, обнаружить в тексте, увы, не удается.

Это относится и к количеству привлеченных источников, и к качеству их использования. По сути, «Падение Жиронды» представляет собой реферат трех трудов французских авторов: «Истории Террора» М. Терно[63], «Политической истории Французской революции» А. Олара[64] и «Социалистической истории» Ж. Жореса[65]. Эпизодически встречаются также ссылки на книгу А. Лихтенберже «Социализм и французская революция»[66]. Иначе говоря, в том, что касается фактов, включая данные по продовольственному вопросу в первой половине 1793 г., работа Н. М. Лукина, безусловно, вторична. Если её автор в чем-то и «предвосхитил» А. Матьеза, то ничуть не в большей степени, чем историки, на работы которых он опирался.

Круг привлеченных в «Падении Жиронды» документальных источников ограничивается собранием протоколов Якобинского клуба, изданных А. Оларом[67]. Правда, использование их в работе Н. М. Лукина носит скорее вспомогательный, иллюстративный характер. Но даже будучи таковым, оно, увы, произведено крайне небрежно. И дело не только в том, что, цитируя протоколы Якобинского клуба, автор постоянно ошибается с номерами страниц или одни цитаты переводит, а другие нет, и может даже, начав цитату по-русски, в середине фразы оборвать перевод и перейти на французский (Л. 7об.). Гораздо хуже, что он путает имена выступавших и приписывает слова П. Ж. М. Шаля П. Л. Бентаболю (Л. 16), Ж. М. Купе — Б. Бареру (Л. 20–20об.), К. Демулена — Л. А. Сен-Жюсту (Л. 22), П. Ф. Ж. Робера — М. Робеспьеру (Л. 73). Иными словами, в тексте работы при всем желании довольно трудно найти подтверждение позднейшему свидетельству Р. Ю. Виппера о том, что его ученик «много читал, ценил источники, погружался в их анализ».

Впрочем, сам автор «Падения Жиронды» большой необходимости в таком «погружении», похоже, и не испытывал. В его работе не ставилось какой-либо эвристической задачи, ответ на которую нужно было бы искать, анализируя источники. Уже в самом начале исследования он обозначил жесткую методологическую схему объяснения конфликта между жирондистами и якобинцами как конфликта классового. В основе его, согласно Н. М. Лукину, лежало противоречие между «крупной буржуазией», представленной жирондистами, и «народными низами» («мелкой буржуазией и пролетариатом»), на которых опирались якобинцы. По отношению к данной схеме собственно факты играли сугубо подчиненную роль и приводились автором скорее для иллюстрации, нежели обоснования. Поэтому-то для него и не имело принципиального значения, откуда — из источников или из работ других историков — черпать фактический материал, выступавший своего рода «наполнителем» изначально заданной методологической формы. И даже если подобный материал сопротивлялся жестким рамкам схемы, это никоим образом не побуждало автора к её изменению, что вызывало определенные логические, противоречия в содержании работы. Приведу некоторые примеры.

Наиболее ярко, по мнению Н. М. Лукина, связь Жиронды с «крупной буржуазией» проявилась при обсуждении проекта отправки из департаментов в Париж стражи для охраны Конвента, а также в ходе процесса над королем (Л. 73).

Говоря о дискуссии по первому из этих вопросов, М. Н. Лукин цитирует выступления Барбару и Бюзо, предлагавших набирать департаментскую стражу из людей, достаточно состоятельных, чтобы самостоятельно экипироваться и некоторое время прожить в столице за свой счет. Отсюда следует вывод: «Итак, проект Жиронды создать вооруженную охрану Конвента является попыткой опереться на крупную буржуазию, враждебно относившуюся к дальнейшему развитию революции, против революционного Парижа, где преобладали низшие и средние слои общества» (Л. 13об.). Правда, тут же автору приходится объяснять, почему отряды федератов, созданные в департаментах якобы «контрреволюционной крупной буржуазией», вскоре по прибытии в Париж поддержали монтаньяров. Объяснение это, надо признать, несколько смахивает на словесную эквилибристику: «Изменение в настроении федератов, совершившееся в революционной атмосфере Парижа, ещё ничего не говорит о непрочности контрреволюционного настроения в тех общественных слоях, которые они представляли» (Л. 14). Иначе говоря, никакие проявления со стороны федератов революционной экзальтации не способны повлиять на изначально заданный автором тезис о том, что «крупная буржуазия», которую они «представляли», была «контрреволюционной».

Не менее произвольно молодой историк обращается с фактами, доказывая, что и в процессе над королем позиция жирондистов отражала интересы все той же «крупной буржуазии». Процитировав выступление Верньо, где лидер жирондистов предложил воздержаться от казни короля, дабы не спровоцировать вступление в войну против Франции новых держав, что неизбежно привело бы к подрыву французской торговли и падению курса ассигнатов, Н. М. Лукин заключает:

«Когда читаешь эту речь Верньо, кажется, что говорит сама блестящая торговая буржуазия Бордо, представителем которой был знаменитый оратор Жиронды. В самом деле: лейтмотив его речи — опасение за благосостояние французской торговли и за устойчивость государственных финансов. Но опасения, высказанные Верньо, могли тревожить, прежде всего, крупную торговую и промышленную буржуазию…» (Л. 31–31об.).

При этом автор не замечает, что противоречит самому себе, ведь не далее как на первых страницах своей работы он констатировал, что расстройство государственных финансов и падение курса ассигнатов «должно было особенно тяжело отозваться на положении народных масс» (Л. 5об.). Впрочем, едва ли не на следующей странице после приведенной выше оценки речи Верньо Н. М. Лукин опять замечает, что «заминка в промышленности и дороговизна продуктов, вызванная падением курса ассигнаций, спекуляцией с бумажными деньгами и войной», вела к «прогрессивному ухудшению материального положения парижской бедноты» (Л. 32). То есть и этот аргумент в пользу того, что жирондисты защищали интересы «крупной буржуазии», оказывается с точки зрения логики далеко не безупречным.

Впрочем, это далеко не единственное противоречие работы. Стремление во что бы то ни стало найти классовую подоплеку в политических событиях, порою приводит автора к весьма парадоксальным заключениям. Так, широко заимствуя из книги А. Олара фактический материал, свидетельствующий о столкновении интересов столицы и провинции, лежавшем, по мнению французского историка, в основе конфликта монтаньяров и жирондистов, и механически прикладывая к этому материалу схему классового подхода, Н. М. Лукин рисует совершенно удивительную картину, где территориальное деление Франции фактически совпадает с классовым:

«Якобинцы может быть инстинктивно уже чувствовали, что эта тяжба между Парижем и департаментами означает нечто большее. Так, например, Фабр видит в её осуществлении зародыш гражданской войны…; и мы могли бы добавить — громадной войны между различными классами французского общества. В самом Деле, жирондисты боялись Парижа; но какого Парижа? — Парижа народных низов: мелкой буржуазии и пролетариата… Против этих общественных групп Жиронда могла апеллировать только к общественным верхам; крупной буржуазии провинциальных городов и землевладельцам» (Л. 12–12об.).

Любопытно, что ни одна из работ французских историков, на которые опирался Н. М. Лукин, не дает никаких фактических оснований для столь упрощенной трактовки проблемы в духе наивного социологизма. Впрочем, автор «Падения Жиронды» явно не придавал большого значения возможному несоответствию фактов принятой им методологической схемы. Его марксизм носил ярко выраженный догматический оттенок, это был скорее марксизм пропагандиста (кстати, именно такую функцию Н. М. Лукин выполнял в своей парторганизации), нежели исследователя.

Такое отношение к марксизму хорошо видно в полемике Н. М. Лукина с Ж. Жоресом. Последний тоже был не чужд марксистской методологии объяснения истории и считал К. Маркса (наряду с Ж. Мишле и Плутархом) мыслителем, оказавшим на него, Жореса, наибольшее влияние. При этом воззрениям французского историка были свойственны значительная гибкость и плюрализм. Далекий от жесткого экономического детерминизма, он готов был искать объяснения тех или иных исторических явлений не только в сфере экономики, но и в области политики (за которой признавал известную автономию по отношению к экономике), культуры, социальной психологии. Так, в борьбе Горы и Жиронды он видел, прежде всего, столкновение политических партий, а не классов, поскольку между социальными концепциями монтаньяров и жирондистов не было принципиальных различий.

Подобный взгляд на вещи вызывает у Н. М. Лукина резкое неприятие, ведь всякое отступление от экономического детерминизма оставляет лазейку для проникновения в историю случайного, а значит, угрожает вере в непреложное действие открытых Марксом исторических законов. Отповедь следует незамедлительно:

«…Соображения Жореса, действительно, следует признать „поверхностными“. Ведь все эти объяснения в лучшем случае могут доказать, почему вокруг Роланов сгруппировались определенные личности, но политическое поведение жирондистской партии остается чем-то случайным. Конечно, во всякой политической борьбе проявляются человеческие страсти, но они всегда лишь отражают более глубокие конфликты, лежащие в самой общественной жизни, в взаимоотношении различных классов. В общем, точку зрения Жореса можно назвать невыдержанной и противоречивой» (Л. 69об. — 70).

Чем же интересна для нас первая научная работа Н. М. Лукина? Нужно ли нам было уделять столько внимания этому квалификационному сочинению, так и оставшемуся неопубликованным? Убежден, что нужно. Во-первых, анализ этого текста позволяет нам выявить некоторые особенности исследовательского почерка его автора, которые, как мы увидим дальше, проявились и в более поздних его трудах. А во-вторых, к тому времени, когда Н. М. Лукин стал «одним из зачинателей советской исторической школы»[68], других научных работ, кроме «Падения Жиронды», у него и не было.

* * *

Первая опубликованная научная работа Н. М. Лукина была также посвящена Французской революции. Книга «Максимилиан Робеспьер» вышла в 1919 г., а пять лет спустя увидело свет её дополненное и переработанное издание.

Жанр этого сочинения разные авторы определяли по-разному. Сам Н. М. Лукин вполне отдавал себе отчет в его популярном характере и в общем-то не претендовал на то, что написал исследование. Об этом, на мой взгляд, свидетельствует его реплика в предисловии ко второму изданию, где он отмечает, что книгой «пользовались и пользуются как учебным пособием в наших комуниверситетах и партшколах второй ступени»[69]. Однако в позднейшей советской историографии ее, напротив, неизменно трактовали как первую опубликованную исследовательскую работу Н. М. Лукина. Так, по мнению В. М. Далина, она, «будучи доступной широкому кругу читателей, являлась вместе с тем законченным научно-исследовательским очерком, написанным по первоисточникам»[70]. Почти дословно повторил эту оценку и В. А. Гавриличев: «…Книга, будучи доступной широкому кругу читателей, была оригинальным исследованием, основанным на изучении первоисточников»[71]. Как «первый большой научный труд ученого» определяли её В. А. Дунаевский и А. Б. Цфасман[72].

Почему же в исторической литературе возникло подобное расхождение в оценках жанра данной работы? Возможно, повод этому дала следующая фраза Н. М. Лукина из упомянутого предисловия: «Популярный характер книжки сохранен, хотя у автора было большое искушение придать ей характер научного исследования. Впрочем, специалисты-историки без труда, вероятно, заметят, что работа в значительной степени написана на основании изучения первоисточников»[73].

В списке использованных источников и литературы, приложенном автором ко второму изданию «Максимилиана Робеспьера»[74], действительно, приведен ряд публикаций документов. Это и упоминавшееся выше издание протоколов Якобинского клуба под редакцией А. Олара (тома 3–6), и газета Moniteur Universel за 1792–1794 гг., и полное собрание французских законов под редакцией Ж. Дювержье[75], и знаменитая «Парламентская история Французской революции» П. Бюше и П. Ру[76], и собрание парламентских протоколов[77].

Однако означает ли это, что книга и в самом деле была выполнена в жанре научного исследования? Внимательное ознакомление с её текстом заставляет усомниться в правомерности такого вывода. И дело отнюдь не в отсутствии научного аппарата. В конце концов, историографии известно немало работ, выходивших без подстрочных ссылок, тем не менее считавшихся исследовательскими, например «Социалистическая история французской революции» Ж. Жореса. Решающее значение для определения той или иной работы в качестве исследовательской имеет не наличие в ней научного аппарата, хотя его отсутствие, конечно, затрудняет оценку обоснованности выводов автора, а соответствие самого её содержания законам жанра исследования. В отличие от популяризатора, чья задача состоит в занимательном и доступном широкому читателю изложении уже готовых результатов своих или чужих изысканий, исследователь имеет дело с ещё нерешенной научной проблемой и решает её путем анализа источников. Иными словами, механизм любого исторического исследования, в конечном счете, сводится к цепочке операций: постановка проблемы — анализ источников — решение проблемы. В книге же Н. М. Лукина «Максимилиан Робеспьер» подобный механизм, увы, отсутствует.

Само по себе привлечение источников ещё не делает работу исследованием. Важно, чтобы их выбор отвечал поставленной задаче. А какую задачу можно было бы решить на основе очерченного выше крута источников? В подавляющем своём большинстве эти документы отражают перипетии политической жизни, причем в основном Парижа, или, если ещё точнее, работу центральных органов власти. Соответственно, подобный круг источников вполне мог бы стать основой для изучения публичной стороны политической, прежде всего парламентской, деятельности Робеспьера. Так, из этих документов можно узнать, что он говорил по тому или иному поводу в Конвенте или Якобинском клубе и какие отклики в данной аудитории получило его выступление. О внутренней же подоплеке событий, к примеру о борьбе мнений внутри Комитета общественного спасения, по этим источникам судить уже трудно.

Однако к тому времени, когда Н. М. Лукин приступил к работе над своей книгой, политическая биография Робеспьера была уже достаточно подробно изучена французскими исследователями, в частности Э. Амелем, А. Оларом и А. Матьезом, причем на основе несравнимо более широкого круга источников, чем те, которые имелись в распоряжении советского историка. Впрочем, состязаться с ними он и не пытался. Работы Э. Амеля, А. Олара и А. Матьеза, так же, как и ряд других наиболее значимых трудов о Революции, вышедших на русском и французском языках в конце XIX — начале XX в., Н. М. Лукин знал, в списке литературы упомянул и, скорей всего, использовал, рисуя общую канву жизни и политической деятельности своего героя. Во всяком случае, ничего нового в этом отношении он, по сравнению с указанными историками, не сообщил, а материал собственно источников если и привлекал, то исключительно в иллюстративных целях: время от времени в тексте встречаются цитаты из выступлений Робеспьера, приводимые практически без какого-либо критического комментария.

Впрочем, книга Н. М. Лукина обладала и ярко выраженными оригинальными чертами, существенно отличавшими её от трудов большинства современных ему историков. Эта оригинальность определялась столь же последовательным применением автором классового подхода, как и в «Падении Жиронды». По сути, кроме Робеспьера, в сочинении Н. М. Лукина нет живых людей. На изображенной историком сцене Революции действуют некие абстрактные фигуры — «классы», «социальные слои», «массы», среди которых мечется одинокая фигура Неподкупного. Если другие деятели Революции изредка и упоминаются, то исключительно как представители определенных «партий», которые, в свою очередь, «выражали интересы» тех или иных «классов» или «слоев». Так, фейянов (фельянов), по утверждению автора книги, «поддерживала умеренно-либеральная финансовая буржуазия и фабриканты, производившие предметы роскоши»[78]. Жирондисты представляли «наиболее прогрессивную крупную торгово-промышленную буржуазию провинциальных городов», «крупных хлеботорговцев и зажиточных сельских хозяев»[79]. «Дантонисты были представителями интересов буржуазной интеллигенции — журналистов, врачей, адвокатов, молодых ученых, артистов и художников»[80]. «Группа Шометта представляла в Коммуне интересы беднейшей мелкой буржуазии»[81]. «Бешеные» опирались «на рабочих-кустарей, ремесленных подмастерьев, вообще на людей без собственности, городскую бедноту»[82].

Хотя, в отличие от схематичных изображений других деятелей Революции, портрет Робеспьера написан Н. М. Лукиным достаточно подробно, с прорисовкой определенных индивидуальных черт, всё же роль Неподкупного в Революции он также во многом сводит к выполнению аналогичных «представительских функций». Робеспьер для него, прежде всего, «типичный представитель» якобинцев — «партии мелкой буржуазии»[83]. На протяжении всей книги Н. М. Лукин не раз подчеркивает, что позиция якобинцев и их лидера Робеспьера по тем или иным вопросам политики определялась исключительно интересами их «классовой опоры», которую автор характеризует с разной степенью конкретизации — от абстрактных «мелкой буржуазии» или «городской и сельской демократии» до более определенных социальных категорий — «мелкие фермеры и крестьяне, производившие на рынок», «самостоятельные мастера, мелкие лавочники и хозяйственные мужички»[84].

Такой, возведенный в абсолют классовый подход, когда роль отдельной личности в истории сводится исключительно к выражению и проведению в жизнь интересов некоего «класса», был для Н. М. Лукина принципиальной позицией. Именно подобный подход, считал он, должен отличать «современного историка, стоящего на точке зрения пролетариата», от всех остальных: «Для него Робеспьер прежде всего — представитель определенного класса. Чисто личные, индивидуальные черты вождя революции всегда будут у него на втором плане, и не на них он будет строить свои заключения. Роль Робеспьера в революции будет оцениваться с точки зрения тех объективных исторических условий, в которых развертывалась Великая революция, с точки зрения тех исторических задач, выполнение которых выпало на долю его социальной группы — мелкой французской буржуазии конца XVIII в.»[85]

Однако установить путем исторического исследования подобную классовую подоплеку деятельности хотя бы одного из видных участников Французской революции — задача технически весьма сложная и трудоемкая, если вообще решаемая. Тот историк, кому удалось бы с ней справиться, несомненно, заслуживал бы самой высокой профессиональной оценки. Действительно, ему пришлось бы сначала доказать, что та или иная из подобных социальных категорий — «мелкая буржуазия» или, к примеру, «хозяйственные мужички» — представляла собой не абстрактную категорию, а вполне реальную общественную группу, достаточно гомогенную для того, чтобы иметь свои особые, специфические интересы, не только разделяемые всеми её членами, но и осознаваемые как таковые (ведь только осознавая их, можно было бы поддерживать «партию», выражающую эти интересы). Далее, этот историк должен был бы доказать, что данная «партия» такие интересы и в самом деле выражала.

Впрочем, можно сколько угодно размышлять о том, что ещё пришлось бы сделать этому гипотетическому историку, поставившему себе подобную исследовательскую задачу, для нас важно то, что в работе Н. М. Лукина она не только не была решена, но и не ставилась. Все его рассуждения на сей счет носили сугубо аксиоматический характер. Читателю фактически предлагалось верить автору на слово, что во Франции XVIII в. такие «классы» и «социальные группы», действительно, существовали и что соответствующие «партии» на них опирались.

Описывая «крайности социологизирования» в общественных науках 20-х годов, А. З. Манфред приводит в пример одного литературоведа, который «связывал романтический пессимизм героев поэзии Лермонтова с падением цен на зерно на европейском рынке»[86]. Однако, в сравнении с концепцией работы Н. М. Лукина «Максимилиан Робеспьер», рассуждения этого литературоведа смотрятся всё же несколько более убедительно, ибо, в конце концов, он говорит о двух вполне достоверных фактах, которые сами по себе в дополнительных доказательствах не нуждаются: с одной стороны, романтический пессимизм героев Лермонтова, с другой — падение цен на зерно. Сомнение вызывает лишь произвольная констатация причинно-следственной связи между этими фактами.

В отличие же от указанного литературоведа, Н. М. Лукин оперирует не фактами, а некими абстрактными категориями («мелкая буржуазия», «сельская демократия» и т. д.), связь которых с социальной реальностью отнюдь не очевидна и сама по себе ещё нуждается в доказательстве. Тем не менее поверх одной абстракции выстраивается другая — столь же аксиоматическое утверждение о детерминации действий лиц и «партий», участвовавших в Революции, некими «интересами» вышеупомянутых умозрительных сущностей, поверить в реальность которых читателю и так уже предложили на слово.

Как видим, эта работа Н. M. Лукина выстроена по той же самой схеме, что и «Падение Жиронды»: изначально задается жесткая теоретическая конструкция, наполняемая затем фактическим материалом. По сути, это практически та же самая конструкция, которую Н. М. Лукин использовал и в своём дипломном сочинении. Только если там она применялась для интерпретации лишь одного из эпизодов Революции, то теперь экстраполирована на революционный период в целом. Причем некоторые её элементы перенесены из одной работы в другую практически в неизменном виде. Это, в частности, относится к упоминавшейся выше трактовке конфликта между жирондистами и монтаньярами как классового противостояния крупной и мелкой буржуазии. А чтобы объяснить, почему жирондистов больше поддерживала провинция, а монтаньяров — Париж, Н. М. Лукин опять аксиоматически формулирует свой прежний тезис: Париж в конце XVIII в. — «типичный мелкобуржуазный город»[87]; напротив, «крупные предприниматели и оптовые торговцы» — «внушительная социальная сила преимущественно в крупных провинциальных центрах»[88]. Автор, похоже, не замечает, что его тезис о «мелкобуржуазности» столицы Франции довольно слабо согласуется с теми фактами, которые он сам же приводит, видимо, по работам других историков:

«Ее[89] золотую верхушку составляли банкиры, снабжавшие правительство деньгами, откупщики налогов, пайщики привилегированных торговых компаний… Вся эта масса государственных кредиторов, чтобы быть в курсе всех перемен в политике, жила постоянно в Париже».

«За последние годы перед революцией в Париже и других больших городах наблюдалась настоящая строительная горячка: целые кварталы с тесными кривыми уличками заменялись прямыми широкими проспектами с большими домами, принадлежавшими преимущественно буржуазии… Возник богатый слой домовладельческой буржуазии, почти отвоевавшей Париж у знати и духовенства»[90].

Следуя априорно заданной схеме объяснения Революции, автор «Максимилиана Робеспьера» не придает большого значения не только логической согласованности приводимых им сведений, но и хронологии изложения. В ряде случаев он даже допускает хронологические инверсии, трактуя более поздние события как причину более ранних. Так, сентябрьскую резню в тюрьмах 1792 г. он интерпретирует как стихийный ответ парижан на… «контрреволюционное восстание в Вандее»[91], которое, в действительности, началось лишь в марте 1793 г. А вот как описывается история разрыва между Дантоном и Робеспьером:

«…K концу 1793 г. республиканские войска стали одерживать крупные успехи над армиями коалиции; удалось разгромить и важнейшие очаги контрреволюции внутри страны. Дантонистам казалось, что при таких условиях революцию можно считать законченной, что пора перейти от диктатуры мелкой буржуазии и системы террора к нормальным конституционным порядкам… В отрицании необходимости дальнейшего террора Дантон решительно разошелся с Робеспьером. Разрыв с якобинцами означал устранение от власти: Дантон, до сих пор самый влиятельный член правительства, не был избран во второй Комитет общественного спасения (10 июля 1793 г.)»[92].

Подобные противоречия в изложении событий и в хронологии — а перечень их не ограничивается перечисленными выше — нельзя, на мой взгляд, объяснить якобы незнанием автором фактического материала. Речь ведь здесь идет не о расхождениях, например, между его выводами и данными источников, а о внутренних противоречиях работы — противоречиях между разными частями единого текста, когда одна из них опровергает другую. Думаю, это скорее свидетельствует о том малом значении, которое для автора имеет сам фактический материал. На первом месте для него стоит теоретическая схема интерпретации событий, и никакие факты, даже если они в неё не вписываются, не могут заставить его что-либо в ней изменить.

Бот почему, несмотря на привлечение Н. М. Лукиным при написании «Максимилиана Робеспьера» определенного круга источников, эта книга мало похожа на научное исследование, её жанр можно определить как историко-публицистический. Созданная в годы гражданской войны, она имела целью, с одной стороны, познакомить широкие круги читателей с французским революционным прецедентом, к которому большевистская пропаганда активно обращалась для исторической легитимации советской власти, с другой — популяризировала марксистскую интерпретацию истории, которая должна была доказать неизбежность и объективную закономерность победы большевиков.

О подобном характере книги Н. М. Лукина свидетельствуют и присутствующие в ней многочисленные анахронизмы, которые должны были убедить читателей в сходстве французских событий конца XVIII в. с реалиями российской революции. В предыдущей главе мы уже видели, как аналогичный метод использовался русской публицистикой времен революции 1905–1907 гг. Тем же путем шел и автор «Максимилиана Робеспьера». Правые депутаты Национального собрания превратились под его пером во «французских черносотенцев» и «сторонников неограниченного самодержавия», неприсягнувшие священники — в «черносотенных попов», Эбер — в «анархиста-индивидуалиста»[93]. Франция во время революции, оказывается, «сбросила иго самодержавия»[94], а «в департаменте Жиронды буржуазия сорганизовала войско из белогвардейцев»[95], Во французской деревне XVIII в. разворачивался конфликт между «кулаками» и «бедняками»[96], причем «кулацкие элементы» активно сопротивлялись продовольственной «разверстке»[97].

Тем не менее, несмотря на столь ярко выраженный публицистический характер, книга «Максимилиан Робеспьер» оказала большое влияние на развитие советской историографии, став первой после 1917 г. обобщающей работой отечественного автора о Французской революции. Именно по этому сочинению молодые советские историки усваивали в 20-е и 30-е годы основы марксистско-ленинской интерпретации французских событий конца XVIII в.

* * *

И всё же главным вкладом Н. М. Лукина в изучение Французской революции XVIII в. специалисты по данной теме считают не эту книгу о Робеспьере, а две статьи об аграрной политике Конвента, увидевшие свет в 1930 г.[98] Даже спустя более полувека после их появления известный отечественный историк-франковед А. В. Адо отмечал: «До сих пор они остаются лучшим общим исследованием этой важной проблемы»[99].

Думаю, указанные статьи столь долго сохраняли свою научную актуальность во многом потому, что в основу их легли материалы французских архивов, собранные Н. М. Лукиным в ходе научной командировки 1928 г. Если для историков «русской школы» продолжительные поездки во Францию для работы в архивах были до 1917 г. нормой профессиональной жизни, то советские франковеды получили возможность побывать в изучаемой стране лишь в конце 20-х годов. Да и то чуть приоткрывшаяся калитка в «железном занавесе» вскоре захлопнулась почти на тридцать лет. Впрочем, и после того, как «оттепель» привела к возобновлению зарубежных командировок, они оставались уделом лишь немногих избранных. И такая ситуация сохранялась практически до самого конца советской власти. Ещё относительно недавно, на заседании «круглого стола» 1988 г., ставшего важнейшей вехой на пути становления современной российской историографии Французской революции, один из представителей старшего поколения исследователей грустно констатировал: «Французские архивы нам недоступны и ещё долго будут недоступны»[100]. К счастью, он ошибся, но его реплика позволяет понять, почему число работ, написанных советскими историками на основе французских архивных материалов, можно пересчитать буквально по пальцам. Неудивительно, что такие исследования привлекали к себе повышенное внимание коллег и ценились ими особенно высоко.

Но даже если абстрагироваться от всех привходящих моментов и оценивать «аграрные» статьи Н. М. Лукина только по научным критериям, нельзя не заметить, что они, и в самом деле, разительно отличаются в лучшую сторону от написанного им ранее. Конечно, и к ним можно предъявить определенные претензии. Так, далеко не бесспорна примененная автором «методология примеров»[101], когда на основе трех-четырех частных фактов, относившихся к той или иной коммуне, реже к тому или иному департаменту, делались выводы о ситуации во Франции в целом. Не безупречен и научный аппарат этих статей: часть ссылок на архивные фонды практически не несет смысловой нагрузки, выполняя чисто «декоративную» функцию. Например, говоря о недостатке в 1793 г. рабочих рук в департаменте Нор, Н. М. Лукин ссылается не на конкретные документы, а сразу на 20 (!) картонов Национального архива[102]. Учитывая, что в каждом из таких картонов обычно содержится по нескольку десятков, а то и сотен единиц хранения, подобная ссылка имеет более чем относительную информативную ценность. Однако все эти частные недостатки «аграрных статей» Н. М. Лукина во многом компенсируются их главным достоинством — обильной насыщенностью фактическим материалом, который позволяет читателю получить довольно яркое впечатление о многих реалиях жизни французской деревни периода Революции.

Опыт работы с первоисточниками побудил автора, в частности, к расширению диапазона используемой терминологии. Если в своих предшествующих работах Н. М. Лукин, касаясь аграрных отношений, обозначал сельских производителей собирательным понятием «крестьянство» — понятием абстрактным и в официальных документах XVIII в. практически не применявшимся, то в указанных статьях он уже использует термины, которыми современники на деле обозначали различные категории земледельцев: fermers, laboureurs, culivateurs, manouvriers, journaliers и т. д. Подобная диверсификация понятийного аппарата, так же, как и широкое привлечение источников, позволяют автору нарисовать гораздо более многогранную, насыщенную характерными деталями, более объемную картину жизни французской деревни революционной эпохи, нежели та, что была представлена, к примеру, в «Максимилиане Робеспьере».

Однако если воссоздание такой картины, несомненно, можно оценить как важное достоинство «аграрных» статей Н. М. Лукина, то, увы, того же нельзя сказать об её интерпретации автором. Более того, при внимательном прочтении указанных работ складывается впечатление, что описание фактов и их объяснение находятся в совершенно разных плоскостях, существуют независимо друг от друга. А все потому, что и здесь, как и в более ранних трудах, Н. М. Лукин в своих рассуждениях идёт не от фактов, а от заранее заданной теоретической схемы. И так же, как и там, факты сопротивляются ей, ну а поскольку на сей раз они представлены в гораздо большем объеме, это сопротивление особенно бросается в глаза. Впрочем, обо всем по порядку.

«Аграрные» статьи Н. М. Лукина предваряются ремаркой о том, что они являются частью готовящейся автором работы «Крестьянство и продовольственная политика революционного правительства»[103]. Выбор этой темы, думаю, был обусловлен не только научными соображениями. После того, как в 1927 г. XV съезд ВКП(б) провозгласил курс на коллективизацию сельского хозяйства, вопросы аграрной политики приобрели приоритетное значение для коммунистического режима. Политико-правовые меры в аграрной сфере сопровождались мощной пропагандистской кампанией. Ну а поскольку исторический опыт Французской революции традиционно служил для большевистской пропаганды неисчерпаемым источником аргументации в пользу самых разных поворотов политики, логично предположить, что, помимо чисто научных мотивов, такой закаленный «боец идееологического фронта», как Н. М. Лукин, в немалой степени руководствовался при выборе темы исследования и её политической актуальностью. Во всяком случае, именно на эту мысль наводит предложенная им схема объяснения событий во французской деревне периода Революции.

Казалось бы, что может быть общего между коллективизацией в СССР и аграрной политикой Конвента? Действительно, почти ничего. Однако ссылки большевистской пропаганды на опыт Французской революции отличались известной гибкостью: его упоминали как в положительном, так и в отрицательном контексте. Сходство в определенных аспектах между якобинской политикой и политикой большевиков использовалось для легитимации последней. Напротив, для оправдания действий, не имевших прецедента во Французской революции, провозглашалось, что якобинцы потому, в конечном счете, и потерпели поражение, что не поступили в данном отношении так, как теперь поступают большевики. Именно такое «негативное цитирование» якобинского опыта и составляло идеологическую сверхзадачу «аграрных» статей Н. М. Лукина. С 1917 г. лейтмотивом политики большевиков по отношению к крестьянству, при всех её поворотах, неизменно оставалась «опора на бедняка», и Н. М. Лукин постарался доказать, что «одной из важнейших предпосылок» падения якобинцев как раз и оказалась их неспособность заручиться поддержкой «деревенских пролетариев и полупролетариев». С этой изначально заданной идеологической схемой автор статей подошел к интерпретации фактов, почерпнутых из источников.

Любое сопоставление двух объектов или явлений, пусть даже подразумеваемое, предполагает наличие некой общей системы координат, в рамках которой только и возможно такое сравнение. Стремясь задать подобную систему координат, Н. М. Лукин применил к французской деревне XVIII в. принятое в Советской России деление крестьян на «сельскую буржуазию» (кулаки), «мелкую буржуазию» (середняки) и «сельский пролетариат» (бедняки). Но в источниках, на которые он опирался, таких понятий нет. Там представлена, как уже выше сказано, совершенно иная, гораздо более сложная и более дробная «сетка» категорий сельского населения. Тем не менее Н. М. Лукин чисто механически наложил марксистскую социологическую схему на те реалии, о которых повествуют источники, и просто разделил различные, исторически существовавшие категории сельского населения Франции по трём указанным классам: в «сельскую буржуазию» у него попадали: cultivateurs aisés, riches propriétaires, gros fermiers, propriétaires en gros; в «среднее крестьянство» — cultivateurs, laboureurs, pauvres fermiers; в «пролетарии и полупролетарии» — petits cultivateurs, ménagers[104].

Однако уже на этом, начальном уровне интерпретации — уровне терминологии — между фактическим материалом источников и априорно заданной социологической схемой возникают серьезные противоречия. При всей расплывчатости русских понятий «кулак», «середняк» и «бедняк», дававшей, например, представителям советской власти на местах широкие возможности для произвола при определении кандидатов на «раскулачивание», эти термины всё же имели общую основу, ибо соотносились с имущественным положением обозначаемых ими лиц. Во Франции Старого порядка не было столь же устойчивых и повсеместно принятых понятий, которые делили бы различные категории сельского населения по имущественному признаку. Помимо размера собственности, огромное, а нередко даже большее, значение имел также правовой статус земли, находившейся во владении земледельца, и его личный правовой статус. Ну а поскольку тот и другой в каждом конкретном случае во многом определялись кутюмами — действовавшими в данной местности нормами обычного права, которые от провинции к провинции достаточно широко варьировались, соответственно варьировалась и правовая терминология, употребляемая в разных областях для обозначения разных категорий сельского населения. Добавим сюда также местную специфику словоупотребления, обусловленную широким распространением во Франции различных диалектов, когда одинаковые явления могли в разных областях называться по-разному и, наоборот, когда, казалось бы, общий термин мог в разных областях иметь разные смысловые нюансы. И хотя Революция взяла решительный курс на унификацию и права, и языка, эта терминологическая мозаика существовала в источниках, особенно локального происхождения, на протяжении всего революционного периода и даже позднее.

Характерно, что для каждой из трех классовых «ячеек» своей социологической схемы Н. М. Лукин взял сразу несколько французских эквивалентов. Однако даже их оказалось недостаточно, чтобы исчерпать все терминологическое богатство источников, и к каждому из «классов» автор по мере обращения к тем или иным источникам добавляет все новые категории населения, обозначаемые специфическими французскими терминами. Особенно много таких категорий попало в разряд «сельского пролетариата»: «…Парцельное крестьянство (petits cultivateurs, ménagers) вынуждено было пополнять бюджет продажей своей рабочей силы в чужом хозяйстве. Именно оно поставляло главные кадры всякого рода деревенских поденщиков (journaliers, manouvriers), нанимавшихся в разгар полевых работ (moissoneurs, faucheurs, batteurs). Отсюда ещё один характерный термин, применявшийся к этой группе, — „рабочие-собственники“ (manoavriers-propriétaires)». Помимо поденщиков, Н. М. Лукин отнес к сельскому пролетариату также «батраков» — domestiques, valets[105].

К сожалению, Н. М. Лукин практически никак не комментирует ни критерии, по которым указанные категории населения попали в ту или иную классовую «ячейку», ни соотношение между ними внутри каждой из «ячеек»: что, например, общего у «земледельца» (cultivateur) и «пахаря» (laboureur) и в чем различия между ними? Между тем, эти критерии далеко не столь очевидны, чтобы можно было поверить автору на слово относительно правомерности подобной классификации. Возьмем, например, класс «сельской буржуазии». Судя по всему, решающее значение для того, чтобы отнести к нему ту или иную социальную группу, упомянутую в источниках, Н. М. Лукин придавал наличию в обозначающем её словосочетании прилагательных «зажиточный» (aisé), «богатый» (riche), «крупный» (gros). Оставляя за рамками вопрос об относительности подобных определений (представления о «зажиточности», к примеру, в областях «крупной культуры» и «мелкой культуры» могли существенно разниться)[106], заметим, что решающее значение для идентификации социального и правового статуса указанных категорий здесь имеют всё же обозначающие их существительные: «собственник» (propriétaire) или «арендатор» (fermier). А разница между этими правовыми состояниями была слишком велика[107], чтобы их автоматически можно было объединять под общей рубрикой, исходя лишь из общего определения «богатый». К тому же, слово fermier далеко не всегда означало собственно «фермера», а имело гораздо более широкий смысл арендатора вообще: при Старом порядке так, например, называли и откупщиков, то есть людей, берущих «в аренду» сбор налогов.

Кстати, учитывая широкий диапазон значений термина fermier, совершенно не понятны критерии причисления категории «бедных арендаторов» (pauvres fermiers) к «среднему крестьянству». В принципе под это понятие вполне мог попадать и крестьянин, не имеющий земельной собственности и арендующий под огород клочок соседских угодий, то есть скорее «бедняк», чем «середняк».

Не выглядит бесспорным и однозначное причисление «пахарей» (labotireurs) к «среднему крестьянству». Это весьма распространенное во Франции XVIII в. наименование тоже имело достаточно широкий диапазон значений, который отнюдь не сводился к смыслу русского термина «середняк». «Пахарями» могли, в частности, называть земледельцев в широком смысле слова, без какой-либо привязки к их имущественному статусу. Кстати, именно в таком значении термин laboureur употреблен в одном из документов, процитированных по-французски Н. М. Лукиным: там этим словом называют сельскохозяйственных рабочих, то есть, по классификации нашего автора, не «середняков», а «сельских пролетариев»[108].

Все то же самое можно сказать и о категории «земледельцев» (cultivateurs), также отнесенной Н. М. Лукиным к «среднему крестьянству». Применение этого термина было достаточно широким, и, как показывает сам автор, словом cultivateur в источниках порою называют крестьянина, «у которого нет ни лошадей, ни плуга» и который работает на поле соседа за право пользования его плугом[109].

Вызывает вопросы и наполнение Н. М. Лукиным последней из упомянутых им классовых ячеек. Здесь также к одному «классу» оказываются отнесены социальные категории, имеющие совершенно разный правовой статус: пусть хоть и мелкие, но собственники (manoeuvriers-propriétaires) и «слуги» (именно такой перевод точнее, чем «батраки», передает смысл понятий domestiques и valets). Если первые обладали всей полнотой гражданских прав, то вторые, напротив, и в революционной Франции были в правах существенно ограничены: в частности, закон о выборах Национального Конвента особо оговаривал, что «слуги» к таковым не допускаются.

Иными словами, даже в первом приближении, только на уровне терминов, можно видеть, насколько соответствовавшие им исторические реалии были сложнее и многограннее той жесткой социологической схемы, с помощью которой Н. М. Лукин пытался их интерпретировать. Причем, в своих рассуждениях он шел, прежде всего, от схемы, волевым порядком втискивая в её жесткие рамки весь фактический материал без какого-либо дополнительного обоснования.

Столь же свободным было и его обращение с хронологией. Чтобы наглядно продемонстрировать это читателю, я попробую представить основную линию рассуждений автора статьи «Революционное правительство и сельскохозяйственные рабочие» в виде серии последовательных тезисов, размещенных в левой половине страницы. Напротив них, справа, я приведу в хронологической последовательности датировку[110] документов, на которые соответственно ссылается Н. М. Лукин в подтверждение каждого из этих тезисов.

1. Дефицит рабочих рук в деревне привел к резкому росту заработной платы сельскохозяйственных рабочих, значительно опережавшему рост цен на хлеб, что вызывало недовольство работодателей — зажиточных крестьян[111].

5 октября 1793 г.

17 января 1794 г.

22 января 1794 г.

18 мая 1794 г.

9 июля 1794 г.

2 декабря 1794 г.

12 января 1795 г.

2. «Мелкобуржуазное революционное правительство неуклонно поддерживало» зажиточных крестьян, «широко практикуя реквизицию рабочей силы в деревне, развертывая антирабочую политику таксации заработной платы и сурово карая уклонение от реквизиций и малейшие попытки сельскохозяйственных рабочих добиться повышения заработной платы путем забастовок»[112].

11 сентября 1793 г.

16 сентября 1793 г.

29 сентября 1793 г.

21 октября 1793 г.

30 мая 1794 г.

6 июня 1794 г.

17 июня 1794 г.

8 июля 1794 г.

20 июля 1794 г.

4 сентября 1794 г.

8 сентября 1794 г.

3. Сельскохозяйственные рабочие выражали недовольство подобными действиями правительства и оказывали им посильное сопротивление, прибегая к саботажу и стачкам[113].

21 октября 1793 г.

26 мая 1794 г.

18 июня 1794 г.

23 июня 1794 г.

29 июня 1794 г.

11 июля 1794 г.

21 июля 1794 г.

19 августа 1794 г.

24 августа 1794 г.

4 сентября 1794 г.

8 сентября 1794 г.

4. Местные власти в случаях таких конфликтов обычно «оказывались на стороне нанимателей»[114].

22 декабря 1793 г.

8 мая 1794 г.

18 мая 1794 г.

1 июня 1794 г.

1 июля 1794 г.

Июнь-август 1794 г.

И в завершение следует вывод:

«Суровое рабочее законодательство и его применение на местах, продиктованные интересами сельских хозяев, означали энергичное вмешательство властей в острую классовую борьбу, происходившую на грани жестокого продовольственного кризиса 1793–1794 гг., между сельскохозяйственными рабочими и их нанимателями (…) В общем антирабочая политика революционного правительства лишила его симпатий тех деревенских слоев, на которые оно могло бы опираться в борьбе против единого фронта всех крестьян-собственников, создавшегося во французской деревне в результате применения системы реквизиций и твердых цен на хлеб. Тем самым создалась одна из важнейших предпосылок термидорианской реакции»[115].

Если принять последовательность рассуждений автора, которые я в тезисном виде изложил в левой части страницы, данный вывод выглядит вполне логичным и в целом сомнений не вызывающим. Однако если внимательно присмотреться к датировке документов, привлеченных для его обоснования, сомнения всё же возникают. Термидорианский переворот, положивший начало «термидорианской реакции», произошел, как известно, 27 июля 1794 г. Автор же статьи, говоря о вызревании его «предпосылок», неоднократно обращается к источникам более позднего происхождения. В этом не было бы ничего странного, если бы в указанных документах речь шла о событиях, предшествовавших перевороту. Однако, в действительности, все эти источники отражают текущую на момент их появления ситуацию в деревне, то есть факты, имевшие место уже после Термидора. Иными словами, здесь мы вновь, как и в книге «Максимилиан Робеспьер», видим хронологическую инверсию — попытку представить более поздние события причиной («предпосылкой») более ранних.

Между тем, порядок изложения событий здесь имеет решающее значение. Попробуем «развернуть» те же самые факты в хронологической последовательности. Итак…

Осень 1793 г. В условиях острого продовольственного кризиса и под давлением парижского плебса Конвент 29 сентября принимает декрет о «максимуме», то есть о государственном регулировании цен на товары и заработную плату. Однако в условиях дефицита рабочих рук, вызванного призывом значительной части деревенских жителей в армию, сельскохозяйственные рабочие требуют у нанимателей более высокой оплаты своего труда, чем та, что предусмотрена «максимумом». Владельцы крестьянских хозяйств, производящих зерно на рынок, оказываются в сложной экономической ситуации: они вынуждены продавать хлеб по цене «максимума», но платить своим наемным работникам сверх «максимума». Не нанимать же работников они не могут, ибо тогда урожай пропадет на корню. Естественно, некоторые крестьяне-работодатели жалуются властям: если те требуют от них соблюдения «максимума», то пусть заставят и рабочих соблюдать его. Что касается Конвента, то он ещё в сентябре 1793 г. принял ряд декретов, обязавших местные власти не только следить за соблюдением «максимума», но и реквизировать рабочих на выполнение сельскохозяйственных работ. «Однако в большинстве случаев муниципалитеты не спешили приводить закон в исполнение»[116]. Те же из них, которые все-таки решились ввести «максимум» на заработную плату, установили его не по правилам, предписанным Конвентом, а в том размере, за который можно было реально нанять рабочих.

Зимой 1793/94 гг. жалобы сельских хозяев продолжаются. И в преддверии новой жатвы Конвент 30 мая 1794 г. издает новый декрет о реквизиции всех граждан, которые обычно нанимаются на сельскохозяйственные работы. Соответствующие постановления принимает и Комитет общественного спасения. К концу жатвы ему опять приходится вмешиваться в отношения между нанимателями и работниками, определяя постановлением от 8 июля размер оплаты молотильщиков. Были ли эффективными подобные попытки государственного регулирования? Данные о реакции работников на подобные меры, отмечает Н. М. Лукин, не многочисленны. Однако те сведения, которые ему удалось собрать, свидетельствуют о том, что сельскохозяйственные рабочие откровенно саботировали «максимум», а в случае нажима на них устраивали стачки. Угрозы Комитета общественного спасения и представителей в миссии отдавать под суд Революционного трибунала за отказ от работы и несоблюдение «максимума» эффекта не давали, поскольку в основной своей массе зажиточные крестьяне, преобладавшие в местных муниципалитетах, стремились к компромиссу с работниками. «Те, кто предпочитал соблюдать закон, остались без рабочих»[117].

О неспособности правительства добиться выполнения закона о «максимуме» в сфере оплаты труда сельскохозяйственных рабочих свидетельствует постановление Комитета общественного спасения от 4 сентября 1794 г., из которого «видно, что многие муниципалитеты все ещё не удосужились установить у себя твердые цены на рабочие руки»[118]. А четыре дня спустя, расписываясь в невозможности заставить рабочих, занятых обмолотом зерна, получать жалование в соответствии с «максимумом», Комитет пересматривает заработную плату молотильщиков в сторону увеличения. Однако и в дальнейшем, как показывают приведенные Н. М. Лукиным документальные свидетельства осени-зимы 1794 г., «максимум» оплаты труда продолжал нарушаться в массовом порядке до тех пор, пока вовсе не был отменен 24 декабря 1794 г.

Так выглядят представленные в статье Н. М. Лукина факты, если их изложить в хронологическом порядке. Картина, как видим, получается совершенно иная. И вывод напрашивается совершенно другой, чем тот, что предложил нам автор. Перед нами история о тщетности попыток революционной власти проводить политику государственного регулирования экономики. Как бы ни старалось революционное правительство с осени 1793 по осень 1794 г. добиться ограничения оплаты труда сельскохозяйственных рабочих нормами «максимума», все его усилия пошли прахом. Идущие «сверху» импульсы до «земли» просто не доходили, а гасли в нижних эшелонах власти, ближе соприкасавшихся с экономикой и лучше понимавших её насущные потребности. Что же касается собственно сельскохозяйственных рабочих, то они, судя по материалам статьи, получали за свой труд столько, сколько требовали, и при Робеспьере, и после него. У якобинской диктатуры было слишком мало возможностей для того, чтобы эффективно проводить в деревне свою «антирабочую политику» и реально осложнить жизнь «сельскому пролетариату и полупролетариату». Иными словами, если выстроить представленные в статье факты не по изначально заданной идеологической схеме, а просто в хронологическом порядке, то конечный вывод автора тут же теряет всякую с ними связь и просто повисает в воздухе.

А насколько корректна в научном плане сама по себе постановка проблемы об «упущенной» возможности революционного правительства опереться на «деревенскую бедноту» в проведении политики «максимума»?

В статье «Борьба классов во французской деревне…» Н. М. Лукин приводит широкий перечень фактов упорного сопротивления французской деревни политике «максимума». По логике классового подхода, помноженной на опыт российской революции, наиболее активными противниками «продовольственной разверстки» должны были выступать «кулаки» — представители «сельской буржуазии». Следуя этой логике, автор тщательно пытался отыскать в архивах соответствующие документальные свидетельства, но, как признает сам, не слишком в этом преуспел. Не находит он в источниках и мало-мальски убедительных доказательств того, что политика продовольственных реквизиций вызывала сколько-нибудь серьезные противоречия внутри деревенского мира. Н. М. Лукин объясняет это следующим образом: «Скудость наших сведений о классовой борьбе, которая развертывалась на селе в связи с выполнением реквизиций, объясняется тем, что власти дистриктов менее всего ею интересовались: для них был важен, прежде всего, самый факт выполнения или невыполнения соответствующего задания коммуной в целом»[119].

Но имела ли место внутри деревни эта «классовая борьба» вообще? Автору статьи с большим трудом удалось отыскать лишь четыре факта, подтверждающие, по его мнению что именно богатые крестьяне «преимущественно срывали продовольственную политику Конвента». В одном из этих примеров речь идет о «крестьянине-богатее» Брюньоне, который, не желая в принудительном порядке поставлять хлеб на рынок по цене «максимума», распродал его по ещё более низкой цене своим односельчанам[120]. Иначе говоря, в восприятии Брюньона линия противостояния в вопросе о реквизициях проходила за пределами деревенского мира. «Чужие», «враги», посягавшие на его хлеб, находились вне деревни. Принципиальное значение для него имел не вопрос прибыли, а неприятие внешнего принуждения: лучше продать зерно в убыток, но «своим», чем подчиниться насилию «чужих». Разумеется, это лишь единичный пример, на основе которого нельзя делать далеко идущие обобщения. Однако и наш автор вынужден признать, что в противодействии реквизициям деревенский мир выступал как одно целое: «Трудно выделить степень активности сельской буржуазии в тех довольно многочисленных случаях, когда целая деревня оказывала активное сопротивление реквизициям»[121].

И даже тот единственный из приведенных Н. М. Лукиным пример, когда «кулаки» оказали вооруженное сопротивление властям, попытавшимся проверить их запасы зерна, не слишком вписывается в логику «классовой борьбы». В бою против национальных гвардейцев ферму семейства Шаперон, наряду с хозяевами, защищала и их работница[122], то есть, по классификации Н. М. Лукина, представительница «сельского пролетариата». И подобный «единый фронт» разных категорий сельских жителей отнюдь не исключительный случай.«…Очень часто сопротивление реквизициям, исходившее от зажиточной верхушки деревни, находило поддержку не только у крестьян-середняков, но и у деревенской бедноты, покупавшей хлеб у своих зажиточных соседей, а потому относившейся враждебно ко всякому вывозу хлеба из пределов коммуны. В этих случаях властям дистрикта и депутатам в миссиях приходилось иметь дело с единым контрреволюционным фронтом всего сельского населения»[123].

Даже если судить только по собранным Н. М. Лукиным данным, складывается впечатление, что узы солидарности внутри деревенского мира были намного сильнее противоречий между составлявшими его категориями сельского населения. И даже попытка властей внести в него раскол путем поощрения доносительства на нарушителей «максимума», похоже, не имела успеха. Во всяком случае, сам автор статьи, хотя и предполагает, что, «по-видимому, система доносов действительно была распространена довольно широко»[124], находит лишь два примера правдивых доносов и один — ложного. Впрочем, чуть ниже он отмечает: «…Часто бедняк, вынужденный покупать у соседа хлеб выше таксы, являлся соучастником нарушения закона, а потому не был расположен выступать в роли доносчика»[125].

Содержащийся в статьях Н. М. Лукина обильный фактический материал не дает никаких оснований предполагать, что малоимущие слои сельского населения в силу каких-либо специфических, групповых («классовых») интересов могли бы противопоставить себя деревенскому миру в целом. Такие интересы у них, конечно, были. Автор приводит немало примеров того, что сельскохозяйственные рабочие, не имевшие своей запашки, зачастую сталкивались с отказом соседей продавать им хлеб по цене «максимума». Однако не будем забывать, что и сами рабочие брали за свой труд оплату выше «максимума». И сельские муниципалитеты, «где наблюдалось засилье зажиточного и среднего крестьянства», точно так же покрывали нарушения «максимума» заработной платы, как и «максимума» цен на хлеб. Это были внутренние противоречия достаточно закрытого мира деревни, решавшиеся им самим.

Приводимые Н. М. Лукиным факты не дают ни малейших оснований для его же тезиса: «Продовольственная политика Конвента, встречавшая упорное сопротивление со стороны всех категорий крестьян-собственников, могла проводиться только при содействии властям деревенской бедноты»[126]. Это положение опирается не на результаты анализа источников, а выводится из заранее заданной идеологической схемы и несет в себе ярко выраженный заряд политической пропаганды. Достаточно заменить в приведенной фразе слово «Конвент», скажем, на «Совет народных комиссаров», и мы получим готовую формулу политики ВКП(б).

Впрочем, это далеко не единственное противоречие между данными источников и схемой в «аграрных» статьях Н. М. Лукина. Идя от нее, он то и дело выдвигает те или иные тезисы, которые, обращаясь к фактической стороне дела, сам же и опровергает. Вот, например, как ему виделась одна из возможных мер практической реализации союза Конвента и сельской бедноты: «Это содействие деревенских санкюлотов продовольственной политике Конвента могло дать существенные результаты, если бы революционное правительство действительно повернулось лицом к пролетариям и полупролетариям деревни, обеспечив им влияние в сельских муниципалитетах, наблюдательных комитетах и народных обществах…»[127] Исходя из изначально заданной идеологической схемы, подобная программа действий выглядит вполне логично, поскольку представляет собой кальку с политического опыта большевиков, создававших комбеды и целенаправленно «корректировавших» результаты выборов в сельские советы, чтобы обеспечить в них решающий голос бедноте. Однако могли ли на практике бедняки французской деревни взять на себя ведущую роль в местных органах власти? Едва ли: всего лишь несколькими страницами ранее Н. М. Лукин, ссылаясь на исследования французских историков, сам же отмечал, что «деревенская беднота (ménagers, manouvriers) была мало интеллигентна и слишком неорганизованна, чтобы забрать в свои руки муниципалитеты, а также наблюдательные комитеты и народные общества, — даже там где они составляли большинство жителей коммуны»[128].

Такие противоречия между идеологической схемой и данными источников пронизывают обе «аграрные» статьи Н. М. Лукина, причем последнее слово неизменно остается за схемой. Именно ею, а не результатами анализа источников, продиктован и конечный вывод обеих статей о том, что неспособность революционного правительства заручиться поддержкой сельской бедноты стала «предпосылкой» Термидора. По сути, этот тезис отражает скорее тайные страхи большевистской верхушки перед призраком «русского термидора»[129], нежели исторические реалии Франции конца XVIII в. В самом деле, как симпатии сельскохозяйственных рабочих к «робеспьеровскому правительству», даже если бы оно их «не лишилось», могли бы помешать термидорианскому перевороту, начавшемуся в Конвенте и уже через несколько часов благополучно завершившемуся в парижской Ратуше? На всем протяжении Французской революции жители деревни узнавали об очередном эпизоде борьбы за власть в столице лишь дни и недели спустя и никогда напрямую не влияли на его исход. Для большевиков же, опасавшихся, что угроза «русского термидора» исходит от «мелкобуржуазной» стихии многомиллионного крестьянства, напротив, союз с беднотой — их главной опорой в деревне — имел жизненно важное значение.

* * *

Таким образом, и в своих «аграрных» статьях, намного превосходящих в научном плане его предшествующие работы о Французской революции, Н. М. Лукин выступал в большей степени политическим пропагандистом, чем исследователем. А ведь эти статьи так и остались вершиной его творчества как историка Революции. Обещанная им книга о французском крестьянстве никогда не появилась, а наиболее известная из его последних работ о Французской революции — статья «Ленин и проблема якобинской диктатуры»[130] — была выполнена в жанре скорее экзегетики, нежели исторического исследования.

Поскольку Н. М. Лукин был одним из «отцов-основателей» всей советской историографии стран Запада[131] и, в частности, используя выражение Н. И. Кареева, «главным руководителем новой школы» историков Французской революции[132], его научные взгляды и подходы не могли не оказать огромного влияния на развитие соответствующих направлений отечественной исторической науки. О том, какие профессиональные требования предъявлял Н. М. Лукин своим ученикам, мы можем судить по его выступлению на совещании историков-марксистов в 1931 г., посвященном критике специалистов старой «русской школы»: «…Признание диалектического материализма как единственно правильной философской теории и умение применять диалектический метод в своей специальной области является обязательным для всякого историка, претендующего называться марксистом»[133]. Подобный догматизм, превращавший марксизм из научной методологии в символ веры, носил жестко императивный характер: ведь «каждого антимарксиста приходится рассматривать как потенциального вредителя», — напоминал Н. М. Лукин формулировку одного из принятых незадолго до того постановлений Общества историков-марксистов[134].

Свои представления о профессиональном долге советских историков Н. М. Лукин подробно изложил в дискуссии с известным французским исследователем А. Матьезом. Относившийся в первые годы после Октябрьской революции с горячей симпатией к Советской России в целом и к ещё только складывавшейся тогда советской школе историков-франковедов, Матьез к концу 20-х годов постепенно избавился от былой эйфории и, придерживаясь уже гораздо более трезвого взгляда на ситуацию в СССР, весьма критически отозвался об идеологической экзальтации и догматизме советских историков нового поколения. Вот как он оценил господствовавший в советской науке метод изучения истории:

«Метод этот заключается… в поисках повсюду в прошлом борьбы классов, даже там, где эта борьба не подтверждается никакими документами. Одним словом, этот метод заключается в превращении исторической науки… только в априорную догму, которая и являет собой истинный марксизм, представляющий на практике подобие катехизиса. В итоге история становится послушной служанкой политической власти, которой она подчиняет все свои концепции, свои интересы, очередные лозунги, даже свои выводы»[135].

Принимая во внимание рассмотренные нами выше особенности исследовательского почерка Н. М. Лукина, трудно не согласиться с точностью диагноза, поставленного Матьезом. Впрочем, и ответ ему самого Н. М. Лукина заслуживает того, чтобы быть процитированным максимально подробно:

«В противоположность Матьезу мы утверждаем, что история была и остается одной из самых „партийных“ наук, что — сознательно или бессознательно — историки всегда выполняют определенный социальный заказ… Разница лишь в том, что последовательные марксисты открыто признают, что, беспощадно вскрывая все формы классовых противоречий и классовой борьбы как в прошлом так и настоящем, и доказывая историческую неизбежность замены современного капиталистического общества социалистическим, они тем самым помогают пролетариату в его классовой борьбе с буржуазией. В этом смысле мы не стыдимся признать, что наша марксистская наука находится „на службе“ у пролетариата и коммунистической партии, но гордимся этим»[136].

Думаю, в этих словах, как, впрочем, и словах Матьеза, блестяще выражена суть всего научного творчества Николая Михайловича Лукина. На примере рассмотренных нами выше работ о французской революции, созданных им в разные периоды своей жизни, мы могли убедиться, что в каждой из них он, действительно, выступал скорее бойцом идеологического фронта, нежели исследователем, ищущим ответа на непонятные для себя вопросы.

Говоря об учениках и преемниках Н. М. Лукина, было бы, конечно, явным упрощением сводить всю их научную деятельность к иллюстрированию историческими фактами некой, говоря словами Матьеза, априорной догмы. Творчество, к примеру, А. З. Манфреда, поднявшего жанр исторического исследования на уровень высокой литературы, или В. М. Далина, настоящего виртуоза архивных разысканий, отнюдь не вмещается в рамки рутинного обоснования историческим материалом «непреходящей» правоты марксистского учения. И всё же, имея теперь подробное представление о научных приоритетах основателя советской школы историков Французской революции, мы едва ли должны удивляться тому, что последующая советская историография данной проблематики также характеризовалась приверженностью жестко заданным идеологическим конструкциям и что практически любые попытки критического взгляда на данный канон воспринимались её ведущими представителями как идеологическая диверсия.

Разумеется, это отнюдь не означает, что подобными особенностями отечественная историография Французской революции была обязана исключительно академику Лукину. «Служанкой идеологии» историю хотел видеть коммунистический режим, сам по себе построенный на идеологии. Н. М. Лукин же именно потому и был поставлен во главе советской исторической науки, что наилучшим образом олицетворял собой коммунистический идеал историка как «бойца идеологического фронта».

Глава 3

«ФЕОДАЛЬНО-АБСОЛЮТИСТСКИЙ» ФАНТОМ

Чудище обло, озорно,

огромно, стозевно и лаяй.

В. К. Тредиаковский «Телемахида»

За пятьдесят с лишним лет «после Лукина» советская историография Французской революции претерпела немалые изменения: труды её последних мэтров А.3. Манфреда, В. М. Далина, В. Г. Ревуненкова заметно отличаются от произведений её «отца-основателя» и по объему привлеченного фактического материала, и по технике работы авторов с источниками, и по концептуальному решению отдельных проблем революционной истории. Однако произошедшие за эти полвека перемены никоим образом не затрагивали той социологической схемы, что составляла несущую конструкцию всей советской или, как её ещё определяли, «марксистско-ленинской» интерпретации Французской революции. Согласно этой схеме, события во Франции конца XVIII в. представляли собой «буржуазную революцию», разрушившую «феодально-абсолютистский строй» и открывшую путь для развития капитализма. Сколь бы острые споры ни приходилось вести советским ученым по различным аспектам истории Французской революции, никогда эта концептуальная основа марксистской интерпретации не становилась предметом обсуждения.

Взять, к примеру, дискуссию 60–70-х годов XX в. о классовом содержании якобинской диктатуры, получившую широчайший резонанс в нашем научном сообществе[137]. Тон, в котором вели полемику участвовавшие в ней с одной стороны А. З. Манфред и В. М. Далин, с другой — ленинградский профессор В. Г. Ревуненков, отличался жесткостью и нетерпимостью. Тем не менее высказывавшиеся оппонентами и до дискуссии, и во время нее, и после оценки общеисторического значения Французской революции совпадали едва ли не дословно, полностью укладываясь в рамки схемы «феодально-абсолютистский строй — буржуазная революция — капитализм».

А. З. Манфред: «Французская революция сокрушила феодально-абсолютистский строй, до конца добила феодализм, „исполинской метлой“ вымела из Франции хлам средневековья и расчистила почву для капиталистического развития»[138].

В. Г. Ревуненков: «Эта революция смела отжившие средневековые порядки не только в самой Франции, но и далеко за её рубежами дав тем самым мощный импульс формированию новой социально-экономической системы — системы капитализма и буржуазной демократии…»[139]

Идеологические истоки подобной схемы вполне очевидны и не требуют специального комментария: это прямая экстраполяция на новую историю Франции марксистского учения об общественно-экономических формациях. Однако в какой степени эта теоретическая конструкция соответствует историческим реалиям Франции конца XVIII в. и объясняет происходившие там события? Чтобы ответить на данный вопрос, рассмотрим, насколько отдельные сегменты указанной схемы согласуются с результатами исторических исследований по соответствующим конкретным проблемам.

В этой главе речь пойдет о «феодально-абсолютистском строе»

* * *

Понятие «феодально-абсолютистский строй» имеет чисто советское происхождение и в историографиях других стран (за пределами социалистического лагеря) не применялось. В мировой исторической литературе, в частности в работах представителей «русской школы», для обозначения общественно-политических порядков предреволюционной Франции использовалось достаточно гибкое и не слишком обязывающее понятие «Старый порядок». Однако, когда в 1934 г. в СССР началась вторая за время существования советской власти радикальная перестройка системы исторического образования, от этого термина было приказано отказаться. Причем директива исходила с самого «верха». В «Замечаниях о конспекте учебника по новой истории», подписанных И. В. Сталиным, С. М. Кировым и А. А. Ждановым, говорилось: «Хорошо было бы освободить конспект от старых затасканных выражений вроде „старый порядок“… Лучше было бы заменить их словами „докапиталистический порядок“ или, ещё лучше, „абсолютистско-феодальный порядок“…»[140] Рекомендация столь высокого уровня, естественно, носила императивный характер, a потому предложенный коммунистическими вождями термин (правда, в несколько более благозвучном варианте — «феодально-абсолютистский строй») полностью вытеснил «Старый порядок».

Новое понятие настолько прижилось в нашей историографии, что употреблялось и после того, как предписывавший его идеологический документ утратил своё директивное значение. Так, А. З. Манфред в своём обобщающем труде по истории Французской революции, вышедшем в 1956 г., а затем переизданном в 1983 г., определял её причины следующим образом:

«Феодально-абсолютистский строй изжил себя, перестал соответствовать социально-экономическому развитию страны и превратился в путы, сковывающие развитие производительных сил, препятствующие их росту»[141].

И даже на рубеже XX–XXI вв. последний из мэтров советской историографии Французской революции В. Г. Ревуненков (1911–2004) продолжал применять данное понятие для обобщающей характеристики экономических и политических порядков предреволюционной Франции[142]. Встречается оно и в некоторых выходящих в наши дни научно-популярных изданиях[143].

Как нетрудно заметить, прилагательное «феодально-абсолютистский» является производным от двух вполне самостоятельных терминов «феодализм» и «абсолютизм», каждый из которых имеет своё значение или, точнее будет сказать во множественном числе, свои значения и свою судьбу в историографии. Причем и то, и другое у них настолько различны, что созданное механическим объединением этих двух терминов понятие вполне может вызвать ассоциацию с неким мифическим существом, вроде минотавра, сочетающим в себе совершенно разные сущности.

Одна из частей этого составного понятия — «абсолютизм» — термин вполне конкретный, имеющий более или менее устоявшееся значение: историки разных стран и разных школ обычно используют его для обозначения того типа монархии, который получил распространение в большинстве западноевропейских стран раннего нового времени, прежде всего во Франции. Существовали, правда, как мы далее увидим, и различного рода расширительные толкования абсолютизма, но их авторы всё равно исходили из того, что его классическим образцом был всё же именно французский. Напротив, вторая часть дуалистического понятия — термин «феодализм», несмотря на более чем двухсотлетнюю историю применения, никогда не имел единого значения, что позволяло историкам разных школ вкладывать в него самые разные, порою весьма далекие друг от друга смыслы:

«Понятие „феодализм“ в средневековую эпоху не употреблялось… Термин был введен публицистами и мыслителями предреволюционной Франции XVIII в. для характеристики „старого порядка“, т. е. системы господства дворянства, церкви и монархии… Однако со временем понятие „феодализм“, утратив полемическую направленность, было внедрено в историческое сознание. Историческая наука XIX в. трактовала феодализм по-разному: как состояние политической раздробленности, как социально-юридический сословный порядок, как специфическую форму военной организации сеньоров и вассалов, основанную на личной верности и службе, как господство крупного привилегированного землевладения, наконец, как общественно-экономическую формацию, базировавшуюся на эксплуатации крупными землевладельцами зависимых от них крестьян»[144].

В отечественной историографии феодализм также интерпретировался по-разному. Например, Н. И. Кареев, говоря о «феодализме», имел в виду общественный строй, основанный на привилегиях[145]. Марксистская же наука придавала данному понятию гораздо более широкое значение, трактуя феодализм как «классово-антагонистическую формацию, представляющую — во всемирно-историческом развитии — этап, стадиально следующий за рабовладельческим строем и предшествующий капитализму»[146] Определяющим признаком феодального строя советские историки считали производственные отношения с такими характеристиками: «Во-первых, наличие феодальной собственности, выступающей как монополия господствующего класса (феодалов) на основное средство производства — землю; при этом собственность на землю была неразрывно связана с господством над непосредственными производителями — крестьянами… Во-вторых, наличие у крестьянина самостоятельного хозяйства, ведущегося на формально „уступленном“ ему господином наделе, который фактически находился в наследственном пользовании одной и той же возделывавшей его крестьянской семьи. Не располагая правом собственности на землю, такая семья являлась собственником своих орудий труда, рабочего скота и другой движимости. Из отношений феодальной собственности вытекало „право“ феодала на безвозмездное присвоение прибавочного продукта крестьянского труда, т. е. право на феодальную земельную ренту, выступавшую в виде барщины, натурального или денежного оброка. Т. о., феодальный способ производства основан на сочетании крупной земельной собственности класса феодалов и мелкого индивидуального хозяйства непосредственных производителей — крестьян, эксплуатируемых с помощью внеэкономического принуждения (последнее столь же характерно для Ф., как экономическое принуждение для капитализма)»[147].

Подчеркну, подобное понимание феодализма было характерно именно для советских историков. В зарубежной историографии описанный выше тип поземельных отношений определяется термином «сеньориальный режим», а в категорию «феодализм» вкладывают преимущественно юридический смысл, обозначая ею комплекс правовых связей между сюзеренами и вассалами. Французский исследователь Ю. Метивье, в частности, так писал об указанном различии трактовок: «Советские экономисты и историки вплоть до конца XX в. обозначали термином „феодальный“ как раз сеньориальный режим, тогда как такой режим отлично мог существовать и без настоящего „феодализма“»[148].

Впрочем, мы не будем подробно останавливаться на различиях в интерпретации определения «феодальный», а коснемся более частного вопроса: можно ли его использовать, хотя бы только в марксистском понимании этого слова, для характеристики социально-экономического строя предреволюционной Франции?

Сомнения в правомерности применения данного термина по отношению к французской экономике XVIII в. возникли давно: их высказывали даже некоторые представители «школы Лукина» ещё в советскую эпоху. Так, в самом начале 80-х годов В. М. Далин, готовя в качестве ответственного редактора к печати посмертное издание «Великой французской революции» А. З. Манфреда, «споткнулся» на следующей фразе своего коллеги и друга: «В целом во французском сельском хозяйстве конца XVIII в. всё ещё господствовали старые, средневековые, феодальные (курсив мой — А.Ч.) отношения в их самой грубой и дикой форме…»[149] Хорошо знакомый с новейшими достижениями мировой историографии, В. М. Далин уже явно не мог согласиться с подобной категоричностью утверждения, сделанного четверть века ранее, и заменил в процитированной фразе выделенное нами слово на «полуфеодальные»[150]. Разумеется, подобный паллиатив радикально не менял всей концепции, но сама попытка внести в неё коррективы свидетельствовала о том, что даже такой видный представитель старшего поколения советских историков-марксистов, как В. М. Далин, в последние годы жизни уже не мог безоговорочно принять утверждение о «феодальном» характере французской экономики кануна Революции.

А. В. Адо упомянул об этом, возможно, несколько курьезном, но весьма показательном случае, во время уже упоминавшегося выше «круглого стола» 1988 г.[151] Его же собственное выступление, во многом задавшее тон дискуссии, как раз и было посвящено критике «упрощенного, „линейного“ понимания исторического места французской революции в процессе межформационного перехода: в 1789 г. — господство феодализма и феодального дворянства, в 1799 г. — господство капитализма и капиталистической буржуазии», содержавшегося в работах не только отечественных, но и зарубежных историков-марксистов, в частности немца М. Коссока и француза М. Вовеля.

Еще более определенно в ходе той же дискуссии высказалась ученица А. В. Адо — Л. А. Пименова: «Что же было феодальным во Франции XVIII в.? Какую из сторон жизни мы ни возьмем для рассмотрения, везде картина будет неоднозначной и не уместится в рамки определения „феодальный строй“. Экономика была многоукладной, государство и общество также представляли собой сложное переплетение разнородных элементов»[152].

Действительно, результаты появившихся незадолго то того исследований, в том числе самих А. В. Адо и Л. А. Пименовой, давали достаточно веские основания сомневаться в правомерности прежних, традиционных для советской историографии представлений об экономике Старого порядка. Хотя элементы комплекса сеньориальных отношений существовали во Франции вплоть до самой Революции, а отчасти пережили и ее, они в XVIII в., уже никоим образом не играли определяющей роли. Даже в областях с архаичной структурой хозяйства доля сеньориальных повинностей в доходах сеньоров-землевладельцев редко превышала 40 %[153]. В экономически же развитых районах она была и того меньше. Так, во владениях принца Конде в Парижском регионе повинности давали лишь 13 % дохода, а в 12 сеньориях графа де Тессе, крупнейшего собственника Верхнего Мэна, — 10,8 %[154]. Основная же масса поступлений шла от капиталистических и полукапиталистических способов ведения хозяйства.

Более того, отдельные элементы сеньориального комплекса в указанный период наполнились новым содержанием, фактически превратившись в завуалированную форму капиталистической аренды[155]. Соответственно А. В. Адо отмечал, что «исследования последних десятилетий относительно реального веса феодально-сеньориального вычета из крестьянского дохода в различных районах Франции, о месте его в структуре доходов сеньориального класса, о характере использования им земель домена показывают гораздо более сложную картину, чем это представлялось ещё 15–20 лет назад»[156]. И эта, сложившаяся в результате развития историографии новая картина уже в 1988 г. позволила Л. А. Пименовой сделать вполне определенный вывод: «На современном уровне знаний у нас нет оснований характеризовать систему общественных отношений предреволюционной Франции в целом как феодальный строй»[157].

И если в наши дни утверждения о существовании «феодализма» накануне Французской революции ещё порой встречаются в околонаучных публикациях[158], то для исследователей данный вопрос представляется уже давно решенным. Даже в новейших изданиях учебной литературы, по определению более консервативной, чем собственно научная, сегодня констатируется, что к началу Французской революции «феодальные отношения давно канули в Лету»[159].

Впрочем, споры о применимости термина «феодализм» идут и теперь, правда, касаются они гораздо более ранних эпох. Так, в последнее время отечественные историки-медиевисты все более активно высказывают весьма аргументированные сомнения в правомерности использовать его как обобщающее понятие для обозначения системы общественных отношений даже средневековой Европы[160].

* * *

Со второй частью составного понятия «феодально-абсолютистский» дело обстоит намного сложнее, а потому и разговор о ней будет гораздо более подробным. Действительно, в отличие от термина «феодализм», возможность применения которого по отношению к реалиям XVIII в., вызывала сомнение даже у такого мэтра советской историографии, как В. М. Далин, правомерность использования термина «абсолютизм» для определения французской государственности Старого порядка никогда и никем из отечественных исследователей под вопрос не ставилась. Понятие «абсолютизм» имеет самое широкое хождение в нашей научной литературе ещё с XIX в., причем как в трудах историков, изучавших Старый порядок, так и в работах специалистов по Французской революции. Тем не менее и с ним, на мой взгляд, связана определенная проблема, которая заключается в том, что образ французского абсолютизма, до самого последнего времени бытовавший в отечественной историографии Революции, был весьма слабо связан с фактами, установленными исследователями собственно Старого порядка.

При знакомстве с историей развития отечественного франковедения возникает впечатление, что и в дореволюционной России, и в советское время профессиональные сообщества исследователей, занимавшихся изучением Старого порядка и Революции, являли собой две разные галактики, расположенные бесконечно далеко друг от друга. Обитатели этих галактик порой совершали кратковременные вылазки на территорию «братьев по разуму», о чем свидетельствуют такие эфемерные следы подобных «посещений», как лекционные курсы, учебные пособия или популярные очерки. Однако чего-либо более солидного — монографического исследования, например, — никто из «гостей» на «чужой» территории не создал.

Эти взаимные «визиты» происходили с разной степенью интенсивности. Если специалисты по французскому абсолютизму относительно нечасто вторгались на территорию революционной историографии, то, напротив, для подавляющего большинства авторов общих работ о Французской революции более или менее пространный экскурс в историю государственных институтов Старого порядка был необходимым элементом раздела «Причины и предпосылки Революции».

Путешествия «революционных» историков в «галактику абсолютизма» стали предприниматься практически одновременно с началом профессионального изучения в нашей стране истории Французской революции. Представители «русской школы» подходили к таким экскурсам весьма основательно. Так, её признанный «патриарх» Н. И. Кареев не только изложил свою точку зрения на Французский абсолютизм в известном учебном курсе по истории нового времени[161], но и посвятил этой теме отдельную научно-популярную работу[162].

Сам Н. И. Кареев специальными исследованиями по истории государства Старого порядка не занимался, однако соответствующие работы современных ему авторов хорошо знал: списки научной литературы, приводимые в указанных изданиях, выглядят весьма убедительно. Тем не менее в своих рассуждениях о французском абсолютизме он исходил не столько из конкретного материала, пусть даже почерпнутого из чужих трудов, сколько из абстрактной теоретической схемы, выведенной по принципу «от обратного» из его же собственных представлений о том, чем собственно являлась Французская революция. Считая её полным отрицанием Старого порядка, Н. И. Кареев наделял последний качествами, прямо противоположными тем, которые приписывал вышедшему из Революции новому порядку. А поскольку основными принципами «исторического движения», начатого в 1789 г., историк считал свободу и равенство, то, утверждал он, «с этой точки зрения старые порядки сводятся к отсутствию (курсив мой — А.Ч.) политической свободы и гражданского равенства»[163]. Иначе говоря, Н. И. Кареев выделял здесь в качестве сущностных, идентифицирующих признаков политической модели Старого порядка не какие-либо из её собственных черт, а, напротив, отсутствие черт, свойственных модели-антиподу.

Роль такого антипода абсолютизму у Н. И. Кареева играл не только и не столько государственный строй постреволюциониой Франции, хотя, как мы видели выше, именно через сравнение с ним он определял государство Старого порядка, сколько политическое устройство Англии XVII–XVIII вв., в котором историк видел своего рода архетип «конституционных учреждений» всех остальных стран Европы нового времени. С этой точки зрения, вся западноевропейская история того периода выглядела как «развитие противоположности между двумя типами государств» — английской конституционной монархией и французским абсолютизмом, а Французская революция представлялась торжеством английской модели и началом её распространения на континенте[164].

Впрочем, присущие, по мнению Н. И. Кареева, французскому Старому порядку «несвобода» и «неравенство» имели и вполне конкретные воплощения: абсолютизм выступал олицетворением «несвободы», сословные привилегии или «социальный феодализм» — «неравенства»[165]. Именно эта двухчленная формула — «соединение социального феодализма средних веков с абсолютной монархией нового времени»[166] — и выражала, согласно Н. И. Карееву, суть Старого порядка. Причем, если верить историку, оба элемента обладали вполне автономным характером и слабо зависели друг от друга. Чтобы более наглядно объяснить их соотношение, Н. И. Кареев даже воспользовался марксистскими понятиями «базис» и «надстройка», хотя марксизм в целом он отнюдь не жаловал: «То, что есть верного в учении экономического материализма, так это — различие в исторической жизни народа базиса и надстроек: таким базисом „старого порядка“ было сословное общество, одною из надстроек — бюрократическое государство…»[167] Однако если, согласно теории марксизма, базис играет определяющую роль по отношению к надстройке, то в трактовке Н. И. Кареева их соединение носит чисто механический характер: одна надстройка может сменить другую без каких-либо изменений в состоянии базиса, фактически как если бы речь шла о замене одного предмета другим на неподвижной поверхности стола. Тот или иной «социальный строй», считал историк, «может существовать при разных политических формах»[168]. Так, «феодализм» служил «базисом» и для средневекового государства, построенного на вассально-сюзеренных связях, и для «сословной монархии», и для бюрократической абсолютной монархии нового времени[169].

Соответственно и абсолютизм представлялся Н. И. Карееву неким внеисторическим феноменом — формой государственного устройства, способной найти себе применение в любой стране, при любом общественном строе. К числу абсолютных монархий он на равных основаниях относил Египет эпохи фараонов и тирании древнегреческих полисов, эллинистические монархии и средневековые восточные деспотии, Римскую, Византийскую и наполеоновскую империи, западноевропейские монархии раннего нового времени и российское самодержавие до 1905 г.[170] Более того, даже в период самой Французской революции Н. И. Кареев находил «продолжение старого абсолютизма» в якобинской диктатуре[171]. Общим знаменателем, который позволяет втиснуть в рамки единого понятия весь этот пестрый конгломерат государственных институтов едва ли не всех времен и народов, ученый считал «неограниченную» власть государства: «Общее тут — большее или меньшее устранение общественных сил от дел правления, сосредоточение неограниченной власти в лице главы государства, управление государством исключительно при помощи государевых слуг».[172]

С высоты этой предельно абстрактной генерализации Н. И. Кареев трактовал и французскую монархию Старого порядка. Последняя интересовала его не как исторически сложившийся, более или менее эффективно функционировавший и постоянно развивавшийся комплекс государственных институтов, а как «самый рельефный», «типический» образец абсолютизма[173]. Собственно, вся эволюция французской государственности на протяжении почти полутора тысяч лет укладывалась историком в достаточно простую схему: на смену «античному абсолютизму» Римской империи пришла политическая «феодализация», после чего на рубеже средневековья и нового времени опять началось возрождение абсолютизма, что «в сущности» означало «возвращение к политическим формам императорского Рима»[174].

Характеристика Н. И. Кареевым отдельных аспектов функционирования французского государства Старого порядка также довольно абстрактна и схематична. Конкретные факты лишь изредка привлекались им в качестве иллюстративного материала к общим положениям своей интерпретации.

Итак, что же являла собой монархия Старого порядка в изображении «патриарха русской школы» историков Французской революции? В сжатом виде его представления на сей счет могут быть выражены формулой «всепоглощающее государство»[175]. «Несвобода», составлявшая, по его мнению, суть абсолютизма, проявлялась, прежде всего, в «полном подчинении всей народной жизни тому, что королевская власть считала своим правом и своим интересом, отождествляя их с правом и интересом самого государства, единственным судьею которых был притом опять-таки сам монарх»[176]. Я не случайно выделил курсивом слово «всей». Н. И. Кареев и в самом деле не только полагал, что «абсолютное государство нового времени с неограниченной королевской властью во главе стремилось быть всем во всем»[177], но и был убежден, что оно, действительно, преуспело в этом стремлении. По словам историка, французская монархия того периода полностью соответствовала идеалу неограниченной власти, описанной Ж. Боденом[178].

Абсолютный характер власти французского короля, утверждал Н. И. Кареев, проявлялся в том, что «вся нация сосредоточивалась в его особе, и государство как бы воплощалось в личности государя»[179]. В афористичной форме такое положение вещей выражала известная фраза, якобы высказанная Людовиком XIV, «государство — это я». Хотя русский ученый и отмечал, что подлинность этих слов «подвергается сильному сомнению», тем не менее, считал, что они вполне соответствуют «некоторым собственным заявлениям Людовика XIV и в особенности всему его поведению»[180].

По словам Н. И. Кареева, в «сословной монархии», существовавшей до установления абсолютизма, «король делился в той или иной мере политическими правами с сословиями, представленными на государственных сеймах (во Франции роль таковых играли Генеральные штаты. — A.Ч.). Последние вотировали налоги, принимали участие в издании законов, наблюдали отчасти за действиями администрации, нередко даже выбирали королей»[181]. При абсолютизме же все эти функции перешли к монарху и подчиненному ему бюрократическому аппарату: «Королевская власть и бюрократия взяли на себя законодательную функцию государства, вполне устранивши общественные силы от какого бы то ни было участия в издании законов и в преобразовательной деятельности государства. То же самое произошло в области управления и суда, которые все более и более бюрократизировались»[182].

Согласно Н. И. Карееву, абсолютизму был присущ откровенно волюнтаристский характер управления, когда политические решения определялись исключительно «особенностями психики лиц», стоявших во главе государства, что вело к «противоречивости, непоследовательности или общей несуразности в ведении дел». В качестве «классического образца сумбурности» ученый приводил факт создания Людовиком XV системы тайной дипломатии («секрета короля»), действовавшей параллельно с официальной дипломатией. Ученый полагал, что в этом случае король руководствовался «циническим легкомыслием», внося «в управление государством одну путаницу» едва ли не для собственного развлечения[183].

Столь же откровенный произвол, по словам Н. И. Кареева, абсолютистское государство проявляло и в том, что касалось личных прав подданных: «Король был волен в жизни и смерти своих подданных, как волен был и в их свободе…»[184]. Огромное влияние при абсолютизме, по мнению Н. И. Кареева, имела полиция. Утверждая, что «полицейскому произволу было подчинено все»[185], он даже называл французскую монархию «полицейским государством». «Что особенно характеризует полицейское государство, так это — неуважение к личным правам: …произвольные аресты, конфискации, преследование иноверия, перлюстрация частной переписки, цензурные запрещения, сожжения книг рукой палача, гонения, воздвигавшиеся на писателей и т. п.»[186] Суд был лишен какой бы то ни было независимости, являясь «лишь одним из административных ведомств, мало чем отличавшимся от такого, например, ведомства, как полиция»[187].

Доказывая неограниченный характер королевской власти во Франции, Н. И. Кареев, однако, вынужден был как-то объяснять историю многовекового противостояния монархии и традиционных судебных учреждений (парламентов), которая совершенно не вписывалась в его схему: «Эта история взаимных отношений королевской власти и парламента во Франции в высшей степени поразительна… Ни в каком современном государстве с самым либеральным устройством правительство не потерпит, чтобы должностные лица судебного ведомства вмешивались в законодательную деятельность государства и устраивали общие забастовки судебных учреждений, абсолютная же монархия двух последних Бурбонов должна была это терпеть и ничего не могла с этим поделать»[188]. Впрочем, сколько-нибудь убедительного объяснения этому феномену ученый так и не предложил. Действительно, если подходить к государственным институтам Старого порядка с теми же критериями, что и к «современному государству с самым либеральным устройством», то распря между монархией и традиционными судами, действительно, могла представляться лишь очередным проявлением «общей несуразности в ведении дел». Ссылка же на то, что парламенты как «средневековые учреждения» лишь «доживали до французской революции, общий же тон политической жизни задавался не ими, а абсолютной королевской властью»[189], выглядела скорее как уход от проблемы, а не её решение, ибо противоречила даже тем немногим конкретным фактам о неуклонно нараставшем на протяжении всего XVIII в. остром соперничестве короны и якобы «доживавших» свой век суверенных судов, которые приводил сам Н. И. Кареев.

«Всепоглощающий» характер абсолютизма проявлялся, по его словам, в тотальном подчинении общества королевской власти, влияние которой распространялось во всех направлениях — и по вертикали, и по горизонтали. По вертикали — через централизацию страны и ликвидацию местного самоуправления, в чем решающую роль, по мнению историка, играли интенданты, обладавшие в провинциях столь широкой властью, что он постоянно сравнивал их с персидскими сатрапами или турецкими пашами[190]. По горизонтали влияние монархии распространялось путем вмешательства государственной власти практически во все области жизни общества — от экономики до культуры. Так, в хозяйственной сфере оно проявлялось в регламентации экономики в целях удовлетворения фискальных потребностей государства или, иными словами, в политике меркантилизма[191]. В области же духовной культуры имело место, с одной стороны, «королевское меценатство» для лояльных трону деятелей искусства, с другой — «подавление всякой духовной свободы… строгая цензура и сожжение рукой палача произведений печати, в которых проявлялся сколько-нибудь вольный дух, преследование писателей, неугодных властям и сильным мира»[192].

Общая оценка Н. И. Кареевым исторической роли французского абсолютизма, особенно со второй половины XVII в., носила крайне негативный характер. И если в начальный период своего существования абсолютная монархия ещё совершала, по его словам, некоторую созидательную («органическую») работу, то после смерти Кольбера она стала тормозом для развития страны, которая с этого времени вступила в эпоху «государственного расстройства», «экономического разорения», «задержки в развитии», продолжавшуюся вплоть до Революции XVIII в. Любопытно, что в общем курсе новой истории Н. И. Кареев даже счел излишним подробно освещать данную эпоху, именно потому, что с точки зрения прогресса она являла собою «застой», а то и «возвращение вспять»[193].

Знакомясь с кареевской характеристикой дореволюционной Франции Старого порядка, человек, знакомый с реалиями русской истории, думаю, не мог не испытывать ощущения déjà vu: описанные историком порядки до боли напоминают картины российской действительности в изображении оппозиционных самодержавию публицистов. Однако в названных работах Н. И. Кареев избегал прямых сравнений французского абсолютизма и русского самодержавия, хотя упоминание о том, что Россия до 1905 г. принадлежала к числу абсолютных монархий[194], показывает, что он относил оба государства к одному типу. О том же свидетельствует и единственное в его книге об абсолютизме обращение к примеру из русской истории, когда, объясняя разницу между законотворчеством при сословной и абсолютной монархиях, автор вдруг предлагает «отвлечься на минуту от истории Запада» и заводит речь о различиях в процедуре принятия «Соборного уложения» Алексея Михайловича и Свода законов Российской империи Николая I[195]. Такая, несколько неожиданная иллюстрация русским примером рассуждений, строившихся до того на французском материале, давала понять, что, по мнению историка, исторический процесс в обеих странах идет в общем направлении.

Однако подобная, пусть даже имплицитная, констатация сходства в развитии французской монархии Старого порядка и Российской империи предполагала вывод о неизбежности в России такой же революции, какая покончила с абсолютизмом во Франции. Тем более таким выводом было бы чревато открытое отождествление двух указанных типов государственности. Видимо, поэтому Н. И. Кареев, ограниченный в названных работах цензурными рамками, напрямую такого отождествления и не проводил.

Но он это сделал в книге «Великая французская революция», вышедшей уже после падения в России империи. Теперь он уже прямо называл французское государство Старого порядка «самодержавной или абсолютной монархией»[196], подчеркивая тем самым идентичность французского и российского абсолютизмов. Не сдерживаемый более цензурой, Н. И. Кареев открыто заявил о том, что ранее им только подразумевалось: Французская революция — прямой аналог революции в России. «Наша революция 1905 г., писал он, — была как бы повторением того, что произошло во Франции за сто шестнадцать лет перед тем. В 1789 г. французы сбросили с себя иго королевского самодержавия и сделали попытку его замены конституционной монархией… В 1792 г. во Франции произошла отмена королевской власти и была провозглашена республика. В России повторилось то же самое в 1917 г.»[197] Подобно многим своим современникам, Н. И. Кареев верил, что история Французской революции является провозвестием того пути, который предстоит пройти России. Неудивительно, что исходные пункты этого маршрута — монархия Бурбонов и монархия Романовых — представлялись ему столь схожими между собой.

Я так подробно остановился на кареевской интерпретации французского абсолютизма не только потому, что из наших историков Французской революции «патриарх русской школы» больше других уделял внимания данному сюжету, но и потому, что предложенная им трактовка оказалась, как мы увидим далее, «типической» для всей отечественной историографии Революции.

В этом нетрудно убедиться, обратившись, например, к уже упоминавшейся в первой главе научно-популярной книге об абсолютизме, написанной Е. В. Тарле[198]. У нас нет оснований полагать, что, работая над ней, автор находился под влиянием кареевской концепции. Е. В. Тарле написал это сочинение в 1906 г., то есть за два года до появления «Западноевропейской абсолютной монархии» Н. И. Кареева. Вышедшую же ранее «Историю Западной Европы в новое время», где Н. И. Кареев впервые подробно сформулировал своё видение французского абсолютизма, Е. В. Тарле в сносках не упоминает. А если ещё вспомнить о разных методологических предпочтениях обоих историков — Тарле симпатизировал марксизму, который Кареев отвергал, — то вряд ли мы бы удивились, обнаружив в их интерпретациях абсолютизма, как минимум, некоторые различия. Однако, напротив, не только в основных положениях, но и во многих частностях эти интерпретации практически совпадают.

Подобно Н. И. Карееву, Е. В. Тарле рассматривает абсолютизм как некий внеисторический феномен, встречавшийся в разные времена и у разных народов: в Вавилонском царстве Хаммурапи, Древнем Египте, Римской империи, средневековой Англии (до XIII в.) и т. д., а наиболее характерным или, точнее, наиболее известным его образцом также считает французскую монархию Старого порядка[199]. Предложенное Е. В. Тарле её описание в основе своей повторяет кареевское. Французский монарх якобы обладал ничем не ограниченной, «бесконтрольной властью над человеческой жизнью, честью и достоянием» подданных[200], в подтверждение чего вновь приводился знаменитый тезис «государство — это я»[201]. Подобная неограниченная власть применялась совершенно волюнтаристским образом, граничившим с произволом, — «без плана, без руководящей мысли, без будущего», «от случайности к случайности, от авантюры к авантюре»[202]. Тарле сравнивал её с корабельной пушкой, сорвавшейся во время шторма с креплений. Так, преследование Людовиком XIV гугенотов, которое «страшно вредило планам торгово-промышленного развития Франции», было, по мнению ученого, вызвано всего лишь желанием «абсолютизма, избавленного от реальных забот», «занять свои досуги»[203].

В XVIII в. французская абсолютная монархия, по словам Е. В. Тарле, представляла собой настоящее «экономическое бедствие», ибо её действия вели к «экономическому распаду» и «хроническому голоданию нации»[204]. Ну а поскольку ни к каким реформам она не была способна по сути своей — подобную мысль автор книги повторяет неоднократно[205], — «результат был предрешен всей исторической эволюцией французского народа, революционному поколению оставалось выполнить продиктованную задачу»[206].

И, наконец, для указанной книги Е. В. Тарле, так же, как и для рассмотренных выше работ Н. И. Кареева, характерна экстраполяция французского исторического опыта на русскую действительность. Причем, если в трудах Кареева, написанных в условиях цензурных ограничений, такая экстраполяция скорее подразумевается, нежели декларируется, то в сочинении Тарле, появившемся во время первой русской революции (1906), исторические параллели между двумя странами проведены вполне открыто. Подобно своему старшему коллеге, Е. В. Тарле писал «Франция», держа в уме «Россия».

Ну а уж если даже столь уважаемые профессиональные историки считали возможным проводить прямые аналогии между французской монархией Старого порядка и русским самодержавием — аналогии, имевшие чисто политический подтекст, — то совсем не удивительно, что русская историческая публицистика периода революции 1905–1907 гг. соответствующими аналогиями просто изобиловала. Так, в брошюре М. Олениной «Весна народов» мы видим тот же самый набор стереотипных характеристик монархии Бурбонов, что и в научно-популярных трудах названных выше исследователей: «самодержавный король»[207], обладавший неограниченной властью («государство — это я»[208]), «был хозяином жизни и имущества подданных».[209] В стране царил полицейский произвол («По доносу полиции всякого могли бросить в тюрьму и продержать там сколь угодно долго времени»[210]), «судили судьи, назначенные правительством»[211], свирепствовала цензура («книги, учившие любви к ближнему, братству, равенству всех людей, уничтожались как опасные»[212]) и т. д., и т. п. Короли, заявляет автор, «довели свой народ до полного истощения»[213], в результате чего и произошла Французская революция.

Точно так же описана власть французского монарха и в уже упоминавшейся брошюре анонимного социал-демократа: «Самодержавный господин, с неограниченной властью, он держал в своих руках судьбы целого государства. „Государство — это я“, — с гордостью сказал один из королей французских, Людовик XIV»[214].

После революции 1917 г. аналогия между монархиями Бурбонов и Романовых в значительной степени утратила свою политическую остроту, однако представлениям о французском государстве Старого порядка как о «королевском самодержавии» суждена была долгая жизнь в отечественной историографии Французской революции.

Советские исследователи Революции уделяли вопросам функционирования государственных институтов Старого порядка гораздо меньше внимания, нежели историки «русской школы», и, касаясь этой темы, фактически ограничивались воспроизведением дефиниций, выработанных предшественниками. Отчасти такая ситуация была связана с процессами, происходившими тогда в соседней профессиональной «галактике» — специалистов собственно по истории Старого порядка. После утверждения в отечественной историографии «классового подхода», они направили свои усилия, прежде всего, на установление «социально-классовой природы» абсолютизма[215], а изучение его государственных институтов, напротив, оказалось сведено к минимуму. Соответственно и специалисты по Французской революции, говоря о Старом порядке, теперь рассуждали преимущественно о «классовой основе» абсолютизма, а при характеристике самой монархии довольствовались беглым перечнем стереотипных определений: «самодержавная», «неограниченная» и т. д. Причем если подобные представления о «классовой основе» претерпели в ходе острых дискуссий 20–50-х годов довольно существенную эволюцию, то видение «надстройки» всё время оставалось неизменным.

Так, Н. М. Лукин в своей работе «Максимилиан Робеспьер» определял власть Людовика XVI как «королевское самодержавие». Правда, тут же, в соответствии с теорией «торгового капитализма» М. Н. Покровского, оговаривал, что «это самодержавие было далеко не безграничным. Король был не только „первым дворянином своего государства“. Само усиление его власти произошло благодаря тесному союзу с торговым капиталом… Интересы героев первоначального накопления определяли всю внешнюю и в значительной степени внутреннюю политику Людовика XVI, как и его ближайших предшественников на троне»[216].

В 30-е годы теория «торгового капитализма» была официально осуждена, а поддерживавшая её «школа Покровского» подвергнута жестокой критике. И вот уже в 1933 г. С. А. Лотте, автор обобщающего очерка о Французской революции, заявляет, в соответствии с новыми идеологическими веяниями, что абсолютизм «целиком опирался на дворянство, при этом — на его менее прогрессивные слои»[217]. Однако в описании ею самого государственного механизма Франции того времени мы вновь слышим хорошо знакомые мотивы: «В дореволюционной Франции существовала абсолютная монархия, то есть самодержавная, не ограниченная никаким представительным учреждением королевская власть»; «Особа короля священна и совершенно независима — „то, что благоугодно государю, имеет силу закона“»; «Административная практика абсолютизма характеризовалась произволом, попытками крайней централизации, полным беззаконием и игнорированием экономических нужд и интересов данной местности» и т. д., и т. п. Ну и, разумеется, в подтверждение — традиционное «государство — это я»[218].

Еще лаконичней высказался Ф. В. Потемкин, так охарактеризовавший французскую монархию во введении к известному коллективному труду о Революции XVIII в.: «Располагая неограниченной властью, освященной теорией так называемого „божественного права“, король мог по своему усмотрению решать все дела административные и судебные, объявлять войну или заключать мир, издавать или отменять любые законы»[219]. Парадоксально, но этой лапидарной формулировкой, да разве что ещё краткой репликой о всевластии на местах интендантов, подобных персидским сатрапам[220], практически исчерпывается все, что создатели этого 850-страничного тома сочли необходимым сказать о французском абсолютизме. Видимо, им механизм действия государственных институтов предреволюционной Франции представлялся настолько очевидным, что просто не заслуживал более подробного описания.

И в послевоенные годы советская историография Французской революции, характеризуя монархию Старого порядка, продолжала воспроизводить те же самые стереотипы, восходящие к сочинениям представителей «русской школы». Приведу в качестве примера два наиболее широко известных в нашей стране и неоднократно переиздававшихся обобщающих труда по истории французской революции, написанные соответственно А. З. Манфредом и В. Г. Ревуненковым.

Первое издание работы А. З. Манфреда вышло в 1950 г.[221], второе, радикально переработанное и значительно дополненное — в 1956 г.[222], третье — уже после смерти автора[223]. Таким образом, хотя данное сочинение сохраняло определенную научную актуальность, в частности благодаря последнему переизданию, до конца XX в., изложенные в нём идеи соответствовали уровню, достигнутому данным направлением отечественного франковедения к середине 1950-х годов. Вот какой виделась тогда французская абсолютная монархия одному из ведущих советских историков Революции XVIII в.:

«Король по-прежнему обладал неограниченной, самодержавной властью; ему принадлежало окончательное решение всех внутренних и внешних дел государства, он назначал и смещал министров и чиновников, издавал и отменял законы, карал и миловал. Людовик XVI… любил напоминать о своих самодержавных правах и ссылаться на „божественное начало“ своей неограниченной власти. В годы его правления царил полный произвол… Огромный бюрократический аппарат абсолютистской монархии охватывал своими щупальцами все области общественной и даже личной жизни… Невежественные и продажные чиновники ревностно следили за незыблемостью установленных порядков и подвергали мелочной опеке и контролю производство, торговлю, строительство, просвещение, культуру, все сферы духовной жизни и частную жизнь подданных короля… С крайней придирчивостью правительство контролировало и держало под неусыпным полицейским надзором произведения человеческой мысли… Всякое печатное слово находилось под строгой цензурой»[224].

Если заранее не знать, что автор этих строк написал их в середине XX в., вполне можно было бы подумать, что мы имеем дело с текстом рубежа XIX–XX столетий, так сильно все здесь сказанное напоминает пассажи из работ Н. И. Кареева о «всепоглощающем» государстве.

Впрочем, ничуть не меньшее ощущение déjà vu испытываешь при ознакомлении с характеристикой французской абсолютной монархии в трудах В. Г. Ревуненкова, написанных в гораздо более поздний период. Хотя широкую известность и в профессиональных кругах, и среди широкой читающей публики этому автору принесло участие в дискуссии 60–70-х годов о классовой природе якобинской диктатуры, ему приходилось высказываться в печати не только по этой теме, но и по самому широкому спектру проблем Французской революции, в частности как автору обобщающего труда о ней, на текущий момент последнего в отечественной историографии. Первое издание этой работы появилось в двух томах в 1982–1983 гг.[225] Последующие, выходившие одной книгой, — в 1989, 1996 и 2003 гг.[226] Причем каждое из них автор не только пополнял некоторым фактическим материалом, но и постоянно раздвигал хронологические рамки текста, добавляя к нему все новые главы. Иначе говоря, в определенном смысле можно сказать, что мы имеем дело не столько с переизданиями одного произведения, сколько с серией обобщающих трудов по истории Французской революции, над которой В. Г. Ревуненков работал на протяжении последних двух десятилетий XX в. В каждой из этих книг есть раздел о положении Франции накануне Революции, и от издания к изданию он увеличивался в объеме за счет включения в него все новых фактических данных, однако концептуальная характеристика французского абсолютизма не претерпевала ни малейших изменений:

«В XVIII в., как и раньше, французские короли обладали абсолютной, т. е. неограниченной властью… Король мог устанавливать и собирать любые налоги, не спрашивая разрешения у кого-либо. Он мог издавать и отменять любые законы, объявлять войну и заключать мир, решать по своему усмотрению все административные и судебные дела… Главной фигурой в провинциальном управлении уже давно стали интенданты. Центральная власть отправляла на места высших чиновников судебных и иных ведомств, облеченных всей полнотой власти: административной, финансовой, судебной, а впоследствии даже и военной… При дворе короля царили интриги и творился чудовищный произвол. Король в гневе мог бросить в тюрьму кого угодно и держать его там десятки лет без суда, даже без предъявления обвинений»[227].

Как видим, если у В. Г. Ревуненкова и были острые противоречия с А. З. Манфредом в оценках якобинской диктатуры, то характеристики французского абсолютизма, данные обоими историками, полностью совпадают. Более того, эти характеристики, как видим, практически целиком совпадают и с интерпретацией французской монархии Старого порядка Н. И. Кареевым. Так же, как и он, оба крупнейших советских специалиста по истории Французской революции фактически сводят суть абсолютистского государства к знаменитому «государство — это я», причем, в отличие от Н. И. Кареева, сомневавшегося в подлинности данного высказывания, считают, что Людовик XIV, действительно, подобным образом сформулировал основополагающий принцип своего правления[228].

Ознакомившись с представлениями отечественных историков Французской революции о том государственном строе, который она разрушила, нетрудно убедиться, что за сто с лишним лет эти представления не претерпели существенных изменений. Почти все из рассмотренных нами авторов считали французскую монархию Старого порядка «самодержавной», а те, кто этот термин не использовал, характеризовали её как «неограниченную», что, строго говоря, означает то же самое, ведь словарь В. И. Даля определяет «самодержавие» как «управление самодержавное, монархическое, полновластное, неограниченное, независимое от государственных учреждений, соборов или выборных, от земства и чинов»[229]. Любопытно заметить, что, хотя уже в середине XX в. отечественные лингвисты ограничили употребление понятия «самодержавие» исключительно российским контекстом[230], в исторической литературе оно, как мы видели, по-прежнему применялось также и по отношению к дореволюционной Франции.

Но обладал ли французский король реально такой же властью, как царь в России? Действительно ли французская монархия была «самодержавной» или хотя бы, по меньшей мере, воспринималась как таковая своими современниками?

* * *

Начнем с теоретического аспекта проблемы и рассмотрим, как представляли себе французскую монархию Старого порядка её идеологи.

Уже с конца XIII в., находившиеся на службе у французского короля правоведы — легисты — прилагали немало усилий, стремясь обосновать «абсолютный» характер власти своего монарха. Для этого они активно использовали формулировки римского права, вычленяя их из исторического контекста и перенося на французскую почву: Quod principi placuit legis habet vigorem (Что угодно государю имеет силу закона), Princeps legibus solutus est (Государь выше закона), Princeps id est lex (Государь и есть закон) и т. д.[231]

Однако эти принципы, из раза в раз воспроизводившиеся авторами юридических трактатов, вовсе не следует воспринимать как адекватное отражение политической реальности того времени. Речь скорее шла о желаемом, нежели о действительном. В самом деле, достаточно вспомнить о событиях французской истории XIV–XV вв. — о прекращении основной линии Капетингов; о претензиях английских королей на французский престол, поддержанных во время Столетней войны частью элит Франции; о гражданских войнах между королем и его могущественными вассалами, такими, как герцог Бургундский, — чтобы убедиться, насколько реальные возможности французских монархов воплощать свою волю в закон, обязательный для всех подданных, были далеки от провозглашаемых легистами принципов. Соответственно апелляция к нормам римского права, закреплявшим в древности за императором практически неограниченную власть, в исторических условиях Франции XIV–XV вв. никоим образом не могла предполагать реального наделения короля столь же безбрежными полномочиями, а скорее имела вполне конкретную и гораздо более скромную цель — обеспечить французскому монарху всю полноту верховной власти в его собственных владениях. Выводимый из римского права принцип Rex Franciae in regno suo princeps est (Король Франции — император в своём королевстве) использовался легистами для обоснования «абсолютного» характера власти французского монарха, что собственно означало независимость во внешней политике от Папы и от императора Священной Римской империи, претендовавших тогда на главенство в христианском мире, а во внутренней — право на imperium, высшую власть в государстве[232].

Однако признание за королем абсолютной власти никоим образом не означало наличия у него власти неограниченной, которую он мог бы использовать по собственному произволу. Обратимся к мнению Клода Сейсселя (1450/55–1520), одного из наиболее авторитетных в XVI в. специалистов в данной области права. Этот выходец из Савойи, долгое время преподававший юриспруденцию в Туринском университете, с 1492 г. находился на службе у французских королей Карла VIII и Людовика XII. После воцарения Франциска I (1515) Сейссель ушел в отставку, избрав духовную карьеру, но перед этим написал для молодого короля сочинение «Великая монархия Франции», где изложил основные принципы устройства и функционирования государства. Доказывая преимущества единоличной власти, Сейссель, тем не менее, подчеркивал: «Абсолютная власть государя и монарха, каковая при неразумном использовании называется тиранией, является ограниченной и упорядоченной (réduite à civilité)»[233]. В представлении Сейсселя, такие ограничения имеют моральный характер (религиозные заповеди), правовой (законы) и институциональный (суверенные суды — Парламент и Счетная палата). Причем суверенные суды, подчеркивал он, «специально созданы для этой цели — ограничивать абсолютную власть, которой хотели бы пользоваться государи»[234].

Мнение Сейсселя о правомерности подобной функции суверенных судов не разделялось другими, более поздними идеологами французского абсолютизма. Однако никто из них не ставил под сомнение сам принцип необходимости существования ограничений для королевской власти.

Чаще всего в роли такого ограничителя выступала религия. Моральные требования, предъявляемые ею к монарху, носили в эпоху Старого порядка вполне реальный и достаточно действенный характер; они ещё не превратились всего лишь в благие и мало к чему обязывающие пожелания, как это произойдет позднее, вместе с секуляризацией общественного сознания. При коронации французский король давал клятву защищать христианскую религию, а потому откровенное нарушение им традиционных норм морали — в своей основе христианской — было чревато утратой им легитимности. Даже те идеологи монархии, кто считал короля стоящим выше земных законов (а это мнение, как мы увидим, разделяли далеко не все), полагали, что он обязан согласовывать свои действия с требованиями высшей справедливости. Именно об этом счел необходимым напомнить Франциску I президент Парламента Гийар в 1527 г.: «Мы не собираемся ставить под сомнение или оспаривать вашу власть… Но мы хотим сказать, что вы не желаете или что вы не должны желать всего того, что можете, ведь только в этом заключаются здравый смысл и благоразумие, которые есть ни что иное, как справедливость»[235].

Знаменитый гуманист и правовед Жан Боден (1530–1596), изложивший в трактате «Шесть книг о Государстве» (1576) учение о суверенитете, которое в историографической традиции справедливо считается краеугольным камнем теории абсолютизма, также признавал существование установленных свыше законов, ограничивавших власть короля.

Суверенитет, согласно Бодену, это высшая власть в государстве. Одним из главных её признаков является неделимость: «Ведь тот, кто имеет право устанавливать для всех законы, иначе говоря, приказывать или запрещать что-либо по своему усмотрению, таким образом, что никто не вправе ему возражать или противиться его распоряжениям, не разрешит никому другому заключать мир, объявлять войну, собирать налоги, принимать присягу и почести»[236]. В зависимости от того, кому принадлежит суверенитет — всему народу, его части или одному человеку, — государства делятся на демократии, аристократии и монархии. Определяющий признак монархии как формы правления — принадлежность «абсолютного суверенитета» одному-единственному лицу, государю[237].

Однако в зависимости от способа применения этой единоличной власти Боден делит все монархии на три вида: королевские сеньориальные и тиранические: «Королевская или легитимная монархия — это та, где подданные подчиняются законам монарха, а монарх — естественным законам (lois de nature), обеспечивающим естественную свободу и неприкосновенность собственности подданных. Сеньориальная монархия — та, где государь, став силой оружия и в честной войне повелителем над собственностью и людьми, управляет подданными, как отец семейства своими рабами. Тираническая монархия — та, где монарх, попирая естественные законы, обращается со свободными людьми как с рабами, а с их собственностью, как со своей»[238].

Таким образом, если в классификации Бодена граница между сеньориальной монархией и тиранией представляется довольно размытой[239], то между ними двумя, с одной стороны, и королевской монархией — с другой, она, напротив, весьма четкая. Главным отличием королевской или легитимной монархии от остальных является соблюдение государем «естественных законов», которые определяют границы его власти, не распространяющейся на сферу личных свобод его подданных и на их собственность.

Представления о существовании некоего «естественного закона» сложились ещё в античности. Его классическое определение дал Цицерон: «Истинный закон — разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное которое призывает к исполнению долга, приказывая… На все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей — Бог, создатель, судья, автор закона»[240]. В средние века идея «естественного закона» получила развитие в томистской теологии. Таким образом, применяя данное понятие, Боден опирался на давнюю традицию западноевропейской общественной мысли, однако, в отличие, например, от Цицерона, придавал ему более конкретный смысл, трактуя как прямой запрет государю «королевской или легитимной монархии» посягать на личную свободу и собственность подданных. Ну а поскольку Францию Боден считал именно «королевской монархией», власть французского государя, согласно этой теории, отнюдь не представлялась неограниченной. В отличие, кстати, от власти царя «Московии», которую Боден относил к «сеньориальным монархиям», ибо там «подданные называются холопами (Chlopes), то есть рабами»[241].

Другие специалисты по французскому праву, современники Бодена, полагали, что власть короля ограничена не только установленными свыше «естественными законами», но и вполне конкретными нормами позитивного права, имманентно присущими французской «конституции», то есть государственному устройству страны. В 1586 г. президент Парижского парламента Ашиль де Гарлей (Harlay) так объяснял это Генриху III: «У нас, Сир, есть два вида законов: один — законы и ордонансы короля, другой — ордонансы королевства, неизменные и нерушимые, в соответствии с которыми вы взошли на королевский трон. Таким образом, вы должны соблюдать законы королевства, которые нельзя нарушить, не поставив под сомнение вашу власть»[242]. Именно с 80-х годов XVI в. тезис о существовании подобных нерушимых «законов королевства», называемых также «фундаментальными», получил во французской правовой мысли широкое распространение и в дальнейшем, до самого конца Старого порядка, воспринимался как непреложная истина. Правда, поскольку «фундаментальные законы» как таковые никогда официально не формулировались[243], относительно их числа и содержания не было единства мнений ни среди специалистов по обычному праву, ни позднее — среди историков: одни насчитывали их не больше двух, другие доводили их число до пяти. Однако все соглашались с тем, что «фундаментальными законами» бесспорно можно признать, как минимум, «салический» порядок наследования короны и запрет на отчуждение королевского домена[244].

Не останавливаясь на теоретиках абсолютизма первой половины XVII в., являвшихся, по оценке французского историка Д. Рише, во многом интерпретаторами и эпигонами Бодена[245], сразу перейду к взглядам Жака-Бениня де Боссюэ (1627–1704) — пожалуй, последнего крупного идеолога абсолютной монархии во Франции. Знаменитый проповедник, историк и теолог, епископ Боссюэ был в 1670–1680 гг. воспитателем дофина, для которого написал своего рода инструкцию по управлению государством — трактат «Политика, извлеченная из Священного Писания».

Признавая королей наместниками (gouverneurs) Бога на земле, Боссюэ был убежден, что они должны обладать в своих государствах абсолютной властью. В его понимании, абсолютный характер власти монарха состоял в следующем: «Государь ни перед кем не должен отчитываться за свои распоряжения»; «Когда государь выносит приговор, других приговоров быть не может»[246]; «Не может существовать иной силы принуждения (force coactive, от лат. coâcto — принуждать — А.Ч.), кроме силы государя»[247].

Иными словами, абсолютному монарху, согласно Боссюэ, принадлежала вся полнота законодательной, исполнительной и судебной власти в стране. Вместе с тем, это отнюдь не означало, что король обладал неограниченной властью. Словно отвечая упомянутым нами историкам, Боссюэ писал: «Королевская власть абсолютна. Дабы сделать это понятие одиозным и недопустимым, некоторые нарочито смешивают абсолютное правление с самовластным (arbitraire). Но нет ничего более непохожего одно на другое…»[248]

По количеству предусмотренных для монарха ограничений Боссюэ оставляет Бодена далеко позади себя. Уже сама по себе характеристика, данная Боссюэ королевской власти, содержит указание на пределы её применения: «Существуют четыре основные черты или качества королевской власти. Во-первых, она священна; во-вторых, носит отеческий характер; в-третьих, абсолютна; в-четвертых, подчинена разуму»[249]. Под разумом Боссюэ имеет в виду не только присущее людям здравомыслие («управление — это труд, требующий разума и соображения»[250]), но и промысел Божий, нашедший воплощение в «естественном законе»: «Все законы основываются на главном из них — на законе природы, так сказать, на здравом смысле и естественной справедливости»[251].

Видя, подобно Бодену, в установленном свыше «естественном законе» действенный ограничитель применения монархом своей власти, Боссюэ, однако, идет ещё дальше, утверждая, что её «абсолютный» характер отнюдь не освобождает королей и от соблюдения норм позитивного права[252]. Причем, речь идет не только о «фундаментальных законах», менять которые не могут даже короли[253], но и обо всех существующих в обществе правовых нормах:

«Короли, таким образом, подчиняются, как и все остальные люди, справедливости законов, и потому, что сами должны быть справедливыми, и потому, что должны подавать народу пример соблюдения законности; однако они не могут подвергаться предусмотренным законами наказаниям; то есть они, говоря языком теологии, подчиняются законам не как власти принудительной (puissance coactive), а как власти указующей (puissance directive)»[254].

На первый взгляд может показаться, что данное положение носит исключительно декларативный характер и ни к чему реально монарха не обязывает, поскольку именно он и является творцом тех законов (кроме «фундаментальных»), подчинения которым от него требуют. Разве не может принять он по собственному произволу такие законы, соблюдение которых его потом ни в чем бы не стесняло? Оказывается, нет. Во всяком случае, по мнению Боссюэ Перечисляя обязанности государя (характерно, что перечень их значительно превосходит по объему перечень королевских полномочий), Боссюэ подчеркивает: «Цель управления — благо и сохранение государства. Чтобы его сохранить, надо в первую очередь поддерживать в нём правильное устройство (constitution)… Правильное устройство государственного организма обеспечивают две вещи — религия и законность (justice)»[255]. Причем, и сама законность имеет в своей основе присущее религии представление о высшей справедливости: «При справедливом Боге, нет места сугубо произвольной власти»[256].

Таким образом, в представлении Боссюэ, признание королей наместниками Бога на земле не только служило оправданием «абсолютного» характера их власти, но и налагало на них строгие обязательства: «Они получили власть свыше, а потому… не должны думать, что вольны распоряжаться ею по своей прихоти; они обязаны использовать её со смирением и сдержанностью, как вещь, которую получили от Бога и за которую им придется дать Богу ответ»[257].

Государь, по мнению Боссюэ, не может иметь интереса, отличного от интереса своих подданных; правильно организованное управление (gouvernement reglé) должно иметь целью, прежде всего, защиту их прав[258]. В противном случае монарх превращается в тирана: «Истинное призвание государя — заботиться о нуждах народа тогда как тиран думает только о себе»[259]

Антиподом «упорядоченному государству» (Étal police) для Боссюэ является уже упоминавшееся «самовластное правление», которое он подробно характеризует, чтобы показать различие двух типов власти:

«У людей встречается и такой вид правления, который называют самовластным, но которого не встретить в наших полностью упорядоченных государствах. Для подобного вида правления характерны четыре особенности. Во-первых, подданные являются там рабами от рождения, так сказать настоящими сервами, и среди них нет свободных людей. Во-вторых, там ни у кого нет права собственности: все достояние принадлежит государю, и не существует права наследования, даже от отца к сыну. В третьих, государь имеет право распоряжаться по своей прихоти не только имуществом, но и жизнью подданных, как поступают с рабами. И наконец, в-четвертых, там нет другого закона, кроме его воли… Эти четыре особенности весьма далеки от наших нравов; а потому самовластное правление не имеет у нас места. Абсолютное правление не то же самое, что самовластное. Оно абсолютно в том, что касается внешнего принуждения; нет никакой силы, способной принудить государя, который в этом смысле независим от любой человеческой власти»[260].

В отличие от Бодена, утверждавшего в трактате «Шесть книг о Государстве», что подданным лучше проявлять смирение, даже если монарх нарушает «естественные законы»[261], Боссюэ фактически допускал право подданных на сопротивление власти, нарушающей их права. Причем, формально он, казалось бы, строго следовал за своим предшественником, заявляя, что «подданные не должны противиться насилию со стороны государя, кроме как, не бунтуя и не ропща, почтительными ремонстрациями и просьбами изменить его поведение»[262]. Однако, по сути, учение Боссюэ содержало достаточно предпосылок и для более радикальных выводов.

Так, из тезиса о том, что короли служат наместниками Бога на земле, он выводил положение об иерархии правовых норм, освобождавшее человека от обязанности подчинения монарху, если распоряжения последнего противоречат установленным свыше законам: «Точно так же, как не надо подчиняться наместнику, если он действует вразрез с приказами короля, тем более не надо подчиняться королю, если он нарушает приказы Бога»[263]. Если же, вспомнить, что, согласно Боссюэ, религия должна быть основой законности, то при подобном подходе любое серьезное нарушение норм права могло бы быть расценено как «нарушение приказов Бога».

Кроме неподчинения со стороны подданных, сочинение Боссюэ изобилует обещаниями и других кар не только тирану, но и просто нерадивому монарху: «Все зло, которое грабители причинят его людям, пока он, покинув тех, предается своим удовольствиям, падет на его голову»; «Государь, бесполезный для блага народа, будет наказан так же, как тиран, который этот народ тиранит»[264]. И если содержащаяся в этих пассажах угроза выглядит ещё не слишком определенно, то в следующем она более чем конкретна; «Государь, пробудивший своими насилиями ненависть к себе, постоянно находится на волосок от смерти. В нём видят не человека, а свирепого зверя. „Как рыкающий лев и голодный медведь, так нечестивый властелин над бедным народом“ (Прит. 28, 15)»[265].

Заметим, это пишет не какой-нибудь оппозиционный публицист, анонимный автор «мазаринады» периода Фронды, а один из ближайших сподвижников Людовика XIV — короля, чье правление историки традиционно считают временем наивысшего расцвета абсолютизма. Тем не менее нарисованный Боссюэ идеал абсолютной монархии не только не имеет ничего общего с неограниченной властью, но и прямо противопоставлен ей автором.

Любопытно, что идеи Боссюэ о принципиальном отличии французской монархии от «самовластного правления» оказываются во многом близки взглядам его младшего современника Шарля Луи де Монтескье (1689–1755), которого отнюдь нельзя отнести к числу апологетов абсолютизма. Классифицируя все государства по трем видам правления — республика, монархия и деспотизм, Монтескье наделял последний практически теми же самыми признаками, которые Боссюэ находил у «самовластного правления». Если монархией, согласно Монтескье, «управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов», то при деспотизме «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица»[266]; если «в хорошо управляемых монархиях почти всякий человек является хорошим гражданином», то при деспотизме «все люди рабы»[267]; если при монархическом правлении право собственности гарантировано законом, то при деспотическом «личность не имеет обеспеченного имущества» и даже случается, что «государь объявляет себя собственником всех земель и наследником всех своих подданных»[268].

Однако в отличие от Боссюэ, избегавшего упоминать конкретные страны, где существует самовластье[269], Монтескье, рассуждая о деспотизме, прямо называл государства, где такое правление существует. К их числу он, кстати, относил и Россию, из истории которой постоянно черпал примеры, иллюстрирующие особенности деспотической власти[270].

Францию же Монтескье деспотическим государством не считал, хотя и относился достаточно критически к существовавшим в ней порядкам. Французское королевство, по его мнению, являло собой классический образец монархии, где власть государя имеет институциональные и правовые ограничения. Что касается последних, то именно управление в соответствии с нормами права и служило для Монтескье отличительной чертой данного вида государственного устройства, где «все определяет и сдерживает сила законов»[271]. В свою очередь, соблюдение законов, отмечал он, контролируют особые учреждения — «политические коллегии» (Монтескье обозначает этим эвфемизмом парламенты), которые вместе с «посредствующими властями» (сословными институтами) фактически выступают институциональными ограничителями королевской власти[272]. Как видим, крупнейший политический мыслитель французского Просвещения оказался полностью солидарен с ведущими идеологами абсолютной монархии в отрицании неограниченного характера власти французского короля.

А как же знаменитые слова «государство — это я!», якобы произнесенные Людовиком XIV на заседании Парижского парламента 13 апреля 1655 г.? Увы, данное высказывание, цитируемое бесконечной чередой авторов в подтверждение претензий французских монархов на неограниченную («самодержавную») власть, есть не что иное, как апокриф. Вот мнение на сей счет видного французского историка, автора новейшего биографического исследования о «короле-солнце», Ф. Блюша: «Хотя так и не удалось найти того, кто придумал эти слова сумасшедшего тирана, на протяжении почти трех столетий невежды приписывали их Людовику XIV… В этом Фрагменте черной легенды нет ничего достоверного»[273].

Действительно, ни один из источников не содержит ни малейшего намека на подобный факт. Хотя юный Людовик и в самом деле был очень недоволен намерением парламента вновь вернуться к обсуждению зарегистрированных накануне налоговых эдиктов, его слова, обращенные к судьям и занесенные в парламентские регистры, звучали следующим образом: «Господа, каждый знает о несчастьях, вызванных собраниями членов парламента (имеется в виду Фронда — А.Ч.). Я намерен впредь этого не допускать, а потому требую прекратить обсуждение внесенных мною эдиктов, каковые я хочу видеть исполненными. Господин первый президент, я вам запрещаю терпеть подобные собрания, и пусть ни один из вас об их созыве не просит». После чего король, как отмечает секретарь, «тут же удалился». Существует и другой, независимый источник, повествующий об этом заседании, — дневник одного из парижских буржуа. Но и там нет ни слова о претензии юного монарха на отождествление себя с государством[274].

«Король-солнце» не только никогда не произносил знаменитой фразы, но и более того, как считает Ф. Блюш, «не смог бы это сделать по той простой причине, что никогда так не думал, даже будучи в зените своего могущества и славы. Он будет считать себя слугой государства, отдаст ему всего себя, возможно, он будет думать, что является основной опорой государства. Но ни в коей мере он не будет считать, что воплощает государство»[275].

Добавим также, что не только Людовик XIV, но и никто другой из французских королей эпохи Старого порядка не мог предъявить подобных претензий, поскольку неотъемлемым элементом доктрины французского абсолютизма было признание государем «совершенно конкретных ограничений его власти традиционными правами и привилегиями корпораций, то есть разнообразных формальных групп подданных»[276].

* * *

Многочисленные и разнообразные ограничения власти французского короля не только признавались в теории, но и существовали на практике. Более того, на деле их оказывалось даже больше чем перечислялось в вышеупомянутых трактатах. Рассмотрим некоторые из них.

Правовые ограничения, налагаемые на короля фундаментальными законами, носили вполне реальный характер. Так, в соответствии с «салическим» порядком наследования, французская корона передавалась по мужской линии в соответствии с принципом первородства: от отца к рожденному в браке сыну, при отсутствии у короля сыновей — к следующему по старшинству из его братьев, при отсутствии таковых — к первому из принцев крови. Сколь бы напряженными и даже враждебными ни были отношения между монархом и дофином, король не мог лишить наследника права на корону. В царствование Людовика XIII, например, Гастон Орлеанский участвовал едва ли не во всех затевавшихся тогда государственных заговорах против политики его царственного брата и даже эмигрировал из-за несогласия с нею, однако при этом по-прежнему был дофином. Королю ничего не оставалось, как терпеть его происки и надеяться на рождение сына, после чего коварный брат автоматически терял право на престол.

Если попытки нарушить подобный порядок наследования иногда всё же имели место, то их полный крах лишний раз подтверждает действенность и прочность данного правового института. Так, в 1593 г., когда члены Католической лиги, не желая видеть королем протестанта Генриха IV, попытались возвести на французский престол испанскую инфанту Клэр-Изабель-Евгению, родную племянницу покойного Генриха III, Парижский парламент этому решительно воспротивился, издав особое постановление, где подчеркивалось: «салический» порядок наследования является фундаментальным законом и не подлежит изменению.

Еще более показателен пример Людовика XIV. Потеряв на протяжении короткого периода времени большинство прямых преемников — сына и двух внуков, он июльским эдиктом 1714 г. включил в число возможных наследников короны своих побочных сыновей — герцога Мэнского и графа Тулузского, а 23 мая 1715 г. приравнял их к принцам крови. То и другое было явным нарушением традиционного порядка престолонаследия. Кроме того, согласно завещанию монарха, оба новоиспеченных принца должны были войти в Регентский совет при малолетнем Людовике XV. Однако уже 2 сентября 1715 г., на другой день после смерти Людовика XIV, его завещание было фактически кассировано Парижским парламентом, который разрешил герцогу Филиппу Орлеанскому формировать Регентский совет по собственному усмотрению, не считаясь с волей покойного короля. Оба бастарда в Совет не попали, а два года спустя (2 июля 1717 г.) их официально лишили и права наследования. Таким образом, изменить фундаментальные законы королевства оказалось не по силам даже Людовику Великому, наиболее могущественному из французских монархов Старого порядка.

Французским королям не приходилось и мечтать о возможностях русских самодержцев, которые только в XVIII в. дважды меняли порядок престолонаследия. Причем на протяжении большей части столетия в России действовал принятый Петром I закон от 5 февраля 1722 г., согласно которому император назначал себе преемника по собственному усмотрению, и только в конце века Павел I установил порядок, схожий с «салическим».

Французским королям не приходилось равняться с русскими самодержцами и в том, что касалось распоряжения коронными владениями. Если в России раздача царями государственных земель в частную собственность приближенным являлась обычной практикой, то во Франции фундаментальный закон о неотчуждаемости королевского домена лишал государя такой возможности.

Помимо фундаментальных законов, значение которых для ограничения свободы действий монарха признавалось практически всеми теоретиками юриспруденции Старого порядка, де факто существовали и другие, менее заметные, но не менее эффективные правовые «ограничители» королевской воли, в частности кутюмное (обычное) право. Хотя теоретически король и считался единственным источником позитивного права, на деле он был лишь одним из таковых: фактически во Франции имел место ярко выраженный юридический плюрализм. Вот как описывал его французский историк и правовед XVI в. Этьен Паскье (1529–1615): «Существующее право во Франции покоится на четырех опорах: королевские ордонансы, разнообразные кутюмы провинций, общие постановления суверенных судов и некоторые моральные положения, которые утвердились у нас в результате давнего и продолжительного использования и которыми мы обязаны римлянам»[277]. Причем соотношение указанных правовых систем было далеко не симметричным. Подданным французского монарха гораздо чаще приходилось иметь дело с местными кутюмами, регулировавшими все то многообразие отношений, которые возникали между отдельными лицами в повседневной жизни по самым разным поводам, нежели с королевскими ордонансами общегосударственного значения.

Теоретически король как носитель высшей власти в стране обладал полномочиями и возможностью вносить, по своему усмотрению, необходимые ему изменения в обычное право. Однако на практике эта задача представлялась трудновыполнимой. Французское королевство складывалось на протяжении нескольких столетий путем присоединения разных земель, каждая из которых имела своё, исторически сложившееся обычное право и, как правило, сохраняла его, даже входя в состав единого государства. Соответственно в юридическом плане страна походила на пестрое лоскутное одеяло. Далеко не везде существовало писаное право, тем более оно мало где было систематизировано. Поэтому прежде чем приступить к унификации правовых норм, центральной власти предстояло их кодифицировать. Грандиозная работа по кодификации и унификации права началась ещё в XVI в., но до конца Старого порядка завершить её так и не удалось[278]. Хотя она была отнюдь не бесплодной и её материальным результатом стали многочисленные объемистые сборники кутюмов разных провинций, этот промежуточный результат наглядно демонстрировал, сколь далека ещё конечная цель — единое право для всей страны. Вот что писал об этом П. Н. Ардашев, крупнейший специалист в дореволюционной России по истории французского Старого порядка: «„Кутюмы“, то есть гражданские кодексы обычного права — а в дореволюционной Франции насчитывалось до трехсот различных „кутюмов“, — разнились не только между различными областями, но иногда между двумя соседними городами или селениями одной и той же области: мало того, различные кварталы одного и того же города или селения не всегда жили под одним и тем же юридическим режимом»[279]. Любопытно, что ещё в конце 80-х годов XVIII в. видный правовед Ж. Э. М. Порталис (в будущем один из создателей Кодекса Наполеона) считал несбыточной мечту о том, что Франция когда-нибудь обретет единое для всей страны законодательство[280].

При такой неоднородности правового поля нельзя было рассчитывать и на единообразное применение по всей территории государства издаваемых королем законов. «Известно, — писал в 1783 г. один из бретонских администраторов, — до какой степени корпоративные учреждения привержены ко всему, что называется обычаем: в тысяче случаев обычай заступает место закона и часто бывает даже сильнее последнего»[281]. Принимаемые центральной властью решения, как правило, исполнялись на местах лишь в той степени, в какой они не противоречили локальному обычаю, а то и вовсе могли саботироваться. Приводя весьма красноречивые примеры того, как это происходило на практике, П. Н. Ардашев замечает: «Между законодательною нормой и конкретной действительностью, между текстом регламента и административной практикой при старом порядке лежит целая пропасть»[282]. Кутюмы играли роль своего рода амортизационной «подушки», ослаблявшей и даже гасившей импульсы, идущие от центра государства к периферии, и тем самым выступали эффективным правовым «ограничителем» королевской власти.

Так же де факто во Франции существовали и вполне реальные институциональные ограничения власти государя. Хотя в теории король был единственным носителем суверенитета, а все остальные государственные органы обладали лишь теми полномочиями, которыми их наделил монарх, на практике некоторые из государственных институтов имели настолько высокую степень автономии, что могли в определенных случаях препятствовать проведению в жизнь решений короля.

Речь идет, прежде всего, о суверенных судах, к числу которых относились парламенты, Большой совет, счетные и налоговые палаты (в отечественной исторической литературе последние нередко называют также «палатами косвенных сборов»)[283]. Всего к концу Старого порядка во Франции насчитывалось 13 парламентов и 4 аналогичных им по своим полномочиям верховных суда, 15 счетных и 10 налоговых палат. Отпочковавшиеся в разное время от центрального государственного аппарата, они постепенно оказались достаточно независимы от короны. Во многом это определялось тем, что с XVI в. государство продавало судейские должности, которые, таким образом, становились частной собственностью тех, кто их купил. Даже король не мог сместить оффисье — владельца такой должности — с его поста без выплаты ему стоимости должности.

Суверенные суды и, прежде всего, парламенты обладали не только широкими полномочиями в сфере правосудия, но имели возможность оказывать реальное влияние и на процесс законотворчества. Любой закон получал силу только после регистрации его парламентами, что фактически давало им право вето. Нередко они регистрировали закон с поправками, существенно менявшими его содержание. Для преодоления сопротивления парламентов центральная власть использовала такое чрезвычайное средство, как королевское заседание: в присутствии государя закон подлежал регистрации без возражений. Однако нередко случалось, что и после королевского заседания парламент выступал с протестом против принудительной регистрации закона и считал себя вправе этот закон игнорировать.

Суверенным судам подчинялись и многочисленные местные органы юстиции. Оффисье всех этих судебных учреждений составляли особый социальный слой, характеризовавшийся ярко выраженной корпоративной солидарностью и стремлением к кастовой замкнутости. Судейские даже претендовали на роль особого сословия, стоящего на страже законности и старались препятствовать любым попыткам отхода королевской власти от сложившегося порядка управления.

Продолжавшийся, то затихая, то вновь обостряясь, на протяжении практически всей истории Старого порядка конфликт между короной и традиционными судебными учреждениями получил широкое освещение в научной литературе, в том числе отечественной[284], что позволяет не останавливаться здесь подробно на данном сюжете. Замечу лишь, что, по мнению ряда современных исследователей, определяющей особенностью развития французской государственности в целом на протяжении XVII–XVIII вв. было стремление монархии к освобождению от контроля традиционных институтов, в первую очередь суверенных судов, и к созданию централизованного административного аппарата (то есть собственно бюрократии), который позволил бы наиболее эффективно и безболезненно провести модернизацию общества. Однако эти устремления монархии в полной мере так и не увенчались успехом. «…Новейшие исследования показывают, что было бы ошибкой преувеличивать степень „абсолютности“ монархии Людовика XIV и её разрыв с предшествующей традицией, как ошибочно было бы недооценивать и значение совершившегося в XVII в. перехода от раннего к зрелому абсолютизму. Абсолютизм Бурбонов до самого конца своего существования носил черты незавершенности, и, возможно, объяснением этому отчасти служит незавершенность вычленения высшей бюрократии, его непосредственной опоры, из среды магистратов верховных судов»[285].

Именно неудача предпринятых королями усилий реально, а не только в теории, сосредоточить в своих руках всю полноту государственной власти, значительная часть которой де факто принадлежала традиционному аппарату судейских должностных лиц, и обусловила в дальнейшем крах всех попыток монархии по модернизации общества. Об этом свидетельствуют не только более чем скромные результаты преобразований, проводившихся Ж. Б. Кольбером в царствование Людовика XIV, но также история большинства реформаторских начинаний, предпринятых королевской властью в XVIII в.[286] Исходившие от королевских министров Машо д'Арнувиля (1749), Тюрго (1776), Калонна (1786), Ломени де Бриенна (1787) инициативы по более справедливому распределению налогов и обложению привилегированных сословий, по ликвидации цехов и свободной торговле хлебом не были осуществлены именно из-за оппозиции традиционных государственных институтов и сословий, сломить которую правительству оказалось не по силам[287].

В некотором роде реакцией на постоянные неудачи реформаторских начинаний короны, встречавших сопротивление традиционных институтов, стала разработка французской политической философией XVIII в. понятия «просвещенного деспотизма». «Его появление, — пишет английский историк Н. Хеншелл, — говорило о потребности в сильном правителе, способном преодолеть чащу привилегий и сепаратизм, руководствуясь высшим законом природы, действующим независимо от того, одобрен он парламентами и штатами или нет»[288]. Как мы видели, понятие «деспотизм» ассоциировалось в правовой мысли Франции с ничем не ограниченной властью. Соответственно прозвучавший из уст Вольтера, физиократов и ряда других видных представителей Просвещения призыв использовать именно такую форму правления для беспрепятственного проведения необходимых обществу реформ, свидетельствует о том, что никто из них не считал французскую монархию неограниченной.

Действительно, находившийся в распоряжении французской монархии Старого порядка арсенал средств принуждения на деле был значительно более скромным, чем изображалось в историографии Революции. Поскольку суверенные суды, которым подчинялись также нижестоящие органы правосудия и даже частично полиция, обладали высокой степенью независимости от короны, правительство нередко сталкивалось с серьезными трудностями при попытке использовать судебные репрессии в политических целях. Один из наиболее ярких примеров здесь — процесс над бывшим сюринтендантом финансов Николя Фуке в 1661–1664 гг. Ни Кольбер, ни даже сам Людовик XIV не смогли принудить Палату правосудия, назначенную ими же из числа наиболее видных оффисье, к вынесению смертного приговора подсудимому, хотя судьи и подвергались сильнейшему нажиму со стороны правительства[289]. Другой не менее показательный пример — скандальное «дело об ожерелье королевы» в 1786 г., когда, несмотря на откровенно выраженное желание Людовика XVI добиться обвинительного приговора кардиналу де Рогану, Парижский парламент пошел наперекор воле монарха и вообще оправдал подсудимого[290].

Напротив, когда требовалось воспрепятствовать какому-либо из постановлений центральной власти, с которым традиционные органы правосудия не были согласны, парламенты легко могли возбудить судебное преследование против его исполнителей[291]. Едва ли такие трибуналы мы, вслед за Н. И. Кареевым, сможем назвать «лишь одним из административных ведомств», мало чем отличавшимся от полиции.

Столь же преувеличены и встречающиеся в отечественной историографии Французской революции утверждения о строгости правительственной цензуры при Старом порядке. Впрочем, если судить только по нормативным актам, то такие утверждения могут показаться вполне оправданными, а сама цензура не то что суровой, но и просто жестокой. Вышедшая в апреле 1757 г. королевская декларация угрожала смертной казнью (!) всем издающим «писания, которые содержат нападки на религию, имеют намерения взволновать умы, посягают на наш авторитет и грозят нарушить порядок и спокойствие в наших землях»[292]. Однако сами же современники признавали, что подобная угроза, являвшаяся эмоциональной реакцией на имевшую место тремя месяцами ранее попытку Дамьена убить короля, «никого не испугала: все сразу поняли, что такой бесчеловечный закон не будет исполняться»[293].

И действительно, характерный в целом для Старого порядка «разлад между законодательной нормой и конкретной действительностью» (П. Н. Ардашев) в сфере книгопечатания носил почти гротескную форму. Принимая нередко по требованию церкви и парламентов строгие цензурные меры де юре, правительство на деле предоставляло издателям достаточно широкую свободу. Средством преодоления подобного противоречия между буквой закона и реальной практикой стал институт «негласных разрешений». В тех случаях, когда запретить какую-либо книгу уже не представлялось возможным, например, из-за её известности, но которую, не нарушая закона, нельзя было и разрешить официально, власти «стали давать разрешения, не предусмотренные законом, поначалу чисто устные, никак не закрепленные на бумаге, потом — зарегистрированные в завуалированной форме — составлен „список напечатанных за границей произведений, которые разрешено продавать во Франции“, куда включены эти получившие негласное разрешение книги»[294].

В конкретном же преломлении этот разрыв между теорией и практикой порой выглядел и вовсе парадоксально. Так, в 1752 г. начальник цензурного ведомства и одновременно большой друг просветителей К. Г. Ламуаньон де Мальзерб издал, по требованию духовенства и судейских чиновников, официальное распоряжение об изъятии у Дидро материалов готовившихся к печати томов «Энциклопедии», после чего уже как частное лицо поехал к философу и взял у него эти бумаги на хранение, чтобы спасти их от конфискации[295].

Справедливости ради заметим, что, несмотря на подобные курьезы, либерализм цензурного ведомства всё же имел свои границы. Время от времени авторов и книгоиздателей запрещенной литературы привлекали к ответственности, однако подобные случаи имели место относительно нечасто, а тяжесть наказания была несопоставима с предусмотренной законом. Так, в 1750–1779 гг., когда число осужденных по книжным делам достигло апогея, в год за подобные нарушения попадало в тюрьму в среднем до 13 человек, а срок заключения для авторов обычно составлял чуть более шести месяцев, для издателей — до ста дней. Впрочем, уже в 80-е годы XVIII в. число осужденных за нарушения цензурных запретов заметно пошло на убыль[296].

До сих пор мы говорили в основном об ограничениях центральной власти. Что же касается власти представителей короны на местах — интендантов, то и в их положении мы находим значительные расхождения между теорией и практикой. В принципе полномочия интенданта не ограничивались никакими правовыми нормами. Королевское «поручение», по которому он получал свой пост, составлялось в достаточно общих выражениях и не содержало перечня его должностных прав и обязанностей. Соответственно в сферу ответственности интенданта входило и судопроизводство, и местное управление, и фискальные функции, и хозяйственные вопросы. Однако этот неопределенно широкий де юре круг полномочий интенданта на практике серьезно ограничивался правами и притязаниями множества местных судебных и административных учреждений, обладавших большей или меньшей степенью независимости от центральной власти. К таковым принадлежали, прежде всего, парламенты и сохранившиеся в ряде областей местные представительные органы — провинциальные штаты. Кроме того, большинство городов и коммун имели выборные органы самоуправления, и хотя формально интенданты как представители центральной власти должны были осуществлять надзор и контроль за их деятельностью, в действительности такой контроль из-за постоянного сопротивления местных элит и институтов нередко оказывался чисто номинальным. То есть реальный объем власти того или иного интенданта во многом определялся той, по выражению П. Н. Ардашева, «административно-правовой средой», в которой этому интенданту приходилось действовать[297]. Но, как бы то ни было, никогда ни один интендант не обладал, вопреки утверждениям оппозиционной публицистики времен Фронды, а вслед за ней и упоминавшихся нами историков, столь же широкими, то есть фактически неограниченными в отношении местных полномочиями, как персидские сатрапы или турецкие паши.

* * *

Таким образом, как показывают результаты специальных исторических исследований о французской монархии Старого порядка, ни в одном из рассмотренных нами аспектов она не имела ни малейшего сходства с тем квазитоталитарным государством, образ которого на протяжении ста с лишним лет создавался отечественной историографией Французской революции. В чем же причины подобной долговечности этого историографического фантома? Думаю, отнюдь не в том, что историки Революции были не достаточно осведомлены относительно результатов исследований своих коллег из соседней профессиональной «галактики». По крайней мере, такие представители «русской школы», как Н. И. Кареев и Е. В. Тарле, если судить по научному аппарату их работ, хорошо знали современную им литературу о Старом порядке. Например, неоднократно цитировавшуюся мною выше монографию П. H. Ардашева Н. И. Кареев анализировал самым детальным образом и ценил очень высоко[298].

Видимо, истоки мифа о «королевском самодержавии» надо искать не столько в научной плоскости, сколько в идеологической. Причем, восходят они к временам самой Французской революции. Её идеологи уже в 1789 г. требовали передачи народу «суверенитета», то есть «абсолютной и неделимой» власти, как если бы она принадлежала монархии не только в теории, но и в реальности. Вот что пишет об этом французский историк Ф. Фюре: «Хотя старая административная монархия никогда не была абсолютной в современном значении этого слова (тем более монархия конца XVIII в.), все здесь происходит так, будто созданные ею представления о своей власти стали частью национального сознания. Став нацией и слившись в едином волеизъявлении, французы, сами того не сознавая, вернулись к мифическому образу абсолютизма, поскольку именно он определяет и представляет социальную совокупность. Медленное движение гражданского общества к власти происходит во имя этого самодержавия…»[299]

Или иными словами, как отмечает другой французский историк Ж. Ревель, сама Революция собственно и создала «абстрактное понятие абсолютизма». После того, как реальная абсолютная монархия пала, её мифологизированный образ стал частью коллективного воображаемого, где выступал антиподом нового порядка, установленного Революцией. «Она[300] продолжала существовать в политическом и моральном воображаемом как некий механизм, устройство и значение коего больше не понималось, но отдельные элементы которого представлялись однозначно порочными. Привилегии, беззаконие, произвол, Бастилия и letters de cachet, злоупотребления, аморальность, грабеж и разорение Нации — все это было проявлением сути пагубной политики»[301].

Представления о неограниченной власти свергнутого короля стали общим местом революционной публицистики, наделявшей французскую монархию практически теми же чертами, какими её идеологи наделяли деспотизм. В дальнейшем образ абсолютной монархии как государства, основанного исключительно на произволе, перешел практически без изменений из публицистики эпохи Революции в либеральную историографию — в сочинения Б. Констана и А.Л.Ж. де Сталь, А. Тьера и О. Минье, Ж. Мишле и Л. Блана[302]. А ведь именно их труды и оказали, по признанию Н. И. Кареева, решающее влияние на восприятие Французской революции в России людьми его поколения, то есть теми, с кого собственно и началось профессиональное изучение этой революции в нашей стране[303].

Более того, российская почва оказалась особенно благоприятной для того, чтобы миф о «королевском самодержавии» не только прижился на ней, но расцвел пышным цветом. Считая Французскую революцию провозвестием того, что должно произойти в России, русская интеллигенция второй половины XIX — начала XX в. охотно приписывала французской монархии Старого порядка те черты самодержавия, с которыми была хорошо знакома по своему повседневному опыту. Отечественные историки Французской революции не стали исключением и, ведя в своих работах речь о Старом порядке, тоже отдавали должное этой мифологеме. В советское же время когда прямые, а ещё чаще имплицитные, аналогии между Французской и Октябрьской революциями стали неотъемлемым элементом исторической литературы по данной теме[304], представления о том, что Франция, как и Россия, имела в своей истории период самодержавного правления, приобрели характер аксиомы. И даже в постсоветский период этот историографический миф, как мы видели, все ещё в силу набранной инерции продолжает в той или иной степени своё существование.

История мифа о «королевском самодержавии» может рассматриваться как весьма показательный и достойный хрестоматии пример деформирующего влияния идеологии на научные исследования. Что бы ни происходило за последнее столетие в историографии Старого порядка, какие бы открытия ни делались специалистами в данной области, всё равно либеральные, а затем советские историки Французской революции, по необходимости посещая эту, соседнюю с ними научную «галактику», в большинстве своём видели там только то, что позволяли им увидеть узкие иллюминаторы идеологических стереотипов.

Глава 4

«БУРЖУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»: МИФОЛОГЕМА ИЛИ «РЕАЛЬНОСТЬ»?

Достаточно абстрактное, чтобы порождать разнообразные символы, достаточно конкретное, чтобы служить непосредственно досягаемым предметом ненависти, понятие буржуазии…

Ф. Фюре «Прошлое одной иллюзии»

Теперь настал черед обратиться ко второй части ключевой формулы марксистской интерпретации французских событий конца XVIII в., а именно к трактовке их как «буржуазной революции». Согласно марксистской социологии, «буржуазный» характер революции определяется, прежде всего, её целью, каковой является «уничтожение феодального строя или его остатков, установление власти буржуазии, что создает условия для капиталистического развития». Кроме того, особенностью «ранних буржуазных революций», к которым относили и Французскую революцию XVIII в., признавалось то, что их «руководителем, гегемоном была буржуазия»[305].

Впрочем, тезис о том, что именно буржуазия сыграла ведущую роль во Французской революции, появился в историографии задолго до возникновения марксизма. Ещё в 1790 г. Э. Бёрк в своих знаменитых «Размышлениях о революции во Франции» назвал «людей денежного интереса» в числе инициаторов и главных действующих лиц восстания против монархии[306]. Его политический оппонент Дж. Макинтош, автор одной из первых исторических работ о причинах Французской революции, хотя и спорил с Бёрком по другим вопросам, эту мысль не только поддержал, но и развил: «Представители торговых и финансовых кругов всех европейских стран меньше страдали предрассудками, были более либеральными и образованными, чем земельные собственники — джентри. Их кругозор расширился, благодаря разветвленным связям со всем человечеством: сказалось большое влияние торговли на распространение в современном мире духа свободолюбия. Мы не должны удивляться, что этот просвещенный класс более других предан свободе и является самым ревностным сторонником политических преобразований»[307].

Впрочем, и для Бёрка, и для Макинтоша, и для других участников дебатов о Французской революции, развернувшихся в Англии 90-х годов XVIII в., этот тезис не имел принципиального значения. Те, кто его высказывал, вольно или невольно проецировали на французские события ситуацию в британском обществе, где торгово-промышленные круги действительно уже достаточно давно были активным субъектом политики. Однако, узнавая больше о происходившем во Франции, некоторые авторы порой существенно меняли свой взгляд на роль предпринимателей в Революции, как это сделал, например, Бёрк[308].

Развернутое обоснование данный тезис получил несколько позднее — во французской либеральной историографии эпохи Реставрации, став краеугольным камнем трактовок Французской революции, предложенных Ф. Минье и А. Тьером. Суть событий конца XVIII в. они видели в борьбе за власть между общественными «классами»: «аристократией» («привилегированными»), «буржуазией» («средним сословием») и «народом». Так, Минье утверждал, что падение абсолютной монархии в 1789 г. было прямым следствием предшествующего возвышения «буржуазии»: «Сила, богатство, просвещение, самостоятельность среднего сословия увеличивались со дня на день, и оно должно было побороть королевскую власть и ограничить ее»[309]. Этому «классу» Минье отводил ведущую роль в Революции с её начала и до 10 августа 1792 г. — дня, когда, по его словам, произошло «восстание народа против среднего сословия и конституционной монархии, подобно тому, как 14-ое июля было днем восстания среднего сословия против привилегированных классов и абсолютизма короны»[310].

Именно после трудов историков эпохи Реставрации, отмечал известный французский исследователь А. Собуль, тезис о том, что революция была «завершением долгой экономической и общественной эволюции, которая и привела буржуазию к власти и к экономическому господству», стал неотъемлемой чертой «классической» (то есть либеральной и социалистической) интерпретации революционных событий: «Со времен Реставрации историки либеральной школы, даже если они нисколько не интересовались экономическими истоками общественного развития, энергично подчеркивали одну из главных особенностей нашей национальной истории: появление, рост и конечную победу буржуазии: занимая промежуточное место между народом и аристократией, буржуазия постепенно создала кадры и выработала идеи нового общества, освящением которого стал 1789 год»[311].

Для марксистской историографии, которая в XX в. начала играть весьма заметную роль внутри «классического» направления, данный постулат имел крайне важное идеологическое значение. Как известно, сочинения французских либеральных историков эпохи Реставрации о противоборстве буржуазии и дворянства явились тем источником, откуда основоположники марксизма, по их собственному признанию, почерпнули идею классовой борьбы, ставшую одной из фундаментальных основ их учения. Придав ей значение универсального социологического закона, К. Маркс и Ф. Энгельс объявили революции «движущей силой» истории в целом. Сама же история в их учении представала чередой социально-экономических формаций, сменявших друг друга в ходе революционных потрясений. Во Французской революции XVIII в. классики марксизма видели наиболее яркий пример «буржуазной революции», приведшей к смене феодального строя капиталистическим, «Франция, — писал Энгельс в предисловии к немецкому изданию 1885 г. „Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта“, — разгромила во время великой революции феодализм и основала чистое господство буржуазии с такой классической ясностью, как ни одна другая европейская страна»[312]. Согласно теоретикам марксизма, во Французской революции XVIII в. именно «буржуазия была тем классом, который действительно стоял во главе движения»[313].

В советский период, когда марксизм был императивно предписан отечественной историографии в качестве единственно возможной методологии, положения о «буржуазном характере» Французской революции и о ведущей роли в ней буржуазии, изначально лежавшие в основе ряда ключевых положений марксистской теории, воспринимались советскими исследователями как непреложные постулаты.

Тесная связь подобной трактовки Революции с марксистско-ленинской идеологией долгое время не позволяла отечественным историкам принять многие из тех результатов, что были получены в ходе исследований, проводившихся по данной проблематике за рубежом с середины 50-х годов. Предпринятая тогда в Западной Европе и Америке ревизия концептуальных основ «классического» видения Французской революции послужила мощным стимулом для активизации соответствующих научных изысканий историками всех направлений. Большинство же представителей советской историографии сначала просто игнорировало идущие на Западе дискуссии по этим проблемам, а с середины 70-х годов заняло весьма негативную позицию по отношению к предпринимавшимся зарубежными исследователями попыткам сделать основы марксистской интерпретации предметом научного обсуждения[314].

Смягчение, а затем и полное прекращение идеологического контроля за историческими исследованиями во второй половине 80-х годов открыло возможность для свободной дискуссии и на эту тему, о чем свидетельствуют выступления участников «круглого стола» 1988 г., и прежде всего А. В. Адо, Е. В. Киселевой и А. В. Ревякина. В том же и следующем году вышли по данной проблематике статьи А. В. Ревякина[315], а в 1989 г. — коллективный труд под редакцией А. В. Адо «Буржуазия и Великая французская революция», состоявший из четырех очерков, авторы которых постарались учесть и использовать результаты соответствующих зарубежных работ последнего времени.

Однако на этом движение в данном направлении, увы, приостановилось. Отчасти снижение интереса отечественных исследователей к социально-экономической проблематике было связано с общим изменением приоритетов мировой историографии, отдававшей в конце XX в. предпочтение вопросам общественного сознания и развития культуры. Вместе с тем, эта общая для различных национальных школ историков тенденция была в нашем случае дополнена влиянием сложившейся у многих представителей среднего поколения российских историков Французской революции «аллергии» на марксистскую методологию, которая им в советские годы навязывалась в качестве единственно возможной. Их отход от марксизма имел своим побочным результатом резкое сокращение в постсоветский период числа исследований по социально-экономической тематике, некогда приоритетной для марксистской историографии. Показательно, что в 1990-е годы у нас в стране была опубликована всего лишь одна (!) статья по социально-экономической истории Французской революции[316].

Предпринятая в 2001 г. попытка оживить интерес к теме «Французская революция и буржуазия» проведением соответствующего «круглого стола»[317] сколько-нибудь заметного отклика в научном сообществе не получила и продолжения практически не имела. Но от того, что о проблеме перестали говорить, она отнюдь не исчезла. Более того, необходимость её изучения становится все более острой, поскольку год от года увеличивается разрыв между уровнем знаний о событиях во Франции конца XVIII в., достигнутым мировой историографией, и интерпретациями Французской революции в отечественной научно-популярной и учебной литературе, адресованной более или менее массовому читателю, — разрыв, на который обращали внимание ещё участники «круглого стола» 1988 г.[318] Природа не терпит пустоты, и пока профессиональные историки молчат, популяризаторы вынуждены тиражировать давно устаревшие клише: «Буржуазия возглавила революцию. Она боролась против феодально-абсолютистского строя и стремилась к полному его уничтожению»[319].

* * *

Для начала определимся с терминами. Кто был «буржуазией» во Франции XVIII в.? На первый взгляд, вопрос выглядит наивно, ведь речь идет об одном из основных понятий, уже не одно десятилетие употребляемых в отечественной научной литературе. Его дефиниции есть практически во всех словарях и энциклопедиях. Так, согласно «Большой советской энциклопедии», буржуазия — «господствующий класс капиталистического общества, обладающий собственностью на средства производства и существующий за счет эксплуатации наемного труда»[320]. А вот какое определение дает вышедший уже в постсоветский период «Иллюстрированный энциклопедический словарь»: «общественный класс собственников капитала, получающих доходы в результате торговой, промышленной, кредитно-финансовой и другой предпринимательской деятельности»[321]. Как видим, в обоих случаях на первом месте — социально-экономическое содержание понятия. Подобная трактовка опирается на труды теоретиков марксизма, также вкладывавших в данную категорию прежде всего социально-экономическое содержание: «современная буржуазия сама является продуктом… ряда переворотов в способе производства и обмена»[322] и т. д. Именно капиталистическая, предпринимательская буржуазия, по мнению основоположников марксизма, и одержала верх во Французской революции XVIII в.: «Победа буржуазии означала тогда победу нового общественного строя, победу буржуазной собственности над феодальной… конкуренции над цеховым строем» и т. д.[323]

Аналогичным образом трактовала буржуазию конца XVIII в. и советская историография. Характеризуя социальный состав населения предреволюционной Франции, авторы вышедшего в 1941 г. фундаментального коллективного исследования по истории Революции относили к верхушке буржуазии «крупных финансистов, откупщиков, крупных купцов-оптовиков, арматоров-работорговцев, промышленников, владевших копями, железозаводчиков», а к средней буржуазии — «купцов, владельцев небольших мануфактур и т. д.»[324], то есть лиц, занятых предпринимательством в сфере производства, торговли или финансов. Точно так же описывали буржуазию Старого порядка отечественные авторы и других общих работ о Французской революции[325]. Да и сегодня эта точка зрения достаточно часто встречается в отечественной учебной и научно-популярной литературе. Так, авторы вышедшей в наши дни «Всемирной истории» под буржуазией, которая во Франции XVIII в. «возглавила революцию», понимают «промышленников и коммерсантов»[326]. О том же говорится в одном из весьма популярных постсоветских учебников для вузов: «Во второй половине XVIII в. против абсолютизма поднимается мощная волна оппозиции. Промышленники, которые уже не нуждались в опеке абсолютизма, были во главе этой оппозиции»[327].

Между тем, в свете дискуссий, прошедших в зарубежной историографии во второй половине XX в., подобное представление о буржуазии Старого порядка выглядит сегодня излишне упрощенным. Ещё почти полвека назад английский историк А. Коббен в нашумевшей лекции «Миф Французской революции» (1954) поставил под сомнение его обоснованность[328]. Развивая свои мысли в книге «Социальная интерпретация Французской революции», он подчеркивал, что марксистская историография, характеризуя социальную структуру Старого порядка, относит к «классу буржуазии» социальные группы, имевшие разное положение в обществе, разные интересы и по-разному смотревшие на перспективу преобразований. Объединение же их всех в одном понятии «буржуазия» лишь затушевывает эти реально существовавшие различия[329].

Более того, отмечал Коббен, та социальная группа, которая при Старом порядке собственно и называлась «буржуазией», в действительности не имела ничего общего с предпринимательскими слоями или, иными словами, с «буржуазией» в марксистском понимании: «Это были рантье и собственники, жившие „на дворянский манер“, то есть ничем не занимаясь, в основном на доходы от собственности и проценты от государственных и частных займов. По своему богатству и образу жизни они принадлежали к дворянству среднего достатка и во многом разделили его судьбу — какой бы она ни была — во время Революции»[330].

В данной связи любопытно заметить, что в советской историографии не проводилось различия между термином «буржуазия» в том смысле, в котором его употребляли французы XVIII в., и марксистским понятием «буржуазии» как «класса». Например, А. З. Манфред, процитировав известную фразу Робеспьера: «Внутренние опасности исходят от буржуазии» и т. д., комментировал её следующим образом: «Робеспьер говорил об опасности, исходившей от буржуазии. Это значит, что он хорошо понимал, какой класс стоит за противниками монтаньяров»[331]. Подобное смешение понятий вело к искусственной модернизации представлений политика XVIII в., которому фактически приписывалась способность к классовому анализу в марксистских категориях.

Критика Коббеном марксистской концепции «буржуазной революции», как известно, положила начало продолжительным дебатам между сторонниками «классической» и «ревизионистской» интерпретаций французских событий конца XVIII в. Не станем задерживаться на перипетиях этой дискуссии: они подробно рассмотрены в специальной литературе[332]. Замечу лишь, что, несмотря на весьма негативное в целом отношение к начатой Коббеном «ревизии», представители западной «классической» историографии, как правило, соглашались с тем, что проблема с определением понятия «буржуазия» — одного из ключевых для данной проблематики — действительно существует. Вот как об этом, например, писал Ж. Лефевр: «Признаем также, что г-н Коббен прав, выделяя различные категории внутри буржуазии и сожалея, что роль движения идей преуменьшается до крайности. Я и сам утверждал, что прогрессивная часть буржуазии состояла не только из тех, кто, развивая производство, подрывал основу Старого порядка…»[333] Впрочем, даже признавая правоту Коббена в этом вопросе, Лефевр, как мы видим, попытался смягчить его вывод: на самом ведь деле английский историк говорил не о «различных категориях внутри буржуазии», а о различных «буржуазиях».

Предложенное Коббеном «дробление» прежде единого понятия «буржуазия» на несколько было неприемлемо для историков-марксистов по идеологическим соображениям. Собуль прямо расценивал это как посягательство на классовый подход, святая святых марксистской интерпретации: «…Слово „буржуазия“ чаще всего употребляется во множественном числе даже французскими историками. Не таится ли здесь более или менее явное намерение отрицать социальную реальность или по крайней мере реальность существования классов?»[334] Однако и он отнюдь не возражал против того, чтобы само понятие было уточнено: «…Вспомним о спорах по поводу слова „буржуазия“. История может двигаться вперед только при том условии, что она будет опираться на ясно разработанные направляющие концепции… Важно было бы договориться об этих необходимых концепциях и определениях, разумеется, могущих подвергаться изменениям и усовершенствованию»[335].

В отечественной историографии, пожалуй, впервые попытка исследовать состав буржуазии Старого порядка, идя от исторических реалий, а не от постулатов марксистской теории, была предпринята в упоминавшемся выше коллективном труде «Буржуазия и Великая французская революция» Е. М. Кожокиным. Проведя на основе широкого фактического материала, в том числе собранного за последние десятилетия зарубежными учеными, детальный анализ содержания этой социальной категории в XVIII в., он, однако, попытался соединить полученные результаты с традиционными для советской историографии представлениями о буржуазии как «капиталистическом классе». Вследствие этого искусственного сочетания образ буржуазии Старого порядка получился довольно аморфным: «образование многослойное, имевшее капиталистическое ядро и более или менее удаленные, но тяготевшие к нему по характеру доходов, по экономическим, политическим, культурным устремлениям социальные группы»[336].

Вместе с тем, Е. М. Кожокин подчеркнул, что социальный слой, определявшийся при Старом порядке как собственно «буржуазия», имел в действительности мало общего с капиталистическим предпринимательством. В XVIII в., указывал он, термином «буржуа» обозначали «ротюрье, не занимающегося какой-либо производительной деятельностью, человека, пользующегося определенным достатком, живущего „на благородный манер“, на государственную или частную ренту»[337]. Причем со второй половины XVIII в. именно это значение слова было доминирующим. Впрочем, Кожокин отмечал, что существовало и другое, также применявшееся в XVIII в., более широкое и менее четкое значение термина «буржуазия» — верхний слой городских жителей, принадлежавших к третьему сословию и обладавших (в зависимости от местных нюансов) определенным юридическим статусом[338].

В зарубежной научной литературе также нет единой дефиниции этого понятия. Констатируя, что в XVIII в. оно употреблялось в разных смыслах, авторы выбирают какой-либо из них в зависимости от собственных предпочтений. Так, видный английский специалист по истории Старого порядка У. Дойл предлагает следующее, достаточно широкое определение: «Изначально слово „буржуа“ означало просто жителя города, но, исходя из того, что буржуа, по определению, не занимались физическим трудом, они отличались этим от остального городского населения. Буржуазия, таким образом, состояла из имущих ротюрье, живших в основном в городах…»[339] При подобном подходе в категорию «буржуазии», действительно, попадает некоторая часть предпринимателей, например крупные торговцы — негоцианты. Однако и здесь понятие «буржуазия» имеет скорее культурно-правовое, нежели социально-экономическое значение, поскольку большинство соответствующих данному определению социальных групп (судейские, держатели должностей, рантье) не имело ничего общего с капиталистическим предпринимательством[340].

Близкой к этой точки зрения придерживаются и такие авторитетные французские исследователи, как П. Губер и Д. Рош. Рассмотрев разные определения понятия «буржуазия», существовавшие во Франции XVI–XVIII вв., они пришли к выводу, что, согласно наиболее распространенному из них, в него входила верхушка городского населения (bons citoyens), состоявшая в основном из лиц трех категорий: держателей должностей (officiers), торговцев (marchands) и получателей различного рода рент. Их всех объединял лишь одинаковый, «буржуазный», образ жизни, отличный от того, что вели, с одной стороны, дворяне, с другой — простолюдины. В остальном каждая из перечисленных категорий имела мало общего с другими, тоже входившими в состав «буржуазии». Они столь радикально отличались друг от друга и по источникам дохода, и по роли в общественно-политической жизни, и даже по своей социальной психологии, что авторы исследования сочли возможным назвать соответствующую главу «Буржуа и буржуазии», употребив понятие во множественном числе. Причем из всех этих «буржуазий» к капиталистическому предпринимательству имела прямое отношение лишь одна — торговцы[341].

Что касается предпринимательства, то новейшие исследования показывают: занимавшийся им экономически активный слой французского общества конца XVIII в. состоял не только из ротюрье, но и в значительной степени из представителей привилегированных сословий[342]. В своё время французские историки-марксисты предложили определять буржуазию по следующим признакам: 1) свободно распоряжается средствами производства; 2) применяет на основе свободного договора рабочую силу, располагающую только своей способностью к труду; 3) присваивает вследствие этого разницу между стоимостью произведенного товара и оплатой затраченного труда[343]. Однако, если приложить эти критерии к реально существовавшей социальной структуре Старого порядка, то окажется, что им в полной мере соответствуют такие дворяне, как Ле Камю де Лимар, основатель знаменитых медеплавилен Ромийи, или Игнас де Вандель, владелец ещё более знаменитого металлургического предприятия Крезо, но уж никак не те бездеятельные рантье, которые собственно и назывались «буржуазией». Таким образом, казавшееся некогда простым и самоочевидным понятие утрачивает в свете новейших исследований прежний смысл и определенность, распадаясь фактически на несколько других, одинаково именуемых, но почти не связанных между собой.

Итак, кого же во Франции конца XVIII в. можно считать «буржуазией»? Именовавшийся таким образом слой экономически пассивных рантье? Городскую верхушку третьего сословия в целом? Капиталистических предпринимателей, в число которых входили представители всех сословий, в том числе привилегированных? Или, действительно, точнее говорить не об одной, а о многих «буржуазиях»?[344]

Впрочем, какой бы ответ мы ни выбрали, сама по себе констатация того, что буржуазия была «разной», логически влечет за собой новый вопрос: Какая именно буржуазия совершила Революцию?

Коббен, пожалуй, первым поставивший эту проблему в подобном ракурсе, предложил проводить различие между буржуазией «растущей» (rising) и «приходящей в упадок» (falling). К первой он относил предпринимателей, занятых в торговой, промышленной и финансовой сферах, ко второй — оффисье и близких к ним по своим интересам лиц свободных профессий. При Старом порядке первая из этих двух социальных групп, по мнению английского историка, процветала благодаря происходившему в стране экономическому росту. Положение второй, напротив, ухудшалось из-за непрестанного падения цен на покупные должности и сокращения доходов их держателей. Соответственно, предприниматели не имели сколько-нибудь серьезных оснований желать ниспровержения Старого порядка, а потому и не играли в Революции столь заметной роли, как оффисье, которые собственно и возглавили движение против монархии. Именно держатели должностей и лица свободных профессий, то есть категории населения, далекие от капиталистического предпринимательства, и оказались, по словам Коббена, той «революционной буржуазией», что разрушила Старый порядок. И хотя Революция действительно освободила экономическую деятельность от многих существовавших ещё со времен средневековья ограничений, в этом она лишь продолжила политику, начатую ещё министрами-реформаторами при Старом порядке[345]. Свои размышления о том, какая буржуазия совершила Революцию, английский историк подкрепил ссылками на состав Учредительного собрания и Конвента, где торговцы, мануфактуристы и финансисты находились в явном меньшинстве (соответственно 13 и 9 %), а большинство депутатов третьего сословия составляли оффисье (43 и 25 %) и лица свободных профессий (30 и 44 %)[346].

В дискуссии, вызванной выступлением Коббена, не раз отмечалось, что его концепция не свободна от некоторых упрощений и неточностей. Так, по мнению Дойла, исследовавшего динамику цен на продаваемые должности во Франции XVIII в., Коббен ошибался, говоря об устойчивой тенденции к снижению их рыночной стоимости. По утверждению Дойла, накануне Революции цены на большинство должностей, напротив, росли, что, по его мнению, не дает оснований расценивать оффисье как «приходящую в упадок буржуазию»[347].

Вместе с тем, многочисленные исследования, мощным стимулом для проведения которых стала указанная дискуссия, подтвердили, что поставленные Коббеном проблемы в целом актуальны и заслуживают самого пристального внимания. Не затрагивая всех аспектов этих дебатов, коснусь некоторых из них.

Наблюдение Коббена относительно существенных различий в экономических интересах и политических устремлениях разных «буржуазий» — в частности, предпринимателей, с одной стороны, и оффисье вместе с лицами свободных профессий («буржуазии таланта», как их ещё иногда называют) — с другой — нашло подтверждение в целом ряде локальных исследований. Возьмем для примера такие большие, но столь непохожие друг на друга города, как Тулуза и Марсель.

Тулуза, где торговля и промышленность имели относительно слабое развитие, была известна, прежде всего, как один из ведущих административно-судебных центров. Расположенные там многочисленные суды обеспечивали городу важную роль в жизни страны и служили основным источником дохода для населения. Неудивительно, что именно судейские и, прежде всего, адвокаты парламента составляли наиболее влиятельную и богатую социальную категорию внутри третьего сословия[348]. Их образ жизни, существенно отличавшийся от того, который вело большинство коммерсантов, был близок к образу жизни дворян-землевладельцев. Свободные средства судейские также предпочитали вкладывать в приобретение земли[349]. Хотя социальная мобильность между группами, составлявшими верхушку третьего сословия, например между капиталистической и некапиталистической буржуазией, имела место, однако масштабы её были достаточно ограничены. Так, отцы 31,6 % адвокатов тоже были адвокатами; 23,6 — юристами других специальностей (прокурорами, нотариусами и т. д.); 15,8 — буржуа-рантье и лишь 12 % — коммерсантами[350]. В период «предреволюции» судейские в целом и адвокаты парламента в частности играли, как самая просвещенная и политически наиболее активная социальная группа, ведущую роль в организации парламентской оппозиции монархии. С началом же Революции и переходом Тулузского парламента в лагерь её противников лидерами «анти-аристократического» и антимонархического движения стали опять же не торговцы или мануфактуристы, а служащие судов низшей инстанции[351]. Ни о каком противоборстве предпринимательской буржуазии и дворян-землевладельцев не было и речи[352]. Даже такой авторитетный представитель «классической» историографии, как Ж. Годшо, признавал, что политическая борьба в Тулузе конца XVIII в. не вписывается в марксистские представления о «классовом конфликте»[353].

В Марселе, одном из ведущих центров морской торговли, между негоциантами и собственно «буржуазией», то есть верхним слоем городского населения, не связанным с коммерцией, при Старом порядке тоже существовали глубокие различия не только по источникам доходов, но и по культурному уровню и повседневному образу жизни[354]. С начала же Революции эти социальные группы повели между собой острую борьбу за влияние в городе. Как показал в своём исследовании британский историк У. Скотт, негоцианты, наиболее богатая и просвещенная часть населения, традиционно игравшая ведущую роль в жизни Марселя, связывали с созывом Генеральных штатов надежды на умеренные реформы по улучшению государственного управления. Однако, оказавшись в период избирательной кампании объектом резких нападок со стороны некапиталистической «буржуазии», они заняли оборонительную позицию, пытаясь сохранить своё руководящее положение. За подписание «патриотических» петиций негоцианты увольняли подчиненных, причем даже столь уважаемых, как капитаны морских судов; оказывали грубое давление на избирателей, наполняя собрания «буржуазии» своими людьми; а 19 августа 1789 г. даже тайно обратились к властям с просьбой ввести в Марсель королевские войска и предать суду «патриотических» лидеров. И всё же марсельским негоциантам не удалось сохранить принадлежавшую им ранее власть в городе: в феврале 1790 г. был избран новый, «буржуазный» муниципалитет[355].

Если даже французские предприниматели при Старом порядке и поддерживали идею тех или иных преобразований, при этом они были далеки от каких-либо революционных устремлений[356], французский историк Ж. П. Ирш пришел к подобному выводу в результате анализа такого массового источника, как прошения торговых палат и консульских судов, поданных в 1788 г. королю и в Королевский совет в связи с предстоявшим созывом Генеральных штатов, а также соответствующей официальной корреспонденции. Его исследование показало, что реальные чаяния предпринимателей не имели ничего общего с экономическим либерализмом, который проповедовали физиократы. Скорее наоборот. В физиократах — «людях системы» — коммерсанты видели своего злейшего врага и крайне негативно относились к выдвигавшимся философами Просвещения требованиям равенства перед законом и отмены привилегий. Не принимая идею единой и общей для всех свободы как отсутствия ограничений, деловая элита Франции стремилась к упрочению своих традиционных корпоративных свобод. «В конечном счете, — писал Ирш, — сами эти прошения были не чем иным, как требованием привилегий, подкреплявшимся ссылками на предыдущие привилегии. Надо ли нам удивляться тому, что для мышления, отвергавшего абстрактное единство закона, привилегия оставалась основной формой свободы?»[357]

Исследование Ирша продемонстрировало, что, вопреки широко распространенному в «классической» историографии мнению, капиталистические предприниматели не испытывали вражды к дворянам-землевладельцам[358]. Напротив, видя в земельной собственности наиболее надежный, а потому и наиболее притягательный объект инвестиций, владельцы торгового капитала рассматривали свой переход в статус землевладельца через аноблирование, либо иным путем, как оптимальную для себя перспективу. Вот почему, отмечает Ирш, «ничто не кажется более чуждым идеологии предпринимательской Франции, чем дух 4 августа»[359]. Даже если «капиталистическая буржуазия» и выиграла от Революции, заключает историк, сознательно действующим субъектом последней она явно не была.

* * *

Анализ социального состава депутатского корпуса Учредительного собрания и Конвента, предпринятый Коббеном, пробудил у исследователей повышенный интерес к этой теме. Хотя в целом его «ревизия» «классического» видения Революции, как уже отмечалось, вызвала весьма раздраженную реакцию историков-марксистов, даже оппоненты дали высокую оценку проведенному им анализу состава депутатского корпуса. «Прежде всего, — писал Ж. Лефевр, — воздадим должное г-ну Коббену за то усердие, с каким он составил перечень членов Учредительного собрания и Конвента по признаку их социального происхождения, подобно исследованиям такого рода, предпринимавшимся по инициативе Нэмира английскими историками в отношении палаты общин. Эти исследования можно было бы углубить, и французским ученым следует заняться ими»[360]. Слова Лефевра — своего рода «воспоминание о будущем». С 1939 по 1953 г. он и группа его сотрудников уже пытались составить биографический словарь депутатов Учредительного собрания, однако их проект так и не был завершен[361].

Прошло ещё почти 40 лет, прежде чем задача, поставленная Лефевром, была решена. Правда, сделали это не его коллеги по марксистской историографии. В 70-е годы изучением состава Учредительного собрания занялась Эдна Хинди Лёмэй, ученица Ф. Фюре. Результатом её работы стали не только две монографии и серия статей[362], но и подготовленное под её руководством фундаментальное издание — «Словарь депутатов Учредительного собрания»[363]. В нём информация обо всех 1315 членах Собрания, найденная в департаментских, муниципальных и частных архивах, структурирована по единой форме, что позволяет осуществлять просопографический анализ как депутатского корпуса в целом, так и отдельных его частей. В частности, благодаря «Словарю», появилась возможность исследовать реальный вклад предпринимателей, волею судьбы оказавшихся среди «отцов Революции», в законотворческую работу по демонтажу Старого порядка и созданию Нового, а также изучить их отношение к революционным переменам.

Лёмэй, так же, как и Коббен, отнесла к числу предпринимателей тех, кто занимался торговыми (négociant, marchand, armateur, libraire) и финансовыми (banquier) операциями, а также владельцев промышленных предприятий (maître desforges, entrepreneurdesmanufactures, manufacturier-négociant и т. д.). Всего таковых она насчитала 93[364]. И хотя эти уточненные цифры несколько отличаются от полученных ранее Коббеном (85), в целом нарисованная им картина не претерпела существенных изменений. Если он определял долю предпринимателей среди представителей третьего сословия в 13 %, то Лёмэй — в 14 %. Просто, Коббен выводил этот процент из общего числа 648, а Лёмэй — из 665, включив сюда представителей колоний (не дворян) и заместителей, занявших места выбывших депутатов. Подавляющее же большинство депутатов от третьего сословия, по подсчетам Лёмэй, так же, как и Коббена, составляли оффисье (330, или 50 %) и лица свободных профессий (174, или 26 %, из них 146 — адвокаты)[365]. И хотя эти уточненные данные несколько разнятся с цифрами Коббена, в целом статистическое исследование Лёмэй подтвердило его вывод: среди депутатов третьего сословия преобладали люди, не связанные с капиталистической деятельностью[366].

Впрочем, хотя раздел работы Лёмэй, посвященный депутатам-предпринимателям, и завершается этой констатацией, сама по себе последняя ещё не дает оснований для выводов об их реальной роли в Учредительном собрании. Гипотетически ведь вполне возможно представить себе ситуацию, когда энергичное и сплоченное меньшинство диктует свою волю социально инородному большинству. А значит, такие выводы можно сделать лишь на основе анализа содержательной стороны парламентской деятельности депутатов-предпринимателей.

Для определения степени активности того или иного члена Собрания Лёмэй предлагает два критерия: выступления на общих заседаниях и работа в парламентских комитетах. Из 1335 депутатов от всех сословий 605 ни разу не брали слово, хотя их присутствие на общих заседаниях подтверждается источниками. Ещё 561 человек выступали редко и коротко. И, наконец, 149 были постоянными ораторами. Именно они, несмотря на свою малочисленность (11,3 % от общего числа), и задавали тон работе Собрания[367]. В свою очередь, ораторов Лёмэй делит на тех, кто выступал «очень часто» (53) и «часто» (96). В основе этой классификации — частота упоминаний каждого из депутатов в индексе выступлений, помещенном в 23-м томе собрания парламентских дебатов. В первую категорию попали те, перечень выступлений которых занял в индексе более двух колонок, во вторую — более 3/4 колонки (с. 996). Разумеется, подобный критерий весьма условен, ибо за скобками остается собственно содержание выступлений. Ведь один-единственный доклад может иметь большее политическое значение, чем десяток реплик в прениях, а упоминание о нём займет в индексе значительно меньше места. Однако о количественной стороне активности того или иного оратора такая классификация всё же дает достаточно четкое представление.

Наиболее активно вели себя на общих заседаниях депутаты от третьего сословия: 32 из них выступали «очень часто» (ср.: от духовенства — 1, от дворян — 20), 59 — «часто» (от духовенства — 11, от дворян — 26)[368]. Однако предпринимателей среди ораторов было крайне мало: ни одного первой категории и только 4 — второй, а именно — крупный торговец шелком из Лиона Пьер-Луи Гудар (Goudard); владелец большого торгового дома в Бордо Пьер-Поль Нэрак (Nairac); тулузский негоциант и промышленник Пьер-Огюстен Руссийу (Roussillou); руанский банкир, получивший накануне Революции дворянское звание, Жан-Бартелеми Ле Куто де Кантело (Le Couteulx de Canteleau). Отметим такую характерную особенность их выступлений: все четверо проявляли интерес, прежде всего, к вопросам, связанным с их профессиональной деятельностью, и, как правило, не вмешивались в обсуждение общеполитических проблем. Так, Гудару неоднократно доверяли делать доклады от имени Комитета сельского хозяйства и торговли, в частности, о преобразовании таможенной системы (с. 415. См. также: Тематический указатель выступлений, с. 998–1013). В них он продемонстрировал блестящее знание истории законодательного регулирования торговли во Франции, снискав авторитет одного из наиболее компетентных экспертов в данной области, но в дискуссиях на любые другие темы неизменно хранил молчание. Нэрак также брал слово исключительно при обсуждении вопросов, входивших в сферу его профессиональной компетенции: торговля, колонии, таможни, порты, налоги, Ост-Индская компания (с. 710–711). Руссийу лишь однажды, 28 марта 1791 г., пришлось говорить о беспорядках, происшедших накануне в Тулузе, темами всех остальных его выступлений были опять же торговля, колонии, таможни, Ост-Индская компания. Круг интересов Ле Куто был несколько шире. Этому депутату доводилось выступать и по проблемам межгосударственных отношений, и по отдельным вопросам текущей политики. Однако основной сферой его компетенции всё же было денежное обращение (с. 566–567). Именно выступления на эту тему и создали ему репутацию высококвалифицированного специалиста в сфере финансовой политики. В то же время ни один из четырех, насколько позволяют судить имеющиеся в распоряжении исследователей источники, не принимал активного участия в работе по формированию конституционных основ Нового порядка.

Что касается работы в парламентских комитетах, то здесь активность депутатов-предпринимателей, на первый взгляд, вполне соответствовала среднестатистическим показателям. Из 93 человек в комитетах состояли 48, то есть чуть больше 51 %. Точно такая же пропорция была характерна и для представителей третьего сословия в целом (ср.: духовенство — 27 %, дворяне — 37 %)[369]. Однако и здесь позиция предпринимателей имела свою специфику. Так, они значительно реже, чем другие депутаты, записывались сразу в несколько комитетов, предпочитая сосредотачиваться на работе в одном. Хотя формально именно такое поведение и предписывалось каждому члену Собрания, практика участия в нескольких комитетах (до 8 одновременно) имела широкое распространение[370]. Из общего числа работавших в комитетах представителей дворянства и третьего сословия (соответственно 115 и 334 человека) в двух и более комитетах состояли 43,5 % (50 и 145 человек). Даже для значительно менее активных депутатов от духовенства эта цифра составляла 38 % (34 из 89)[371]. Однако соответствующая доля предпринимателей ещё ниже — 37,5 % (18 из 48). Из них 13 были членами двух комитетов, 4 — трех и лишь 1 — четырех. Причем последний, лионский книгоиздатель Ж. А. Перисс Дюлюк (Périsse Duluc), оказавшийся в данном отношении «рекордсменом», в двух из четырех комитетов провел лишь по одной неделе (с. 743).

В выборе предпринимателями комитетов, так же, как и в рассмотренной нами выше тематике выступлений ораторов из их числа, четко прослеживается интерес к проблемам, имевшим непосредственное отношение к их профессиональной деятельности. Из 34 комитетов Учредительного собрания депутаты-предприниматели входили в 19:

1. Сельского хозяйства и торговли — 13 человек

2. Продовольствия — 13

3. Финансов — 9

4. Колоний — 5

5. Флота — 5

6. Расчетов по долгам государства (Liquidation) — 4

7. Ассигнатов — 3

8. Расследований — 3

9. Продажи национальной собственности — 3

10. Денежного обращения (Monnaies) — 2

11. Налогообложения — 2

12. Докладов — 2

13. Конституционный — 2

14. Здравоохранения — 1

15. Комитет 12-ти — 1

16. По делам духовенства — 1

17. Десятины — 1

18. Редакционный — 1

19. По проблеме нищеты — 1

Итого: 72 места

Как видим, ровно половина мест (36) приходится на комитеты (сельского хозяйства и торговли; продовольствия; колоний; флота), занимавшиеся регулированием внутренней и внешней торговли, ещё 24, или 1/3 — на комитеты (финансов; расчетов по долгам; ассигнатов; продажи национальной собственности; денежного обращения; налогообложения; 12-ти), занимавшиеся финансовой политикой, и лишь 12, или 1/6 — на все остальные. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выясняется, что реальное участие данной категории депутатов в решении общеполитических задач было даже ещё более ограниченным, чем можно предположить по этим и так весьма скромным цифрам. В Конституционном комитете вышеупомянутый Перисс Дюлюк и Г. Ж. К. Рикар де Сил (Ricard de Sealt), негоциант и адвокат из Тулона, «проработали» всего лишь по 8 дней (с. 743, 806). В Комитете докладов, куда стекалась информация о положении на местах, тот же Рикар де Сил и бретонский негоциант Ж. Делавиль-Леру (Delaville-Leroulx) числились чуть более полутора месяцев (с. 273, 806). Менее двух месяцев провел в Комитете расследований и нантский негоциант Ж. Н. Гинебо де Сен-Мем (Guinebaud de Saint-Mesme) (с. 441).

Таким образом, и по этому показателю депутаты-предприниматели едва ли могут рассматриваться как наиболее активная часть депутатского корпуса. Впрочем, об единстве их политической позиции говорить также не приходится.

Для идентификации последней в распоряжении исследователя есть целый ряд критериев. О взглядах того или иного политика мы, разумеется, можем судить, прежде всего, по его выступлениям. Однако, выше уже отмечалось, что подавляющее большинство членов Собрания либо вообще никогда не брали слова на заседаниях, либо делали это крайне редко. К тому же, депутаты-предприниматели, как мы видели, вообще особой разговорчивостью не отличались. Некоторое представление об отношении молчаливого большинства к происходившему дают результаты голосований. «Некоторое» — потому, что мы, к сожалению, располагаем поименными данными только по двум из них: об эмиссии ассигнатов (29 сентября 1790 г.) и о присоединении Авиньона (4 мая 1791 г.). Правда, оба имели важное политическое значение: ассигнаты, выпускавшиеся для погашения государственного долга, должны были обеспечиваться национализированной собственностью церкви; а присоединение Авиньона, находившегося под светской властью папы, означало прямое покушение на авторитет римского первосвященника. Таким образом, вотируя по каждому из этих вопросов, депутаты косвенно выражали своё отношение к католической церкви — одной из основных опор Старого порядка. Однако данные по обоим голосованиям охватывают не весь депутатский корпус: на упомянутых заседаниях, как обычно[372], присутствовали далеко не все депутаты: на первом — 913, на втором — 861 человек[373]. Кроме этих сведений, сохранился также составленный противниками Революции перечень депутатов, поддержавших предложение об отказе Франции от колоний. Но «это не список собственно участников голосования, а имена тех, кого предполагали проголосовавшим по данному вопросу»[374].

Еще один критерий политической ориентации — членство в клубах: Якобинском, Фельянов, 89 года и др. Но и он распространяется не на всех: даже Клуб фельянов, наиболее популярный среди членов Учредительного собрания, посещало лишь 27 % от их общего числа[375]. Определенный материал для размышлений дают приводимые Лёмэй данные списка «левых» и нескольких списков «правых» депутатов, составленные современниками Революции, списки «правого» меньшинства представляют собой достаточно надежный источник: в большинстве случаев их данные совпадают и подтверждаются другими критериями или, по меньшей мере, им не противоречат. Напротив, к перечню «левых» приходится относиться с большей осторожностью: пытаясь создать более выгодное впечатление об их численности, составители списка включили в него некоторое количество явно случайных лиц, а то и вовсе «мертвые души» — людей, умерших несколькими месяцами ранее.

И, наконец, о политической принадлежности ряда депутатов свидетельствуют подписанные ими протесты. Тем не менее, ни один из названных критериев не может рассматриваться как самодостаточный, и чтобы определить политическую позицию интересующей нас части депутатского корпуса, нам придется использовать всю их совокупность.

Начнем с голосований — критерия, имеющего наиболее широкий охват. В заседании, где принималось решение о выпуске ассигнат, участвовало 67 депутатов-предпринимателей. Из них 45 вместе с «левыми» вотировали «за» эмиссию, 23 вместе с «правыми» — «против». По вопросу о присоединении Авиньона из 60 представителей торгово-промышленных кругов: 34 вместе с «левыми» голосовали «за», 21 с «правыми» — «против» и 5 воздержались.

Исходя из этих данных, депутатов, принявших участие в голосованиях (всего 78 человек), разделим условно на такие группы:

1. «Левые» (дважды голосовали «за») — 27 человек

2. «Правые» (дважды — «против») — 10

3. Предположительно «левые» (один — «за», второй — не голосовал или воздержался) — 15

4. Предположительно «правые» (один — «против», второй — не голосовал или воздержался) — 15

5. «Колеблющиеся» (один раз «за», другой — «против»; или один раз «воздержался») — 11.

Теперь по каждой группе в отдельности рассмотрим, насколько это предварительное деление соответствует остальным критериям.

1. «Левые». Правомерность подобной идентификации политических воззрений лиц, предварительно отнесенных к первой группе, полностью подтверждается и другими критериями. 24 человека из 27 были включены современниками в список «левых»; 11 упомянуты в перечне тех, кто поддержал отказ от колоний; 16 состояли в Клубах якобинцев и фельянов. В то же время никого из них нет ни в одном из списков «правых». Что же касается тех трех, кто дважды проголосовал вместе с «левыми», но не был внесен современниками в соответствующий перечень, то принадлежность двоих из них к «левому» крылу Собрания подтверждается другими данными. Б. Труйе (Trouillet), торговец из Лиона, был упомянут в перечне противников сохранения колоний и состоял в Клубе фельянов (с. 906); подпись Л. Ж. Л. Шепперса (Scheppers), негоцианта и директора торговой палаты в Лилле, стоит под «Письмом к избирателям», составленным Ф. А. Мерленом (с. 855). И, наконец, хотя «левые» симпатии третьего из не попавших в соответствующий список — нормандского негоцианта Ж. П. Н. Перре-Дюамеля, — проявившиеся в двойном голосовании «за», не находят иного подтверждения, у нас нет никаких оснований ставить их под сомнение: других следов своей работы в Собрании этот малозаметный депутат не оставил (с. 744). Таким образом, итог проверки по совокупности критериев для первой группы следующий — 27 «левых».

2. «Правые». Из 10 депутатов этой группы, предварительно идентифицированных нами как «правые», 6 были и современниками включены в списки «правых», причем все — не по одному разу. Из них двое — Л. Д. Лефор-Жеффрие (Lefort-Geffrier) и Ж. С. Валетт (Valette), негоцианты соответственно из Орлеана и Анжера, — подписали 8 сентября 1791 г. протест против принятия Конституции: двое — вандомский негоциант Ж. Б. Креньер (Crenière) опять же Лефор-Жефрие — подписали 19 апреля 1790 г. декларацию в защиту католицизма как государственной религии; кроме того, Креньер шестью днями ранее участвовал в коллективном протесте против отмены титулов.

Однако троих из тех, кто дважды голосовал «против», современники включили в список «левых». Что касается крупного бретонского негоцианта и арматора П. Л. Мазюрье де Пеннанеша (Mazurié de Pennanech), это, очевидно, произошло по недоразумению: его имя фигурирует и в двух списках «правых» (с. 650). Орлеанский торговец шелком П. Э. Н. Буве-Журдан (Bouvet-Jourdan) принадлежал к молчаливому большинству и, кроме двух голосований заодно с «правыми», ничем себя не проявил (с. 141). Возможно, неизвестные нам составители перечня «левых» отнесли его к таковым просто для увеличения их численности. Ведь, как характеризует данный источник Лёмэй: «Нас достаточно часто удивляет включение в него определенных имен: не было ли интереса в том, чтобы раздуть его сверх всякой меры?»[376]

А вот принадлежность к «левым» версальского торговца тканями Ф. Л. Л. Буазландри (Boislandry) сомнений не вызывает. Член Якобинского клуба, а затем Клуба фельянов, он, выступая на Собрании по вопросам территориального деления и налогов, не раз высказывался в поддержку Революции. При обсуждении в августе 1789 г. Декларации прав человека и гражданина он составил мемуар из 74 пунктов, половина из которых была посвящена правам личности. Имя этого депутата упоминается среди отказавшихся от колоний, а в списке «левых» он значится как «очень активный». Негативное же отношение к введению ассигнат было обусловлено его экономическими, а не политическими воззрениями. Свою точку зрения на сей счет он, полемизируя с Мирабо, изложил 5 сентября 1790 г. в длинной речи, а в 1792 г., уже после завершения работы Учредительного собрания, — в отдельном памфлете (с. 108–109). Также едва ли можно отнести к «правым» и руанского мануфактуриста П.Н. де Фонтене (de Fontenay), хотя тот и проголосовал дважды «против» и не числился в списке «левых». Член клубов Массиак, 89-го года и Фельянов, он 10 февраля 1791 г. послал в Moniteur открытое письмо, протестуя против «клеветнических утверждений», будто он принадлежит к сторонникам монархического строя (с. 362).

Таким образом, проверка по совокупности критериев подтверждает правомерность политической идентификации лиц, включенных нами во вторую группу, за исключением лишь Буазландри и Фонтене. Итого: 8 «правых», 2 «левых».

3. «Предположительно левые». Из 15 человек, отнесенных нами по итогам голосования в эту группу, 10 были включены и современниками в список «левых». Впрочем, даже сочетание этих двух критериев далеко не всегда позволяет идентифицировать того или иного депутата как действительно «левого». Руанский торговец лесом Д. Лефор (Lefort), хотя и проголосовал за присоединение Авиньона и попал в указанный список, всё же должен быть определен как «правый»: 4 мая 1791 г. он участвовал в коллективном протесте против гражданского устройства духовенства и дважды включался в списки «правых» (с. 570). Сомнительна принадлежность к «левым» и марсельского негоцианта М. Руссье (Roussier): ещё 5 сентября 1790 г. он сложил с себя депутатские полномочия, а потому мог попасть в перечень голосовавших по ассигнатам (29 сентября 1790 г.) и в список «левых» (3 марта 1791 г.) только по недоразумению. По другим же критериям его политические симпатии идентификации не поддаются (с. 831). Подобная ошибка в списке «левых» — случай отнюдь не исключительный. Парижский торговец галантереей Ж. Л. Пуаньо (Poignot) был зачислен туда, а также в перечень противников колоний (12 мая 1791 г.), и вовсе после своей смерти, происшедшей 21 января 1791 г. Однако голосование «за» по вопросу об ассигнатах и членство в Клубе 89-го года подтверждают его принадлежность к «левым» (с. 760). Правомерность причисления к ним и остальных семи упомянутых в списке «левых» также подтверждается другими критериями — содержанием выступлений и принадлежностью к политическим клубам (4 были якобинцами и фельянами).

Из 5 депутатов третьей группы, которые не числятся в списке «левых», 4 мы всё же можем идентифицировать именно как таковых (2 якобинца, 1 фельян и «оратор» Нэрак, разделявший взгляды большинства), а одного — П. Ф. Лалье (Laslier), торговца лесом из Рамбуйе, — как «правого». Он подписал протест против принятия Конституции и был дважды включен в списки «правых» (с. 541). Итого результат по третьей группе: 12 «левых», 2 «правых», 1 не идентифицирован.

4. «Предположительно правые». Из 15 человек, условно отнесенных к этой группе, — для 6 принадлежность к правому крылу подтверждается тем, что и современники включали их в списки «правых», причем пятерых — дважды. Кроме того, негоцианты Е. Ж. Ожье (Augier) из Ангулема и Ж. Гаше-Делиль (Gaschet-Delisle) из Бордо подписали протест против принятия Конституции. Также к «правым» может быть отнесен и А. Катрефаж де Ларокетт (Quatrefages de Laroquette) — негоциант из Нима. Хотя его имя и упоминается в списке «левых», он голосовал не только против присоединения Авиньона, но и, как он сообщил в частной переписке, против отмены дворянских титулов (с. 780). Наконец, лионский торговец кожами Э. Дюран (Durand) не оставил о своём пребывании в Собрании иных сведений, кроме голосования по вопросу об ассигнатах «против», а по вопросу об Авиньоне — «воздержался» (подал незаполненный бюллетень) (с. 323).

5 человек из этой группы мы должны отнести к «левым». Негоциант из Лаваля Ф. П. Ланье де Воссене (Lasnier de Vaussenay), хотя и голосовал против эмиссии ассигнат, состоял в Якобинском клубе и числился в перечне противников колоний (с. 543). Негоциант из Тьера Ж. Рибероль де Мартинанш (Ribérolles des Martinanches), тоже, будучи противником выпуска ассигнат, принадлежал к якобинцам, затем — к фельянам (с. 805). «Оратор» Ле Куто де Кантело, голосовавший против присоединения Авиньона, был фельяном. Имевший по вопросу об Авиньоне такое же мнение, парижский торговец шелком А. Ф. Жермен д'Орсанвилль (Germain d'Orsanville) в выступлении 28 августа 1790 г. четко высказался в пользу продажи конфискованных у церкви национальных имуществ (с. 401–402). Кроме того, все четверо входили в список «левых». Негоциант из Муассака А. Р. Гуж-Карту в этом списке не состоял и голосовал против ассигнат, но при обсуждении Декларации прав выдвинул свой проект, близкий по идеям к проекту Сийеса (с. 415–416).

Политические пристрастия двух марсельских негоциантов, вошедших в эту группу, нам по имеющимся данным идентифицировать не удалось. С одной стороны, оба голосовали против эмиссии ассигнат, с другой — были включены современниками в список «левых». Из них Ж. А. Делаба (Delabat), довольно долго отсутствовавший в Собрании по состоянию здоровья и ни разу не выступавший, ничем другим себя не проявил (с. 267), а Л. Лежан (Lejeans), хотя и брал дважды слово, но лишь по частным вопросам (с. 577–578).

Итого в четвертой группе — 8 «правых», 5 «левых» и 2 не идентифицированы.

5. «Колеблющиеся». Из 11 депутатов, предварительно выделенных в пятую группу, к «левым», по результатам последующей проверки, отходят 8. Принадлежность к этому крылу 5 из них, в том числе «оратора» Руссийу, определяется по членству в Клубе фельянов. Что касается остальных трех, то левые симпатии нантского негоцианта Ж. Э. Сигонь де Мопассана (Cigogne de Maupassant) проявились в его выступлениях по проблеме государственного долга (с. 214), а имена парижского ювелира А. Н. Лемуана-старшего (Le Moine aîné) и торговца из Валансьена П. Ж. Никодема (Nicodème) упомянуты в перечне противников колоний. Наконец, все восемь внесены в список «левых». А вот крупный торговец лесом из Мулена Л. А. Э. Лебрен (Lebrun), хотя и упомянут в списке решивших отказаться от колоний, всё же должен быть идентифицирован скорее как «правый», поскольку подписал декларацию против гражданской организации духовенства (с. 558). Политическую же принадлежность двоих — К. Ф. Беназе (Benazet), торговца из Каркассона, и бретонского негоцианта Ф. П. Делаттра-старшего (Delattre aîné) — определить по имеющимся данным не удалось.

Итого результат по пятой группе — 8 «левых», 1 «правый», 2 не идентифицированы.

6. Остались 15 депутатов-предпринимателей, не принимавших участия ни в одном из двух голосований, результаты которых нам известны. Из них 3 можно уверенно причислить к «левым». Ш. Дарш (Darche), владелец металлургического предприятия в Мариенбурге, и бретонский арматор И. Муайо (Moyot) были членами Якобинского клуба, откуда перешли к фельянам, а затем снова вернулись к якобинцам. Оба упомянуты в списке «левых», а Муйо ещё и в перечне отказавшихся от колоний (с. 260, 707). К противникам колоний был отнесен и марсельский торговец шелком П. Пелу (Peloux), являвшийся также членом Клуба фельянов (с. 738). «Правым» из этой группы можно признать только лангедокского негоцианта Ш. К. А. Моннерона (Monneron), чье имя фигурирует в двух соответствующих списках. Политические симпатии остальных 11 депутатов этой группы не определяются. Трое из них, правда, упомянуты в списке «левых», составленном 3 марта 1791 г., но явно по ошибке: парижский торговец лесом Т. Ж. Дезескут (Desescoutes) сложил депутатские полномочия 19 мая 1790 г. (с. 282), а владелец металлургического предприятия в Сарте Ф. Р. Герен (Guérin) — 24 октября 1790 г. (с. 437); негоциант же из Ножана-ле-Ротру Ф. И. Маргон (Margonne) и вовсе умер 4 ноября 1790 г. (с. 632).

Подведем общий итог. Опираясь на всю совокупность критериев, мы идентифицировали политическую принадлежность 93 депутатов-предпринимателей таким образом: 57 «левых», 20 «правых», 16 не определены. Разумеется, подобное деление носит несколько условный характер и при получении дополнительных сведений может быть уточнено по отдельным позициям. Не учитывает оно и существовавшего внутри каждого из двух обозначенных нами политических направлений, особенно среди «левого» большинства, широкого разнообразия взглядов, проявившегося в последующем делении на все новые «партии». Тем не менее, полученные результаты дают веские основания констатировать, что капиталистические элементы не только составляли явное меньшинство среди депутатов Учредительного собрания, как это убедительно продемонстрировали А. Коббен и Э. Х. Лёмэй, но и меньшинство к тому же политически расколотое. При всей гибкости применявшихся критериев мы смогли отнести к сторонникам Революции (в максимально широком смысле) лишь немногим более половины депутатов-предпринимателей. Довольно большая (17 %) доля лиц, чьи политические симпатии так и остались невыясненными, обусловлена тем, что данная часть депутатского корпуса проявляла, за редким исключением, весьма низкую активность в вопросах, непосредственно не связанных с их профессиональной деятельностью.

В поддержку традиционного представления советской историографии о том, что предпринимательские слои играли ведущую роль во Французской революции, сторонники марксистской интерпретации истории могут, конечно, привести и такой аргумент: «То, что предпринимательская буржуазия не имела большинства в Учредительном собрании, знал и К. Маркс, но он не думал, что это ставит под сомнение буржуазный характер революции, потому что выражать интересы буржуазии могут не только сами буржуа, но и такие идеологи и политики, которые по своему индивидуальному положению далеки от буржуазии, как „небо от земли“»[377]. Действительно, выражать интересы какой-либо из общественных групп вполне может человек, к ней не принадлежащий, однако логично предположить, что членам этой группы их собственные интересы известны всё же лучше, чем кому бы то ни было. Разумеется, речь идет о реальных интересах, а не о тех, которые им post hoc припишут авторы той или иной теории. Однако если принять марксистскую гипотезу о том, что депутатское большинство в Учредительном собрании и в самом деле «выражало интересы» предпринимательских слоев, то поведение депутатов, непосредственно принадлежавших к этим слоям, в таком случае будет выглядеть, по меньшей мере, странным: в основной своей массе они не проявляли большой активности в поддержке политики Собрания, в которой они, казалось бы, должны быть заинтересованы больше других, а значительная их часть этой политике и вовсе противилась.

Таким образом, если у Французской революции и были «творцы», то вряд ли их стоит искать среди того разрозненного и политически пассивного меньшинства, которое составляли в Учредительном собрании капиталистические предприниматели.

* * *

Огромный материал, накопленный за последние десятилетия в области экономической истории, заставляет по-новому взглянуть и на вопрос о связи революционных событий конца XVIII в. с дальнейшим развитием капитализма во Франции. Сегодня, пожалуй, может показаться излишне оптимистичным тот вывод, который советские историки считали аксиомой, а именно, что революция дала «самый мощный импульс формированию новой социально-экономической системы — системы капитализма»[378]. И дело здесь не только в том, что торгово-промышленные круги французского общества оказались одной из наиболее пострадавших от революции сторон. Да, мы помним, что посягательства на крупную собственность были неотъемлемым атрибутом массовых волнений революционной эпохи уже с самого её начала (например, «дело Ревельона»). И что «негоциантизм» в эпоху Террора, действительно, рассматривался как вполне достаточный повод для преследований, которым в качестве «спекулянтов» (accapareurs) подверглись многие предприниматели. И что война в самом деле катастрофически подорвала бурно развивавшуюся накануне Революции заморскую торговлю. И всё же, как показал в своём фундаментальном исследовании А. В. Адо, происшедшее в ходе Революции перераспределение земельной собственности в пользу крестьянства имело гораздо более долгосрочные негативные последствия для развития капитализма во Франции, нежели все вышеперечисленные факторы[379]. При отсутствии статистических цифр по Франции в целом, наиболее показательными в данном отношении до сих пор остаются результаты исследования Ж. Лефевра по департаменту Нор, где с 1789 по 1802 г. доля крестьян в общем объеме земельной собственности выросла с 30 до 42 % (+ 40 %), буржуазии — с 16 до 28 % (+ 75 %), тогда как доля дворянства сократилась с 22 до 12 % (- 45 %), а духовенства — с 20 % до 0[380].

Передел земли в пользу мелких собственников и связанное с ним упрочение традиционных форм крестьянского хозяйства оказали во многом определяющее влияние на темпы и специфику промышленного переворота во Франции XIX в. «Шедшая в этот период парцелляция земельной собственности в сочетании с сохранением традиционных общинных институтов вела к тому, что даже обнищавший крестьянин имел возможность не покидать деревню, обладая клочком земли и обращаясь к общинным угодьям и правам пользования. Это усиливало аграрное перенаселение, задерживало отлив бедноты в города и создавало в деревнях громадный резерв рабочей силы, остро нуждавшейся в дополнительном заработке. Тем самым продлевалась во времени относительная стойкость „доиндустриальных“ (ремесленных и мануфактурных) форм промышленного производства, прибыльность которых обеспечивалась использованием дешевого труда деревенской бедноты, а не модернизацией с применением машин и новой технологии. Агротехническая перестройка также шла замедленно, черты традиционной системы ведения хозяйства обнаруживали большую живучесть…»[381] Данный вывод об относительно невысоком уровне агрикультуры в хозяйствах новых владельцев земли подтверждается статистическими сведениями, собранными французским аграрным историком Ж. К. Тутэном, которые свидетельствуют о резком падении урожайности большинства зерновых в послереволюционный период. Так, по сравнению с 1781–1790 гг. среднестатистическая урожайность зерновых в 1815–1824 гг. снизилась с 8 до 7,5, пшеницы — с 11,5 до 8,24, ржи — с 8 до 6,5, ячменя — с 11 до 6,4 центнера с гектара[382].

Одним из важнейших факторов, затруднявших проведение во Франции промышленной революции и аграрного переворота, стал «инвестиционный голод». Кризис промышленности и торговли, порожденный Французской революцией и войной, вызвал переориентацию владельцев капиталов на спекулятивные операции с недвижимостью, получившие широкий размах в результате массовой распродажи национальных имуществ. Как показал в ряде своих работ об экономических последствиях революции А. В. Ревякин, «важным признаком преобладания торгового капитала в начале XIX в. был заметный рост вложений буржуазии в недвижимую собственность в ущерб инвестициям. Такого рода непроизводительные вложения привлекали буржуазию не только своей „надежностью“, что в условиях политической и военной нестабильности было немаловажным мотивом поведения, но и высоким общественным престижем, которым пользовались крупные землевладельцы. Стремясь приспособиться к общественным отношениям, в основе которых лежала собственность на землю как главное средство производства, торговый капитал проявлял свою неспособность к их коренному преобразованию»[383]. И хотя капитализм во Франции развивался, несмотря на все сложности и неблагоприятные обстоятельства, причинно-следственная связь этого процесса с революционными событиями конца XVIII в. выглядит сегодня уже не столь бесспорной, как это казалось сравнительно недавно. Значительное и всё более усугублявшееся на протяжении первой половины XIX в. экономическое отставание Франции от Англии, а во второй половине столетия и от Германии, заставляет серьезно задуматься над тем, происходило ли развитие французского капитализма «благодаря революции» или же «несмотря на нее».

Таким образом, как мы смогли убедиться, понятие «буржуазная революция» — ещё одна ключевая категория марксистской интерпретации событий во Франции конца XVIII в. — довольно слабо согласуется с результатами конкретных исторических исследований и выглядит скорее мифологемой, порождением идеологии, нежели результатом изучения исторических реалий.

Часть вторая

«ЧЕРНЫЕ ЛЕГЕНДЫ» ИСТОРИОГРАФИИ

Глава 1

«ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ ПРОТИВ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

Раны от меча заживают, раны от языка остаются.

Японская пословица

Помимо непоколебимой приверженности к формационной схеме объяснения Французской революции, ещё одной характерной для советской историографии чертой было весьма подозрительное, а то и откровенно негативное отношение к любым попыткам критики «классической» интерпретации данного события. Долгое время подобный подход ассоциировался у отечественных историков, прежде всего, с консервативным направлением исторической науки. Резко нетерпимое отношение к нему советских исследователей было напрямую связано с их уверенностью в том, что за любыми расхождениями в оценке Революции скрываются идеологические разногласия, а те, в свою очередь, являются отражением классовой борьбы. «Начиная с Реставрации, — писал Н. М. Лукин, — и вплоть до наших дней не было, кажется, эпохи, когда классовая борьба не находила бы своего отражения в наиболее ярких работах по истории Великой революции, когда то или иное понимание этой революции не становилось бы орудием борьбы на идеологическом фронте»[384]. Соответственно, при такой постановке вопроса оппонент по научной полемике превращался в «классового врага», с которым надо не обсуждать дискуссионные проблемы, а бороться.

Эффективным средством этой борьбы стала своего рода «черная легенда» о консервативной историографии, получившая самое широкое распространение в среде советских специалистов по французской революции. Согласно этой «легенде», работы консервативных историков, в силу своей политической ангажированности, находятся за гранью науки и принадлежат скорее к жанру публицистики, нежели исторического исследования. Такой подход позволял вести «диалог» с оппонентами тоже в духе политического памфлета, не затрудняя себя анализом их аргументации.

В данном отношении весьма характерен пример оценки советскими исследователями научного наследия Ипполита Тэна, ведущего консервативного историка Франции конца XIX в. С 1917 по 1985 г. никто из них не удостоил его творчество даже статьей, тогда как во Франции за тот же период вышло более десятка монографий о нем[385]. Тем не менее, Тэна советские историки в своих работах о Революции упоминали достаточно часто, но, делая это, они словно соревновались, кто более хлестко «припечатает» его в чисто публицистическом стиле. Н. М. Лукин, например, называл Тэна «идолом французских реакционеров», а его сочинение (вслед за А. Оларом) — «злостной карикатурой на историю революции»[386]. Т. В. Милицина, автор соответствующего раздела в «каноническом» для советской историографии труде 1941 г., характеризовала книгу французского историка как «грубую карикатурную мазню» и «гнусный памфлет»[387]. Но, пожалуй, всех превзошел здесь А. З. Манфред, высказавшийся с присущей ему яркой образностью: «Крайне реакционное направление историографии, имевшее с 70-х годов[388] своим признанным главарём Ипполита Тэна, продолжало вести войну отравленными стрелами против Великой французской революции…»[389]

Крайне негативное отношение с ярко выраженным идеологическим подтекстом советские историки проявили и к оформившемуся в середине XX в. «ревизионистскому», или «критическому»[390] направлению западной историографии. Начавшаяся с конца 50-х годов в Англии и распространившаяся в 60-е годы на Францию, США и Германию «ревизия» фундаментальных постулатов «классического» видения Революции, характерного для историков либерального и социалистического толка, вызвала со стороны последних весьма негативную реакцию. Вспыхнувшая полемика имела ярко выраженную идеологическую окраску и велась в жестких тонах. Однако даже на этом фоне позиция советских историков, включившихся в дискуссию в середине 70-х годов, выделялась своей крайней нетерпимостью. Критику традиционного для марксистской историографии прочтения Французской революции они восприняли как посягательство на основы марксистского учения в целом, а за кулисами научного диспута увидели политический «заговор» против социалистического лагеря. «Стрелы, направленные против Французской революции XVIII в., целят дальше, — это стрелы и против Великой Октябрьской социалистической революции, могущественного Советского Союза, против мировой системы социализма, против рабочего и национально-освободительного движения, против всех демократических, прогрессивных сил, с которыми связано будущее человечества», — писал А. З. Манфред в журнале «Коммунист»[391], главном теоретическом органе ЦК КПСС, что подчеркивало идеологическую значимость сюжета.

Эта статья, последняя опубликованная при жизни историка, оказалась своего рода политическим завещанием признанного лидера советской историографии Французской революции. И действительно, появившиеся в конце 70-х — начале 80-х годов труды отечественных исследователей о «ревизионистской» историографии, если не по форме, то по духу своему полностью соответствовали подходам, намеченным Манфредом. При внешней академичности и несомненной информативной ценности этих работ, их авторы преследовали прежде всего идеологическую цель — доказать полную научную несостоятельность любой попытки пересмотра марксистской интерпретации Французской революции[392]. Эта задача существенно облегчалась тем, что в нашей стране сочинения историков-«ревизионистов» были не доступны для широкой научной общественности: ознакомиться с ними можно было, только получив доступ в спецхран.

Впрочем, «ревизионистам» в советской историографии ещё «повезло»: их работы, по крайней мере, стали предметом специального анализа, пусть даже и в целях идеологического опровержения. О консервативных же историках в отечественной литературе до самого конца 80-х годов, как правило, продолжали писать языком политического памфлета. Дабы дать читателю более полное представление о существовавшей тогда в нашей науке ситуации рискну предложить его вниманию один из текстов того времени, посвященных данной проблеме, а именно — своё выступление на уже неоднократно упоминавшемся «круглом столе» 1988 г. За прошедшие годы многое изменилось в нашей науке, и сегодня этот текст уже выглядит в чём-то архаичным, однако я привожу его целиком, таким, каким он 16 лет назад вышел в малотиражном и давно уже ставшем библиографической редкостью сборнике материалов указанной дискуссии. Пусть читатель почувствует вкус той эпохи перемен, когда отечественные историки Французской революции находились на распутье: с одной стороны, они ещё и не помышляли о том, что когда-либо смогут выйти за пределы марксистской парадигмы, в лоне которой произошло их профессиональное становление, с другой — они уже остро ощущали невозможность дальнейшего развития науки в жестких идеологических рамках и всеми силами стремились эти рамки раздвинуть.

О новом отношении к консервативной историографии: через критику к синтезу

В силу ряда обстоятельств, заслуживающих специального освещения, в советской исторической науке на длительное время утвердился довольно односторонний подход к интерпретации истории Франции конца XVIII в. Французская революция и, особенно, якобинская диктатура рассматривались преимущественно с точки зрения их прогрессивной значимости. Любая же попытка критического осмысления отдельных негативных сторон революционного процесса неизменно встречала отпор. Естественно, при подобном взгляде на вещи имело место практически полное непринятие советскими авторами консервативной историографической Традиции. По праву считая себя продолжателями «классической» историографии революции[393], они унаследовали от своих предшественников — либеральных и демократических историков конца XVIII — начала XX в. — не только достоинства, но, к сожалению, и не вполне объективное отношение к сторонникам консервативного направления, доходящее нередко до отрицания вообще какой-либо научной значимости их работ.

Оправдан ли такой подход? Допустимо ли повторять практически без всякой коррекции суждения, высказанные в пылу полемики десятки лет назад, когда прием, оказываемый тому или иному сочинению о революции, определялся не столько его научно-познавательной ценностью, сколько его политической направленностью?

Легко понять чувства Т. Пейна, называвшего сочинение Бёрка «Размышления о революции во Франции»[394] «драматическим произведением», изобилующим инсинуациями и искажающим факты с целью оклеветать восставших французов[395]. Для демократа Пейна книга Бёрка была лишь политическим памфлетом, призванным воспрепятствовать распространению революционных идей в Англии. Но означает ли это, что и почти два столетия спустя можно ограничиться повторением его оценки, характеризуя работу Бёрка только как «яростные нападки» человека, охваченного «припадками слепой, безумной, судорожной ярости»[396]?

Когда А. Олар и Ж. Жорес вступили в спор с И. Тэном, они рассматривали его многотомный труд[397], прежде всего, как попытку поставить под сомнение политические ценности 1789 г., начертанные на знамени Третьей республики. Соответственно их отношение к Тэну определялось, в основном, острой политической борьбой тех лет, в которой либерал Олар и социалист Жорес были активно действовавшими лицами[398]. Однако, как справедливо заметил A.3. Манфред, «страсти, когда-то волновавшие и разделявшие участников и современников революционных событий, а позже их сторонников и противников, давным-давно перегорели и остыли, от них остался лишь пепел»[399]. Почему же в нашей специальной литературе работу Тэна до сих пор определяют «по Олару» — лишь как «злостную карикатуру на революцию»[400]?

Напряженностью политической ситуации объясняется также суровый прием, который встретили в 20-е годы историко-социологические изыскания О. Кошена[401]. Для Олара и А. Матьеза, чьи резко отрицательные рецензии обрекли эти труды на долгое забвение, консервативные взгляды Кошена были важнее новизны поставленных им проблем. Понять их нетрудно: правые тогда шли к власти под лозунгом отказа от традиций Великой французской революции[402], и острокритическое освещение революционной истории в условиях тех лет неизбежно принимало ярко выраженную политическую окраску. Но времена изменились[403]. Почему же и теперь суждения Олара и Матьеза преподносятся в качестве решающего аргумента «научной несостоятельности» работ Кошена[404]?

Должны ли мы безоговорочно принимать оценки, вынесенные десятки лет назад? Надо ли становиться на точку зрения историков прошлого, чей небеспристрастный подход к истории революции был обусловлен особенностями современной им политической ситуации? Надо ли по примеру «проякобинской» историографии XIX в. освещать факты с позиции одной из участвовавших в революции сторон?

Едва ли такой путь отвечает сути марксизма, призывающего рассматривать каждое явление диалектически, учитывая всю совокупность его внутренних и внешних связей и противоречий. Известно, например, сколь гибко и неоднозначно оценивали различные этапы революции К. Маркс и Ф. Энгельс[405]. Такой же диалектический подход необходим ныне и при оценке реального вклада различных исследователей в изучение революционных событий XVIII в. Надо отказаться от предвзятого отношения к работам консервативных авторов, чтобы суметь увидеть в их трудах не только отличную от марксистской идеологическую направленность, но и все то действительно позитивное, творческое усвоение которого позволило бы нашей исторической науке дальше продвинуться по пути постижения объективной истины. Основой для успешного развития исследований истории Французской революции должен стать синтез подлинно научных достижений всех течений мировой историографии, в том числе консервативного.

Предпосылки для этого есть, ибо частично такой синтез фактически уже осуществляется, хотя и в скрытой форме. Историки-марксисты разрабатывают немало проблем, впервые поставленных именно консервативными авторами, правда, об истоках подобных исследовательских направлений в этих случаях, как правило, не упоминают. Приведем несколько примеров.

Ученые-марксисты всегда проявляли повышенный интерес к социально-экономической сфере жизни французского общества накануне, во время и после революции XVIII в. Однако начало осмыслению экономической подоплеки революционных событий положили ещё их современники. Проблема экономической обусловленности и последствий революции для хозяйственного развития широко обсуждалась участниками дискуссии, развернувшейся в английской публицистике 90-х годов XVIII в. и оказавшей большое влияние на последующие изыскания профессиональных историков. Причем, в данное русло дискуссия была направлена Эдмундом Бёрком, одним из наиболее ярких представителей консервативной мысли нового времени, который уже тогда поставил важнейший теоретический, не разрешенный в полной мере и поныне, вопрос об экономической детерминированности и цене революции[406].

Другая важная проблема, неизменно находящаяся в центре внимания марксистской историографии, — проблема классовой борьбы. Мы знаем, что ещё до Маркса её активно разрабатывали либеральные историки эпохи Реставрации, чьи труды позднее получили самую высокую оценку классиков марксизма. Одним из непосредственных предшественников Тьерри и Гизо, Минье и Тьера на этом поприще был опять же Э. Бёрк. Он ранее многих других указал на конфликт «денежного» и «земельного интересов» как на объективный фактор, ставший при определенных субъективных условиях предпосылкой революционного переворота во Франции.

Бёрк также был одним из первых, кто увидел и подверг критике противоречия нового социального строя, возможности для развития которого открыла революция.

В XIX в. историков интересовала в основном политическая сторона революционных событий. Героями большинства монографий выступали Мирабо и Лафайет, Бриссо и Дантон, Сен-Жюст и Робеспьер, а также другие видные деятели революции. Крестьянство и плебс появлялись в этих работах эпизодически, народные движения были там лишь фоном, на котором происходило действие, разыгрываемое немногими выдающимися актерами. Кто же из авторов вывел массы на авансцену? Обратимся к свидетельству столь признанного авторитета в этой области историографии, как П. А. Кропоткин: «У Тэна (курсив мой — А.Ч.) история революции является в совершенно ином виде, чем у других историков. Люди, на которых сосредоточивалось внимание прежних историков, у него исчезают. Его книга написана не для возвеличивания Робеспьера, как „История“ Луи Блана, не для оправдания Дантона, как художественная история Мишле, — в ней видно, как народ делал революцию». И далее: «После Тэна формальная история революции уже невозможна. Будущая история революции должна быть историей народного движения за этот период»[407]. А вот мнение А. Собуля: «Не следует забывать, что Тэн указал направление поисков, которые не могли не принести плодов. Он пролил свет на социальный характер движения секций и показал, чем оно угрожало буржуазии»[408].

Тэн не только привлек внимание специалистов к народным выступлениям конца XVIII в., он также поставил задачу исследования социальной психологии и массового сознания революционной эпохи. В последнее время зарубежные историки-марксисты немало сделали для разработки этой темы[409], однако надо подчеркнуть, что именно Тэн первым широко использовал так называемый психологический метод при изучении событий революции. По словам Ж. Лефевра, благодаря Тэну, «коллективная психология стала для историка необходимым инструментом исследования»[410].

Ряд любопытных мыслей об отдельных аспектах революционного сознания высказал и О. Кошен. В частности, его привлекала проблема соотношения утопических представлений робеспьеристов об идеальных путях развития общества и реальной социально-политической ситуации во Франции конца XVIII в. С попыткой насильственного воплощения этой утопии в жизнь Кошен связывал некоторые особенности развития революционного процесса в период якобинской диктатуры[411]. Позднее, в конце 20-х годов в том же направлении вели чрезвычайно интересные изыскания советские историки Ц. Фридлянд и Я. В. Старосельский[412], но к сожалению, им не удалось завершить свои поиски, так как в 30-е годы оба были незаконно репрессированы.

Из-за недостатка времени мы не можем подробно остановиться на исследованиях современных консервативных историков революции. В нашей специальной литературе о них, особенно о представителях «ревизионистского» направления[413], написано уже довольно много, причем в ряде статей намечен гораздо более объективный подход к освещению данного течения историографии[414], чем это делаюсь ранее по отношению к их предшественникам.

Впрочем, и уже сказанное дает достаточные основания признать: марксистская наука должна использовать положительный опыт, накопленный консервативной историографией. Разумеется, прежде его надо изучить, а потому нужны самые широкие и объективные исследования в этой области[415]. Естественно, они вовсе не предполагают отказа от критики работ консервативных авторов, но содержание этой критики должно стать совершенно иным, чем прежде. До сих пор она нередко сводилась к констатации консервативного характера воззрений того или иного историка, что, как правило, оказывалось достаточным для признания его построений ненаучными. Установление действительной принадлежности исследователя, далеко не всегда им самим признаваемой, к определенной историографической традиции, бесспорно, необходимый этап научной критики. Необходимый, но не последний. Решающим фактором при оценке исторических трудов должна быть их познавательная значимость, а не идеологические установки автора. Если же консервативное мировоззрение исследователя обусловило в каком-либо конкретном случае тенденциозное, искаженное изображение действительности, критик обязан показать, что выводы данного историка неудовлетворительны именно в силу недостаточной научности, а отнюдь не потому, что тот, кто их сделал, имеет взгляды, отличные от его собственных.

Только так можно обеспечить марксистским исследованиям развитие на основе синтеза научных достижений всех без исключения направлений мировой историографии.

* * *

В ходе дискуссии того же «круглого стола» вопрос о необходимости пересмотреть отношение к историкам консервативного и «ревизионистского» направлений и перейти от «опровержения ради опровержения» к изучению их работ был поднят и в выступлениях ряда других участников (А. В. Адо, Л. А. Пименовой, В. В. Согрина, А. М. Салмина)[416].

Впрочем, тенденция трактовки научных оппонентов как идеологических противников была тогда все ещё сильна, хотя и она претерпевала определенные изменения. В данной связи весьма показательна программная статья академика А. Л. Нарочницкого, вышедшая накануне 200-летия Французской революции. Автор статьи курировал в Академии наук программу мероприятий, приуроченных к этому юбилею, и его выступление на страницах журнала «Новая и новейшая история» носило откровенно установочный характер: маститый академик обозначал для нового поколения отечественных историков Французской революции те направления, по которым они должны вести свои исследования[417]. Среди прочего прозвучал и призыв подвергнуть критическому анализу работы О. Кошена:

«Почти неизвестным для советских ученых является консервативный историк первой четверти XX в., неоднократно уже упоминавшийся О. Кошен. Его книги об упрочении в 1793–1794 гг. неких „обществ мысли“, фанатически добивавшихся осуществления чисто абстрактных идей Руссо о равенстве и общей воле, стали евангелием историков ревизионистской школы, прежде всего Ф. Фюре. Труд Кошена пронизан отвращением к якобинизму и натянутыми искусственными концепциями. Представляется целесообразным подвергнуть анализу взгляды Кошена, первым выступлением которого была защита И. Тэна от критики его А. Оларом… Всегда лучше иметь дело с оригиналом, а не его копией: критика Кошена будет более плодотворна, чем разбор повторения его мыслей историками-„ревизионистами“»[418].

Похоже, сам А. Л. Нарочницкий был не слишком хорошо знаком с творчеством Кошена: в книгах последнего речь шла о распространении «обществ мысли» в дореволюционный период, а не в 1793–1794 гг., когда на смену им пришли революционные клубы. Да и определение погибшего в 1916 г. Кошена как «историка первой четверти XX в.» выглядело не очень точным. Иными словами, этот французский исследователь был тогда «почти неизвестен» не только советским ученым в целом, но и самому автору статьи. Впрочем, это не помешало последнему дать четкую установку на «изобличительную» трактовку идей Кошена, априорно охарактеризованных как «натянутые искусственные концепции». Тем не менее статья отражает и явный прогресс даже в этом «обличительном» подходе: для «опровержения» консервативного историка она призывает хотя бы изучить его работы, без чего раньше вполне обходились.

Однако дальнейший ход событий в стране и произошедшие в исторической науке перемены очень скоро обесценили любые идеологические установки, в том числе касавшиеся консервативной и «ревизионистской» историографии. За минувшие с тех пор годы вышел в свет ряд монографий, где были подробно проанализированы некоторые ключевые аспекты «ревизионистского» и консервативного прочтений Французской революции[419]. Отдельные работы видных представителей консервативной историографии[420] и современного «критического» направления[421] переведены на русский язык. Все это создало благоприятные условия для расширения методологического диапазона отечественных исследований революции.

И всё же, на мой взгляд, сделаны пока лишь первые шаги по освоению современной российской историографией научных достижений консервативного направления исследований Французской революции. О том, сколь полезным порою бывает подобное вливание свежей крови, можно судить по опыту французской историографии, В качестве наглядного примера мы сравним, как развивались во Франции исследования по двум идеологически острым проблемам революционной истории: а именно — изучение роли, сыгранной в Революции масонами и янсенистами. Темы эти во многом схожи: споры по обеим идут уже более двухсот лет в рамках непрекращающейся дискуссии об истоках Революции. С обеими связаны и свои «черные легенды» — о «заговоре» соответственно масонов или янсенистов против Церкви и Монархии. Однако историография каждой из указанных проблем имеет и свои существенные особенности: если в исследовании масонской тематики важную, а в чем-то и определяющую роль сыграли наработки именно консервативных авторов, в частности историко-социологические идеи О. Кошена, то историки янсенизма, напротив, игнорируют предложенные им подходы. Судить о результатах читатель сможет сам, ознакомившись с двумя последующими главами.

Глава 2

МАСОНЫ И РЕВОЛЮЦИЯ: ОТ «ЗАГОВОРА» К «НОВОЙ СОЦИАБЕЛЬНОСТИ»

Человек, который хочет передвинуть гору, начинает с того, что переносит мелкие камни.

Китайская пословица

Четыре сентябрьских дня 1996 г. потрясли Францию. Визит папы Иоанна Павла II в связи с 1500-летним юбилеем принятия Хлодвигом христианства — далекое, казалось бы, от политики событие — вызвал бурный всплеск противоположных страстей. В Шампани, Эльзасе, Бретани и Вандее бронированный «папамобиль» встречали сотни тысяч ликующих прихожан под белыми знаменами, на которых золотились королевские лилии Бурбонов и кроваво алело Священное сердце Иисуса — символ вандейского восстания времен Французской революции XVIII в. Зато в Париже все четыре дня бушевали митинги, на которых объединившиеся по такому случаю коммунисты, троцкисты, анархисты, феминистки, союзы сексуальных меньшинств, а также всевозможные общественно-политические объединения крайне левого толка гневно протестовали против посещения страны римским первосвященником. Здесь также широко использовалась символика 200-летней давности, но уже революционная. Поводом для проведения антипапского митинга стала и очередная годовщина сражения при Вальми — первой победы республиканской армии в 1792 г. Толпа, собравшаяся на бывшем поле боя под многоцветьем красных, черных, золотистых и прочих флагов, представляла собой пестрое причудливое зрелище. Проталкиваясь сквозь нее, корреспондент французского телевидения задавал присутствующим один и тот же вопрос: «Вы здесь потому, что вы против Папы?» — «Да!» — отвечали суровые профсоюзные вожаки с обветренными на бесчисленных митингах лицами. «Да!» — кивали юные особи неопределенного пола, усыпанные пирсингом и татуировками. «Да!» — бодро подтверждали старички-«якобинцы», похожие в своих красных колпаках на диснеевских гномов. И только масоны, стоявшие особняком под золотистыми знаменами в золотистых же фартуках «вольных каменщиков», уклончиво ответили: «Да нет, мы вообще не против кого бы то ни было. Мы просто за светское государство!» Что ж, масонам действительно приходится тщательно взвешивать слова, говоря о своём отношении к церкви, ведь уже два столетия над ними тяготеет обвинение в заговоре против христианской религии, ради уничтожения которой они, якобы, и совершили Французскую революцию.

Впервые оно прозвучало ещё в 1791 г. — в самом начале революционных событий, когда аббат Ж.-Ф. Лефранк в пространном сочинении под интригующим названием «Завеса, приподнимаемая для любопытствующих, или Тайна Революции, раскрытая при помощи франкмасонства» сообщил читателям, что происходящее в их стране — это результат коварных происков тайного Ордена вольных каменщиков[422]. Вероятно, само по себе подобное «разоблачение» едва ли выглядело сенсационным: публика за время Революции успела привыкнуть к тому, что политические «партии» с необыкновенной легкостью бросали друг другу самые невероятные обвинения, пренебрегая при этом какими бы то ни было доказательствами. Но в отличие от подавляющего большинства памфлетистов, аббат Лефранк попытался дать своей версии солидное историческое обоснование. Помещенный им в начале книги список использованной литературы включал 22 наименования, в число которых входили наиболее известные в XVIII в. произведения о масонстве, написанные как самими членами Ордена, так и их противниками. Опираясь на содержавшиеся там сведения, Лефранк представил краткий очерк истории масонства, доказывая, что Французская революция — прямое следствие целенаправленной деятельности этой организации на протяжении нескольких веков: «Летописи французского государства донесут до потомства сведения о беспримерных усилиях, предпринимавшихся масонами повсюду, дабы побудить жителей Франции присоединиться к ним, дабы уничтожить всё напоминающее о старом порядке и заменить его тем порядком, который принят в их обществах и который, как они утверждают, имеет целью вернуть людей к изначальной свободе и равенству, для коих и рождается человек»[423]. Но сам не будучи «вольным каменщиком» (что он особо подчеркнул[424]) и, не имея доступа к документам лож, Лефранк не смог отделить реальные факты истории Ордена от бесчисленных домыслов, коими изобиловала тогда литература о масонстве, что делает познавательную ценность его исторического экскурса более чем относительной.

Однако нас интересуют прежде всего доводы Лефранка в пользу существования масонского «заговора» как причины Французской революции. Соответствующая аргументация действительно составляла основное содержание его труда, правда, выглядела она излишне абстрактной, а потому недостаточно убедительной. Практически не ссылаясь ни на какие конкретные имена и факты, автор ограничился констатацией внешнего сходства некоторых принципов масонской философии и обрядности со словами и делами Учредительного собрания. Например, по его мнению, Собрание отменило титулы и привилегии исключительно из подражания порядку, установленному в масонских ложах, где «братьям» запрещено было носить какие-либо отличия, указывавшие на их социальный статус[425]. Процедура работы Учредительного собрания, отмечал Лефранк, также весьма напоминает ту, что принята на заседаниях лож: «та же манера просить слова, требовать отставки, выступать с трибуны, подавать протесты, поддерживать порядок» — вот почему депутаты от дворянства и третьего сословия, среди которых много масонов, освоились с ней столь легко, тогда как духовенству, гораздо меньше подверженному влиянию Ордена, потребовалось намного больше времени, чтобы привыкнуть к ней[426].

Хотя подобные наблюдения Лефранка и отражали некоторые реальные черты политической жизни того времени, всё же этого было мало для доказательства не только «заговора», но даже сколько-нибудь значительного влияния «вольных каменщиков» на развитие Революции. Утверждая, что члены Ордена играли ведущую роль в Учредительном собрании, аббат, однако, смог назвать всего лишь одно имя депутата-масона — «герцога Ор…»[427], чего, конечно же, было не достаточно для столь далеко идущих заключений. Впрочем, если герцог Орлеанский действительно стоял тогда во главе так называемого Великого Востока[428], то принадлежность к Ордену второго из двух названных Лефранком персонажей — маркиза М. Ж. А. Кондорсе, которому приписывалось авторство «масонского кодекса» и роль тайного дирижера политических клубов радикальной направленности[429], была весьма сомнительна и, несмотря на многочисленные усилия историков, не доказана до сих пор[430]. Таким образом, при появлении на свет концепция масонского «заговора» выглядела довольно неубедительно и строилась скорее на интуитивных догадках и смутных подозрениях, нежели на реальных фактах.

Год спустя аббат Лефранк опубликовал новое, ещё более обширное сочинение, где попытался исправить недостатки предыдущего[431]. На сей раз, для обоснования своей гипотезы он использовал иную систему аргументации, сделав акцент не на принципах, а на персоналиях. Доказательством наличия «заговора» он считал то, что Революцией руководят масоны. Главными их вдохновителями он объявлял всё того же Кондорсе и астронома Ж. Ж. Лаланда: «Если масонские ложи являются сегодня рассадником всех антирелигиозных идей, которыми только заражена Франция, то винить в этом надо именно указанных философов, поскольку они разработали существующий в ложах порядок и продолжают руководить их деятельностью»[432]. И хотя масонство первого из них, как уже отмечалось, вызывает большие сомнения, зато в отношении второго Лефранк был весьма недалек от истины. Лаланд накануне Революции действительно принадлежал к верхушке масонской иерархии. Правда, в самой Революции он заметного участия не принимал.

Роль масонских пропагандистов Лефранк отводил Н. Бонвилю, К. Фоше и Вольнею: «их можно рассматривать как главных ораторов братства, уполномоченных публично проповедовать доктрину, которую масоны до сих пор изучали тайком»[433]. В этом утверждении Лефранка также имелось определенное рациональное зерно, Бонвиль и Фоше, издатели газеты Bouche de fer («Железные уста»), действительно вступили в Орден вольных каменщиков ещё до Революции[434]. В 1790 г. они организовали в Париже по образу и подобию масонской ложи знаменитый Социальный кружок[435]. Кроме того, Бонвиль был автором ряда сочинений, в которых пытался связать философию масонства с антиклерикальными и революционными идеями[436].

Среди наиболее активных практиков Революции из числа «клубистов и франкмасонов» Лефранк особо выделял радикальных депутатов Законодательного собрания А. М. Инара, К. Базира, Ж.-П. Бриссо, а также бывших депутатов Учредительного собрания — А. Грегуара и «Робертспьера» (М. Робеспьера)[437]. Здесь процент «попадания» у него также оказался достаточно высок: первые трое из названных лиц действительно состояли в Ордене; принадлежность Грегуара к масонам считалась современниками, а позднее некоторыми историками бесспорной (правда, документально её доказать так и не удалось[438]); и лишь Робеспьера аббат причислил к «вольным каменщикам» без достаточных на то оснований.

Но хотя Лефранку и удалось во втором сочинении конкретизировать и расширить свою аргументацию, её всё же явно не хватало, чтобы доказать существование «заговора». Тем не менее, надо отдать должное этому автору за то, что именно он первым поставил вопрос о роли «вольных каменщиков» во Французской революции, обратив внимание на принадлежность к Ордену ряда видных её деятелей и на сходство некоторых принципов и организационных процедур масонства с теми, что нашли применение в революционной практике. Возможно, продолжая изыскания, аббат Лефранк сумел бы сделать свою версию более правдоподобной и добиться для неё более широкого признания, но 2 сентября 1792 г. он погиб во время массовой резни заключенных в парижских тюрьмах[439]. Ныне его имя известно лишь узкому кругу специалистов-историков. Всемирная же слава «разоблачителя» масонского «заговора» досталась другому французскому аббату — Огюстену Баррюэлю.

Бывший иезуит, аббат Баррюэль ещё при Старом порядке был известен как один из наиболее активных критиков философии Просвещения. После начала Революции он эмигрировал в Англию, где в 1797–1798 гг. опубликовал четыре тома «Мемуаров по истории якобинизма», доказывая, что причиной Французской революции стал «тройной заговор», имевший целью уничтожение алтаря, трона и, в конце концов, всего гражданского общества[440]. К первой из трех групп «заговорщиков» автор относил противников христианской религии, каковыми считал всех философов-просветителей, ко второй — масонов. Третьей же, по его мнению, стали «софисты анархии» — баварские иллюминаты. Незадолго до начала Французской революции власти Баварии раскрыли и разгромили это тайное сообщество, замышлявшее насильственно ниспровергнуть существующий строй. Иллюминатов Баррюэль признавал наиболее опасной из трех «сект», утверждая, что они оказали решающее влияние на французских масонов, подтолкнув тех к революции.

Структура книги полностью соответствовала этой концептуальной схеме: первый том был посвящен общественно-литературной деятельности философов-просветителей на протяжении всего XVIII в., второй — масонству, третий — иллюминатам, четвертый — событиям Французской революции, в которой, по словам автора книги, все три группы «заговорщиков» выступили под именем «якобинцев». В подтверждение тезиса о «заговоре» Баррюэль использовал обе системы аргументации, предложенные ранее Лефранком[441]. Прежде всего, он обратил внимание на сходство идей просветителей, масонов и иллюминатов с принципами революционного законодательства. Вот как он оценивал, например, Декларацию прав человека и гражданина 1789 г.: «Согласно первому закону, принятому этими законодателями, провозглашалось, что все люди равны и свободны; что всей полнотой суверенитета обладает нация; что закон есть не что иное, как выражение общей воли. Ещё за полвека до них то же самое заявляли в своих учениях Монтескье, д'Аржансон, Жан-Жак (Руссо — А.Ч.) и Вольтер. Точно так же все софисты в своих лицеях, все адепты франкмасонства в своих ложах, все иллюминаты в своих притонах сделали подобные принципы гордыни и мятежа основой своих тайных замыслов. Таким образом, все эти разрушительные идеи лишь перекочевали из их школ и обществ, открытых и тайных, на первую страницу революционного свода законов»[442]. Кроме того, Баррюэль, ссылаясь на различные источники, называл имена многих видных деятелей Революции, имевших масонское прошлое. И то, и другое, по мнению автора «Мемуаров», служило бесспорным доказательством существования «заговора».

Свою концепцию Баррюэль построил на широком круге источников, благодаря чему она, по крайней мере в первом приближении, выглядела достаточно убедительной. «Мемуары» вызвали большой международный резонанс, были переведены практически на все европейские языки и некоторое время даже оказывали решающее влияние на восприятие Французской революции общественным мнением других стран[443]. В дальнейшем изложенная Баррюэлем теория масонского «заговора» была принята на вооружение консервативной общественной мыслью Франции и, как отмечает современный историк, «на протяжении всего XIX и даже ещё в XX в. продолжала вдохновлять ведущих идеологов контрреволюции от Бональда и Вейо до Шарля Морраса»[444].

Однако если с определением места работы Баррюэля в истории французского консерватизма трудностей не возникает, то с оценкой её научной ценности дело обстоит гораздо сложнее. В «классической» историографии Французской революции давно уже стало исписанным правилом отзываться об этом сочинении самым уничижительным образом. Например, А. Ладре, автор монографии о масонах Лиона, пишет: «Аббат Баррюэль вопил о заговоре, но серьезный читатель, не дойдя и до пятидесятой страницы, с грустью закроет его книгу»[445]. По определению же американской исследовательницы М. Джейкоб, Баррюэль — «самый знаменитый и самый параноидальный историк масонства XVIII в.»[446] Перечень подобных оценок можно продолжать до бесконечности, но необходимо подчеркнуть, что все они носят чисто эмоциональный характер и не опираются на подробный анализ текста «Мемуаров». Контрреволюционная направленность этого сочинения и последующая его популярность среди правых идеологов сами по себе настолько сильный «аллерген» для левых историков, что те априори готовы отказать работе Баррюэля в каком бы то ни было научном значении.

Однако исследователи, действительно занимавшиеся проверкой приведенных им фактов и использованных источников, далеко не столь категоричны в своих заключениях. Не разделяя его конечного вывода о существовании масонско-философско-иллюминатского «заговора», они видят несомненную заслугу Баррюэля в постановке ряда реальных научных проблем и в привлечении большого объема вполне добротного документального материала. Ещё в 1914 г. Р. Ле Форрестье, чья монография о немецких масонах и иллюминатах до сих пор считается лучшей из написанных на данную тему, отмечал, что Баррюэль достаточно точно описал некоторые малоизвестные стороны жизни «республики философов» века Просвещения[447]. Особенно же высоко Ле Форрестье отзывался о третьем томе «Мемуаров», посвящённом баварским иллюминатам: «Эта наиболее обширная часть всего труда является также, несмотря на пристрастность автора, наиболее солидной и добросовестно обоснованной. Списки степеней иллюминатов, показания бывших членов организации, апологетические сочинения Книгге и Вейсгаупта, „Подлинные писания“, обвинительные речи Кофмана, Циммермана и основных противников иллюминизма — всё это было прочтено Баррюэлем. Перевод многочисленных цитат, хотя и сделан им в несколько вольной манере, но в целом верен. Его план изложения точен и хорошо продуман; изучение собранной им огромной массы документов и скрупулезный анализ „Подлинных писаний“ позволили ему воссоздать полную и отнюдь тенденциозную картину устройства Ордена или того, что называют Кодексом иллюминатов, а также их историю до момента их разгона в Баварии»[448].

Наметившееся в последние два десятилетия постепенное ослабление идеологического противостояния в историографии Французской революции способствовало появлению целого ряда работ, авторы которых попытались более или менее объективно разобраться в творчестве аббата Баррюэля[449]. «Несмотря на допущенные им ошибки и нелепости, обусловленные обстоятельствами времени и вполне соответствовавшие полемическому жанру, — утверждает известная исследовательница литературы XVIII в. С. Альбертан-Коппола, — было бы неправильно целиком, не исследуя и не вникая в нюансы, отвергать обвинения Баррюэля против философов Просвещения. И хотя его тезис о заговоре, предполагающий наличие в философском лагере такого единства, которого там не было, едва ли может быть поддержан, нельзя отрицать, что „Мемуары по истории якобинизма“, благодаря содержащемуся в них анализу и сопоставлению оригинальных текстов, проливают свет на весьма любопытный аспект литературы Просвещения, ставший источником революционных принципов. В данном отношении книга содержит сведения (тем более ценные, что исходят от современника), которые могут оказаться отнюдь не лишними для исследователя интеллектуальных истоков Революции, — ими надо пользоваться весьма осторожно, но было бы очень жаль огульно их отвергнуть»[450].

М. Рике, автор новейшей биографии Баррюэля, подробно рассмотрел приведенные в «Мемуарах» сведения о роли масонов во Французской революции. Признавая, что концепция масонского «заговора» так и не нашла сколько-нибудь убедительного подтверждения и что нет никаких оснований говорить о целенаправленной организационной работе «вольных каменщиков» по подрыву Старого порядка, историк, однако, подчеркивает, что поднятый Баррюэлем вопрос об активной роли членов лож в революционных событиях действительно заслуживает пристального внимания исследователей. Достигнутые на сегодняшний день результаты научных изысканий, считает Рике, позволяют констатировать: «Если не все масоны стали якобинцами, то большинство якобинцев всё же были масонами», что, собственно, утверждал и Баррюэль[451].

Нельзя также отрицать, полагает Рике, и подмеченную Баррюэлем связь между отдельными ложами и политическими клубами, распространившимися по Франции с началом Революции. Под сенью этих лож будущие активисты клубов обсуждали принципы, которые в дальнейшем попытались осуществить на практике. Правда, необходимо подчеркнуть, что местом подобных дискуссий были далеко не одни лишь масонские собрания, но и другие добровольные общественные объединения: академии, литературные кружки и прочие «общества мысли», в изобилии существовавшие на исходе Старого порядка. Иначе говоря, если ложи и играли заметную роль в становлении новых форм общения, то отнюдь не в силу какой-либо особой специфики масонской организации[452].

Достаточно точными, отмечает Рике, оказались и приведенные Баррюэлем сведения относительно связей между баварскими иллюминатами и теми французскими масонами, кто сыграл позднее заметную роль в Революции. Так, список французских единомышленников Вейсгаупта, попавший в руки правительства Баварии после разгрома иллюминатов, включал в себя имена герцога Орлеанского, Неккера, Лафайета, Барнава, Бриссо, Мирабо, Фоше, а также некоторых других в будущем видных деятелей Революции. И хотя нет никаких оснований утверждать, что именно иллюминаты, как полагал Баррюэль, разработали «план» ниспровержения во Франции Старого порядка, тем не менее, проблема их идейного влияния на определенную часть французских революционеров реально существует[453].

Таким образом, аббат Баррюэль, несмотря на весь его полемический запал и, мягко говоря, не достаточно обоснованные конечные выводы, действительно поднял ряд важных для понимания истоков Французской революции вопросов, поиск ответов на которые требовал серьезных научных исследований.

Однако историки «классического» направления, полностью отвергая по идеологическим мотивам работу Баррюэля, отрицают и сколько-нибудь существенную роль масонства во Французской революции. Любопытно, что приводимая в подтверждение этого система аргументов в основных чертах была сформулирована ещё современниками Баррюэля. В 1801 г. с критикой его труда выступил бывший член Учредительного собрания, известный политический деятель первого периода Революции Ж.-Ж. Мунье, опубликовавший в Германии соответствующее сочинение[454]. Любопытно, что Мунье не стал открыто оспаривать ключевые доводы своего оппонента. Он фактически ушел от обсуждения тезиса о сходстве масонских идей с революционными принципами и вовсе не отрицал того, что многие лидеры Революции состояли ранее в тайных обществах.

Нам остается только гадать, почему Мунье уклонился от дискуссии на «территории» оппонента. Возможно, не будучи сам членом Ордена, он не считал себя достаточно компетентным в масонской философии. А может, находясь в эмиграции, он просто не обладал необходимыми источниками, чтобы проверить достоверность того огромного объема информации, который содержался в сочинении Баррюэля. Как бы то ни было, Мунье, не ввязываясь в спор об идеологии и персоналиях, перенес дискуссию в принципиально иную сферу, обратившись к рассмотрению реального содержания масонской деятельности при Старом порядке. «По мере роста числа лож, — утверждал он, — цель самой организации была забыта. Тайну составляли одни лишь слова, знаки и церемонии, которые заставляли думать, что есть и другая тайна, гораздо более важная; её искали, переходя из степени в степень, но не находили ничего, кроме новых слов и знаков. В конце концов, эти сообщества превратились в обычные дружеские союзы людей, поддерживающих друг друга в случае нужды, помогающих бедным и устраивающих символические церемонии, мистический смысл которых никому более не известен и которые каждый может трактовать по своему усмотрению»[455].

Масонство во Франции, отмечал автор книги, никогда не представляло собой чего-то единого: оно включало в себя разные системы, не имевшие между собой ничего общего, кроме трех первых степеней и соответствующей им символики. Многообразие обрядов дополнялось пестротой состава Ордена, куда входили люди с разными взглядами и характерами. Некоторые ложи действительно способствовали развитию наук и искусств и находились под влиянием просветительской философии, однако они были крайне малочисленны по сравнению с теми, где преобладало увлечение мистикой, не говоря уже о тех, что собирались исключительно ради приятного времяпровождения и где главной церемонией было пить три раза по три[456]. Если даже «вольные каменщики» и проповедовали равенство и свободу, то уж во всяком случае не переносили эти принципы на политическую и социальную сферы, подчеркивал Мунье. Быстрое распространение масонских лож во Франции XVIII в. он связывал именно с их политически безобидным характером. Впрочем, по мнению Мунье, трудно представить себе, что последний мог быть бы другим при том социальном составе лож, который сложился накануне Революции: «Если бы этот писатель[457] и другие обвинители франкмасонов имели более точные сведения об их положении во Франции, они бы увидели, что большинство лож включали в себя магистратов, офицеров армии, других лиц, обладавших определенным достатком, и что теперь среди эмигрантов масонов гораздо больше, нежели среди сторонников революции»[458].

Соглашаясь с тем, что в рядах революционеров действительно находилось немало членов тайных сообществ, Мунье подчеркивал, что и с противоположной стороны таковые были представлены не менее широко. Так, упомянутый Баррюэлем лионский мартинист, член Учредительного собрания Мелане, в начале Революции действительно выступал с левых позиций, но в 1793 г. он же принял смерть как участник восстания в Лионе против Конвента. И если другой названный Баррюэлем мартинист Прюнелль де Льер, член ложи в Дофине, стал в Конвенте «цареубийцей», то председатель той же самой ложи руководил в 1789 г. подавлением крестьянских волнений[459].

Мунье не только отрицал существование масонского «заговора», но и отвергал вообще, какую бы то ни было, связь между политической деятельностью революционеров и их масонским прошлым: «Нет ничего более абсурдного, чем приписывать эксцессы революции франкмасонству. В этой кровавой трагедии на сцене находились люди всех состояний. Речь идет не о том, есть ли среди франкмасонов безрассудные и преступные личности, а о том, не ведет ли их к заблуждениям и не развращает ли их доктрина, изучаемая в ложах, если те действительно — союзы заговорщиков. Как можно предполагать, что масоны исповедуют принципы анархии, ежели среди них есть даже короли, принцы, священники, магистраты, люди набожные и преданные правительствам своих стран. Масонские общества и сочинения философов были распространены по всей Европе, однако политические перемены не произошли нигде, кроме Франции и тех стран, куда вторглись её солдаты»[460].

Сочинение Мунье в дальнейшем было высоко оценено представителями «классической» историографии Французской революции[461], а его аргументация против теории «заговора» доныне используется в их трудах. Например, видный специалист по истории масонства Д. Лигу в вышедшей относительно недавно монографии «Масоны и Французская революция» вместо заключения просто привел последнюю фразу из книги Мунье: «Даже если в мире не останется больше ни одного масона, но власть имущие станут разрушать государственные финансы, раздражать собственную армию, допускать беспорядок во всех сферах управления, а затем собирать в одном месте множество представителей народа, чтобы просить у них помощи, революции будут неизбежны»[462].

Негативное отношение к работе Баррюэля историков либерального и социалистического направлений стало одной из основных причин того, что проблема масонства практически полностью выпала из поля зрения большинства авторов классических историй Французской революции, увидевших свет в XIX в. Подводя итог изучению Революции за сто с лишним лет, Н. И. Кареев в 1924 г. писал: «Связь революции с масонством выдумана иезуитами (дает ссылку на Баррюэля — А.Ч.) и редко кем поддерживается, но большинство историков связь эту не признает»[463].

Однако и в XIX в. указанный сюжет всё же время от времени появлялся на страницах исторических трудов. Обращались к нему в основном авторы, непосредственно связанные с масонством. Известный социалист и историк Луи Блан, сам принадлежавший к Ордену[464], посвятил этой теме главу «Революционеры-мистики» во втором томе своей «Истории Французской революции». По его мнению, охватившее Францию примерно с середины XVIII в. увлечение мистикой и оккультизмом, выразившееся, в частности, в широчайшем распространении эзотерических сообществ, стало важным компонентом идейной подготовки грядущего социального переворота. Особую роль в этом движении Блан отводил масонам. Он, впрочем, не разделял концепцию «заговора», хотя и пользовался богатым фактическим материалом, собранным в книге Баррюэля. По мнению Блана, масонство, субъективно не имея намерений ниспровергнуть Старый порядок, объективно было ему глубоко враждебно, «повсюду являя собою образец общества, основанного на принципах, противоположных тем, на которых покоился государственный строй»[465]. Проповедуя внутри своих лож равенство людей, независимо от их расы, общественного положения и вероисповедания, осуждая фанатизм в религии и почитая единственной религиозной обязанностью веру в Бога, масонство уже одним только этим сеяло недоверие к существующим институтам государства и церкви. Подтверждение подобного его воздействия на умы Блан видел в том, что многие видные революционеры (тут он ссылается на данные Баррюэля) ранее посещали ложи «вольных каменщиков»[466].

И хотя, как отмечает Кареев, «никто из серьезных историков не поддержал впоследствии Луи Блана в разработке этой темы»[467] его мысль об особых заслугах Ордена в подготовке Французской революции нашла отклик в масонской идеологической традиции. В годы же Третьей республики, когда принципы 1789 г. стали неотъемлемой частью государственной идеологии, французское масонство официально объявило себя инициатором, духовным вдохновителем и руководителем Революции XVIII в. Так, 23 апреля 1883 г. проходивший в Нанте съезд представителей лож Западной Франции провозгласил: «С 1772 по 1789 г. масонство готовило Великую революцию, которой предстояло изменить облик мира. Тем самым франкмасоны воплотили в жизнь идеи, воспринятые ими в ложах». Накануне празднования столетия Революции Большой совет Великого Востока Франции направил всем связанным с ним ложам циркуляр, где, в частности, говорилось; «Масонство, подготовившее Революцию 1789 г., должно продолжать свою работу»[468]. В дни юбилейных торжеств 1889 г. в Париже состоялся Всемирный масонский конгресс, где с большим докладом по истории французского масонства XVIII в. выступил известный историк-масон Л. Амьябль[469]. Он, в частности, заявил: «Французские франкмасоны XVIII века совершили Революцию: их влияние определило её гуманистический характер. Они заранее разработали её доктрины, отнюдь не являвшиеся импровизацией. И, когда нация в свою очередь покончила с единоличной властью, она позаимствовала у них три понятия, которые сделала девизом Республики и которыми, братья мои, я приветствую вас как масон и гражданин: Свобода, Равенство, Братство»[470]. Выступление Амьябля, так же, как и посвященный масонству XIX в. доклад «брата» Ж.-К. Колфаврю, фактически стало изложением официальной исторической доктрины Великого Востока. Только за время работы Конгресса эти документы были опубликованы дважды, потом ещё раз — в конце того же года и ещё раз — в 1926 г.[471]

По сути, данная трактовка Французской революции мало чем отличалась от концепции Баррюэля, которую на протяжении всего XIX в., активно эксплуатировала ультраправая публицистика. Разница была лишь в оценках: масоны ставили себе в заслугу то, за что клерикалы и легитимисты их осуждали. Любопытно, что, заявляя о решающей роли Ордена в подготовке Революции, масонские Идеологи опирались в основном на данные, приведенные Баррюэлем. Со своей стороны, официальное принятие «вольными каменщиками» подобной интерпретации революционных событий вдохнуло новую жизнь в теорию «заговора», поскольку было воспринято приверженцами последней как своего рода «чистосердечное признание» масонов в содеянном[472]. При явном невнимании «большой» историографии к данному предмету, тезис о решающей роли масонства в подготовке и осуществлении Французской революции вновь и вновь аксиоматически воспроизводился в публицистике усилиями как самих масонов, так и их идейных противников, причем аргументацию в его пользу обе стороны заимствовали друг у друга. «Чем больше об этом сюжете писали, тем более темным он казался», — так определил положение, сложившееся в историографии темы к началу XX в., Г. Бор, автор первого фундаментального исследования о французском масонстве XVIII в.[473]

Будучи сам человеком правых взглядов, видевшим для Франции идеал в возвращении к ценностям католической религии и традиционной монархии, и открыто признаваясь в неприятии масонской философии, Бор, однако, отвергал предшествующую антимасонскую интерпретацию темы. Если работы историков-масонов, считал он, нередко содержат ценные сведения о конкретных фактах из жизни Ордена в век Просвещения, то утверждения их оппонентов никогда не опираются на бесспорные доказательства[474]. Свои же выводы Бор построил на широчайшем круге источников, большинство из которых было впервые вовлечено в научный оборот. В его распоряжении оказался огромный массив масонских документов XVIII в., в том числе списки членов парижских и провинциальных лож. Судя по характеру использованных материалов, Бор имел возможность работать в архиве Великого Востока. Можно только удивляться, как ему это удалось, поскольку в то время масоны крайне неохотно допускали в свои архивы исследователей, тем более не состоявших в Ордене. Как бы то ни было, результатом усилий этого историка стал научный труд, до сих пор представляющий немалую ценность, особенно если учесть, что значительная часть материалов, исследованных Бором, в годы Второй мировой войны была безвозвратно утрачена.

Однако для изучения темы «Масоны и Французская революция» его работа, к сожалению, дает сравнительно немного. Бор предполагал рассмотреть данный сюжет в завершающем, третьем томе монографии. Опубликован же им был только первый том, освещающий историю французского масонства до 1771 г. Нам остается судить о точке зрения автора на интересующую нас проблему исключительно по предисловию, где он в общих чертах сформулировал концепцию всего труда.

Разделяя преобладавшее в консервативной историографии мнение об отсутствии объективных экономических и социальных причин крушения Старого порядка, Бор предлагал искать истоки французской революции, прежде всего, в идеологической сфере[475]. И здесь особую роль он отводил Ордену вольных каменщиков. Впрочем, порвав, как уже отмечалось, с предшествующей антимасонской традицией, он отнюдь не разделял версию о «заговоре». Одной из основных предпосылок Революции Бор считал распространение не столько самих масонских лож, сколько «духа масонства». По мнению историка, масонская идеология, признававшая только Бога-творца (то есть фактически одна из форм деизма), объективно подрывала основы католической религии. Кроме того, ставя себе целью «привести людей к состоянию совершенства путем установления равенства во всех сферах жизни», масонство увлекало людей утопическими, несбыточными надеждами и вызывало разочарование в окружающей действительности. «Франкмасонство не стремилось совершенствовать реально существующие общества с учетом их исторических корней, их особенностей, их ситуации, а призывало к возврату в естественное состояние, к бесформенной массе человеческих индивидов, довольных своей растительной жизнью, которую им обеспечило бы равное распределение материальных благ между всеми гражданами»[476].

Эгалитарные идеи масонства, отмечал Бор, внешне нисколько не противоречили христианским ценностям, однако по сути своей предполагали подмену «равенства смирения» (не заноситься перед нижестоящими) «равенством гордыни», при котором самые последние подонки общества начинают считать себя ровней лучшим умам человечества. «Доктрина равенства, — писал историк, — меня возмущает, потому что в конечном счете предполагает отрицание любой необходимой иерархии и неизбежно возвращает нас к социализму, который является первой формой общества, выходящего из состояния варварства, и последней судорогой общества умирающего»[477].

Внешняя привлекательность учения «вольных каменщиков» обеспечила ему благосклонный прием в разных слоях французского общества, и даже Версаль превратился как бы в большую ложу, ибо в Орден вступили даже король Людовик XVI с братьями (будущими Людовиком XVIII и Карлом X). Хотя масонство в целом не стремилось к революции, пропагандируемая им доктрина эгалитаризма подготовила общественное сознание к социальному перевороту[478]. Если бы только большинство «вольных каменщиков» XVIII в. предвидело печальные последствия распространения деизма и эгалитаризма, они бы, считал Бор, с ужасом отвергли бы вполне безобидное, как им казалось, увлечение масонскими идеалами. Когда же произошла Революция, было уже поздно. «Едва только стало понятно, каким будет результат борьбы, большая часть тех, кто её начинал, пошли на попятную и пожалели о содеянном. Истина и справедливость требуют отметить, что среди масонов жертв было больше, чем палачей. Если в 1789 г. мы видим масонов в избирательных собраниях, 14 июля — у стен Бастилии, 5 и 6 октября — в Версале, то 10 августа[479] мы найдем их в Тюильри; в сентябре толпа убивала их в тюрьмах; а в Кобленце, Брюсселе и Лондоне их оказалось ничуть не меньше, чем в[480] Консьержери и Ла Форс»[481].

Бор признавал, что в XVIII в. далеко не одни лишь масоны исповедовали принципы деизма и эгалитаризма. В различных вариациях аналогичные идеи разрабатывались в трудах многих философов Просвещения, отнюдь не все из которых принадлежали к «вольным каменщикам». Например, много сделавшие для пропаганды равенства Дидро, д'Аламбер, Руссо, Лабомелль и Мопертюи не входили в масонский Орден, а Вольтер вступил в него лишь за несколько месяцев до смерти, тогда как разрушительную по отношению к Старому порядку работу вел на протяжении всей своей жизни[482]. Таким образом, хотя Бор и отводил масонству одну из ведущих ролей в идеологической подготовке Революции, всё же, согласно его интерпретации, оно было лишь одной из составляющих широкого идейного движения века Просвещения, которое, в конечном счете, привело к крушению Старого порядка.

Переломным моментом в развитии «масоноведения» стала предпринятая несколькими годами спустя попытка другого консервативного историка — Огюстена Кошена — предложить принципиально новый подход к исследованию данной темы. Впрочем, строго говоря, Кошен начал свои исследования ещё до публикации труда Бора, но большая их часть вышла в свет лишь в 20-е годы. Это произошло уже после смерти автора, погибшего на фронте в 1916 г.[483]

С Бором Кошена сближало то, что оба они отводили масонству одну из ведущих ролей в подготовке Французской революции, решительно отвергая при этом баррюэлевскую теорию «заговора»[484].

Однако Кошен, в отличие от Бора, видел предпосылки гибели Старого порядка не столько в распространении принципов масонской или, если брать шире, просветительской идеологии, сколько в возникновении нового типа коллективного сознания, порожденного новыми, демократическими формами общности. По мнению Кошена, именно такой тип сознания в течение тридцати с лишним лет, предшествовавших Революции, формировался в «обществах мысли», к которым историк относил не только масонские ложи, но и академии, литературные, философские и агрономические кружки, музеи, лицеи и другие общественные объединения, весьма многочисленные во Франции XVIII в. Все они, отмечал он, представляли собой добровольные ассоциации, «созданные ради одной-единственной цели — объединить свои познания, мыслить сообща, только из любви к сему искусству и безо всяких практических намерений, совместно искать умозрительную истину из любви к ней»[485]. Всем им была присуща демократическая структура и стремление содействовать развитию рационалистической философии.

Первые «общества мысли», считал Кошен, возникли примерно в 50-е годы XVIII в., но уже очень скоро они густой сетью покрыли всю Францию. Развитие их подчинялось объективным социологическим законам, действующим в ассоциациях подобного рода. В реальной жизни, утверждал исследователь, людей объединяет то, что в результате повседневной деятельности, в том числе трудовой, они вырабатывают определенную систему убеждений, которые становятся основой социального согласия, чему пример — христианская религия. «Общества» же, напротив, возникли в целях нахождения истины и создания общей идеологии, то есть формальное объединение лиц тут появилось раньше, чем сложилась их идейная близость. Этим, по мнению Кошена, и были обусловлены глубокие различия в ценностях «социального мировоззрения» (то есть мировоззрения членов «обществ») и «мировоззрения реального»[486].

Характерной чертой «обществ мысли» Кошен считал полный отказ от «реальной деятельности». Средством поиска истины для их членов была устная дискуссия, переписка и голосование. Истинным оказывалось то, что большинство членов «общества» таковым признавало. Главным достоинством любой идеи соответственно становилась её очевидность, доступность для восприятия всеми членами ассоциации. Единственным методом познания было абстрактное, «чистое мышление». И если в «реальном мире» мысль, по убеждению Кошена, не должна отрываться от таких основополагающих ценностей, как вера, традиция и опыт, то для «чистого мышления» всё это не имело никакого значения: «Не было больше необходимости ни в Боге, ни в короле, ни в заботе о своих делах, потому что можно было развлекаться, предаваясь каждый вечер „философской“ беседе, потому что, снимая шляпу при входе в ложу, каждый оставлял свои заботы за дверью, дабы, выходя вернуться к ним»[487]. Более того, поскольку всякая связь с реальностью только мешала «чистому мышлению», все «позитивные понятия» — вера, авторитет, традиция, уважение к власти и т. д. — были объявлены в «обществах» предрассудками[488].

Именно распространение «социального мышления» и представляло собой, по словам Кошена, то, что обычно называют «прогрессом Просвещения». Этот процесс вызвал глубокие сдвиги в общественном сознании: «Благодаря ему привилегированные забыли о своих привилегиях; мы могли бы также привести пример ученого, забывшего об опыте, верующего, забывшего о вере»[489]. «Философия», ставя под сомнение разумность прежних моральных ценностей, подрывала реально существовавшие социальные связи, что Кошен определял как «индивидуалистический бунт против всех моральных устоев»[490].

По утверждению историка, члены «обществ» образовали во Франции конца Старого порядка своего рода государство в государстве. Эта «литературная республика», порожденная «социальным мышлением» и никак не связанная с реальной жизнью, представляла собой некий «мир в облаках», куда был открыт доступ лишь посвященным в тайны философии. Она «имеет свою конституцию, своих магистратов, свой народ, свои почести и свои усобицы. Там тоже (как и в реальном мире — А.Ч.) изучают проблемы политики, экономики и т. д., там рассуждают об агрономии, искусстве, морали, праве. Там дебатируются текущие вопросы, там судят должностных лиц. Одним словом, это маленькое государство — образ большого с одним лишь отличием: оно не является большим и не является реальным»[491]. Столицей «мира в облаках» стал Великий Восток, законодателями — энциклопедисты, парламентами — светские салоны; в каждом городе литературные общества и академии представляли собой «гарнизоны мыслителей», готовые по приказу из центра выступить против духовенства, двора или литературных оппонентов[492].

Жизнь «литературной республики», считал Кошен, развивалась в соответствии с объективными социологическими законами и, прежде всего, по «закону отбора и вовлечения», согласно которому углубление в область философских абстракций имело следствием постепенный отсев тех, кто не мог полностью порвать связь с реальной жизнью. Оставались наиболее способные к существованию в идеальном мире, созданном «чистой мыслью». Они сплачивались всё теснее и продолжали своё движение в «мире облаков»[493] Непосредственным результатом действия этого закона были постоянные «чистки» в «обществах» и «бескровный террор» против инакомыслящих, подвергавшихся травле в литературных кругах[494].

Квинтэссенцией «социального мышления» Кошен считал теорию «общественного договора» Руссо, поскольку видел в ней точную модель «литературной республики». Абсолютная свобода мнений, равенство всех граждан, принятие решений путем голосования — все эти главные черты политического идеала Руссо уже были реализованы в повседневной практике «философских обществ»: «Граждане Жан-Жака — это не новые люди без предрассудков и традиций, это обычные, потрепанные жизнью люди, утратившие в искусственном мире обществ и предрассудки, и традиции»[495]. Ключевые же принципы доктрины Руссо — свобода и равенство — представляли собой, по мнению Кошена, всего лишь умозрительный идеал, абстракцию, приемлемую только для выдуманного «мира в облаках», но не для реальной жизни: столкновение с реальностью неминуемо должно было повлечь за собой крах подобной системы[496].

Французская революция, согласно Кошену, оказалась именно таким столкновением, попыткой воплотить абстракцию в жизнь, попыткой «мира в облаках» завоевать «реальный мир». В народных и патриотических обществах революционного периода историк видел прямых наследников «обществ мысли», действовавших по тем же объективным законам. Так, «законом отбора и вовлечения» он объяснял следовавшие одна за другой «чистки» Якобинского клуба, в результате которых происходил автоматический отбор индивидов, наиболее приспособленных для жизни «обществ» — людей без собственного мнения и личных привязанностей[497]. В результате сложился круг людей, подчинивших себе всю жизнь «обществ». «Таким образом, — писал Кошен, — любое эгалитарное сообщество через некоторое время неизбежно оказывается в руках нескольких людей — это действие силы вещей, это не заговор, а закон, который можно назвать законом автоматического отбора»[498].

Хотя Революция и не была «заговором», не была она и делом всей нации, считал Кошен. «Ядро мятежа» составляли члены «обществ», собственно же народ выступал в качестве их слепого и послушного орудия[499]. Революционное меньшинство манипулировало основной массой населения, используя различные способы психологического давления, осуществляя моральный и физический террор. «Можно сказать, что Террор — нормальное состояние „социальной жизни“, — писал Кошен, — целостность „общества“ всегда поддерживается только при помощи взаимной слежки и страха, по крайней мере там, где эта политическая форма применяется в реальном мире, выходя из своей естественной среды — мира мысли»[500].

Интерпретация Кошеном проблемы «Масоны и Революция» принципиально отличалась, таким образом, от предшествующих трактовок, поскольку историк рассматривал движение «вольных каменщиков» в основном как социологический феномен и фактически абстрагировался от специфических особенностей масонской идеологии. Однако новизна предложенного им подхода не была по достоинству оценена мэтрами «классической» историографии. Правые взгляды Кошена уже сами по себе оказались для них достаточно сильным раздражителем, чтобы обрушиться на его концепцию с резкой критикой, причем не слишком обоснованной. Так, по мнению А. Олара, Кошен «оживил старый тезис аббата Баррюэля, будто Революция вышла из лож. Тот факт, что Людовик XVI и два его брата были франкмасонами, заставляет задуматься, насколько обоснован данный тезис. Но автор рассуждает без учета фактов, не ссылаясь или почти не ссылаясь на них»[501]. Опровергают ли эти аргументы концепцию Кошена? Едва ли. Обвинение его в «баррюэлизме» абсолютно беспочвенно, поскольку он сам отрицал научную ценность теории «заговора». Ссылка на принадлежность к масонству монарха и его братьев также направлена мимо цели. Этот довод выглядел бы эффектно, если б речь шла именно о «заговоре»: в самом деле, против кого конспирировать масонам, ежели и король в их числе?! Однако для предложенного Кошеном подхода вопрос о личностях не имел сколько-нибудь серьезного значения. Исследователя интересовали, прежде всего, социологические процессы — внутренняя динамика функционирования демократически организованных ассоциаций, на которую не влиял социальный статус их отдельных членов. Гораздо весомее выглядит аргумент о недостаточной фактологической базе концепции Кошена. Его книга «Революция и свободомыслие», с рецензией на которую и выступил Олар, действительно представляла собой всего лишь теоретическую часть большого исследования, оставшегося незавершенным из-за преждевременной смерти автора, а потому содержала минимальное количество ссылок на конкретные факты.

Данный аспект был подмечен и другим, не менее критично настроенным рецензентом этой книги — признанным лидером социалистической историографии Революции А. Матьезом. По его словам указанная работа «содействует развитию не истории, а лишь философии и социологии». Подчеркивая далее, что Кошен в подтверждение своего тезиса о ведущей роли «обществ мысли» в подготовке Революции почти не привел ни текстов источников, ни фактов, Матьез вкратце изложил своё видение проблемы: «Кошен, видимо, и не догадывался, что ложи до 1789 г. были далеки от того, чтобы стать „обществами мысли“, напротив, они являлись обществами пьянства и развлечений. Кроме того, разные ложи придерживались ритуалов или, скажем так, систем прямо противоположных. Они не имели между собой ничего общего, кроме того, что одинаково пополнялись выходцами из богатых классов. Они отправили в эмиграцию наиболее значительную часть своих членов. Их политическая роль была ничтожна»[502]. Как видим, интерпретация Матьезом истории масонства практически полностью повторяла то, что писал на сей счет ещё Мунье. Впрочем, пока спор шел на уровне абстрактных формул, подобная трактовка выглядела достаточно убедительной. По крайней мере, по сравнению с теорией «заговора». Что же касается предложенного Кошеном нового подхода, то его правомерность ещё требовалось доказать путем конкретных исследований.

Вполне естественно было ожидать, что дискуссия на этом и закончится. Едва ли кто-то мог предположить, что спор будет продолжен тем же составом участников, ведь одного из них уже почти десять лет как не было в живых. Тем не менее, всего год спустя впечатляющим ответом оппонентам стала посмертно изданная двухтомная монография Кошена «Общества мысли и революция в Бретани (1788–1789)»[503]. Собранный в центральных и местных архивах обширный документальный материал (второй том книги целиком отведен под публикацию статистических данных и наиболее важных источников) позволил автору во всех подробностях проанализировать идейную и организационную эволюцию различного рода просветительских и общественных ассоциаций Бретани — литературных кружков, Сельскохозяйственного и Патриотического обществ, сословных и корпоративных объединений и т. п., наглядно продемонстрировав их роль в качестве организационных центров антиправительственной оппозиции на протяжении последнего предреволюционного года. С наибольшими трудностями историк, по его собственному признанию, столкнулся при изучении деятельности масонских лож, поскольку основная масса их документов была тогда закрыта для исследователей. Ему удалось получить доступ лишь к архивам ложи Совершенного Союза в Ренне. Тем не менее, их тщательный анализ, наряду с поиском разрозненных масонских документов в государственных архивах и изучением публикаций самого Ордена, принес хорошие результаты. Кошен установил существование 39 бретонских лож[504], идентифицировал 850 их членов[505], выявил характер и степень участия последних в политической жизни, а также круг вопросов, обсуждавшихся «вольными каменщиками» на некоторых их собраниях. Всё это дало исследователю достаточно веские основания отнести масонские ложи к числу «обществ мысли», ставших, согласно его концепции, колыбелью движения против Старого порядка. Причем он отнюдь не отводил ложам какой-либо исключительной роли в этом процессе, а рассматривал их в одном ряду с другими общественными объединениями. По целому же ряду аспектов вклад других подобных ассоциаций в антиправительственное движение был, по его мнению, даже более весом, нежели вклад Ордена вольных каменщиков. Так, для распространения оппозиционных настроений в среде бретонского дворянства деятельность клуба «Бастион» имела гораздо большее значение, чем «прогресс Просвещения» и усилия франкмасонов[506].

На сей раз оппоненты Кошена не могли упрекнуть его в пренебрежении источниками и недостаточном внимании к фактам. Напротив, именно «перегруженность» монографии документальным материалом Олар использовал в качестве предлога, чтобы уйти от дискуссии по существу проблемы. Если предыдущую книгу Кошена Олар встретил пространной критической рецензией, то на сей раз он ограничился короткой заметкой в библиографическом разделе своего журнала «Французская революция», где, в частности, писал: «Это — наблюдения эрудита, обширные, хотя и несколько беспорядочные, которые выстроены в своего рода систему… Работа настолько сложна для восприятия, что мне не удалось не только её осилить, но даже как следует понять замысел автора. Возможно, если бы он был жив, он смог бы её сократить и сделать более ясной. Нужно терпение, чтобы суметь использовать эти два тома, слишком насыщенные материалом»[507].

Матьез же уклоняться от спора не стал, вызов принял и снова выступил с критикой взглядов консервативного историка: «Г-н Кошен хорошо перекопал архивы, проведя исследование во всех, даже самых мельчайших подробностях, но он ничего не нашел в подтверждение своей заранее подготовленной концепции»[508]. По мнению Матьеза, Кошен попытался «омолодить» ту интерпретацию французской революции, начало которой положил ещё Баррюэль. И хотя Матьез не отождествлял в полной мере идеи Кошена с теорией «заговора», высказанные в отзыве критические замечания были гораздо более уместны по отношению именно к ней, нежели к историко-социологической схеме Кошена: «Можно указать, что общества, о которых говорит г-н Кошен, подчеркнуто держались в стороне от политики. Можно также отметить, что нет ни одного документа, который свидетельствовал бы об участии в движении обществ как таковых — что они были весьма различны по своему характеру, что они не имели между собой связи и что их члены приходили в политику разными путями»[509]. Все эти доводы, доказывая отсутствие заранее подготовленного плана «заговора» и сети конспиративных организаций для его осуществления, никоим образом не затрагивали основной идеи концепции Кошена, что само по себе функционирование общественных ассоциаций, построенных на демократических принципах, объективно способствовало формированию нового типа общественного сознания, несовместимого с фундаментальными идеологическими ценностями Старого порядка.

Другие аргументы Матьеза выглядели ещё менее убедительно. Рецензент упрекал Кошена в том, что тот оставил без внимания классовое содержание революционного конфликта, что он никогда не открывал Карла Маркса и, наконец, что он не хочет признать: монархия Старого порядка прогнила до мозга костей и против неё почти единодушно поднялась вся страна[510]. Подмена реальных аргументов идеологическими стереотипами свидетельствовала о недостатке у Матьеза конкретного материала, чтобы в данном контексте убедительно обосновать традиционный для «классической» историографии тезис об отсутствии существенного влияния масонства на события Революции. В некотором роде это было признаком наметившегося отставания в изучении масонской тематики представителями данного направления в целом. Тот объем фактических данных, которого на протяжении ста с лишним лет вполне хватало для успешной, хотя в большей степени публицистической, нежели научной, полемики со сторонниками теории «заговора» (как в про-, так и в антимасонской трактовке), оказался явно мал для критики нового подхода к решению проблемы, опиравшегося на солидное исследование.

Разительным контрастом по сравнению с излишне эмоциональной и декларативной, но абсолютно неубедительной критикой работы Кошена, выглядела позиция Матьеза в развернувшемся тогда же его споре с историком-масоном Гастоном Мартеном. Последний в своём нашумевшем историко-публицистическом сочинении «Французское масонство и подготовка Революции» (1926), развивая идеи официальной исторической доктрины Великого Востока, доказывал, что Орден вольных каменщиков был важнейшим каналом распространения во Франции принципов Просвещения и главным центром координации антиабсолютистского движения, вылившегося в Революцию[511].

Написанная в броской манере, языком скорее журналиста, чем исследователя, книга Мартена содержала минимальное количество отсылок к источникам и изобиловала произвольными утверждениями. Будучи весьма уязвима для критики, она давала хороший повод лишний раз продемонстрировать преимущество тезиса «классической» историографии о непричастности «вольных каменщиков» к подготовке Революции перед теорией «заговора», которую Мартен фактически воспроизвел в промасонской интерпретации. Матьез воспользовался такой возможностью и выступил с развернутой критической рецензией, почти в два раза превышавшей по объему его отзыв на труд Кошена. Если в дискуссии с Кошеном Матьез, столкнувшись с принципиально новой методологией, явно испытал серьезные затруднения в подборе аргументации, то здесь он вел полемику в привычном русле, проложенном ещё Мунье. Ссылаясь на официальные документы Великого Востока, Матьез подчеркивал, что руководители Ордена запрещали и осуждали любое вмешательство членов лож в политику. Не могли «вольные каменщики», считал он, и выступать пропагандистами просветительских идей, поскольку одним из важнейших элементов масонской философии было совершенно чуждое рационализму требование почитать Бога как Великого Архитектора Вселенной. Утверждение Мартена о преобладании масонов в Учредительном собрании (якобы 2/3 депутатов) Матьез объявил бездоказательным и т. д.[512] В дальнейшем концепция Мартена ещё не раз была подвергнута острой критике как Матьезом, так и Ж. Лефевром, который полностью разделял взгляды Матьеза на данную проблему и после его смерти в 1932 г. стал лидером «классического» направления историографии.

В 30-е годы точка зрения этих историков получила поддержку в ряде специальных исследований. Д. Морне отвел истории Ордена особую главу в известной монографии об интеллектуальных истоках Революции. Проанализировав обширный документальный материал, опубликованный за несколько предшествующих десятилетий парижскими и провинциальными историками (в том числе Амьяблем, Бором, Кошеном и Мартеном), печатные издания XVIII в. и некоторые документы из архива Бастилии в парижской Библиотеке Арсенала, он пришел к следующим заключениям. При Старом порядке дворянство отнюдь не считало, что Орден вольных каменщиков подрывает сословные привилегии, а духовенство не рассматривало масонов как врагов религии. Об этом, в частности, свидетельствует состав лож, включавший в себя многих представителей двух первых сословий[513]. Кроме того, в своей повседневной деятельности масоны неизменно руководствовались уважением к религии и существующим властям. В ложи люди приходили, прежде всего, для развлечения[514].. И если в списках членов лож можно увидеть имена некоторых видных философов Просвещения, а в архивах наткнуться на отдельные, масонские по происхождению и просветительские по содержанию, документы, то в целом Орден оставался далек от каких-либо оппозиционных настроений. Всё это, полагал Морне, полностью опровергает утверждения Мартена и лишает всякой «видимости правдоподобия» созданную Баррюэлем легенду.

Более осторожную позицию автор книги занял по отношению к Кошену. Признав, что тот «перекопал бретонские архивы с чрезвычайным усердием», Морне, тем не менее, достаточно определенно обозначил своё несогласие с его общей концепцией. Кошен, по мнению Морне, убедительно продемонстрировал активное влияние различного рода общественных ассоциаций на формирование оппозиционного движения в канун Революции, но не привел практически никаких свидетельств особой роли в этом движении масонских лож: «Относительно Бретани Кошен доказал только то, что собственно масонская деятельность ничем не выделялась в совокупной деятельности всех обществ»[515]. Впрочем, далее углубляться в полемику Морне не стал, сославшись на то, что изучавшийся Кошеном период «предреволюции» — 1788–1789 гг. — отличается особой спецификой и лежит за рамками темы его (Морне) работы[516].

В 1935 г. вышла в свет «История французского масонства» А. Лантуана, который ввел в научный оборот новый и весьма любопытный источник — полицейские донесения о деятельности масонских лож. Правда, использованные им документы охватывали только 40-е годы XVIII в. и эпоху Реставрации. Лежащий же между ними период, в том числе революционное десятилетие, Лантуан освещал, опираясь в основном на опубликованные источники и работы своих предшественников. Он полностью отвергал теорию «заговора» во всех её разновидностях и отрицал какую-либо целенаправленную деятельность Ордена по свержению Старого порядка. Относясь в целом критически к концепции Кошена, Лантуан, однако, в отличие от Матьеза, отмечал актуальность поставленной этим историком проблемы: «Справедливости ради мы должны признать, что идея г-на Огюстена Кошена, несмотря на всю её тенденциозность и тенденциозность сделанных из неё выводов, в принципе не является ложной. Масонство самим своим существованием способствовало подрыву основ. Люди, собираясь вместе, пусть даже для вполне безобидной деятельности, меняют свои взгляды… Вот почему не стоит утверждать, что масонство не имело никакого отношения к движению умов, вызвавшему народное восстание 1789 г. Но его невольная вина ничуть не больше, чем вина светского общества, салонов и читален»[517].

Из вышедших в межвоенный период работ по интересующей нас теме следует ещё отметить книгу Б. Фэя как весьма редкий в научной литературе рецидив теории «заговора», выраженной в достаточно откровенной форме. По мнению автора, масонство, ставшее порождением английской Славной революции 1688 г., ставило себе целью распространение её идей и опыта в других странах, дабы обеспечить повсеместное установление общественно-политических порядков, подобных тем, что имели место в Англии. Отвергая на словах вмешательство в политику и применение насилия, масонство, утверждал Фэй, фактически формировало интеллектуальную почву для грядущих революционных преобразований в соответствующем духе и выращивало кадры для их осуществления[518]. Впрочем, все эти заключения автора были довольно слабо обоснованы источниками и строились в основном на материалах исследований других историков.

После Второй мировой войны начинается настоящий бум в изучении истории французского масонства. Орден в годы оккупации подвергся репрессиям со стороны нацистов и их приспешников. Многие ложи были разгромлены, а их архивы конфискованы гестапо и полицией режима Виши. После освобождения эти материалы — кроме осевших в зарубежных архивах — попали в отдел рукописей Национальной библиотеки Франции (далее — НБ), где составили особый Масонский фонд. По завершении разбора и классификации этот огромный массив документов был открыт для исследователей. В результате, начиная с 60-х годов, во Франции увидели свет десятки монографий и сотни статей по истории Ордена вольных каменщиков[519], в том числе содержавшие большой фактический материал обобщающие труды П. Шевалье, Д. Лигу и А. Ле Бияна[520]. Специально проблемой «Масоны и Революция» перечисленные авторы не занимались, но, когда им всё же приходилось её касаться, высказывали точку зрения близкую к той, что ранее отстаивали Матьез и Лефевр. Впрочем, теперь представители «классической» историографии и сами активно включились в изучение масонской тематики. А. Собуль, возглавивший после смерти Лефевра в 1959 г. «классическое» направление в изучении Революции, лично принял деятельное участие в разработке соответствующих сюжетов. Под его председательством прошли организованные Институтом масонских исследований коллоквиумы по истории масонства XVIII в., в 1969 г. и в честь 200-летия Великого Востока в 1973 г. Материалы этих конференций были опубликованы в тематических номерах журнала Общества робеспьеристских исследований[521].

На коллоквиуме 1973 г. Собуль выступил с докладом, имевшим программное значение для освещения масонской тематики в «классической» историографии. По мнению исследователя, ранее в научной литературе существовало три основные точки зрения на роль Ордена вольных каменщиков в подготовке революции: две «крайние» — «триумфалистская» концепция масонских авторов (прежде всего Мартена) о ведущей роли Ордена в событиях 1789–1791 гг. и противостоящая ей контрреволюционная теория «заговора», к сторонникам которой Собуль отнес не только Лефранка, Баррюэля и Фэя, но и Кошена, — а также «средняя» линия Матьеза и Лефевра. Суть последней Собуль сводил к следующим положениям: во-первых, масонство сыграло определенную роль в распространении Просвещения, но отнюдь не было главной движущей силой этого процесса; во-вторых, Орден включал в себя представителей дворянства, духовенства и буржуазии, а потому не мог бороться против традиционной социальной иерархии, не подвергая свои ложи угрозе распада; в-третьих, по мере углубления Революции буржуа-масоны испытывали острую неприязнь по отношению к демократам и республиканцам, не говоря уже о санкюлотах. Результаты конкретных исследований, по словам Собуля, подтверждают правильность именно этой линии, что позволяет продолжать научные изыскания в данном направлении без лишней полемики, а «крайние» точки зрения просто отбросить[522].

Отнеся Кошена к сторонникам теории «заговора», Собуль объявил его концепцию бездоказательной и слово в слово повторил соответствующие аргументы Матьеза[523]. Между тем, обобщив далее в докладе данные ряда локальных исследований, Собуль пришел к выводам, которые не так уж и сильно, как ему, быть может, хотелось, отличались от того, что в действительности писал Кошен. Так, Собуль признавал, что накануне Революции масонские ложи, как и другие общественные ассоциации, были своего рода школами новых форм политической культуры, где просвещенная буржуазия и либеральное дворянство отрабатывали навыки публичного выступления, дискуссии, выборов и других демократических процедур, необходимые для парламентской и представительной системы. Там же, по его словам, происходило объединение на принципах равноправия родовой аристократии и высшей буржуазии — именно такой, далекий от «подлинного равенства» идеал нашел в дальнейшем отражение в политической программе либерального крыла революционеров. В самом же начале Революции, при формировании «патриотической партии», её организаторы использовали для координации движения свои масонские связи, как, впрочем, и связи личные, родственные, деловые, а также возникшие благодаря членству в других общественных ассоциациях[524]. Как видим, ни одно из этих положений не противоречило концепции Кошена. И даже наблюдение Собуля о постепенном вымывании масонов из революционного движения по мере углубления Революции вполне согласовывалось с тезисом Кошена о действии «закона отбора и вовлечения».

Для представителей «классической» историографии Кошен неизменно оставался объектом острой критики по причинам идеологического характера. И хотя с научной стороны подобная критика, как мы видели, далеко не всегда была корректна, всё же она самым негативным образом сказалась на судьбе творческого наследия этого историка. Ещё в 1970 г. Собуль имел все основания констатировать, что идеи Кошена не интересуют больше никого, кроме историков исторической науки[525]. Однако всего восемь лет спустя произошло триумфальное возвращение этого, казалось бы, уже окончательно забытого автора. В 1978 г. увидела свет историко-философская работа лидера «критической» («ревизионистской») историографии Революции, одного из наиболее ярких представителей третьего поколения школы «Анналов» — Ф. Фюре — «Постижение Французской революции»[526]. Целая глава в ней была отведена критическому анализу трудов Кошена. Фюре высоко оценил новаторскую попытку этого историка использовать методы исторической социологии для изучения процесса зарождения и развития новых форм политической культуры в недрах Старого порядка. И сторонники, и противники теории «заговора», несмотря на всю остроту их спора, отмечал Фюре, не выходят за пределы описательной историографии, поскольку пытаются интерпретировать события, исходя из субъективных намерений их участников. Труды же Кошена — это яркий образец критической историографии. Их автор, по мнению Фюре, четко отделял бытие от критики бытия, исследуя политическую и культурную динамику развития демократических ассоциаций — «обществ мысли» — как объективный процесс, не зависевший от субъективных представлений участвовавших в нём индивидов. И хотя Кошен так и не успел завершить свои исследования, ему принадлежит несомненная заслуга в постановке проблемы и разработке методологии её решения, которая, считал Фюре, может быть использована современными историками. Нельзя, подчеркивал он, отвергать труды Кошена только из-за политических взглядов их автора, как это делали Олар и Матьез, ведь реальную научную значимость имеет лишь деление историографии на описательную и критическую, но не на «правую» и «левую»[527].

Продуктивность применения методов исторической социологии к изучению просветительских ассоциаций XVIII в. убедительно продемонстрировал другой представитель школы «Анналов» — Даниэль Рош, выпустивший в том же, 1978 г. двухтомную монографию о провинциальных академиях конца Старого порядка. Один из разделов этого фундаментального труда был посвящен сравнительному анализу основных особенностей функционирования академий и других общественных объединений. В частности, на основе документов Масонского фонда НБ и опубликованных Ле Бияном материалов, Рош исследовал персональный состав и характер деятельности масонских лож в городах, имевших свои академии. В результате он пришел к выводу о значительном сходстве социальных функций и механизма действия этих двух, казалось бы, совершенно разных типов ассоциаций, являвшихся центрами формирования новой просвещенной элиты[528].

В 1984 г. Ран Алеви, ученик Фюре, выпустил в свет монографию о динамике распространения масонских лож во Франции XVIII в. Подчеркнув необходимость изучать историю масонства в Широком контексте социокультурной истории как часть многогранного процесса «социализации Просвещения», Алеви указал, что, несмотря на обилие работ по масонской тематике, появившихся до Второй мировой войны, подобный подход к проблеме пытались осуществить только три автора — Бор, Морне и, особенно, Кошен. Однако всем им пришлось столкнуться с нехваткой необходимых источников, недоступных в то время для исследователей-немасонов. Дальнейшее же развитие историографии в данном направлении, считал Алеви, почти на 40 лет остановилось из-за той резкой и несправедливой критики, которой Матьез подверг работы Кошена. Осудив применение социологического метода и оставаясь на позициях позитивистской историографии, Матьез пытался интерпретировать историю масонского движения в представлениях самих его участников. Иначе говоря, в своём понимании проблемы он так и не смог выйти за пределы, очерченные теорией «заговора». Ну а поскольку «заговор» отсутствовал, постольку значение масонства в век Просвещения казалось Матьезу ничтожным, отмечал Алеви[529].

Сам он отводил Ордену вольных каменщиков особую роль по сравнению с другими видами «обществ мысли». Считаясь тайной организацией, масонство было избавлено от необходимости добиваться санкции государства на свою деятельность. Кроме того, в отличие от других ассоциаций, оно обладало целостной идеологией, в основу которой был положен принцип равенства. И хотя этот принцип обычно не распространялся за пределы лож, да и внутри их далеко не всегда находил воплощение, тем не менее он полностью противоречил традиционной системе ценностей Старого порядка. Так же, как противоречила ей и неизвестная до XVIII в. практика добровольных и регулярных собраний людей для удовлетворения своих личных духовных интересов, которая явилась результатом формирования нового представления об индивидуальности и в свою очередь способствовала его утверждению в обществе. «Можно сказать, — писал Алеви, — что по сути своей любая добровольная ассоциация несет в себе зародыш конфликта, связанного с распределением сфер действия между политической властью и гражданской свободой, государством и гражданами»[530].

Проведя квантитативное исследование материалов Масонского фонда НБ и печатных источников, Алеви подробно рассмотрел процесс распространения лож во Франции по годам, выявив его основные закономерности, периоды подъема и падения, связь с географическими, демографическими и социокультурными факторами. Вместе с тем, рассматривая своё исследование лишь как первое приближение к теме, автор не стал делать далеко идущие выводы и лишь наметил пути дальнейшей её разработки. Необходимо, подчеркнул он, идти дальше Кошена, которого интересовала, прежде всего, динамика, но не содержательная сторона деятельности «обществ мысли», и заняться изучением механизма взаимосвязи между масонской идеологией и функционированием Ордена: «Эта туманная идеология обладала, по крайней мере до определенной степени, собственной автономией, каковую за ней не всегда признают. Она была не просто порождением добровольной ассоциации, а скорее её основополагающим принципом, интеллектуальным обоснованием, которое „братья“, однако, не переставали вновь и вновь перерабатывать внутри своих лож. Иными словами, её значение определяется не столько содержанием, сколько социальной ролью — тем, каким образом её всякий раз заново формулировали, перекраивали и приспосабливали для применения в различных обстоятельствах и в разных целях. Идеология и социабельность — проблема состоит в том, чтобы разделить эти понятия, дабы затем точнее установить их глубинную взаимосвязь. Это относится и к масонскому движению, и к феномену якобинизма. Именно на данном уровне есть смысл сравнивать эти системы»[531].

Стремление историков школы «Анналов» перенести центр тяжести при изучении роли масонства в подготовке Французской революции с субъективных представлений и намерений отдельных членов лож на объективное, социокультурное значение феномена масонства было негативно воспринято сторонниками «классической» интерпретации, поскольку уже первые попытки применения такого подхода давали основания полагать, «что масонство внесло свой вклад в разложение Старого порядка»[532]. И хотя сам по себе подобный вывод отличался от позиции, например, того же Собуля скорее лишь расстановкой акцентов, нежели по существу, тем не менее, в сочетании с критикой Матьеза и научной «реабилитацией» Кошена он по идеологическим мотивам оказался неприемлем для историков «классического» направления. Больше всего досталось Фюре. И даже брошенный им призыв к «охлаждению» и освобождению от идеологических наслоений темы Французской революции[533] не избавил его книгу от резкой критики со стороны представителей «классического» направления историографии[534]. Причем и Фюре, как в своё время Кошена, они обвинили в реанимации теории «заговора»[535].

Но даже такая, далеко не всегда конструктивная полемика принесла определенную пользу, оживив интерес к теме. Выступая в 1984 г. на очередном коллоквиуме Института масонских исследований, М. Вовель, новый лидер «классической» историографии (Собуль умер в 1982 г.), наряду с ритуальной критикой сторонников, как он выразился, «эксгумации» Кошена, отметил: «Поставленный тенью Огюстена Кошена вопрос, даже если, как делаю я, считать его ошибочным или второстепенным, обязывает. Он напоминает, что, берясь за тему „Масонство и Просвещение накануне Революции“, мы поднимаем широчайший круг проблем, касающихся сущности Революции в целом, истоков демократии и путей её развития»[536].

Празднование 200-летия Французской революции вызвало всплеск интереса к различным аспектам её истории, включая и масонские сюжеты. На эту тему только в юбилейном 1789 г. вышло три книги с почти одинаковыми названиями. И хотя все они носили популярный характер и не имели научного аппарата, содержание их было далеко не равноценным. Журналист С. Ютен, названный в редакционной аннотации «наиболее популярным, наиболее известным и наиболее читаемым из всех специалистов по истории тайных обществ», предложил причудливый синтез промасонской и антимасонской интерпретаций теории «заговора»[537]. Причем все эти построения носили исключительно умозрительный характер, а потому его книга, не обладая сколько-нибудь серьезной научной ценностью, представляла некоторый интерес лишь как удивительный реликт концепции, казалось бы, давно опровергнутой профессиональными историками.

И всё же, как ни странно, он оказался отнюдь не одинок. В какой-то степени схожую интерпретацию темы предложил и Ф.-Г. Уртуль, автор второй из упомянутых выше книг. Будучи также историком-любителем, этот известный во Франции хирург посвятил указанной проблеме обширный (более 500 страниц) труд, построенный, правда, в основном на материалах других исследований. Отвергая теорию «заговора», он, тем не менее, считал, что Орден вольных каменщиков внес важный вклад в идеологическую подготовку Революции, распространяя в обществе идеалы Свободы, Равенства и Братства, а в ходе самой Революции сыграл ведущую роль в период работы Генеральных штатов и Учредительного собрания[538].

В отличие от этих сочинений третья из юбилейных работ была написана профессионалом и построена на документальных материалах. Речь идет об уже упоминавшейся выше монографии Д. Лигу «Масонство и Французская революция». Этот историк, признанный специалист по данной теме, автор многочисленных исследований и публикаций архивных материалов, за последние 30 лет неоднократно возглавлял коллективные проекты по изучению истории масонства. Будучи с конца 40-х годов членом Ордена[539], он, однако, неизменно критически относился к концепции Мартена и придерживался взглядов близких к точке зрения «классической» историографии. Он тесно сотрудничал с Собулем, чьи научные воззрения во многом разделял[540].

В монографии 1989 г. Лигу по сути дал развернутое обоснование концепции Собуля, от которого его отличает разве что несколько более взвешенный подход к традиционным оппонентам. Так, отвергая в целом теорию «заговора» Баррюэля, Лигу, тем не менее, считал, что исследование этого историка об иллюминатах обладает несомненной научной ценностью[541]. Или, например, отмечая, что большинство «правых» историков просто пересказывало Баррюэля, он признавал, что «только Огюстен Кошен стал исключением и предложил пути, если и не новые, то по крайней мере интересные»[542]. Впрочем, все попытки отхода от «классической» интерпретации Лигу считал необоснованными с научной точки зрения: «Сказка о том, что масонство выступало вдохновителем Революции, практически полностью исчезла после 1940 г. и теперь в смягченной форме поддерживается лишь господами Фюре и Алеви»[543].

Своё понимание проблемы Лигу формулировал так: «Существует явный контраст между очень скромной, а то и вообще ничтожной ролью, сыгранной масонством в Революции, и связанной с этим легендой. Однако нет и речи о том, чтобы отрицать влияние отдельных масонов на события, если даже масонство в целом не играло в них первостепенной роли»[544]. Соответственно его сочинение представляло собой не столько историю масонства, сколько историю масонов в эпоху Революции.

Монография Лигу остается на сегодняшний день последней из обобщающих работ по данной теме, вышедших во Франции. Отражая современное состояние разработки масонской проблематики историками «классического» направления, она позволяет подвести итог их усилиям за прошедшие десятилетия. К ведущим особенностям «классической» интерпретации этой темы в первую очередь следует отнести устойчивый традиционализм. Например, несмотря на большой объем нового фактического материала, вовлеченного в научный оборот в XX в., особенно после Второй мировой войны, и в значительной степени использованного в книге Лигу, её автор в качестве конечного вывода, как уже отмечалось, просто ограничился цитатой из сочинения Мунье, тем самым подчеркнув, что за прошедшие два столетия концептуальные позиции «классической» историографии не претерпели принципиальных изменений. Впрочем, это неудивительно. Так же, как и в начале XIX в., её представители видят свою главную задачу в борьбе против всех трактовок теории «заговора». Так, после смерти Собуля Лигу признал важнейшим достижением покойного в данной сфере исследований критику промасонского и антимасонского «баррюэлизма»[545].

В какой степени эти усилия увенчались успехом? Что касается специальных исследований, то никто из их авторов во второй половине XX столетия так и не пытался защищать теорию Баррюэля. Что же касается научно-популярной и публицистической литературы, то, как показывают работы Ютена и Уртуля, баррюэлевский мотив по-прежнему звучит здесь на разные лады, несмотря на все старания профессиональных историков его заглушить. Да и очередной, уже в который раз брошенный призыв Д. Лигу отказаться от «легенды о заговоре»[546] показывает, что этот вопрос всё ещё продолжает сохранять актуальность. Причиной тому отчасти является методологическая ограниченность, своего рода однолинейность «классической» интерпретации данной темы. Представители этого направления историографии искусственно сводят сложную и многогранную проблему к дилемме: был «заговор» или нет? Выбирая второй ответ, а затем, следуя логике движения в заданной ими же самими одномерной системе координат, они неизбежно приходят к отрицанию (абсолютному или с некоторыми оговорками) какой-либо роли масонства в подготовке и осуществлении Революции. Однако столь однозначная трактовка не выглядит достаточно убедительной: факты активного участия членов Ордена в революционных событиях имели массовый характер и были слишком многочисленны (это неудивительно, учитывая размах движения «вольных каменщиков»[547]), чтобы не вызвать сомнений в обоснованности чрезмерно категоричного вердикта. И если сомневающийся, осознанно или в силу обратной инерции, тоже следует правилам однолинейного движения, то он неизбежно приходит к прямо противоположной точке зрения, то есть к одной из разновидностей теории «заговора». Вот почему, несмотря на титанические усилия, прилагаемые для искоренения «баррюэлизма», он не перестает давать всё новые всходы в околонаучной сфере.

В области специальных исследований по теме «Масоны и Революция» представители «классической» историографии занимают сейчас доминирующее, если не монопольное, положение. Однако примерно с 1990-х годов в их подходах к данной теме можно заметить определенную трансформацию. Отчасти она обусловлена сменой поколений. В этот период происходил постепенный отход от активной научной работы мэтров «масоноведения» А. Ле Бийяна и Д. Лигу, в 1998 г. скончался П. Шевалье. Сменившее их новое поколение исследователей, похоже, не испытывает столь же острой аллергии к методологическим веяниям, исходящим от иных научных направлений, идеологически отличающихся от их собственного. Поэтому, декларируя по-прежнему своё негативное отношение к консервативному и «ревизионистскому» течениям и предпринимая ставшие уже почти ритуальными критические выпады против О. Кошена, Ф. Фюре и Р. Алеви, историки этого поколения используют в своих исследованиях, по сути, тот же самый социологический подход к изучению феномена масонства, который предложили критикуемые ими оппоненты.

Подобная двойственность хорошо прослеживается в уже упоминавшейся выше монографии М. Джейкоб «Жить Просвещением: масонство и политика в Европе XVIII в.», ставшей первым заметным вкладом англосаксонской историографии в разработку проблематики, до тех пор являвшейся прерогативой французских специалистов. Интерпретируя Революцию в целом с позиций, весьма близких к позиции А. Собуля, Джейкоб достаточно критично отзывается о работах оппонентов «классической» историографии, занимавшихся масонскими сюжетами. По её мнению, «не только Баррюэль, но и большинство последующих французских историков оказались далеки от взвешенного и исключительно эмпирического подхода к политическому содержанию масонской деятельности, хотя их представления отличались академизмом и были чужды теории заговора»[548]. К числу этих авторов Джейкоб относит, прежде всего, Кошена и Фюре. В свою очередь их идеи, отмечает она, стали основой для исследования Алеви. Впрочем, в своей критике работ историков школы «Анналов» Джейкоб, в отличие от их французских оппонентов, исходит, прежде всего, из методологических, а не из идеологических соображений. По её мнению, применявшиеся Алеви и Рошем социологический и квантитативный методы достаточно эффективны при изучении динамики и социокультурного значения масонской активности, но ничего не дают для понимания идейно-политического содержания деятельности Ордена[549].

И всё же заслуга школы «Анналов», по словам Джейкоб, состоит в том, что именно её представители, наряду с Вовелем, «приоткрыли запертую дверь», позволив увидеть важнейшую проблему «социализации Просвещения», или, иными словами, проникновения просветительских ценностей в массовое сознание и повседневную общественную практику. Свою задачу Джейкоб видит в том, чтобы «открыть эту дверь ещё шире», показав, каким образом идеи великих мыслителей XVIII в., покидая узкий круг философов, становились достоянием широких слоев общества[550]. Рассмотрев деятельность Ордена вольных каменщиков в ряде западноевропейских стран, она приходит к выводу, что роль такого моста между «высоким» и «низким» Просвещением играло именно масонство. Во Франции, считает Джейкоб, масонские ложи были своего рода школами, где будущие революционеры получали представление об ином, более совершенном, нежели реально существующее, устройстве государства и общества[551].

Столь же двойственное отношение к предложенному Кошеном и развитому в работах Фюре и Алеви социологическому подходу к изучению масонства можно наблюдать и в трудах Пьера-Ива Борепэра, являющегося сегодня лидером французского «масоноведения». Будучи членом, а затем и одним из руководителей Общества робеспьеристских исследований, П.-И. Борепэр разделяет присущий большинству историков-«робеспьеристов» критический настрой в отношении традиционных оппонентов «классического» направления историографии. Правда, в отличие от старших товарищей, он не касается вопроса об идеологических противоречиях, а ведет речь исключительно о расхождениях в сфере методологии. Так, в своей первой монографии — о масонах Клермон-Феррана — П.-И. Борепэр критикует О. Кошена и Р. Алеви за «упрощенческую» (simpliste), на его взгляд, трактовку лож как ячеек «новой социабельности»[552]. По мнению самого П.-И. Борепэра, декларируемые масонами принципы равенства отнюдь не всегда, либо не в полной мере находили воплощение в реальной практике функционирования лож. Однако подобные различия в точках зрения едва ли можно счесть принципиальными: спор идет о нюансировании выводов, а отнюдь не о целесообразности самого по себе применения социологического подхода к изучению масонства. Более того, к своим выводам Борепэр как раз и пришел в результате историко-социологического исследования клермонских лож.

В новейшей (и уже десятой по счету!) монографии П.-И. Борепэра «Масонское пространство: социабельность в Европе XVIII в.» мы и вовсе не найдем каких-либо выпадов в адрес Кошена, чье имя вообще упоминается лишь вскользь. Отголоском былых споров является разве что скептический отзыв о достоинствах работы Р. Алеви, на которого «оказали влияние чтение Кошена и учеба у Фюре». Впрочем, автор тут же сворачивает тему, отсылая тех, кого интересует его мнение о работе Алеви, к своей первой книге[553]. В то же время, рассуждая о методологии современных исследований темы масонства, П.-И. Борепэр высказывает сожаление, что в этой области французской историографии до сих пор господствует позитивистский подход, поскольку её обошли стороной новые веяния, связанные с достижениями школы «Анналов» в сфере социальной и культурной истории[554]. Подобное методологическое отставание, считает П.-И. Борепэр, чревато для «масоноведения» утратой самостоятельности как отдельной отрасли историографии и растворением в полноводном потоке исследований, посвященных развитию в Век Просвещения различных новых форм социабельности. В этих работах, выполненных, отмечает автор монографии, на высочайшем уровне современной науки, масонство рассматривается наряду с другими новыми формами социабельности, такими, как салоны, академии, читальные клубы и т. д., причем далеко не всегда оказывается в центре внимания исследователей[555]. Чтобы сохраниться в качестве самостоятельной отрасли историографии, «масоноведение» должно радикально обновить свои научные методы, считает П.-И. Борепэр. Кстати, замечу от себя, к нему самому тезис о методологическом отставании никоим образом не относится: этот автор успешно применяет в своих исследованиях и социологический, и культурно-исторический подходы.

Между тем, его обеспокоенность вполне обоснованна. За пределами сообщества историков масонства вопросы становления новых форм социабельности в предреволюционной Франции активно изучаются на протяжении нескольких последних десятилетий многими специалистами по XVIII в.[556] Причем даже те историки, кто вовсе не разделяет идеологических пристрастий О. Кошена и готов согласиться отнюдь не со всеми его выводами, отдают ему должное за предложенный им социологический подход к данной проблеме[557].

Ощущение того, что «масоноведение» в методологическом плане всё больше отстает от других отраслей историографии, похоже, появилось в последние годы и у его представителей старшего поколения. Попытки внести определенные коррективы в традиционную интерпретацию темы «Масоны и Революция» нашли отражение в вышедшей недавно «Истории масонства Франции 1725–1815 гг.», которую подготовил коллектив авторов под руководством Д. Лигу, при участии А. Ле Бийяна и Д. Роша. В главе о роли масонов во Французской революции содержится, правда, и немало положений, уже известных нам по рассмотренным выше старым работам историков «классического» направления: опровержение «теории заговора» в версиях О. Баррюэля и Г. Мартена, критика концепции Б. Фэя, апология трактовок данной темы А. Матьезом и А. Собулем[558]. Однако появились и новые моменты, в частности признание, хоть и очень сдержанное, правомерности выводов О. Кошена и Ф. Фюре о радикально изменившейся в XVIII в. роли институтов «ассоциации» и «представительства». Правда, тут же отмечается, что к аналогичным заключениям пришел в своё время ещё Мунье[559].

Обсуждается в книге и вопрос о влиянии масонских практик на организацию революционных институтов. И если авторы по-прежнему отрицают, что оно проявилось в определении порядка работы революционных законодательных ассамблей, то относительно организации деятельности политических клубов осторожно замечают, что там оно, возможно, всё же имело место[560].

Таким образом, мы можем констатировать, что если длящаяся уже два столетия дискуссия о роли масонов во Французской революции ещё далека от своего завершения, то, по крайней мере, в последние годы наметились перспективы достижения консенсуса и успешного решения этой, одной из старейших в историографии Революции, проблемы. Подобные перспективы связаны с расширением арсенала применяемых для изучения масонства исследовательских методов, которое становится возможным благодаря постепенному идеологическому «охлаждению» темы и преодолению представителями «классической» историографии былой «аллергии» на те научные подходы, которые предложены их идеологическими оппонентами, в частности на социологический подход О. Кошена.

Глава 3

ЯНСЕНИСТЫ И РЕВОЛЮЦИЯ: ОТ «ЗАГОВОРА» К..?

Маленькие муравьи могут большое дерево загубить.

Японская пословица

Посвящая последние годы своей жизни написанию обширного теологического труда «Августин», епископ Ипра Корнелиус Янсений (1585–1638) преследовал самую что ни на есть благую цель — укрепить догматы католицизма в соответствии с решениями Тридентского собора. Однако всё получилось прямо наоборот. Когда эта книга, до публикации которой сам Янсений, увы, не дожил, увидела свет в 1640 г., споры вокруг изложенных в ней идей привели к новому, самому крупному после Реформации, расколу в католической церкви. Едва ли благочестивому епископу и в страшном сне могло привидеться, что когда-нибудь его именем нарекут целое религиозное течение — янсенизм, приверженцы которого, начиная с середины XVII в., будут на протяжении более ста лет вести борьбу против верховной иерархии католической церкви Франции, а затем — и против самого папы римского. Тем не менее, именно так всё и случилось. Более того, последователи Янсения позднее даже окажутся причислены к виновникам самой страшной за последние три столетия катастрофы в истории католической церкви — Французской революции XVIII в.

* * *

Утверждение о том, что янсенизм сыграл одну из решающих ролей в подготовке Французской революции, было выдвинуто ещё современниками последней. Причем — редкий случай — оно встретило благосклонный прием как в левой, так я в правой частях политического спектра. Творцом того, что в современной историографии называют «республиканским мифом о янсенизме»[561], стал известный деятель Революции Анри Грегуар. Некогда аббат, затем — конституционный епископ, депутат Учредительного собрания и Конвента, он в 1801 г. опубликовал эссе «Руины Пор-Руаяля» о некогда знаменитом монастыре, главном духовном центре янсенизма, разгромленном в 1709 г. по приказу Людовика XIV. Грегуар описал легендарную обитель как сообщество людей, вдохновлявшихся христианскими и республиканскими идеалами, и объявил янсенистов «предтечами Революции»[562].

В свою очередь, на правом фланге тезис о «янсенистском заговоре» против церкви и государства выдвинул Жозеф де Местр в книге «О галликанской церкви» (1821)[563]. Затем эта идея в разных интерпретациях прозвучала и в сочинениях таких крупных религиозных мыслителей, как Фелисите Робер де Ламенне и Шарль-Мишель Лавижери[564].

В исторической литературе XIX в. представление о янсенистах как предтечах Революции было едва ли не общим местом[565]. Впрочем, конкретных аргументов в подтверждение этой точки зрения приводилось немного. Так, Феликс Рокэн, доказывая в известной работе «Революционный дух до Революции»[566], что противостояние нации и монархии началось задолго до 1789 г. и охватывало практически весь XVIII в., отвел янсенистам одно из центральных мест в истории политической борьбы, приведшей на исходе столетия к гибели Старого порядка. Однако при этом он дал понятию «янсенизм» излишне расширительное толкование, распространяя его фактически на всю политическую оппозицию первой половины XVIII в. По мнению автора книги, имя «янсенистов» без разбора «давалось всем врагам Рима и буллы» Unigenitus[567]. Более того, историк вообще отказался обсуждать специфику янсенизма как религиозного течения. «Считаем лишним, — писал он, — напоминать читателям различия между учением иезуита Молина и учением Янсениуса. Эти различия были совершенно забыты среди всех тех волнений, которые мы начинаем описывать»[568]. Неудивительно, что при таком подходе религиозно-идеологический феномен янсенизма начисто утрачивал свою идентичность, без остатка растворяясь в общем потоке оппозиционного движения. В результате оказывалось совершенно непонятно, в чем именно состояла та особая генетическая связь между собственно янсенизмом и Французской революцией — связь, которую одни современники Революции ставили янсенистам в вину, другие — в заслугу.

Впрочем, недостаток в конкретных фактах, подтверждающих подобную преемственность, испытывали и те авторы, кто, в отличие от Ф. Рокэна, с вниманием относился к религиозно-идеологическому содержанию янсенизма. Едва ли не единственным их аргументом была ссылка на исходившую от янсенистов инициативу введения во время Революции гражданского устройства духовенства. Причем этот довод был далеко не нов. Ещё в марте 1791 г. аббат О. Баррюэль утверждал в одном из своих памфлетов, что проводимая Учредительным собранием реформа церкви — дело рук янсенистов[569]. На протяжении последующих ста с лишним лет это мнение не раз повторялось в сочинениях разных авторов[570], пока наконец не получило весомое научное обоснование в диссертации Э. Преклена «Янсенизм XVIII века и гражданское устройство духовенства» (1929).

По мнению Э. Преклена, та активная роль, которую янсенисты сыграли в проведении церковной реформы 1790–1791 гг., определялась, прежде всего, их приверженностью идеям «ришеризма». Эта доктрина возникла ещё в начале XVII в. в ходе борьбы между иезуитами и галликанским духовенством, её автором стал Эдмон Рише (1560–1631), некогда член Католической лиги, в дальнейшем отрекшийся от неё и занявший в 1608 г. пост синдика Университета. В своих сочинениях он доказывал, что принадлежащая вселенской церкви власть издания непогрешимых законов возложена на всю общину пастырей. Иначе говоря, если сторонники ультрамонтанства представляли церковь монархией с папой во главе, а гугеноты выступали за радикальную демократизацию её устройства, признавая решающую роль за общиной прихожан, то Рише предлагал нечто среднее — умеренную аристократию, где полномочия папы были бы ограничены властью епископата и священников. Ведущую роль он отводил прелатам (первому сословию духовенства), однако и приходские священники (второе сословие) получали в его системе почетное место своего рода сената церкви. Собираясь на синоды под председательством епископа, они должны были участвовать в управлении епархией; а, будучи призваны на Собор, получали право решающего голоса[571].

Как показывает Э. Преклен, идеи ришеризма, быстро приобретшие популярность в среде галликанского духовенства, далеко не сразу встретили положительный прием у янсенистов. Однако начиная с 1675 г., в период спора французского короля и папы о регалии, сторонники янсенизма взяли на вооружение принципы Рише и на протяжении всего XVIII в. активно использовали их в борьбе против высшей церковной иерархии Франции[572]. Во время же Революции янсенисты, введя гражданское устройство духовенства, сумели, как утверждал Э. Преклен, если и не в самой полной мере, то в значительной степени реализовать принципы ришеризма на практике. «Последователи Эдмона Рише, — писал этот автор, — находились среди активных ниспровергателей конкордата 1516 г., а значит — и среди активных ниспровергателей Старого порядка… Таким образом, ришеризм принадлежит к числу политических и социальных причин Французской революции»[573].

Солидное, хорошо фундированное исследование Э. Преклена на многие десятилетия определило характер освещения историками политической роли французского янсенизма в XVIII в. Однако сведенная исключительно к борьбе за осуществление идей ришеризма, эта роль выглядела слишком скромной, слишком ограниченной для того, чтобы можно было, действительно, отнести янсенистов к числу главных виновников падения Старого порядка.

Неудивительно, что и 60 лет спустя после выхода в свет работы Э. Преклена французский историк и философ Марсель Гоше, выступая в Версале на коллоквиуме «Янсенизм и Революция», имел все основания заметить: «Причастность янсенизма к Революции до сих пор остается — феномен поразительный — чем-то вроде слуха. Слуха научного, но всё же слуха, который, как и положено слуху, назойлив и противоречив»[574].

Версальский коллоквиум состоялся 13–14 октября 1989 г. в рамках празднования 200-летия Революции. Многие из принявших в нём участие историков были относительно молоды и преисполнены желания наметить новые подходы к исследованию этой, уже весьма почтенной по возрасту темы. Точкой отсчета для большинства выступавших стала монография Э. Преклена, положения которой они подвергли строгому критическому анализу, попытавшись если и не полностью пересмотреть их, то, во всяком случае, существенно дополнить и скорректировать.

Так, Ян Фошуа, обратившись к центральному пункту работы Э. Преклена — вопросу о введении гражданского устройства духовенства — показал, что отношение янсенистов к данной мере, обычно упоминаемой в качестве их главного вклада в Революцию, было далеко не столь однозначно положительным, как это традиционно считалось со времен О. Баррюэля. Правда, когда-то и Э. Преклен делал на сей счет некоторые оговорки, признавая, что, хотя янсенисты и сыграли решающую роль в проведении церковной реформы, её конкретное воплощение их устроило отнюдь не в полной мере[575]. Я. Фошуа, однако, пошел гораздо дальше, доказав, что эта реформа вызвала настоящий раскол в янсенистском движении[576]. Большинство депутатов-янсенистов в Национальном собрании и главный печатный орган движения Nouvelles ecclésiastiques, действительно, активно поддержали новое устройство церкви, но ряд видных деятелей янсенистской оппозиции дореволюционного периода, таких, например, как Г. Н. Мольтро и А. Жабино, выступил в 1790 г. с резкой критикой реформы[577]. Да и представленные в Собрании янсенисты были далеко не единодушны в отношении преобразований. Парадоксально, но после отказа правых депутатов обсуждать церковную реформу, главным её критиком оказалось именно несогласное с ней янсенистское меньшинство, и «дебаты в основном свелись к диалогу между самими янсенистами»[578]. Иными словами, если введение гражданского устройства духовенства и стало в целом победой ришеризма, то далеко не все янсенисты оказались готовы этот триумф разделить. Другая участница коллоквиума, Катрин Мэр, подвергла критике подход Э. Проклена за то, что, сводя политическую идеологию янсенистов к ришеризму, он упустил из виду теологическую сторону идейной борьбы, развернувшейся вокруг буллы Unigenitus[579].

В центре внимания исследовательницы оказался кружок янсенистских богословов начала XVIII в., разработавших в стенах ораторианского коллежа Сен-Малюар новую теологическую философию истории — фигуризм. Название доктрины было связано с тем, что она предлагала оригинальную трактовку библейских символов (figures). Рассматривая священную историю как циклически повторяющуюся, сторонники фигуризма утверждали, что большинство священнослужителей отошли от божественной истины, так же, как это некогда сделали иудеи Ветхого Завета. Возрождения же Церкви следует ожидать от явления нового избранного народа, каковым янсенисты считали себя. В представлении приверженцев фигуризма булла Unigenitus посягала не столько на традиционные галликанские свободы, сколько на истинное толкование Евангелия, а потому они призывали к самой бескомпромиссной борьбе против её признания во Франции. По мнению Мэр, именно фигуризм стал первым решительным шагом к переносу религиозного противостояния в политическую сферу[580]. Соответственно, его создателей она не без пафоса провозглашала едва ли не отцами-основателями политической оппозиции во Франции XVIII в.: «Нет, это был не слух. „Янсенистская партия“ в том смысле, какой тогда вкладывали в это слово, очень даже существовала, а именно — небольшая группа воинствующих теологов, организовавших подпольную оппозицию и призывавших к созыву Собора. Они стали предшественниками парламентских янсенистов»[581].

Еще одна участница коллоквиума, Моник Котре, обратилась к вопросу о соотношении идей янсенизма и философии Просвещения, рассмотрев его на примере творчества Ж.-Ж. Руссо. Хорошо известно, что в 1762 г. проянсенистски настроенный Парламент Парижа фактически выступил заодно с Парижским архиепископом, осудив роман Руссо «Эмиль, или о Воспитании», хотя во всём остальном советники Парламента и высший клир занимали практически диаметрально противоположные позиции. Однако М. Котре убедительно показала, что янсенисты, официально порицая идеи Руссо как «новое пелагианство», на деле многое заимствовали из его учения. Например, критикуя судебную реформу канцлера Мопу, они широко использовали понятие «общественного договора», который якобы нарушило правительство[582]. Были близки янсенистским идеологам и взгляды Руссо на взаимоотношения духовной и светской властей, его апология патриархального общества и неприятие роскоши[583]. Не удивительно поэтому, что янсенисты активно применяли руссоистский дискурс в политических дискуссиях периода Французской революции. Правда, замечает М. Котре, это делали и сторонники, и противники Революции из числа янсенистов[584].

Американский исследователь Дэйл Ван Клэй поставил на коллоквиуме, казалось бы, парадоксальный вопрос — о религиозных (!) истоках Французской революции — и попытался установить преемственность между «янсенистской партией», составлявшей ядро антиправительственной оппозиции на протяжении большей части царствования Людовика XV, и «партией патриотов» — антиправительственной оппозицией кануна Революции.

На первый взгляд между двумя движениями было мало общего, поскольку в основе их конфликтов с властью лежали принципиально различные вопросы. «Янсенистская партия» сформировалась в начале XVIII в. для борьбы против признания во Франции буллы Unigenitus. Иначе говоря, конфликт, породивший эту оппозицию, носил, прежде всего, религиозный характер. «Партия патриотов» сложилась в ходе политического противостояния короны и парламентов, связанного с реформой Мопу. Однако, проанализировав содержание дебатов вокруг этой реформы в 1770–1775 гг., Ван Клэй пришел к выводу, что между двумя оппозиционными движениями существовала прямая преемственность. В «янсенистскую партию», отмечает он, входили далеко не одни только янсенисты, но также сторонники галликанства и парламентского конституционализма[585]. И когда наступление канцлера Мопу на традиционные судебные учреждения поставило под вопрос политические прерогативы парламентов, этот пестрый конгломерат оппозиционных элементов, закаленных в предшествующей борьбе с властями, составил основу новой оппозиции — «партии патриотов». Во главе памфлетной кампании против реформы Мопу — всего вышло около 500 антиправительственных сочинений — стоял, по мнению Ван Клэя, адвокат Ла Пэж (La Paige), горячий сторонник янсенизма, лично написавший не менее 20 памфлетов[586].

Кроме того, отмечает историк, «патриотические» публицисты 1770-х годов для характеристики конфликта между правительством и советниками парламента использовали ту же терминологию, которая ранее использовалась янсенистскими авторами при описании противоречий между епископатом и приходскими священниками. Ряд же «патриотических» памфлетов и вовсе был проникнут идеями фигуризма[587]. Всё это позволило американскому исследователю сделать вывод о решающей роли янсенизма в формировании антиправительственной оппозиции в период, непосредственно предшествовавший Революции[588].

Вместе с тем, факты, приведенные Д. Ван Клэем, говорят о необходимости очень осторожно подходить к оценке вклада янсенистов в дебаты 1770-х годов, не допуская его преувеличения. Так, из 80 изученных исследователем брошюр он смог определить как собственно янсенистские только 38, то есть меньше половины[589]. Впрочем, Ван Клэй и сам делал соответствующую оговорку: «Надо признать, что традиция борьбы и политического дискурса, которую можно назвать „янсенистско-патриотической“, не была единственной. Наряду с ней существовали и другие, с которыми она стала смешиваться задолго до 1789 г. Ни одна из них не дошла до Революции в чистом виде. Этот идеологический промискуитет, типичный для 1770-х и 1780-х годов, ещё больше усилился под влиянием кризиса Старого порядка в последние годы перед Революцией»[590].

Чарльз О'Брайен в своём выступлении попытался установить преемственность между идеями янсенизма и политикой Революции, направленной на установление в обществе веротерпимости. На первый взгляд, такой подход может показаться не менее парадоксальным, чем предпринятая М. Котре попытка выявить связь между янсенизмом и руссоизмом, тем не менее и он, как показывает исследование данного историка, имеет под собой реальные основания. Парадоксальность состоит в том, что янсенизм был порождением Контрреформации, а его основоположники считали себя наиболее последовательными противниками протестантизма. Действительно, отмечает Ч. О'Брайен, в XVII и на протяжении первой половины XVIII в. дело обстояло именно так: даже подвергаясь гонениям со стороны правительства Людовика XIV, духовные лидеры янсенистов Антуан Арно и Пьер Николь одобряли произведенную королем отмену Нантского эдикта. Но уже с середины XVIII столетия, утверждает историк, приверженцы янсенизма стали всё более благосклонно относиться к идее веротерпимости, а в 1770-е годы уже прямо поддержали усилия Тюрго в пользу наделения протестантов гражданскими правами. Главной же заслугой янсенистской элиты — немногочисленной и слабо структурированной группы судей, журналистов и чиновников — стало, по мнению Ч. О'Брайена, участие в подготовке и продвижении эдикта 1787 г. о предоставлении протестантам основных гражданских прав, явившегося первым шагом на пути к восторжествовавшей во время Революции религиозной свободе[591].

Впрочем, несмотря на столь высокую оценку деятельности героев своего исследования, историк вынужден признать, что в борьбе за эдикт они выступали скорее в качестве вспомогательного отряда, нежели главных сил: «Хотя янсенисты и не входили в узкий круг таких государственных деятелей, как барон Бретей, Мальзерб и Лафайет, которые заставили принять эдикт о терпимости от 17 ноября 1787 г., они помогали формировать общественное мнение, сделавшее реформу возможной»[592]. Остается открытым и вопрос о том, в какой степени поддержка веротерпимости этой небольшой группой людей была обусловлена их принадлежностью к «янсенистской партии». Ведь те же самые янсенистские убеждения ничуть не помешали такому видному деятелю этой «партии», как Клеман де Буасси, резко выступить против принятия эдикта, заявив, что гражданская терпимость будет вредна для католической церкви и бесполезна для государства[593].

Еще более призрачной связь между янсенизмом и Революцией выглядит в интерпретации Бернара Шедозо. За начальный пункт своих рассуждений он взял фразу испанского аббата Л. Эрвас-и-Пандуро, автора многотомной «Истории рода человеческого» (1789–1799): «Именно в чтении Библии на языке простонародья, я считаю, находится источник Французской революции»[594]. Отталкиваясь от этого утверждения, Б. Шедозо пришел к выводу, что янсенистов, действительно, можно признать предтечами Революции, поскольку они активно пропагандировали чтение Библии по-французски каждым верующим, причем не только под надзором священнослужителей, как того требовала официальная церковь, но, прежде всего, самостоятельно. Однако применима ли логика религиозно-публицистического произведения конца XVIII в. к современному научному исследованию? Если утверждение Б. Шедозо о том, что «доступ светских людей к священным книгам реально благоприятствовал либеральным идеям, учености, индивидуализму, критическому мышлению в уединении кабинета»[595], ещё вполне можно принять (хотя, наверное, и следует заметить, что в XVII–XVIII вв. уже существовала обширная светская литература, чтение которой в гораздо большей степени способствовало развитию перечисленных качеств, чем изучение священных книг), то согласиться с тем, что, способствуя распространению печатного слова, Пор-Руаяль сыграл важную роль в формировании отдаленных истоков Французской революции[596], можно, пожалуй, только встав на точку зрения аббата Эрвас-и-Пандуро. Но в таком случае придётся признать отдаленным предтечей Революции и самого Иоганна Гуттенберга.

Таким образом, на версальском коллоквиуме 1989 г. был намечен ряд новых подходов к проблеме генетической связи между янсенизмом и Французской революцией, отличных от предложенного Э. Прекленом. Правда, далеко не все они выглядели равнозначными. Так, Я. Фошуа, подвергнув концепцию Э. Преклена интересной и плодотворной критике, не выдвинул никакой собственной версии решения данной проблемы. Объект исследования Ч. О'Брайена был слишком узок, чтобы полученные выводы могли быть распространены на всё движение янсенизма. И, наконец, этюд Б. Шедозо, содержавший, несомненно, весьма полезные сведения для изучающего историю книг и чтения, имел к проблеме «Янсенизм и Французская революция» лишь косвенное отношение.

Наиболее многообещающими из предложенных на коллоквиуме подходов представлялись, пожалуй, следующие: 1) янсенисты, разработав доктрину фигуризма, обеспечили идеологией антиправительственную оппозицию первой половины XVIII в. (К. Мэр); 2) «янсенистская партия» в 1770-е годы составила основу «партии патриотов» — политической оппозиции предреволюционного периода (Д. Ван Клэй); 3) янсенистская идеология не была непроницаема для проникновения идей Просвещения и в сочетании с ними стала основой для дискурса Учредительного собрания (М. Котре). Именно эти три интерпретации и получили в дальнейшем развернутое обоснование в солидных монографиях, ставших для историографии темы едва ли не главным событием последнего десятилетия.

Первой, в 1996 г., появилась книга Д. Ван Клэя «Религиозные истоки Французской революции», переведенная в 2002 г. на французский язык[597]. Несомненно заслуга её автора состоит в том, что он сумел вписать янсенизм в более чем двухсотлетнюю историю межконфессиональной борьбы во Франции — начиная с Религиозных войн XVI в. и вплоть до Французской революции. Д. Ван Клэй показал, что янсенизм, как это ни парадоксально, оказался наследником обеих противоборствующих сторон эпохи Религиозных войн. Он имел доктринальную связь с традициями протестантизма, а в социальном плане выступал своего рода преемником Католической лиги: «По своему концептуальному и даже социальному содержанию янсенизм оказался во главе движения, объединявшего всё, что было в политическом плане наиболее разрушительного в обоих лагерях религиозного конфликта XVI в.»[598]

Детально проанализировав историю янсенистского движения в XVIII в., Д. Ван Клэй пришел к выводу, что это столетие было веком религиозного соперничества ничуть не в меньшей степени, чем веком Просвещения. Более того, по мнению историка, «это противоборство[599] с янсенистами, независимо от французского Просвещения, поставило абсолютизм Бурбонов на колени и опровергло последнее и основное оправдание его бытия — способность установить религиозный мир и успешно преодолеть религиозную вражду»[600].

Впрочем, если при освещении политических событий до 1770-х годов Д. Ван Клэй вполне успешно доказывает ведущую роль янсенистов в антиправительственной оппозиции, то в дальнейшем, по мере приближения к Революции, когда оппозиционное движение быстро расширяется, а янсенистская составляющая практически полностью растворяется в нем, тезис о центральном месте в политической жизни конфликта между янсенистами и властью выглядит уже далеко не столь убедительно. Что же касается собственно Революции, то непосредственный вклад в неё янсенистов Ван Клэй, как некогда и Э. Преклен, фактически свел к установлению гражданского устройства духовенства.

М. Котре, выпустившая в 1998 г. монографию «Янсенизм и Просвещение», также призвала к пересмотру традиционного восприятия XVIII в. как века Просвещения[601]. Рассмотрев многочисленные и разноплановые аспекты притяжения и отталкивания, соприкосновения и взаимопроникновения просветительской и янсенистской мысли, исследовательница пришла к выводу, что для правильного понимания многогранной и противоречивой духовной жизни той эпохи необходимо отказаться от сведения её к «манихейскому» противостоянию двух полюсов — Просвещения и Церкви, поскольку ни то, ни другое не носило целостного характера. «Янсенисты, — пишет М. Котре, — это забытые герои нашей истории, несмотря на исследования, появившиеся после Преклена и Тавено. Им нет места в манихейском пантеоне. Чтобы говорить о великом противостоянии, нужен был образ единой Церкви, как её сторонникам, так и её противникам. Возможен ли, наконец, иной взгляд?»[602] По мнению самой исследовательницы, вполне возможен, благодаря изменениям, произошедшим за последние десятилетия и в католицизме, и в обществе (разумеется, речь идет, прежде всего, о Франции). С одной стороны, католики, отказавшись от былой нетерпимости, сегодня могут уже со спокойным интересом внимать истории некогда оппозиционных направлений христианства, с другой — французское государство больше не считает церковь своим противником.

Монография М. Котре насыщена обильным фактическим материалом, тем не менее основной пафос книги состоит не столько в поиске решений уже поставленных проблем, сколько в определении горизонтов новых изысканий. В частности, исследовательница, в отличие от своего выступления на коллоквиуме 1989 г., практически обходит стороной вопрос о роли янсенистов в подготовке Французской революции.

Работа К. Мэр «От дела Бога к делу Нации», также вышедшая в 1998 г., продолжила ранее намеченную автором линию на изучение янсенистской теологии. Однако, в отличие от выступления на коллоквиуме, исследовательница уже далека от оптимистического намерения найти универсальный ключ к объяснению феномена янсенизма, каким ранее ей, похоже, казалась доктрина фигуризма. Более того, исчерпывающее объяснение этого феномена ей теперь представляется вообще невозможным: «Споры относительно природы янсенизма, без сомнения, столь же неизбежны, сколь и неразрешимы, поскольку в каждой из точек зрения есть доля истины. Янсенизм по сути своей противоречив. Он является одновременно и Реформацией, и Контрреформацией, а если точнее, Реформацией внутри Контрреформации»[603].

По мнению К. Мэр, единого янсенизма вообще не существовало. Даже те, кого традиция неизменно считала его отцами-основателями — Янсений и аббат Сен-Сиран, — имели, в действительности, далеко не схожие взгляды. Их духовная и идейная близость была позднее сильно преувеличена последователями и противниками[604]. Анализируя эволюцию движения, К. Мэр приходит к выводу, что в некотором роде можно даже говорить о нескольких янсенизмах, последовательно сменявших друг друга. Потерпев крах по той или иной причине, каждый из них был идеализирован последователями, став частью их исторической памяти. «Эта история, — пишет К. Мэр, — от начала и до конца представляет собой двойственное зрелище: процесс крушения, который непрестанно углублялся внешними и внутренними кризисами, и параллельно — работа над воссозданием по памяти того, что потеряно, борьба в реальном мире за возрождение идеального прошлого. Это символическое преображение обеспечивало поступательную динамику, целившую от ран и утрат. Она же позволяла движению возрождаться, выходя за рамки первоначальной среды и приобретая более широкую социальную основу, которая обеспечивала его продолжение во всё более светских формах»[605].

Что касается Французской революции, то К. Мэр не только не находит какой-либо генетической связи между нею и янсенизмом, но считает, что Революция привела его к окончательному краху. Правда, ещё имела место последняя попытка воссоздания янсенизма «по памяти», а именно — упоминавшееся выше эссе Грегуара, сочинившего, по мнению исследовательницы, утопию, в которой он приписал янсенистам собственные представления о революционном идеале, гуманистическом и христианском[606]. Однако янсенизм Грегуара являл собой скорее ностальгию по несбывшимся надеждам, нежели идеологию действия. Бывший революционер пришел к нему, уже после того, как вынужденно оставил политику. В своей же практической деятельности периода Революции он руководствовался совсем иными принципами[607].

Среди новейших работ о янсенизме, помимо трех названных монографий, следует, несомненно, выделить также книгу известного английского историка Уильяма Дойла «Янсенизм. Католическая оппозиция власти от Реформации до Французской революции» (2000). Его обращение к данной теме уже само по себе свидетельствует о её нынешней актуальности, поскольку профессиональным коньком этого автора является обобщение проведенных другими специалистами конкретных исследований по наиболее животрепещущим на текущий момент вопросам европейской истории Старого порядка. Данная работа может рассматриваться в некотором роде как попытка подведения промежуточных итогов развития историографии по указанной проблематике к исходу XX столетия.

По мнению У. Дойла, научные изыскания последних лет позволили практически заново открыть янсенизм XVIII в., показав, что по своей исторической значимости он ничуть не уступал раннему янсенизму «героического» периода. Более того, стало очевидно, полагает английский профессор, что та роль в подрыве устоев Старого порядка, которую ранее приписывали исключительно Просвещению, во многом принадлежала янсенистам: «Их считают основным источником того дискурса сопротивления монархии, который озвучивало судебное чиновничество, и, соответственно, в конечном счете, — источником той „десакрализации“ монархии, которая привела к цареубийству и до Революции[608], и во время нее»[609].

Высшим достижением янсенистов У. Дойл считает осуществленное под их давлением изгнание в 1764 г. из Франции иезуитов. Этот момент стал, по мнению историка, и кульминацией всего янсенистского движения. Прежде единое, оно с исчезновением своего главного противника разбилось на отдельные течения, и его разрушительная энергия, высвободившаяся после падения иезуитов, была направлена в разные русла. В частности — против философии Просвещения. Говоря о взаимоотношениях янсенизма и просветительской мысли, У. Дойл подчеркивает их противоречия, в отличие от М. Котре, которая, как мы видели, акцентировала своё внимание на точках их соприкосновения и взаимопроникновения. Ссылаясь на анализ содержания газеты Nouvelles Ecclésiastiques за 1770-е и 1780-е годы, который произвел американский историк Дж. Макманнерс, У. Дойл заключает: «Отныне голос французского янсенизма звучал со всё нарастающей силой, осуждая развитие свободомыслия и неверия. Обзор основных работ философов неизменно носил враждебный характер, ведь те, наделяя человека свободой воли и способностью самосовершенствования, в конечном счете оказывались близки к пелагианам, столь осуждаемым св. Августином»[610].

Вместе с тем, отмечает У. Дойл, ощущение растущей угрозы для религии заставило часть янсенистов двинуться в неожиданном направлении. Стремясь сплотить всех христиан против распространявшегося безверия, они отказались от некогда враждебной позиции по отношению к протестантам и выступили в защиту гражданской терпимости[611].

Впрочем, и эти, и другие идеологические зигзаги, коими так изобиловала почти двухвековая история янсенизма и которые даже побудили ряд историков говорить о существовании нескольких янсенизмов, мало смущают английского профессора, поскольку он, в отличие, например, от К. Мэр, не придает большой значимости идеологическому содержанию движения. «Многих трудностей, — полагает он, — можно избежать, если рассматривать янсенизм не как целостный идеологический феномен, а как серию исторических ситуаций. Доктрины, несомненно, присутствовали на каждой его стадии, но среди тех, кого называли янсенистами, и даже среди того меньшинства, кто хотел, чтобы его так называли, имело место широкое и часто варьирующееся многообразие взглядов. Общим для них было не столько содержание, сколько направленность. Янсенизм означал сопротивление существующей в католической церкви власти»[612].

Что касается роли янсенистов в подготовке Французской революции, то она, заявляет У. Дойл, была весьма значительной, хотя серьезные историки всегда отрицали существование «янсенистского заговора». По словам У. Дойла, «янсенизм во Франции постоянно выражал оппозицию власти, и его часто даже называли республиканским. В XVIII в. он стал рационализировать свои оппозиционные настроения. В современной науке существует тенденция подчеркивать вклад янсенистских теоретиков, юристов и памфлетистов в разработку идеологии суверенитета нации и прав гражданина, появившуюся в 1788–1789 гг.»[613] Однако, когда речь заходит о конкретных фактах, автор книги сводит вклад янсенистов в Революцию, прежде всего, к двум основным моментам. Первый — влияние на выборы депутатов Генеральных штатов 1789 г. По мнению историка, развернутая янсенистами кампания против епископата, нашла, в частности, отражение в наказах духовенства, многие из которых изобиловали ришеристской риторикой. В результате, наибольшее количество депутатских мест от первого сословия получили приходские священники[614].

Правда, У. Дойл вынужден признать, что число собственно янсенистов в палате первого сословия не превышало 30 человек. Да и то он относит к ним, например, А. Грегуара, принадлежность которого в тот момент к янсенистам далеко не бесспорна, ещё меньшим, по словам У. Дойла, оказалось представительство янсенистских магистратов в палате третьего сословия. И всё же, по его мнению, несмотря на малочисленность, депутаты-янсенисты, благодаря своей активности, образованности и ораторским способностям, сыграли решающую роль ещё в одном из «критических моментов» Революции, а именно — в принятии Учредительным собранием нового устройства церкви. Как видим, тут английский профессор отнюдь не оригинален, а лишь следует за предшественниками. И подобно им, он оговаривает, что далеко не все янсенисты согласились с церковной реформой, а многих из тех, кто её одобрил, вскоре оттолкнули «уродливые сцены антиклерикализма», нередко сопровождавшие церемонию гражданской присяги священников[615].

Очевидное несоответствие в интерпретации У. Дойла между констатацией значительной роли янсенистов в подготовке Революции и более чем ограниченным набором фактов, приведенных в подтверждение этого тезиса, едва ли должно удивлять: в своих выводах автор работы опирался на материал конкретных исследований, проведенных коллегами, а у них, как мы уже видели, круг соответствующих фактов был также довольно узок.

* * *

Подведем итог. Версальский коллоквиум 1989 г. стал мощным импульсом для развития современных исследований по истории янсенизма. Двинувшись намеченными на нём путями, ведущие специалисты в данной области существенно расширили наши представления о феномене янсенизма, однако к объяснению его связи с Французской революцией они, надо признать, практически не приблизились.

Похоже, эту связь тщетно искать в области идеологии. Ведь даже если и удастся вписать янсенизм в широкий контекст культуры Просвещения, как попыталась сделать М. Котре, это отнюдь не даст оснований автоматически причислить янсенистов к прямым «предтечам Революции», поскольку современная историография отказывает в таковом звании и самим просветителям[616]. И, уж тем более, все тонкости янсенистской теологии, блестяще проанализированные К. Мэр, утрачивают какое-либо значение с началом Революции, враждебной любой теологии вообще; так же, как различия в убранстве расположенных на берегу океана изящных японских домиков с бумажными стенами теряют какую-либо значимость перед приближающимся цунами.

Установить преемственность между янсенизмом и Революцией в сфере политики, чему посвящены усилия Д. Ван Клэя, а вслед за ним и У. Дойла, задача тоже не из легких. Если на протяжении большей части XVIII в. политическая роль янсенистской оппозиции достаточно очевидна, то с 1770-х годов янсенизм вливается в гораздо более широкий поток оппозиционного движения и практически полностью теряется в нем, утрачивая свою идентичность. Единственным очевидным к настоящему моменту вкладом янсенистов в Революцию по-прежнему признается лишь церковная реформа. Да и то, как показывают новейшие исследования, не без оговорок: значительная часть янсенистов встретила её весьма враждебно.

Таким образом, несмотря на провозглашенную в 1989 г. задачу пойти дальше Э. Преклена в объяснении связи между янсенизмом и Революцией, историки, вступившие на эту стезю, всё равно возвращаются к очерченному ими кругу фактов. И, похоже, им едва ли удастся выйти за пределы последнего без внесения существенных корректив в методологию исследования. Изучая янсенизм как идеологический или политический феномен, эти исследователи, естественно, акцентируют своё внимание на тех его представителях, кого отличала наибольшая активность соответственно в идеологической или политической сфере, то есть, прежде всего, на верхушке движения, оставляя за рамками основную и более пассивную массу его рядовых членов. Характерно, что У. Дойл, суммируя исследования коллег, так определил «социальную основу» (social dimension) янсенизма: «Она почти всегда сводилась к ограниченному кругу интеллектуальной элиты»[617].

Однако подобный подход, в той или иной степени присущий всем рассмотренным выше авторам, является искусственно зауженным. Уже в трудах представителя предыдущего поколения французских историков янсенизма Рене Тавено (1911–2000) показано, что к числу приверженцев этого религиозного течения принадлежали не только отдельные группы университетских теологов и судейских чиновников, но и достаточно широкие круги мелкого духовенства, буржуазии (в тогдашнем понимании этого термина, то есть зажиточных горожан, не связанных с производственной деятельностью), а с XVIII в. — и крестьянства[618]. Причем, как отмечал Р. Тавено, в выработке религиозных или политических теорий янсенизма даже исповедовавшие его священнослужители участвовали весьма слабо[619]. Тем более это относилось к их пастве. Она воспринимала янсенизм не как доктрину, а как определенный образ повседневной жизни, подчиненный некой системе этических норм[620]. Однако именно эта сторона янсенизма — как культуры повседневности — остается вне поля зрения его новейших исследователей. А может быть как раз здесь, в сфере социокультурной истории, и следует искать связь между янсенизмом и Революцией? Так, как это сделали исследователи масонства. Ведь и они более ста лет вращались в круге проблем идейно-политической истории, ведя бесконечные и мало что давшие науке споры о существовании или отсутствии «масонского заговора», пока наконец О. Кошен не предложил взглянуть на масонство как на социокультурный феномен, способствовавший вызреванию во Франции новых, демократических форм социабельности. Столь радикальное изменение методологических подходов позволило исследователям вырваться из «заколдованного круга» мифа о «масонском заговоре» и перенести вопрос о влиянии масонов на подготовку Революции в принципиально иное, социокультурное измерение. Возможно, именно так надо подойти и к проблеме взаимоотношения между янсенизмом и Французской революцией.

А пока этого не произошло, до сих пор остаются актуальными слова М. Гоше, сказанные 15 лет назад на коллоквиуме в Версале: «Между янсенизмом и Революцией существует связь… Так это ощущали современники. У нас есть сильное искушение в большей или меньшей степени согласиться с ними, но, увы, у нас нет ключа для понимания этой связи, слух о которой нам нашептала история»[621].

Часть третья

ЛЮДИ-СИМВОЛЫ

В истории нередко встречаются имена-символы, имена-фантомы. Они ведомы каждому, кто хоть мало-мальски знаком с событиями соответствующей эпохи, и являются неотъемлемой частью общепринятых представлений о ней, однако даже специалисты едва ли могут многое рассказать о людях, носивших такие имена. Упоминают об этих персонажах, как правило, лишь для того, чтобы конкретизировать некую абстрактную идею, которую они символизируют. Обычно подобные упоминания авторы сопровождают кочующей из работы в работу стереотипной характеристикой данного лица, не задаваясь вопросом, насколько она соответствует реалиям.

Вот, к примеру, фраза академика А. Л. Нарочницкого из вузовского учебника новой истории, по которому училось не одно поколение будущих педагогов: «14 июля был убит Марат. Роялистка Шарлотта Кордэ, совершившая это преступление, действовала в контакте с жирондистами»[622]. В двух строках — три ошибки. И если одна связана с хронологией (Марат погиб 13-го), то две другие — результат воспроизведения расхожих стереотипов. На самом деле, республиканка Ш. Корде действовала исключительно на свой страх и риск.

Предлагаемые ниже вниманию читателей три биографических очерка посвящены как раз тем участникам революционных событий конца XVIII в., чьи имена давно уже превратились в символы. Шарлотта Корде неизменно олицетворяет собой «белый террор», а Жорж Кутон — террор революционный. О «якобинце» же Павле Строганове постоянно вспоминают, когда хотят показать причастность русских к Французской революции. Так, кто же они, эти «люди-символы»?

Глава 1

ШАРЛОТТА КОРДЕ И «ДРУГ НАРОДА»

Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:

Презренный, мрачный и кровавый,

Над трупом вольности безглавой

Палач уродливый возник.

Апостол гибели, усталому Аиду

Перстом он жертвы назначал,

Но вышний суд ему послал

Тебя и деву Эвмениду.

А. С. Пушкин «Кинжал»

13 июля 1793 г., в половине восьмого вечера, когда солнце клонилось к закату и черные тени домов становились всё длиннее, когда крыши Парижа ещё горели расплавленным золотом угасающего дня, а узкие улочки наполнялись густеющими сумерками, возле дома № 30 на улице Кордельеров остановился фиакр. Из кареты вышла красивая, стройная девушка и медленно направилась к дверям. Скромное светлое платье подчеркивало совершенство её фигуры. Из-под круглой шляпы с зелеными лентами выбивались густые темно-русые волосы, отливавшие цветом ржаных колосьев, а розовая косынка на плечах оттеняла белизну благородного лица. Большие голубые глаза смотрели задумчиво и печально. Весь её облик говорил о полной отрешенности от мирской суеты, как будто юное создание, ещё ступая по земле, душой своей уже навсегда оставило земные заботы.

И это впечатление не было обманчивым. Девушка шла, чтобы убить и умереть. Она уже простилась с жизнью и в тот миг больше не принадлежала себе. Прекрасным ангелом смерти входила она в историю, и рок уже наделил её губительной силой. С этого момента неминуемая гибель ожидает каждого, чье имя назовут её уста. Вот она приблизилась к дверям и, громко, отчетливо произнося каждое слово, будто зачитала приговор, обратилась к привратнице: «Я хочу видеть гражданина Марата!»

Да, в этом доме жил сам Жан-Поль Марат, вождь и кумир парижской черни, одно из главных действующих лиц в великой драме Французской революции. Впрочем, правильнее сказать, не «жил», а «доживал» свои последние дни, медленно и мучительно сгорая от недуга, вызванного нервным перенапряжением. Целыми днями лежал он в ванне с теплой водой, работая над статьями для газеты или предаваясь размышлениям. В свои 50 лет Марат уже получил от судьбы то, к чему стремился всю жизнь и что считал высшим смыслом существования, ибо сильнее всего на свете он желал славы. Любовь к ней, как признавал он сам, была его главной страстью[623].

В поисках славы он 16-летним юношей покинул отчий дом в швейцарском городке Невшатель и отправился странствовать по Европе. Его воодушевляло то, как много безвестных прежде людей «низкого» происхождения стали в Век Разума знаменитыми благодаря успехам в философии, науке и литературе. Чем только не занимался Марат в предреволюционные годы, но, увы, золотая птица удачи никак не давалась ему в руки. Попробовал он было написать сентиментальный роман в духе Руссо, однако сочинение получилось настолько слабым, что сам автор не решился его опубликовать. Во время движения за парламентскую реформу в Англии Марат попытался приобрести популярность там, издав антиправительственный памфлет, однако благоразумные англичане пренебрегли советом эксцентричного иностранца свергнуть монарха и назначить «добродетельного» диктатора. Тогда Марат решил испробовать свои силы на поприще философии и… опять потерпел крах. Хотя «гранды» Просвещения Вольтер и Дидро обратили внимание на его трехтомный опус, однако сочли сей труд философским курьезом, и обидно высмеяли неофита, обозвав «чудаком» и «арлекином»[624].

Но главные надежды на осуществление заветной мечты о славе Марат связывал с естественными науками. Не жалея времени, он постигал премудрости медицины, биологии и физики. Став придворным врачом брата французского короля, он дни и ночи напролет проводил в лаборатории, перебирая окровавленными руками пульсирующие внутренности заживо разрезанных животных[625] или до боли в глазах вглядывался в темноту, чтобы увидеть «электрическую жидкость». Увы, результат оказался непропорционален затраченным усилиям. Теоретическое объяснение Маратом его опытов не выдерживало никакой критики, а потому претензии самоуверенного выскочки на «развенчание» научных авторитетов («мои открытия о свете ниспровергают все труды за целое столетие!»[626]) вежливо, но твердо отклонялись академической средой. На что только не шел он, добиваясь признания: анонимно публиковал хвалебные отзывы о собственных «открытиях», клеветал на оппонентов и даже прибегал к откровенному жульничеству![627] Однажды, когда он публично доказывал, что резина якобы проводит электричество, его уличили в том, что он спрятал в ней металлическую иголку[628]. Ущемленное самолюбие, болезненная реакция на любую критику, крепнущая год от года убежденность в том, что он окружен «тайными врагами», завидующими его таланту, и вместе с тем непоколебимая вера в собственную гениальность, в своё высочайшее историческое призвание — всего этого было слишком много для простого смертного. Раздираемый неистовыми страстями, Марат едва не сошел в могилу от тяжелейшего нервного недуга, и только начавшаяся Революция вернула ему надежду на жизнь.

С бешеной энергией бросился он разрушать Старый порядок, при котором не сбылись его честолюбивые мечты. Уже с 1789 г. издававшаяся им газета «Друг народа» не имела себе равных в призывах к самым крутым мерам против «врагов свободы». Причем в число последних Марат постепенно включил не только окружение короля, но и большинство крупнейших деятелей Революции. Долой осторожные реформы, да здравствует народный бунт, жестокий, кровавый, беспощадный! — вот лейтмотив его брошюр и статей. В конце 1790 г. Марат писал: «Шесть месяцев тому назад пятьсот, шестьсот голов было бы достаточно… Теперь… возможно, потребуется отрубить пять-шесть тысяч голов; но, если бы даже пришлось отрубить двадцать тысяч, нельзя колебаться ни одной минуты»[629]. Два года спустя ему уже мало этого: «Свобода не восторжествует, пока не отрубят преступные головы двухсот тысяч этих злодеев»[630]. И слова его не остались пустым звуком. Люмпенизированная толпа, низменные инстинкты и устремления которой он изо дня в день будил своими произведениями, с готовностью откликалась на его призывы.

Ненавидимый и презираемый даже политическими союзниками, у кого ещё сохранились представления о чести и порядочности, но боготворимый чернью всей Франции, Марат наконец-то был счастлив: он поймал-таки заветную птицу славы. Правда, она имела страшное обличье гарпии, с ног до головы забрызганной человеческой кровью, но всё же это была настоящая, громкая слава, ибо имя Марата гремело теперь на всю Европу[631].

А ещё этот преждевременно постаревший, неизлечимо больной человек хотел власти. И он её получил, когда взбунтовавшийся парижский плебс изгнал 2 июня 1793 г. из Конвента правящую «партию» жирондистов. Блестящие ораторы и горячие республиканцы, избранные большинством голосов в своих департаментах, эти представители просвещенной элиты не смогли найти общий язык с чернью столицы, властителем дум которой был Марат. Угроза расправы побудила их бежать в провинцию, чтобы там организовать отпор произволу парижан.

И как будто само Провидение привело жирондистов в нормандский городок Кан, где уединенно и скромно жила девушка по имени Мария Анна-Шарлотта де Корде д'Армон[632]. Праправнучка великого поэта и драматурга Пьера Корнеля, она принадлежала к обедневшему дворянскому роду и в свои неполных 25 лет успела познать и нужду, и нелегкий сельский труд. Воспитанная на республиканских традициях античности и на идеалах Просвещения, она искренне сочувствовала Революции и с живым участием следила за происходившим в столице. События 2 июня болью отозвались в её сердце. Рушилась, не успев утвердиться, просвещенная республика, а ей на смену шло кровавое господство разнузданной толпы под предводительством честолюбивых демагогов, главным из которых был Марат. С отчаянием взирала Шарлотта на опасности, угрожавшие Родине и свободе, и в душе её росла решимость во что бы то ни стало спасти Отчизну, пусть даже ценой собственной жизни.

Прибытие в Кан вождей жирондистов — бывшего мэра Парижа Жерома Петиона, избранника марсельцев Шарля-Жана-Мари Барбару, других известных всей Франции депутатов — и выступление молодых волонтеров из Нормандии в поход против парижских узурпаторов ещё больше укрепили Шарлотту в её намерении сберечь жизни этих доблестных людей, убив того, кого она считала виновником разгоравшейся гражданской войны. И тогда, не сказав никому ни слова о своих планах, она отправилась в столицу. Так она оказалась в доме на улице Кордельеров.

Когда Шарлотта вошла в сумрачную и полупустую комнату, Марат сидел в ванне, покрытой грязной простыней. Перед ним на доске белел лист бумаги. «Вы прибыли из Кана? Кто из бежавших депутатов нашел там прибежище?» Шарлотта, медленно приближаясь, назвала имена, Марат записал. (Если бы только она знала, что эти строки приведут их на эшафот!) Марат зло усмехнулся: «Прекрасно, скоро все они окажутся на гильотине!» Больше он ничего не успел сказать. Девушка выхватила спрятанный под косынкой нож и изо всех сил вонзила его в грудь Марата. Тот страшно закричал, но, когда в комнату вбежали люди, «Друг народа» был уже мертв…

Шарлотта Корде пережила его на четыре дня. Её ещё ожидали гнев разъяренной толпы, жестокие побои, врезавшиеся в кожу веревки, от которых руки покрылись черными кровоподтеками. Она мужественно перенесла многочасовые допросы и судебный процесс, спокойно и с достоинством отвечая следователям и прокурору:

— Почему вы совершили это убийство?

— Я видела, что гражданская война готова вспыхнуть по всей Франции, и считала Марата главным виновником этой катастрофы.

— Столь жестокий поступок не мог быть совершен женщиной вашего возраста без чьего-либо подстрекательства.

— Я никому не говорила о своём замысле. Я считала, что убиваю не человека, а хищного зверя, пожирающего всех французов.

— Неужели вы думаете, что убили всех Маратов?

— Этот мертв, а другие, может быть, устрашатся.

При обыске у девушки нашли написанное ею «Обращение к французам, друзьям законов и мира», где были и такие строки: «О, моя Родина! Твои несчастья разрывают мне сердце. Я могу отдать тебе только свою жизнь и благодарю Небо за то, что свободна располагать ею».

Жарким, душным вечером 17 июля 1793 г. Шарлотта Корде, облаченная в алое платье «отцеубийцы», взошла на эшафот. До самого конца, как свидетельствуют современники, она сохраняла полное самообладание и лишь на мгновение побледнела при виде гильотины. Когда казнь свершилась, помощник палача показал зрителям отрубленную голову и, желая им угодить, нанес ей пощечину. Но толпа ответила глухим рокотом возмущения…

Трагическая судьба девушки из Нормандии навсегда осталась в памяти людей как образец гражданского мужества и беззаветной любви к родине. Однако последствия её самоотверженного поступка оказались совершенно иными, чем те, на которые она рассчитывала. Жирондисты, те, кого она хотела спасти, были обвинены в сообщничестве с нею и казнены, а смерть «Друга народа» стала для других Маратов предлогом сделать террор государственной политикой. Адское пламя гражданской войны поглотило принесенную ему в жертву жизнь, но не погасло, а взметнулось ещё выше.

«— Чья это могила? — я спросил, и мне ответил голос из земли:

— Это могила Шарлотты Корде.

— Я нарву цветов и осыплю ими твою могилу, потому что ты умерла за Родину!

— Нет, не рви ничего!

— Тогда я найду плакучую иву и посажу у твоей могилы, потому что ты умерла за Родину!

— Нет, не надо цветов, не надо ивы! Плачь! И пусть твои слезы будут кровавыми, потому что я напрасно умерла за Родину».

(Ф. Клопшток)

Глава 2

«МИР В ОБЛАКАХ» ЖОРЖА КУТОНА

Так пустились они в плаванье без руля и ветрил по этому кровавому морю, где террор вечно порождал террор.

Э. Кине «Революция»

Кто из читавших что-либо о Французской революции XVIII в. не слышал о «триумвирате» Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона, который правил Республикой на протяжении самого тяжелого года её существования? Вопрос, конечно, чисто риторический. Нет такой работы, посвященной якобинскому периоду Революции, где три вождя монтаньяров не упоминались бы через запятую как вершители судеб французской нации в смутную годину Великого террора. Ни один из них в те роковые месяцы не отделял себя от двух других: идеи и политика — всё было общим. Известный исследователь Революции Ж. Мишле назовет их позднее «Робеспьером в трех лицах»[633] подчеркнув единство в словах и действиях. Не разделили их и враги: все трое закончили жизни в один день на одном эшафоте.

Однако после смерти история уготовила им разные судьбы. Робеспьер и Сен-Жюст все двести лет, минувших с той поры, неизменно привлекали внимание историков и литераторов. Каталог их жизнеописаний насчитывает десятки, если не сотни названий. Хорошо известны их портреты: на страницах едва ли не каждого учебника о том времени мы видим строгое лицо чопорного провинциального адвоката с холодным взглядом диктатора и чеканный профиль юного красавца, не знающего сомнений и жалости. Их сочинения неоднократно издавались на родине и были переведены во многих странах.

На фоне столь активного интереса к делам и мыслям Робеспьера и Сен-Жюста посмертная судьба Кутона кажется удивительно несправедливой. На протяжении более чем двухсот лет, миновавших после Революции, о нём не было написано ни одной монографии, хотя таковых удостаивались даже гораздо менее значительные деятели той эпохи. Его жизнеописания сводились к ряду довольно кратких биографических очерков, два из которых, правда, принадлежали классикам историографии Французской революции — А. Олару и А. Собулю[634]. И даже появление в 1996 г. первой монографии о Кутоне ничуть не улучшило ситуации, поскольку эта, выполненная крайне небрежно, работа Мартины Браконье изобилует огромным количеством грубых ошибок, если не прямых фальсификаций[635].

В посвященных Революции сочинениях общего характера сведения о Кутоне ограничиваются, как правило, сообщением о том, что при Старом порядке он был юристом и что страдал тяжелой болезнью, приведшей к параличу ног. Его портреты публиковались крайне редко и долгое время были практически неизвестны широкому кругу читателей, как и его произведения. После публикации в 1872 г. овернским эрудитом Франциском Межем (Mège) томика писем Кутона сочинения последнего отдельным изданием во Франции больше не выходили. Единственное же в мире собрание «Избранных произведений» Ж. Кутона, выпущенное к 200-летию его смерти, увидело свет далеко за рубежами его родины[636].

Чем объяснить подобное отношение исследователей к одной из центральных фигур Французской революции? Во всяком случае, отнюдь не отсутствием интереса к самой Революции и, в частности, к такой чрезвычайно важной проблеме её истории, как идеология и практика робеспьеризма. Думаю, взоры ученых, занимавшихся данной темой, были обращены, прежде всего, на товарищей Кутона по «триумвирату» потому, что именно Робеспьер и Сен-Жюст наиболее полно обосновали и описали тот социальный идеал, который «партия» робеспьеристов настойчиво пыталась воплотить в жизнь. Кутон же, выполняя огромный объем черновой работы по применению этих принципов на практике, не поднимался на столь высокий уровень теоретических обобщений, как его соратники.

И всё же без знания произведений Кутона — произнесенных им речей и докладов, вышедших из под его пера постановлений, декретов и писем, — явившихся своего рода мостиком между высокой теорией и повседневной политикой, наши представления о феномене робеспьеризма, о первой попытке осуществить утопический идеал в масштабах целой страны средствами революционного насилия, безусловно, останутся неполными. Тем более что постоянное участие в практической деятельности побуждало Кутона более конкретно и откровенно излагать то, что его коллеги облекали в туманные покровы абстрактной метафизики. Обратившись к словам и делам героя давно прошедших дней, мы можем увидеть, как проступают сквозь дымку времени неповторимые черты его личности, а на смену имени-символу приходит образ реального человека, сыгравшего одну из главных ролей в великой трагедии Французской революции.

* * *

Жорж Кутон — четвертый ребенок нотариуса Жозефа Кутона и дочери купца Марии Лафон — родился 22 декабря 1755 г. в местечке Орсе провинции Овернь. Профессия юриста передавалась в семье из поколения в поколение, и неудивительно, что Жорж вступил на ту же стезю. Юношей он изучал право в Риоме и Клермоне, работая клерком у местных прокуроров, затем был принят на факультет права в Реймсе. Здесь давали далеко не самое лучшее образование, а потому сюда попадали те, кто не имел возможности учиться в более престижных университетах.

В 1783 г. Кутон начинает адвокатскую практику в Клермоне, обзаводится семьей. Он добропорядочный буржуа, может, не слишком преуспевающий, но с хорошей репутацией в этом крохотном провинциальном мирке, где о каждом известно всё. По свидетельствам современников, в том числе тех, кто порицал его революционную деятельность, Кутона в Клермоне знали как человека мягкого нрава, честного, рассудительного, избегающего конфликтов. Его земляк, роялист К. И. Барант, много лет спустя писал о Кутоне: «У него было доброе и привлекательное лицо, характер — пылкий и восторженный, но в то же время — мирный и простой. Своим радушным отношением и неистощимой доброжелательностью к окружающим он завоевал всеобщую симпатию и вскоре приобрел множество друзей»[637]. О человеколюбии молодого юриста говорили и его поступки. Вместе с приходским священником и несколькими наиболее благочестивыми прихожанами он входил в местное бюро благотворительности. Кроме того, как правовед он бесплатно консультировал бедняков и помогал больницам[638].

Натура тонкая и чувственная, Кутон был весьма любвеобилен и в отношениях с женщинами, как сам позднее утверждал, не знал меры, допуская вредные для здоровья излишества[639]. Наверное, об этом не стоило бы и вспоминать, если бы не случай, имевший для него трагические последствия. Свидетельства современников о происхождении тяжкого недуга, сделавшего Кутона калекой, расходятся в деталях, но совпадают в том, что виной всему оказалась очередная любовная история. Согласно наиболее распространенной версии, идя ночью на свидание, он заблудился, увяз по пояс в плывуне, что вызвало переохлаждение и в дальнейшем серьезные осложнения для здоровья[640]. Болезнь прогрессировала, и если в 1790 г. он ещё мог передвигаться, опираясь на палку, то уже год спустя ноги его оказались полностью парализованными. Но всё это произойдет несколько позднее, а пока симпатичный молодой адвокат наслаждается жизнью, более или менее успешно ведет дела в суде и, подобно многим другим просвещенным современникам, на досуге участвует в деятельности литературного общества и местной масонской ложи св. Мориса. Объединения такого рода — ложи, провинциальные академии, литературные и научные кружки — представляли собой своеобразный «инкубатор» новых форм социабельности. Признания и одобрения здесь можно было добиться только талантом и эрудицией; благородное происхождение и высокое место в государственной иерархии не давали никаких преимуществ. Деятельность таких ассоциаций строилась на демократической основе — руководителей выбирали. Здесь приобретались и навыки свободной дискуссии. Неудивительно, что в государстве, где подавляющее большинство населения не имело доступа к политике, подобные сообщества были теми «школами демократии», откуда вышли люди, ставшие душой Революции как в центре, так и на местах.

Вместе с другими членами литературного общества Клермона Кутон увлеченно предавался занятиям изящной словесностью и, по-видимому, небезуспешно. По крайней мере, один из его литературных опытов заслужил одобрительный отзыв на страницах провинциальной газеты: «В конце заседания была заслушана „Речь о терпении“. Эта работа, изящно написанная и с выражением прочитанная, полностью соответствует прекрасному характеру г-на Кутона, её автора и исполнителя»[641]. Заметную роль Кутон играл и на собраниях масонской ложи, где занимал высокую должность «первого смотрителя», уступавшую по значимости только должности «достопочтимого» (председателя ложи)[642].

Когда началась Революция, движение за преобразования возглавили представители просвещенной элиты: либерально настроенные дворяне, юристы, лица свободных профессий. Кутон, принадлежавший к этой наиболее активной части общества и пользовавшийся у себя в городе доброй репутацией и немалым авторитетом, быстро выдвинулся в число самых решительных борцов со Старым порядком. После восстания парижан 13–14 июля 1789 г. по стране покатилась волна «муниципальных революций», радикально изменивших состав местных органов власти. В те дни Кутон стал членом муниципалитета Клермона и вскоре приобрел весьма значительное влияние. Через год граждане дистрикта доверили ему пост председателя суда. Тогда же он выступил одним из основателей Общества друзей конституции, созданного по образцу парижского Клуба якобинцев.

Однако бурная деятельность на новом поприще далеко не сразу привела к значительным изменениям взглядов и характера Кутона: в этот период он ещё проявлял осторожность и осмотрительность, склонность к компромиссам и сглаживанию противоречий. Так, агитируя в муниципалитете за «гуманитарную подписку» в помощь малоимущим, он выдвигал следующий аргумент: «Удовлетворяя насущные потребности бедных, вы непременно обеспечите безопасность богатых»[643].

Духом компромисса проникнуто и единственно известное нам художественное произведение Кутона — пьеса «Обращенный аристократ», написанная в июне 1791 г. Это диалог двух дворян: дядюшки, горячего поклонника Революции, и племянника, ещё не выбравшего к какой стороне примкнуть. В конце концов, красноречие первого возымело успех, и вот уже его собеседник торжественно провозглашает: «Нет, я больше не сопротивляюсь. Радуйтесь, уважаемый человек, своей полной победе. Я принял ваши принципы, проникся вашим духом, загорелся вашим патриотизмом и вместе с вами славлю эту благотворную Конституцию, которую прежде не понимал, отчего в душе сожалею, что так долго был жертвой заблуждения и предрассудков»[644]. В уста своего героя автор вложил и слова поддержки ограниченной монархии, которую предпочитал республике, ибо считал, что к той народ ещё не готов, из-за чего демократию легко может сменить тирания. Таковы были воззрения Жоржа Кутона на исходе второго года Революции: конституционный монархист, сторонник постепенных и осторожных преобразований.

Попытка Людовика XVI скрыться за границей, пресеченная в Варенне, подорвала веру французов в «короля-патриота», изменила их отношение к монархии. Идея республики получала всё большее распространение. Убеждения Кутона также быстро радикализировались. Впрочем, сие отнюдь не означало, что его политическая эволюция являлась всего лишь отражением меняющихся настроений общества, её обусловили и определенные качества его личности. Уже первые успехи на поприще общественной деятельности пробудили в нём особый вид честолюбия, свойственный политикам, а именно — неутолимую жажду власти. Поскольку в годы Революции успехи того или иного политического деятеля во многом зависели от степени его популярности, Кутон хорошо овладел искусством нравиться избирателям. Однако при этом он нисколько не походил на тщеславного демагога, упивающегося самим фактом своего господства над толпой. В неустанном стремлении Кутона к власти проявлялась мессианская одержимость идеей, что он призван облагодетельствовать род людской. Несчастный калека, которого недуг лишил простых земных радостей, мечтал о бессмертной славе избавителя человечества от бед и тягот этой жизни. Отсюда — обостренная нетерпимость ко всему, что, по его мнению, могло этому воспрепятствовать. А. Олар обратил внимание на любопытную закономерность: взгляды Кутона менялись по мере обострения его болезни. Чем сильнее он страдал физически, тем жестче относился к оппонентам. «Было что-то лихорадочное и болезненное в той энергии, которую он обращал против врагов робеспьеристской политики», — отмечал Олар[645].

Когда наступила пора выборов в Законодательное собрание, ассамблея выборщиков департамента Пюи-де-Дом (так в соответствии с новым административным делением стала называться Нижняя Овернь) поначалу даже не рассматривала его в качестве возможного кандидата, считая, что он просто физически не способен выполнять обязанности депутата. Тогда Кутон выдвинул себя сам и убедил присутствующих проголосовать за него. Так начался парижский период его деятельности.

Уже на одном из первых заседаний Собрания, посвященном обсуждению процедурных вопросов, Кутон выступил с дерзким предложением радикально изменить порядок приветствия короля. Достаточно и того, заявил он, чтобы депутаты вставали и снимали шляпы при появлении монарха, но, как только тот займет своё место, они тоже должны садиться. Кроме того, он потребовал лишить короля привилегии сидеть в Собрании на особом, роскошно украшенном кресле. Обращаться же к монарху отныне надо было, по мнению Кутона, не «Сир» или «Ваше Величество», а просто — «король французов»[646]. Сам по себе подобный демарш не требовал большой смелости, ибо Людовику XVI за два с лишним года Революции, а тем более после неудачной попытки эмигрировать не раз приходилось терпеть и большее унижение. Однако то, что безвестный депутат из Оверни, выказав столь явное неуважение к главе государства, не только не получил отпор, но, напротив, снискал одобрение большинства коллег, свидетельствовало об окончательном падении престижа монархии. После такого парламентского дебюта имя Кутона прогремело на всю страну.

Однако, добившись столь громкой, хотя и несколько скандальной славы, Кутон в последующие месяцы отходит в тень, проявляя присущие ему сдержанность и осмотрительность. И в Собрании, и в Якобинском клубе он выступает редко, больше слушает других. Зато, если ему всё же приходится говорить, он демонстрирует хорошие ораторские способности, легко и надолго овладевая вниманием аудитории. «Лицо его имеет матовый оттенок, черты тонкие и строгие, взгляд одновременно и доброжелательный, и страстный, голос уверенный, но легко передающий волнение; вот он неподвижно сидит на своём месте, лаская с задумчивым видом щенка, которого постоянно держит на коленях. Говорит благородно, интересно, доступно, всегда низким и взволнованным голосом», — таким запечатлела Кутона память современника[647].

Любопытно, что Кутон был единственным депутатом, которого никогда не перебивали. Коллеги, в том числе политические противники, выражали таким образом сочувствие человеку, ставшему инвалидом в столь молодом возрасте. Справедливости ради, однако, надо заметить, что сам он злоупотреблял подобным к нему отношением и не упускал возможности лишний раз напомнить о болезни для придания вящей убедительности своим словам. Во время дискуссии он, не находя, видимо, других аргументов, не раз заявлял: вы спорите с тем, кто одной ногой уже в могиле! Разумеется, это действовало безотказно: оппонентам ничего не оставалось, как уступить.

Наиболее значительную речь в Законодательном собрании Кутон произнес 29 февраля 1792 г., обосновывая необходимость пересмотра в пользу крестьян аграрного законодательства. «Несчастный, — говорил он о земледельце, — не имеющий ничего, кроме собственных рук, никакого имущества, кроме заступа, не вправе использовать их даже для удовлетворения своих нужд. Природа предоставляет ему бесплодную, заброшенную землю, покрытую с самого сотворения мира уродливыми глыбами. Но если он захочет удобрить своим потом эту часть великого всеобщего достояния, то во время сбора урожая появится его бывший сеньор, чтобы отнять четвертую или, по меньшей мере, пятую часть плодов во имя мнимого права абсолютной собственности»[648]. В этом фрагменте налицо две характерные особенности взглядов Кутона: искренняя, хотя и несколько абстрактная симпатия к простому люду и довольно смутное представление о реальном положении дел в деревне. Так, названные им размеры ещё сохранявшихся в то время остатков сеньориальных платежей откровенно завышены. Что же касается позитивной части его выступления, то, как отмечал известный специалист по аграрной истории А. В. Адо, «предложения Кутона отставали от требований, к которым уже пришла революционная деревня»[649].

В целом за год работы в Законодательном собрании Кутон приобрел репутацию решительного противника королевской власти. Однако ему были чужды ультрареволюционный экстремизм левых якобинцев и кордельеров.

Будучи одним из идеологов ниспровержения монархии, Кутон, тем не менее, не смог воочию увидеть плоды своих усилий: в день восстания 10 августа 1792 г. его не было в Париже, так как он находился на лечении в курортном местечке Сент-Аман. Впрочем, данное обстоятельство неожиданно обернулось для него своеобразной выгодой: в отличие от ряда видных деятелей Революции, он не скомпрометировал себя растерянностью и колебаниями в решающие часы борьбы и в то же время незримо участвовал в восстании как идейный вдохновитель. Неудивительно, что в дальнейшем молва отвела ему важную роль в происшедших событиях. Например, знаменитый журналист Прюдом позднее сообщит, что якобы именно на квартире Кутона собирались для подготовки восстания революционные вожди — Робеспьер, Марат, Дантон, герцог Орлеанский, Петион и др.[650] На самом деле нечто подобное было маловероятным, ибо в ту пору Кутон держался на расстоянии от всех политических группировок, занимая довольно независимую позицию. Впрочем, его республиканизм ни у кого сомнений не вызывал, а потому по возвращении 28 августа в Париж он был встречен с почестями как истинный триумфатор.

Став депутатом Конвента от департамента Пюи-де-Дом, Кутон и здесь поначалу пытался играть ту же роль, что и в Законодательном собрании, — роль независимого республиканца, стоящего над интригами и усобицами «партий». Это была нелегкая задача. С первых же дней Конвент превратился в арену ожесточенной борьбы между «партиями» жирондистов, которые представляли собой просвещенную элиту общества и стремились к созданию правового республиканского государства, и монтаньяров (в большинстве — членов Якобинского клуба), тяготевших к диктаторским методам и искавших поддержку у плебса.

Рано или поздно Кутону предстояло сделать выбор. Ему явно импонировала идея жирондистов «упорядочить» революцию, подчинить её закону и прекратить «эксцессы». Крайне отрицательно относился он к широко обсуждавшейся тогда возможности установления диктатуры триумвирата — Робеспьер, Дантон, Марат. Уже на первом заседании Конвента 21 сентября 1792 г. Кутон заявил: «Я слышал, как с ужасом говорили о триумвирате, о протекторате, о диктатуре; в обществе распространяется слух, что в Конвенте формируется партия, выступающая за какую-то из этих форм правления… Поклянемся же все в верности суверенитету народа — суверенитету во всей его полноте. Заклеймим же позором одинаково и монархию, и диктатуру, и триумвират…»[651]

Особую неприязнь у Кутона вызывал Марат с его авторитарными устремлениями и постоянными призывами к массовому истреблению политических противников. Член Конвента и земляк Кутона Ж.-А. Дюлор вспоминал позднее о таком случае. Во время второго заседания Конвента Кутон, сидевший в нише окна, вдруг оказался в окружении нескольких парижских депутатов, сопровождавших Марата. Подчеркнуто демонстрируя симпатию, «Друг народа» положил ему на плечо тяжелую руку и, добродушно осклабившись, обратился к спутникам: «Вот он, хороший патриот Кутон!» Однако тот, с трудом сдерживая отвращение, повернулся к Дюлору и прошептал: «Будь добр, забери меня от этих бандитов!» Дюлор взял калеку на руки и перенес в другую часть зала[652]. Правда, в публичных выступлениях Кутон не выказывал антипатии к Марату, предпочитая безличные формулировки. Например, 25 сентября, когда депутаты обсуждали антиконституционную деятельность «Друга народа», Кутон по ходу дискуссии предложил карать смертью любого, кто захочет ввести диктатуру[653].

Отношения Кутона с Робеспьером в начале работы Конвента также мало напоминали тот тесный альянс, который установится между ними позднее. Они познакомились, отмечал А. Собуль, ещё в 1791 г., о чем свидетельствует октябрьское письмо Робеспьера из Арраса, в котором он просит своего парижского домохозяина передать Кутону привет. В борьбе против монархии Робеспьер и Кутон были союзниками, а потому не удивляет сожаление Робеспьера по поводу отъезда Кутона на воды: «Нам вас недостает, — писал он. — Не могли бы вы поскорее вернуться домой. Мы ждем вас с нетерпением. Мы ждем вашего возвращения и вашего выздоровления»[654]. Впрочем, столь вежливое выражение участия вовсе не означало их личной или даже политической близости. По свидетельству современников, ещё в начале осени 1792 г. Кутон испытывал довольно сильное недоверие к Робеспьеру. Однажды, когда депутаты Пюи-де-Дома собрались у Кутона на еженедельное совещание, слово взял Дюлор: «Я вижу, что Робеспьер в конечном счете не кто иной, как интриган…» — «Интриган? — с жаром перебил его Кутон, — нет, вы слишком к нему добры. Что касается меня, то я считаю его большим негодяем!»[655]

Не менее настороженно относился Кутон и к жирондистам. Он не разделял их желания привлечь к суду должностных лиц повстанческой Коммуны Парижа, с молчаливого согласия которых толпа плебса совершила 2–4 сентября 1792 г. массовые убийства заключенных в тюрьмах. Сам Кутон вполне терпимо отнесся к этому чудовищному кровопролитию, будучи убежден, что народ всегда прав. 4 сентября именно в тот момент, когда в тюрьмах шла резня, он хладнокровно писал избирателям: «Я только что узнал, что Бисетр, сопротивлявшийся часть ночи, теперь взят и что народ юридически осуществляет там свою верховную власть»[656].

О стремлении Кутона к независимости от враждующих фракций говорит его письмо к землякам от 12 октября: «В Конвенте существуют две партии. Здесь есть люди, чьи утрированные принципы толкают на пагубный путь, ведущий к анархии. Есть здесь и другие люди — хитрые, ловкие интриганы, для которых особенно характерно чрезмерное честолюбие. Они выступают за республику, потому что за неё высказалось общественное мнение, но республику аристократическую, дабы увековечить своё влияние и самим распоряжаться выгодными местами и должностями»[657]. Под первыми Кутон, очевидно, имел в виду сторонников Марата, под вторыми — жирондистов.

Однако в условиях всё более усиливавшейся поляризации сил приходилось выбирать: либо стать на сторону одной из двух враждующих «партий», либо обречь себя на роль статиста в числе других депутатов «болота». Разумеется, для Кутона с его кипучей энергией и огромным честолюбием второе было совершенно неприемлемо. Но к какой из выстроившихся друг против друга фаланг примкнуть? Выбор Кутона определила неудачная попытка войти в состав конституционной комиссии.

Главной целью созыва Конвента было принятие новой Конституции. Выработка этого документа возлагалась на конституционную комиссию. Её члены, таким образом, получали шанс остаться в истории творцами нового, невиданного дотоле по совершенству государственного порядка. А ведь именно этой роли жаждал для себя Кутон. Он даже сделал кое-какие наброски к будущему проекту Основного закона. Но такое назначение не могло состояться без согласия Жиронды, доминировавшей тогда в Конвенте, а потому Кутон попытался заручиться поддержкой её лидеров. Однако они не оценили его доброй воли и тем самым опрометчиво подтолкнули в лагерь своих противников. Среди девяти членов комиссии места для Кутона не нашлось, и жестоко обиженный он открыто принял сторону монтаньяров.

12 октября на заседании Якобинского клуба Кутон фактически объявил войну жирондистам, став с тех пор одним из наиболее решительных их противников. Благодаря авторитету и бьющей через край энергии, он сразу же оказался на первых ролях в стане монтаньяров. Уже 19 октября его включили в состав так называемой вспомогательной конституционной комиссии, созданной монтаньярами в противовес основной, где доминировали жирондисты. Таким образом, новые союзники Кутона охотно предоставили ему возможность испытать свои силы в качестве отца-основателя нового строя.

В ходе процесса над Людовиком XVI Кутон занял самую жесткую и бескомпромиссную позицию. При поименном голосовании он без колебаний заявил о виновности короля, о необходимости предания его смертной казни и отверг предложение обратиться по данному вопросу к мнению народа.

Весна 1793 г. прошла в острой борьбе между «партиями» Горы и Жиронды. Наряду с другими лидерами монтаньяров Кутон не раз вступал в словесные баталии с соперниками. В этот период у него устанавливается хорошее взаимопонимание с Робеспьером, переросшее затем в дружбу. Их сближала общность идей и политики. И тот, и другой были фанатичными приверженцами философской системы Ж.-Ж. Руссо; и тот, и другой предпочитали легальные методы политической борьбы разгулу народной стихии.

Весьма характерно, что если отношения Кутона с Робеспьером претерпели за полгода разительную перемену, то на Марата, фактически подстрекавшего плебс к расправе с неугодными депутатами, Кутон по-прежнему смотрел с плохо скрываемой неприязнью. Он вовсе не был против физического устранения политических противников («За свою жизнь, — говорил он, — я не обидел и цыпленка, но когда этим людям будут рубить головы, я не отведу глаз»[658]), однако считал, что оно должно быть легальным. В письме землякам от 16 мая 1793 г. Кутон так объяснял эту разницу в подходах: «Я отдам всю свою искалеченную болезнью жизнь на благо народа, но, если мои усилия окажутся бесплодными, я не стану, как Марат или другие схожие с ним злодеи, призывать народ подняться, чтобы сносить головы. Любые кровавые методы вызывают у меня ужас. Нет, в своё время я сумею сказать народу, что, поскольку его друзья не в силах его спасти, он сам должен спасти себя, предав мечу закона (курсив мой — А.Ч.) тех, кто ему изменил»[659]. Позднее, следуя данному принципу, Кутон, как и Робеспьер, будет изо всех сил противиться тому, чтобы террор походил на вспышки слепой ярости. Он весьма негативно отнесется к подобного рода «эксцессам» в Лионе и Нанте, но будет активно проводить политику истребления политических противников с соблюдением, хотя бы минимальным и чисто внешним, юридических формальностей.

* * *

Мы подошли к последнему году жизни Жоржа Кутона, ставшему вершиной его политической деятельности и одновременно — последней ступенью перед эшафотом. Именно в этот период он входил в узкий круг избранных, безраздельно управлявших судьбой целой страны. Хотя, как мы видим, Кутон стремился к вершинам власти с самого начала Революции, но, похоже, даже весной 1793 г. он ещё не представлял, как скоро сбудутся его мечты. Плечом к плечу с соратниками-монтаньярами он пытался вытеснить жирондистов с господствующих позиций в Конвенте, с боем беря каждый шаг. И вдруг стихия народного восстания всего за три дня смела его противников и привела якобинцев к заветной цели. Это произошло 31 мая — 2 июня 1793 г.

Конечно, Кутон и его единомышленники внесли немалый вклад в идейную подготовку восстания, изо дня в день с трибуны Якобинского клуба и Конвента внушая рядовым гражданам, что жирондисты «предают» народ и мешают углублению Революции. Однако ни он, ни Робеспьер, ни близкие к ним люди не участвовали в организации восстания, которое было подготовлено вожаками парижских секций, людьми без определенных занятий, для которых в годы Революции бунт стал основной профессией. Более того, Робеспьер и Кутон не считали возможным насильственное изгнание из Конвента законно избранных депутатов, а просили народ лишь оказать давление на его представителей, чтобы колеблющихся склонить на сторону монтаньяров.

31 мая Париж проснулся от набата, в который ударили по приказу повстанческого комитета. Улицы заполняются вооруженными людьми. Барабаны бьют общий сбор. Правда, у организаторов выступления нет ни четкого плана, ни единодушия: кто-то готов довести дело до резни наподобие сентябрьской, кто-то хотел бы ограничиться вооруженной демонстрацией. Город бурлит, но никто не знает, что делать. Не получая приказов, национальные гвардейцы в растерянности топчутся на улицах и площадях. Все ждут, чем завершатся развернувшиеся в Конвенте дебаты. Там жирондисты пытаются добиться осуждения происходящего и привлечь к ответственности зачинщиков движения, а монтаньяры, ссылаясь на волю народа, требуют распустить Комиссию двенадцати, незадолго до того составленную Конвентом из жирондистов для расследования антиконституционных действий Парижской Коммуны и секций[660]. Большинство Конвента колеблется, не решаясь принять чью-либо сторону. Кутон энергично вмешивается в борьбу и заклеймив «адскую клику» жирондистов, предлагает проголосовать за упразднение Комиссии. Интересно, что даже в столь критический момент он не считает возможным солидаризироваться с Маратом, объективно являвшимся в той ситуации его союзником: «Я ни за Марата, ни за Бриссо», — заявляет он[661]. Но и Кутону не удается склонить чашу весов на свою сторону. Только после того, как вооруженная толпа ворвалась в Конвент, а Робеспьер потребовал отдать под суд всю верхушку Жиронды, усталые депутаты всё же декретировали роспуск Комиссии.

Не удовлетворившись достигнутым, Марат и ультралевые агитаторы весь следующий день готовили новое выступление. С утра 2 июня Конвент был окружен батальонами национальной гвардии. Петиционеры коммуны потребовали арестовать депутатов-жирондистов. Прения происходили при нарастающем давлении толпы, вновь проникшей в здание Конвента. Солдаты блокировали двери. Депутаты возроптали: «Конвент несвободен!» Барер предложил коллегам выйти на улицу, дабы убедиться, что никто не хочет чинить насилие над национальным представительством. Но дальше сада депутатов не выпустили. Командующий национальной гвардией Анрио отдал приказ: «Канониры, к орудиям!» Члены Конвента, опустив головы и пряча друг от друга глаза, с ощущением своей полной беспомощности перед столь вызывающе дерзким насилием понуро вернулись в залу, и тут не покидавший своего места Кутон, язвительно улыбаясь, нанес последний удар: «Теперь же, когда вы признаете, что свободны в принятии решений, я требую уже не просто обвинительного акта против 22 изобличенных депутатов, но, учитывая, что общественное мнение решительно высказалось против них, я предлагаю арестовать их…»[662]. Один из лидеров Жиронды и самый блестящий её оратор, Верньо, в сердцах воскликнул: «Кутон жаждет, дайте ему стакан крови!» Но воля Конвента уже была сломлена, и он покорно проголосовал за декрет об аресте жирондистов. Власть перешла к монтаньярам.

Заслуги Кутона в «революции 31 мая — 2 июня» были бесспорны, и косвенным их признанием явилось включение его в состав высшего исполнительного органа Республики — Комитета общественного спасения. Ещё 30 мая, накануне восстания, Кутона временно прикомандировали к Комитету для редактирования проекта конституции, теперь же он (5 июня) стал полноправным его членом. В тот же день членом Комитета был избран Сен-Жюст, а 27 июля туда вошел и сам Неподкупный. С этого времени сплоченный робеспьеристский триумвират постепенно полностью подчиняет себе Комитет, фактически являвшийся революционным правительством Франции.

Изгнание из Конвента и арест депутатов вызвали весьма негативную реакцию в департаментах. Администрации большинства из них выразили свои протесты, в ряде провинций началось вооруженное движение против новых парижских властей. Часть скрывшихся из столицы депутатов нашла убежище в департаменте Кальвадос, ставшем центром так называемого федералистского мятежа. В Лионе, втором по величине городе Франции, большинство населения ещё в конце мая приняло участие в успешном восстании против местных якобинцев, измучивших горожан откровенным произволом. В Вандее всё жарче разгоралось пламя крестьянской войны под роялистскими лозунгами.

Летом 1793 г. Кутону не раз приходилось выступать в Конвенте по вопросам текущей политики. Он настойчиво подчеркивал «законный» характер восстания 31 мая — 2 июня и категорически осуждал любое несогласие с его результатами. Причем для компрометации противников он прибегал даже к самой откровенной фальсификации, обвиняя их в намерениях реставрировать монархию и посадить на престол иностранного принца[663]. Кутон был причастен и к созданию мифа о «контрреволюционном заговоре» в целях убийства Марата[664]. Юная республиканка Шарлотта Корде, по собственной инициативе убившая этого идеолога террора, была объявлена якобинцами, в том числе теми, кто сам ненавидел Марата, орудием «жирондистской клики», лишившей народ его истинного «друга».

В то же время Кутон призывал проявлять разумную осмотрительность в отношениях с мятежными департаментами и советовал не поддаваться чувству мести. Сурово порицая местные власти за поддержку жирондистов и требуя строго покарать их, Кутон, однако, постоянно указывал на необходимость проводить различие между подлинными противниками нового порядка и населением этих провинций в целом. «Конвент не должен обращаться с департаментами, как с иностранными державами», — подчеркивал он в выступлении 13 июня[665].

Предметом особой заботы Кутона было положение у него на родине, в Пюи-де-Доме. Парижские события не вызвали там поначалу ни поддержки, ни протеста: администрация и политически активная часть населения не решались принять чью-либо сторону из-за недостатка информации. Из Парижа от депутатов этого департамента поступали противоречивые сведения: если Кутон полностью одобрял случившееся, то Дюлор, чье мнение пользовалось у земляков не меньшим авторитетом, резко осуждал переворот. Только после того как специальные уполномоченные Пюи-де-Дома посетили Париж и ознакомились с ситуацией, администрация департамента выступила в июле с протестом против посягательств парижского плебса на неприкосновенность депутатов Конвента.

Дальше декларации, однако, дело не пошло. Но возможность присоединения департамента к «федералистскому мятежу» была вполне реальной. Местные власти поддерживали тайную связь с инсургентами. Батальон, снаряженный для отправки в Вандею, задерживался под разными предлогами и в случае восстания мог быть использован против центрального правительства. Обо всем этом Кутон узнавал из многочисленных писем земляков-якобинцев. Он, в свою очередь, призывал их активными действиями нейтрализовать опасную политику местной администрации, инструктировал посланцев Якобинского клуба Клермон-Феррана и снабжал деньгами из секретного фонда Комитета общественного спасения для «формирования общественного мнения»[666]. Одновременно Кутону приходилось заверять Конвент в патриотических настроениях населения Пюи-де-Дома, чтобы не допустить репрессивных мер в отношении своего департамента[667].

И хотя друзьям Кутона в Клермон-Ферране удалось добиться перелома в общественном мнении и удержать сограждан от присоединения к повстанцам, всё же у парижских якобинцев сохранялись немалые сомнения относительно лояльности Пюи-де-Дома. А после того как представитель Конвента при Альпийской армии Э. Л. Дюбуа-Крансе объяснил затянувшуюся осаду Лиона нежеланием властей Пюи-де-Дома прислать подкрепления, в Комитете общественного спасения было предложено отнести данный департамент к числу мятежных со всеми вытекающими последствиями. Только энергичное вмешательство Кутона удержало его коллег от подобного шага[668]. Тогда 21 августа Конвент постановил отправить туда с «неограниченными полномочиями» трех депутатов — Кутона, его друга и земляка Э. К. Менье и бывшего дворянина, опытного специалиста в военном деле А. П. Шатонефа-Рандона. Им предписывалось установить революционный порядок в Пюи-де-Доме и прилегающих местностях, провести мобилизацию рекрутов и принять решительные меры по скорейшему взятию Лиона. Хотя формально «проконсулы» имели равные права, фактически миссию возглавлял Кутон. Он же готовил наиболее важные постановления, которые подписывал вместе с коллегами.

29 августа Кутон и его спутники прибыли в Клермон-Ферран. В городе было неспокойно. Накануне их приезда сторонники лионских повстанцев пытались помешать отправке подкреплений в республиканскую армию. Депутаты тотчас взялись за наведение порядка. Они собрали горожан и жителей близлежащих сел в кафедральном соборе и обратились к ним с речами. Кутон заклеймил мятежный Лион как гнездо роялизма, вторую Вандею. Такое сравнение должно было устрашить местных республиканцев, однако сказанное Кутоном не вполне соответствовало действительности: движение в Лионе начиналось как республиканское и в определенной степени таковым оставалось даже после того, как к нему примкнули роялистские элементы. Затем «проконсулы» выступили в местном Якобинском клубе. Заседание окончилось пением патриотических песен и отплясыванием фарандолы. Необходимое для дальнейших действий настроение в городе было создано.

Конец августа — начало сентября отмечены бурной деятельностью Кутона по организации похода на Лион. Его письма и постановления за этот период свидетельствуют, что ни одна из сторон будущего предприятия не осталась без внимания. Люди, финансы, боеприпасы, продовольствие, медикаменты — все ресурсы были мобилизованы для предстоящей экспедиции. Правда, выполнение поставленной задачи неожиданно осложнилось крупной военной неудачей. Собранные в Клермон-Ферране и с таким трудом отправленные войска, не успев покинуть пределов департамента, лишились командира — генерала Николя, захваченного в плен лионцами в результате смелого набега. Весть об этом вызвала уныние в стане якобинцев. Требовались энергичные меры, чтобы переломить ситуацию.

Кутон и его коллеги объявили всеобщую мобилизацию. Повсюду били в набат. Всех мужчин, способных носить оружие, призывали в ополчение. Они стекались к местам сбора с запасом продовольствия и собственным снаряжением. Ружей не хватало и многие несли топоры, косы, вилы, пики. Однако скопившиеся в городах недисциплинированные новобранцы представляли собой взрывоопасную массу. В Риоме призванные в армию крестьяне учинили беспорядки, разграбив дом зажиточного горожанина. Только решительность жителей этой коммуны, открывших огонь по разъяренной толпе, предотвратила более тяжкие последствия. 5 сентября сюда примчался Кутон. Расправа была коротка: рекрутов отправили на фронт, хозяина разграбленного дома — в тюрьму. И в столь странном решении, и в описании происшедшего в письме Конвенту ярко проявилась характерная черта мировоззрения Кутона — недоверие к зажиточным слоям общества. Согласно его логике, в споре бывшего юриста Старого порядка и крестьян последние всегда правы[669].

Подозрительное отношение Кутона к средним слоям отразилось и в ряде других постановлений. Даже довольно безобидные и вполне объяснимые поступки средних и крупных собственников вызывали у него весьма резкую реакцию. Например, отъезд многих буржуа в сельскую местность из городов, переполненных рекрутами и экзальтированными санкюлотами, Кутон расценил как попытку скрыться от бдительного ока власти и развратить крестьян. Молодежь из буржуазных семей, проводившая свой досуг в кафе за беззаботной болтовней вместо того, чтобы участвовать в шумных патриотических шествиях, также казалась «проконсулу» подозрительной, и он, решив, что юноши не иначе как интригуют в кафе против Революции, приказал им пройти проверку на благонадежность[670]. В официальных документах того времени можно найти и другие примеры искаженного восприятия Кутоном реальности под влиянием идеологических стереотипов.

Риомский эксцесс побудил ускорить отправку ополчения на фронт. 5 сентября войска выступили в направлении Лиона. Это было весьма живописное зрелище: тысячи вооруженных чем попало людей нестройными колоннами брели по пыльным дорогам под трехцветными знаменами, распевая патриотические песни. Кутон не замедлил оповестить Конвент восторженным письмом. Это послание также являет собой удивительный образчик того, как виделась Кутону действительность сквозь призму догматических представлений. Согласно якобинской идеологии, Революцию себе во благо совершал весь народ, готовый на любые жертвы ради Республики. Отсюда — энтузиазм автора письма: «Департамент поднялся весь как один человек»[671]. На самом же деле часть коммун вообще не прислала рекрутов, из других пришли считанные единицы. Те же, кто выступил в поход, ежедневно дезертировали десятками. Невольно этому способствовал и сам Кутон, столь сильно преувеличивавший патриотизм сограждан. Веря в сознательность народа, он издал два постановления, освобождавшие от призыва некоторые категории граждан. Более чем туманную формулировку документа, избавлявшего от воинской повинности тех, «чей труд на их рабочем месте полезен Республике», можно объяснить только искренней убежденностью «проконсула» в том, что все жители департамента, как он сообщал в Конвент, рвутся в бой, следовательно, никому и в голову не придет злоупотребить подобным послаблением. Тем горше оказалось разочарование. После этих постановлений дезертирство приобрело едва ли не повальный характер. Приостановить его удалось лишь ценой больших усилий и самых жестких мер[672].

Оставшись в Клермон-Ферране после ухода войск, Кутон принялся решительно наводить революционный порядок. После того как прежние должностные лица помогли организовать мобилизацию, их отстранили, заменив «добрыми санкюлотами». Приказом Кутона по департаменту создавались наблюдательные комитеты для надзора за гражданами и ареста подозрительных. Чтобы предотвратить возможность сопротивления властям, Кутон постановил снести все укрепленные замки. Интересно, что его распоряжение на полтора месяца опередило аналогичный декрет Конвента.

Когда 17 сентября колонны из Пюи-де-Дома прибыли к Лиону, осада уже вступила в завершающую стадию. Регулярные войска под командованием Дюбуа-Крансе всё теснее сжимали кольцо блокады. Пришедшие ополченцы из-за слабых боевых качеств не представляли собой серьезной силы, но могли быть использованы для прикрытия второстепенных направлений. Блокада стала ещё плотнее, падение мятежной твердыни было делом ближайшего будущего. Но развязка наступила даже раньше, чем ожидалось. 2 октября в армию приехал Кутон. На военном совете он потребовал отказаться от всех тактических тонкостей: «Тактика — опиум народных восстаний» — и взять Лион штурмом[673]. Началась артиллерийская бомбардировка города. 7 октября осажденным предъявили ультиматум, приказав сложить оружие и выдать руководителей обороны. В ночь с 8-го на 9-е около двух тысяч защитников Лиона вместе с командирами совершили отчаянную попытку прорваться к швейцарской границе, но почти поголовно были истреблены войсками и ополченцами. Лион пал[674].

Утром 9 октября республиканская армия вступила в город, замерший в ожидании возмездия. Выбравшиеся из укрытий и поощряемые Дюбуа-Крансе местные якобинцы жаждали реванша. Крестьяне-ополченцы мечтали имуществом побежденных вознаградить себя за вынужденный отрыв от полевых работ. Угроза резни и грабежа была более чем реальной. Но Кутон остался верен принципу «нельзя обращаться с департаментами, как с побежденными странами». Когда он, столько сделавший для скорейшего взятия Лиона, въехал победителем в полуразрушенный город, на его лице, как свидетельствует очевидец-роялист, «было написано милосердие»[675]. Под страхом наказания он запретил грабежи и самочинные аресты. Воссозданные якобинцами секционные собрания вновь были распущены. Ополчение вывели из города; для жителей Лиона завезли продовольствие.

Репрессивные меры Кутон свел к минимуму. Разрушению подверглись только городские укрепления. Для наказания вождей мятежников были созданы военная комиссия и комиссия народного правосудия из якобинцев Пюи-де-Дома, не имевших в Лионе личных пристрастий. Хотя аресты шли постоянно, за время пребывания Кутона смертные приговоры были вынесены только 22 руководителям восстания и двум видным роялистам. Характерно, что после его отъезда, когда Лион захлестнет волна массового террора, назначенный им состав комиссии будет почти полностью сменен за «излишнюю мягкость»[676].

12 октября Конвент принял декрет, гласивший: «Город Лион будет разрушен. Все жилища богатых должны быть уничтожены… Имя Лиона будет вычеркнуто из списка городов Республики. Совокупность оставшихся домов будет отныне носить название „Освобожденной Коммуны“. На развалинах Лиона будет воздвигнута колонна… на ней будет выгравирована следующая надпись: „Лион восстал против свободы — Лиона больше нет“»[677].

Получив этот страшный декрет, Кутон ответил восторженным письмом, обещав с абсолютной точностью исполнить волю Конвента[678]. На деле же он всячески затягивал осуществление бессмысленно жестоких, на его взгляд, репрессий. Однако, не имея возможности откладывать их до бесконечности, он просил Сен-Жюста добиться для него разрешения покинуть обреченный город[679]. А пока ответ не пришел, Кутону ничего не оставалось, как подчиниться решению Конвента. Лишь 25 октября он издал соответствующее постановление, а на следующий день вместе с должностными лицами городской администрации и солдатами прибыл на площадь Белькур, где находились самые богатые и красивые дома. Ударив трижды по фасаду одного из них молоточком, Кутон торжественно произнес: «Именем закона приговариваю тебя к разрушению» и… удалился! Реальное разрушение отложили до тех пор, пока жители не переселятся в другое место и не будут созданы специальные отряды рабочих. Когда 3 ноября «проконсул» покидал город, дома на площади Белькур ещё стояли. Некоторое время спустя, с прибытием «палачей Лиона» — Колло д'Эрбуа и Фуше — их взорвут, а людей станут расстреливать картечью.

В лионской эпопее противоречивая натура Кутона проявилась во всем богатстве оттенков. С одной стороны, это истый приверженец идеологических догматов, готовый ради них пренебречь самой реальностью, фанатичный поклонник идеи, для которого она была более подлинна, чем окружающая его действительность. С другой — ему отнюдь не чужды такие человеческие чувства, как сострадание, жалость, отвращение к жестокости. В тот момент эти качества ещё могли одновременно и сравнительно бесконфликтно уживаться в одном человеке, но уже скоро служение идее потребует от него подавить все те движения души, которые окажутся несовместимы с беспощадной борьбой во имя торжества исповедуемых им принципов.

Теперь, думаю, самое время подробнее рассказать о мировоззрении Кутона. Он, как Робеспьер и Сен-Жюст, был горячим поклонником учения Жан-Жака Руссо, создателя одной из самых известных и популярных в XVIII в. утопий, изложенной в знаменитом трактате «Об Общественном договоре» и ряде других произведений. Апологет наиболее последовательного осуществления принципа «прямой» демократии, Руссо доказывал, что созданный общей волей всей нации Политический организм (Государство) обладает неограниченной властью над каждым индивидом. Ежели какой-нибудь человек или даже целая социальная группа считают, что требования, предъявляемые им подобным Государством, противоречат их интересам, то последнее, согласно теории Руссо, вправе применять к «заблуждающимся» любую форму принуждения, дабы силой «заставить быть свободным»[680]. Однако в отличие от большинства утопических проектов того времени тоталитарная по своей сути утопия Руссо была изложена в довольно туманной форме со множеством взаимоисключающих оговорок и отступлений, окутана флером социальной демагогии и при этом не содержала никаких конкретных рекомендаций по осуществлению на практике предложенной в ней схемы идеального строя. Такая её особенность вполне устраивала Робеспьера и Кутона на ранней стадии Революции. Находясь постоянно в оппозиции всем сменявшим друг друга правительствам, они заимствовали из книг Руссо аргументацию для критики властей фактически по любому вопросу политики. Руссоистская теория являлась для них орудием разрушения Старого порядка, а потому их нимало не смущали расплывчатость и противоречивость её отдельных положений. Скорее наоборот. Робеспьер, например, опирался на авторитет Руссо, как требуя полной отмены смертной казни, так и призывая скорее отправить короля на эшафот. Всё зависело оттого, что было выгодней в данной политической ситуации.

Когда в результате народного бунта робеспьеристы (так называли наиболее близких к Неподкупному якобинцев) пришли к власти, они какое-то время действовали, исходя из обстоятельств текущего момента. В течение нескольких месяцев они ежедневно вынуждены были решать насущные вопросы сохранения революционного режима, не имея возможности задумываться о более отдаленной перспективе. Конечно, в своих действиях, как мы видели на примере Кутона, они руководствовались определенными идеологическими постулатами, иногда даже вопреки действительности, но всё же в целом эта идеология ещё не приобрела строгих очертаний догматической схемы, имеющей самодовлеющее значение. Однако как только пресс сиюминутных нужд ослабел и открылась возможность от борьбы за выживание перейти к созидательной работе, для них стала очевидной необходимость привести свои принципы в систему, придав им форму позитивной программы, способной служить руководством к конкретным действиям. Пожалуй, первым из робеспьеристского триумвирата с подобной проблемой столкнулся Кутон.

По окончании лионской экспедиции он вернулся в Пюи-де-Дом с намерением провести преобразования, которые сделали бы его департамент образцом для всей Франции. Именно здесь абстрактный идеал Руссо впервые должен был обрести плоть и кровь повседневной реальности.

Если для общественной мысли XVIII в. в целом характерно повышенное внимание к этическим вопросам, к проблеме воспитания гражданских добродетелей, то Руссо вообще возвел данный аспект в абсолют, считая мораль наиважнейшим компонентом социальной жизни. Соответственно главную задачу совершенного государства он видел в принудительном утверждении норм «естественной» нравственности: «Если это хорошо — уметь использовать людей такими, каковы они, — то ещё много лучше — сделать их такими, какими нужно, чтобы они были; самая неограниченная власть — это та, которая проникает в самое нутро человека и оказывает не меньшее влияние на его волю, чем на его поступки»[681]. Законы, регулирующие сферу морали, Руссо называл «замковым камнем» свода всего государственного здания.

Особую роль в утверждении надлежащей нравственности Руссо отводил религии: «Для Государства весьма важно, чтобы каждый гражданин имел религию, которая заставляла бы его любить свои обязанности»[682]. Разумеется, христианство, предполагавшее духовную свободу человека от земных властей («кесарево кесарю, а Божие Богу»), не подходило, по мнению философа, на роль гражданского культа: «Эта религия, не имея никакого собственного отношения к Политическому организму, оставляет законам единственно ту силу, которую они черпают в самих себе, не прибавляя никакой другой, и от этого одна из главнейших связей отдельного общества остается неиспользованною. Более того, она не только не привязывает души граждан к Государству, она отрывает их от него, как и от всего земного»[683]. Таким образом, формально выступая за веротерпимость, Руссо не оставлял места Христианству в своём идеальном государстве. Новая мораль требовала новой религии.

Кутон, прилежный ученик Руссо, также считал «естественную», или, как он её ещё называл, «вселенскую» (universelle) мораль важнейшим средством разрешения всех проблем общества. Причем этическое объяснение он давал не только политическим или социальным, но и экономическим явлениям. Например, ещё будучи в Париже, он видел причины инфляции не в состоянии экономики, а в развращающем влиянии англичан[684]. Когда в Клермон-Ферране торговцы, напуганные инцидентом в Риоме и лишившиеся из-за рекрутского набора значительной части клиентуры, опасались открывать лавки, Кутон расценивал это как следствие испорченности и злого умысла[685].

Соответственно путь к вожделенному царству Свободы, Равенства и Братства, по Кутону, — воспитание, просвещение, искоренение «фанатизма и предрассудков» (под коими он понимал католицизм), борьба с «нравственной испорченностью», которая трактовалась как преступление против Революции. А поскольку для утверждения в обществе новых этических ценностей требовалась сильная государственная власть, триумфальное возвращение на родину покорителя Лиона ознаменовалось ещё более радикальной, чем прежде, «чисткой» органов управления. Уже в день отъезда из Лиона Кутон издал постановление об аресте и предании суду бывших должностных лиц администрации Пюи-де-Дома, подписавших в июне протест против изгнания жирондистов. Вернувшись в департамент, Кутон произвел перестановки в составе наблюдательных комитетов, пополнив их своими людьми. В то же время он усилил контроль над этими органами, создав для того Временную передвижную комиссию всеобщего наблюдения. Из народных обществ — местных аналогов Якобинского клуба — по требованию Кутона были изгнаны все колеблющиеся. Предпринятые им кадровые изменения оказались настолько эффективными, что вплоть до падения робеспьеристов местные власти ревностно и беспрекословно выполняли намеченную Кутоном программу преобразований.

Центральным пунктом данной программы являлось вытеснение католичества искусственно создаваемым гражданским культом. Уже в Амбере, первом городе департамента, куда Кутон и Менье торжественно прибыли по окончании лионской кампании, они издали постановление о публикации за государственный счет антихристианских куплетов и рассылке их по всем коммунам Пюи-де-Дома. 20 брюмера (10 ноября 1793 г.) Кутон устроил в Бийоме публичное разоблачение реликвии «святой крови» и, наконец по прибытии в Клермон-Ферран издал постановление о запрете всех культов[686].

В те дни по всей Франции развернулась кампания дехристианизации, тон которой задавали ультрареволюционеры из Парижской Коммуны. Однако антикатолические меры Кутона, несмотря на сходство методов, нельзя ставить в один ряд с деятельностью Шометта в Париже, Дюмона в департаменте Сомма, Фуше в Невере, Лекиньо в Шаранте и других дехристианизаторов. Если те, оскверняя храмы и принуждая священников к отречению, стремились заменить религию атеизмом, для которого они придумали эвфемизм «культ Разума», то Кутон вовсе не желал отказываться от веры в «Создателя Вселенной, поддерживающего гармонию в природе и творящего чудеса, которыми мы восхищаемся, не понимая их»[687]. Борясь с христианством, он отнюдь не хотел видеть на его месте зияющую пустоту атеизма. Ещё 25 июня, сообщая землякам о принятии Конституции, он писал: «Нас больше не обвинят в атеизме, поскольку мы признали реальность Верховного существа, отрицать бытие которого могут, на мой взгляд, только безумцы или злоумышленники, не желающие читать в великой книге природы. Нас больше не обвинят в безбожии, потому что и в Декларации прав, и в Конституции мы закрепили свободу культов»[688]. Пытаясь подорвать католичество, Кутон мечтал возвести на его руинах стройный храм гражданской религии. Вот почему его действия не вызвали и тени неудовольствия у Робеспьера, сурово осудившего атеизм дехристианизаторов.

Впрочем, верующее население Пюи-де-Дома, думаю, вряд ли столь же хорошо осознавало эту разницу, как искушенные политики. Искусственный гражданский культ был ему чужд, а святыни, которым поклонялись многие поколения, здесь подвергались не менее изощренному надругательству. 27 брюмера (17 ноября) в Иссуаре состоялся торжественный обед в честь взятия Лиона. Председательствовал сам Кутон. Апофеозом празднества стало сожжение более 200 статуй святых из церквей города. В те дни революционные общества Пюи-де-Дома организовывали публичные отречения священников, а наиболее экзальтированные санкюлоты меняли свои христианские имена на имена античных героев. Кутон показал пример, назвав себя Аристидом в память об афинском полководце.

Главным же мероприятием кампании по искоренению «фанатизма» и распространению новой морали стал пышный праздник, устроенный в честь «мучеников свободы» Марата и Шалье 30 брюмера (20 ноября) в Клермон-Ферране. Церемония началась утром выступлением Кутона в Якобинском клубе. Затем процессия двинулась к кафедральному собору, где официальные лица произнесли речи «о самых нравственных и самых возвышенных положениях Конституции». В заключение Кутон «в немногих словах описал столь желанную вселенскую мораль». Официальная часть завершилась исполнением патриотических песен, после чего участники торжества отправились громить храмы. С радостными возгласами санкюлоты выбрасывали изображения святых из церквей и стаскивали на центральную площадь, где был разложен огромный костер. Многие, глумясь, надевали на себя ризы и другие атрибуты облачения священников. Один из новых магистратов департамента бродил по улицам, волоча за собой на веревке особо почитаемую горожанами статую. Вечером утомленные якобинцы вновь собрались в клубе и увлеченно предались пению. Сам Кутон исполнил песню «О глупом почитании святых». Затем всесильный «проконсул» разрешил «малоимущим патриотам разрушить церкви, признанные совершенно бесполезными, и по своему усмотрению распорядиться их содержимым». Лишь глубокой ночью, когда сон сморил наконец повеселившихся за день санкюлотов, завершилось это великое торжество новой морали[689].

На празднике Кутон объявил о принятии двух мер, ставших важными элементами его политики по превращению департамента в образец для всей страны. Обе они также имели ярко выраженное этическое содержание. Первой из них было создание в Пюи-де-Доме контролируемой государством системы образования и воспитания. И Робеспьер, и Сен-Жюст, и Кутон считали, что подобным образом можно наиболее эффективно обеспечить формирование идеального, на их взгляд, человека, живущего исключительно интересами государства. Этим объясняется повышенное внимание робеспьеристов к организации школы. Ещё накануне отъезда в действующую армию Кутон особым постановлением запретил преподавать лицам, не имеющим свидетельства о благонадежности. Теперь же он потребовал от якобинцев создать в каждом кантоне комитет по просвещению, чтобы надлежащим образом влиять на умы и сердца сограждан.

Вторым важным шагом Кутона явился разовый налог на «богатых эгоистов» в размере 1 200 000 ливров, несколько дней спустя оформленный специальным постановлением. О том, что эта мера не вызывалась военной необходимостью и носила не столько экономический, сколько «воспитательный» характер, свидетельствует и формулировка, выбранная для определения облагаемых граждан, и само использование полученных средств. Сразу же после сообщения о налоге Кутон от имени Республики вручил по 2 тыс. ливров четырем «добродетельным девушкам», заранее подобранным муниципалитетом. Очевидно, подобная последовательность символизировала суть политики Кутона: наказать «эгоистов», то есть нравственно испорченных людей, и воздать должное «добродетели». Собранные деньги планировалось потратить так: 225 тыс. на образование, 50 тыс. на поддержку народных обществ, 700 тыс. на помощь неимущим семьям, 225 тыс. на обеспечение занятости работоспособных бедняков.

Связь первых двух статей с политикой утверждения в обществе новых моральных ценностей очевидна. И учебные заведения, и народные общества были призваны стать рассадниками «естественной» нравственности. Финансирование же третьей и четвертой статей, помимо филантропических целей, имело, как следует из преамбулы постановления, и ярко выраженный этический подтекст[690]. Кутон отнюдь не рассматривал данную меру в качестве первого шага к перераспределению имущества от одного социального слоя к другому. Напротив, он был решительным противником подобной дележки. В упоминавшемся ранее письме от 25 июня 1793 г. он утверждал: «Нас больше не обвинят в желании ввести аграрный закон, поскольку мы отнесли собственность к числу прав человека и при помощи Конституции поставили её под защиту законов»[691]. Контрибуция же на «богатых эгоистов» Пюи-де-Дома представляла своего рода принудительную благотворительность, урок, дабы приучить имущих к тому, что они время от времени должны делать добровольно из гуманных соображений.

Кутон не успел до конца реализовать свою программу. Из Парижа торопили с возвращением: он был нужен Робеспьеру в Комитете общественного спасения. Покидая Пюи-де-Дом, Кутон издал ещё одно постановление «воспитательного» характера — о введении нового обряда похорон, чтобы при отправлении человека в последний путь ничто не напоминало о ненавистном христианстве, а, напротив, всё наводило на мысли об «истинных» ценностях гражданского культа.

8 фримера (28 ноября) Кутон с чувством выполненного долга покидал родной край, куда ему уже не суждено было вернуться. Отчитываясь перед Конвентом о проделанной за время миссии работе, он, как всегда без ложной скромности, заявил: «Это позволяет нам сегодня говорить о департаменте Пюи-де-Дом как о возможном образце для всех остальных»[692].

Кутон в гораздо большей степени был практиком, нежели теоретиком. Приступая к введению совершенных, на его взгляд, порядков в своём департаменте, он не имел четкого плана всесторонних преобразований и занимался преимущественно той сферой общественных отношений, которая, согласно его убеждениям, должна была стать основой для наилучшего строя, а именно — сферой морали. О том, как в соответствии с принципами «естественной» нравственности будут изменены другие стороны социальной жизни, Кутон в период миссии практически ничего не говорил. А между тем ход событий подвел робеспьеристов к необходимости яснее определить свои дальнейшие намерения.

К концу 1793 г. положение Республики существенно упрочилось. На всех важнейших направлениях иностранные армии были вытеснены за пределы Франции. В упорных боях республиканские войска нанесли вандейцам ряд сокрушительных поражений и рассеяли их главные силы. Вслед за Лионом пал мятежный Тулон, в остальных же департаментах оппозиционные выступления удалось подавить ещё раньше. Правители Республики получили возможность перейти к созидательной деятельности, тем более что в их руках оказалось весьма эффективное средство воздействия на общество — мощное централизованное государство. Концентрация власти в стране к концу 1793 г. достигла высочайшей степени. Декрет 14 фримера (4 декабря), проведенный через Конвент при непосредственном участии Кутона, наделил Комитет общественного спасения фактически диктаторскими полномочиями, а террор, поставленный по требованию плебса «в порядок дня» ещё в сентябре, явился действенным орудием осуществления этой диктаторской власти. Надо было только наметить себе ясные цели, для достижения которых будет использована машина государственного принуждения.

В письме из действующей армии от 14 декабря Сен-Жюст просил Робеспьера привлечь внимание якобинцев к «фундаментальным принципам общественного блага», дабы они позаботились о способах управления «Свободным государством»[693]. Необходимость развернутого теоретического обоснования путей построения нового общества понимал и сам Робеспьер. 25 декабря он объявил в Конвенте, что задача нации «дать восторжествовать принципам, на которых должно покоиться процветание общества»[694]. В программной речи 5 февраля 1794 г. Неподкупный снова подчеркнул: «Настало время ясно определить цель революции и предел, к которому мы хотим прийти»[695]. В течение следующего полугода практически в каждом большом выступлении лидеры робеспьеристов освещали те или иные стороны утопического идеала, того, по меткому определению О. Кошена, «мира в облаках», который Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и их сподвижники хотели перенести на землю.

Любопытно, что из всей «партии» лишь «триумвиры» пользовались привилегией делать программные заявления. Причем среди них существовало своеобразное распределение обязанностей. Робеспьер в пространных речах, насыщенных абстрактно-метафизическими рассуждениями, рисовал общие контуры совершенного строя. В докладах Сен-Жюста делалось теоретическое обоснование таких важнейших политических мер, как, например, уничтожение эбертистов и дантонистов, изменения в порядке таксации цен, создание общей полиции, и др. В многочисленных и, как правило, не слишком продолжительных выступлениях Кутона высокая теория увязывалась с текущими вопросами повседневной политики.

Какой видели конечную цель Революции идеологи и вожди робеспьеристов? Каков был, по их мнению, тот социальный идеал, к которому Франции предстояло прийти в недалеком будущем?

Верные духу просветительской философии XVIII в. и, прежде всего, идеям Руссо робеспьеристы все проблемы общества рассматривали в этическом аспекте. Революция представлялась им кульминацией великой битвы Добра и Зла, продолжавшейся на протяжении всей истории человечества. «Порок и добродетель составляют судьбу земли: это два противоположных духа, оспаривающих её друг у друга… Революция, которая стремится установить добродетель, — это лишь переход от царства преступления к царству справедливости», — говорил Робеспьер в Конвенте[696]. Та же мысль звучит во многих выступлениях Кутона. Революция, заявлял он, это «смертельная схватка между преступлением и добродетелью»[697].

Соответственно победа Революции, по мнению Робеспьера, Кутона и их соратников, должна состоять в окончательном изгнании порока и торжестве «естественной», «разумной», «вселенской» морали. Только победа добродетели, считали робеспьеристы, позволит решить все социальные проблемы. Материальная сторона жизни, в частности вопросы экономики, сами по себе мало привлекали внимание мечтателей, отступая на второй план перед блистательной перспективой построения идеально нравственного общества. «О! Сколь безрассудны люди! — восклицал Кутон. — Что нужно им для жизни и счастья? Несколько унций пищи в день, радость творить добро и сознание того, что совесть чиста — вот и всё»[698]. Разумеется, при таком подходе едва ли можно было ожидать от него и его сподвижников понимания реальных чаяний различных социальных слоев.

Однако уже многие десятилетия значительная часть историков придерживается традиции рассматривать сторонников Робеспьера как выразителей интересов той или иной социальной группы, либо класса. Ещё современник Революции, один из лидеров «болота», Дюран де Майян в «Истории Национального Конвента» назвал Неподкупного «народным диктатором, мало-помалу возвысившимся благодаря расположению к нему черни»[699]. В новейшее время Робеспьера признавали идеологом и лидером то мелкой[700], то средней буржуазии[701], то «блока демократической (средней и низшей) буржуазии, крестьянства и городского плебейства»[702]. Несмотря на подобные расхождения во мнениях и даже острые споры друг с другом историков, разделявших такой «социальный подход», всех их объединяет убежденность в том, что своей политикой робеспьеристы сознательно или, по крайней мере, объективно служили интересам определенного общественного слоя.

Правда, слова и дела Робеспьера и его окружения, в нашем случае — его ближайшего сподвижника Кутона, не могут не вызвать сомнения в правомерности такой трактовки. Самим робеспьеристам какой-либо «социальный подход» был абсолютно чужд. Они оценивали людей исключительно по этическим критериям и делили общество на две неравные части: на «добродетельных» граждан, составляющих большую часть нации — собственно «народ», — и «порочное», «нравственно развращенное» меньшинство. Суть робеспьеристской политики в отношении этих групп заключена в афористической формулировке Кутона: «Война — мошенникам и негодяям, мир и почет — добродетели»[703]. О тех, кто, по мнению Неподкупного и его соратников, принадлежал к числу приверженцев «естественной» морали, о «патриотах» и «республиканцах», они действительно проявляли горячую заботу. Так, Кутон не раз поднимал вопрос об оказании государственной помощи семьям погибших или ушедших на фронт республиканцев. Но всё это были единичные акты, относившиеся к отдельным лицам. А был ли какой-нибудь значительный социальный слой, которому принесла бы пользу робеспьеристская политика создания совершенного строя?

К настоящему времени в ряде серьезных исследований весьма убедительно показано, что деятельность данной «партии» противоречила интересам и устремлениям городского плебса[704]. Знакомство с произведениями Кутона позволяет лучше понять идеологическую подоплеку этого конфликта. Хотя Кутон неизменно с теплотой отзывался о «народе», о простом люде, он практически никогда не говорил об экономическом положении плебса. Его любовь к санкюлотам была довольно абстрактна. Искренне убежденный, что для счастья достаточно «несколько унций пищи в день», Кутон, который сам, надо признать, жил более чем скромно, не понимал и не разделял желания «низов» улучшить материальные условия жизни. Идеальному гражданину Республики, каким его представлял Кутон, должны были быть чужды подобные проявления «корысти». Недаром в качестве одной из важнейших добродетелей истинного республиканца Кутон считал умеренность[705]. Неудивительно, что экономические требования, выдвигавшиеся время от времени санкюлотами, на самом деле мало похожие на выдуманный мечтателями-утопистами идеал, расценивались Кутоном и его единомышленниками как результат развращающего влияния врагов революции. Так, когда в порту Парижа произошли беспорядки — женщины захватили привезенную в город партию мыла, Кутон тут же объявил это результатом происков контрреволюционеров-подстрекателей, похоже, даже не задумываясь о том, что причина волнений — действительный недостаток в Париже жизненных припасов[706]. Живая заинтересованность простого люда в столь «низменных» вещах плохо вписывалась в представления Кутона о подлинных социальных ценностях: «счастье состоит в исполнении своих обязанностей и практическом применении добродетели»[707]. Отсюда и его враждебность к секционным обществам Парижа, выражавшим чаяния плебса, а, по мнению робеспьеристов, представлявшим собой рассадник порочного влияния противников Добродетели[708]. И уже совсем парадоксально, с точки зрения «социального подхода», звучат выдвинутые Кутоном в адрес «заговорщиков» обвинения в том, что они хотели, придя к власти, создать в Париже изобилие[709].

Столь же слабо «партия» Робеспьера была осведомлена о нуждах крестьян. Так, когда на заседании Якобинского клуба депутаты Дюкенуа и Изоре предложили обратиться к Конвенту с просьбой законодательным путем установить практику продажи национализированных земель малыми участками, что облегчило бы покупку земли крестьянам, Кутон начал убеждать собравшихся, что все необходимые акты Конвент давно уже принял. Любопытно, что своим выступлением он не только продемонстрировал незнание истинного положения дел в деревне, но и, что для юриста особенно непростительно, свою полную неосведомленность относительно аграрного законодательства Конвента[710]. Так, он сообщил, что якобы существует закон, разрешающий брать национализированные земли эмигрантов в аренду[711], между тем соответствующее положение декрета от 3 июня 1793 г. было отменено ещё 13 сентября! Отрыв от реальности превращал все его рассуждения о перспективе ликвидации нищеты в демагогию.

И уж тем более не могли робеспьеристы стать защитниками интересов «среднего класса» или, иными словами, торгово-промышленных, предпринимательских слоев общества. Правда, в отличие от ультралевых революционеров, сторонники Неподкупного не считали крупных и средних собственников изначально враждебными новым порядкам и, как помним, были против насильственного передела имущества. Напротив, уважение к собственности составляло одну из характерных особенностей их мировоззрения. Для Кутона, например, совершенно бесспорно, что пострадавшие от народных волнений торговцы должны получить справедливую компенсацию[712]. Даже контрибуцию на богатых граждан Пюи-де-Дома он обосновывал необходимостью дать беднякам образование, без которого те никогда не научатся уважительно относиться к чужой собственности[713].

Еще более последовательным в данном вопросе был сам Робеспьер. 16 жерминаля (5 апреля 1794 г.) в самый разгар репрессий против дантонистской оппозиции Кутон предложил депутатам Конвента отчитаться о моральной стороне своей деятельности и об имущественном положении[714]. Судя по всему, это выступление экспромтом диктовалось, прежде всего, эмоциями и не было согласовано с другими «триумвирами». В тот же день Робеспьер, не вступая, правда, в прямую полемику с Кутоном, а потому даже не упомянув его имени, высказался в Якобинском клубе против контроля за имущественным состоянием членов Конвента: «Патриоты чисты; если же судьба наделила их дарами, которые добродетель презирает, а жадность уважает, они и не думают скрывать их, они имеют сильное желание использовать их благородным образом»[715]. Кутону ничего не оставалось, как на следующий день фактически дезавуировать сделанное им ранее предложение[716]. Если учесть, что лично у Робеспьера не было оснований бояться такого отчета, то нельзя не признать, что лишь весьма принципиальные соображения могли побудить его публично продемонстрировать (пусть даже в косвенной форме) разногласие с ближайшим сподвижником в момент острейшего политического кризиса! И действительно, речь шла об одной из фундаментальных основ идеологии робеспьеризма: моральные качества человека несравнимо важнее его материального положения и социальной принадлежности.

Однако, хотя робеспьеристы и не считали себя противниками торговцев и промышленников, ригористические требования их «вселенской» морали противоречили духу предпринимательской деятельности и, будучи удовлетворены, лишили бы её всякого смысла. Напомню, что к числу главнейших нравственных ценностей робеспьеристы относили умеренность, доходящую до аскетизма. Соответственно богатство, допускаемое ими как социально-экономическая данность, с этической точки зрения квалифицировалось как источник искушений. Само по себе богатство и не зло и не добро — всё зависит от того, как им распорядиться. «Истинный патриот», конечно же, его «использует благородным образом». Что это означает, Кутон и попытался продемонстрировать «богатым эгоистам» Пюи-де-Дома при помощи чрезвычайного налога. Приобретя состояние, «патриот» должен без жалости потратить его на общественные нужды. «Мы презираем ничтожное богатство, мы создаем счастье народа», — заявлял Кутон[717]. Человека, находившего иное применение своему достоянию, робеспьеристы воспринимали как нравственно испорченного, а значит, потенциального контрреволюционера. Поэтому, не имея в принципе ничего против крупных собственников, они всё же с нескрываемым подозрением относились к этим людям, гораздо более других «искушаемых» пороком алчности. Весьма красноречив нарисованный Кутоном собирательный образ врага революции — Англичанина, который, «запершись в своём банке, занимается корыстными расчетами»[718]. Оратор полагал, что это занятие должно усилить отвращение слушателей к нравственному облику подобного человека.

Таким образом, хотя врата в сияющее «Царство добродетели» перед торговцами, промышленниками и другими представителями «средних классов» оставались открытыми, у порога им предстояло оставить стремление к прибыли и накоплению или, иными словами, то, без чего предпринимательская активность утрачивала стимулы и смысл. Для данной социальной группы такая перспектива была неприемлемой, следовательно, робеспьеристская идеология не могла отвечать и её интересам.

Впрочем, нет ничего удивительного, что этическая утопия робеспьеристов противоречила реальным потребностям всех слоев французского общества. Набор добродетелей, которым сторонники Неподкупного хотели одарить свой народ являлся исключительно плодом философской абстракции. В XVIII в. мыслители Просвещения, не жалевшие сил для подрыва христианского мировоззрения, проявляли повышенный интерес к дохристианским временам, идеализируя и превознося античность. Особое восхищение вызывали готовность античных героев к самопожертвованию ради государства, их аскетизм, мужество, способность к преданной дружбе и т. д. При этом поклонники спартанской и древнеримской добродетели оставляли без внимания то, что подобные достоинства живших в древности людей были неразрывно связаны с качествами, вызывавшими в век Разума лишь ужас и отвращение: жестокость, вероломство и т. д. А ведь именно совокупность всех этих черт составляла основу личности человека далекой эпохи государств-полисов, безвозвратно канувшего в историю вместе со своим временем. Итальянский философ Дж. Вико ещё в первой трети XVIII в. писал об этом так: «Героя в нашем смысле слова (подобного античному — А.Ч.) угнетенные народы жаждут, философы, поэты воображают, но гражданская природа… не знает такого рода благодеяний»[719].

Однако к словам Вико тогда мало кто прислушивался. Властителями дум в XVIII в. были другие авторы, рисовавшие идеализированный образ античного героя, наделяя его лишь теми качествами, которые, по их мнению, заслуживали подражания. Одним из наиболее видных апологетов античной добродетели был Руссо. Он считал, что граждане Спарты и Рима в несравненно большей степени понимали ценность «естественной» морали, нежели его развращенные современники. Так же чисто умозрительно был создан этический идеал робеспьеристов. Древнеримская и древнегреческая история являлась для них постоянным источником вдохновения в их усилиях построить нравственно совершенное общество. «Но не счастье Персеполиса предлагаем мы вам, это счастье растлителей человечества; мы предлагаем вам счастье Спарты и Афин в их лучшие времена, мы предлагаем вам счастье добродетели и скромного достатка…» — восклицал Сен-Жюст[720]. К авторитету спартанского законодателя Ликурга апеллировал и «Аристид» Кутон[721]. Именно псевдоантичный этический идеал был тем прокрустовым ложем, в которое пришедшие к власти утописты хотели загнать социальную реальность Франции XVIII в. Для этого использовались разные средства.

Расправившись с ультралевой и дантонистской оппозициями, робеспьеристы активизировали свою преобразовательную деятельность. В мае 1794 г. они развернули широкую кампанию по насаждению гражданского культа Верховного существа. Атеизм был окончательно приравнен к преступлению. Может показаться, что таким образом «партия» Неподкупного отреклась от провозглашавшейся ею ранее веротерпимости. Но это не так. Она лишь последовательно осуществляла парадоксальную концепцию веротерпимости Руссо, согласно которой в истинно свободном государстве человек не должен быть преследуем за взгляды в отношении религии. Однако атеист всё же подлежит наказанию, но не за убеждения, а за то, что, не признавая гражданский культ, оказывается плохим гражданином своей страны. И для Кутона, и для Робеспьера атеизм того или иного лица означал нежелание руководствоваться нормами «естественной» нравственности, что в их глазах было равносильно посягательству на святая святых Революции. Отсюда — обличительный пафос выступлений против не разделявших веры в Верховное существо. «Общество (якобинцев — А.Ч.) должно предать публичному проклятию тех, кто хотел бы установить атеизм, кто не применял бы добродетель на практике и жил без нравственности», — говорил Кутон в Якобинском клубе[722].

Помимо гражданского культа, робеспьеристы в качестве средства утверждения «вселенской» морали использовали также просвещение, искусство, пропаганду, но главным орудием достижения данной цели для них всё же был террор. Правда, ни Робеспьер, ни Сен-Жюст, ни Кутон не являлись его изобретателями. Начавшись стихийно в форме насильственных «эксцессов» охваченной массовым психозом толпы, террор, опять же по требованию парижских «низов», получил затем статус государственной политики. Поэтому, когда «партия» Робеспьера приступила к планомерной реализации своей утопии, она уже могла опираться на принятое репрессивное законодательство и активно действующие карательные органы, во главе которых стояли её сторонники.

Воспринимая мир как поле битвы Добра и Зла, робеспьеристы соответственно делили всех людей на два лагеря: приверженцев Добродетели и защитников Порока. Себя они, разумеется, относили к первым и едва ли не в каждом выступлении об этом напоминали. Так, в речах и даже кратких репликах Кутона постоянно подчеркивается: «правительство добродетельно», «добродетель и честность поставлены в порядок дня», «мы ставим в порядок дня справедливость, порядочность, нравственность и добродетель» и т. п.[723] Политических же противников робеспьеристы, напротив, наделяли всеми мыслимыми и немыслимыми пороками. Это, по словам Кутона, «гнусные существа, несущие на себе печать бесчестия, безнравственности и злодеяний», «безнравственные люди, развратители и убийцы» и т. п.[724] Если верить Кутону, они даже обликом своим не похожи на обычных людей: «негодяев узнают по внешности»[725]. Это какие-то монстры, исчадия ада, стремящиеся установить над миром вечное господство Зла.

Разве возможен компромисс между этими полярными противоположностями? Если раньше воюющие державы рано или поздно вступали в переговоры и заключали мир, то разве может быть мир между силами Добра и Зла? А к последним робеспьеристы относили всех, кто боролся против революционного правительства на внутренней и внешней арене. Олицетворением Порока для них была Англия, вставшая во главе антифранцузской коалиции после того, как 1 февраля 1793 г. Конвент объявил ей войну. В робеспьеристской идеологии и пропаганде Англия играла дьявольскую роль предводителя сил тьмы, пытавшихся погасить сияющий во Франции светоч Добродетели. «Британское правительство, — говорил Кутон, — виновно в преступлениях против человечества». Глава британского кабинета У. Питт-младший был торжественно провозглашен «врагом рода человеческого»[726], а все противники робеспьеристов объявлялись «агентами Питта». Оставался единственный выход для разрешения столь острого этического противоречия — устранение одной из непримиримых противоположностей. А поскольку данный конфликт проецировался робеспьеристами на политику, это означало физическое уничтожение соперников. «Цель не в том, чтобы сколько-то раз проучить, а в том, чтобы истребить безжалостных союзников тирании», — считал Кутон[727].

Напомню, что все социальные проблемы, как то: углублявшийся экономический кризис, недовольство широких слоев общества политикой революционного правительства, остававшегося глухим к их требованиям, нежелание подавляющего большинства населения воспринять искусственные нормы новой морали и прочее — робеспьеристы объясняли нравственной испорченностью части граждан и развращающим влиянием врагов Революции. «В силу самой природы вещей, — говорил Кутон, — такое великое политическое событие не может произойти без того, чтобы нравственная испорченность людей, всю жизнь проживших под властью деспотического и порочного правительства, не побуждала их использовать все средства, дабы обернуть это событие во вред поднимающимся добродетелям и погрузить те в небытие»[728]. Нетрудно заметить любопытную закономерность: чем активнее пытались робеспьеристы осуществить свою утопию, тем сильнее ощущали скрытое сопротивление общества и тем чаще звучал в их речах мотив «контрреволюционного заговора». Весной-летом 1794 г. без упоминаний о нём обходилось мало какое из выступлений Кутона.

Неудивительно, что при подобном восприятии действительности робеспьеристы неразрывно связывали окончательное торжество Добродетели с полным истреблением носителей Порока. Таким образом, террор рассматривался ими как необходимое средство построения совершенного общества. «Если движущей силой народного правительства в период мира должна быть добродетель, то движущей силой народного правительства в революционный период должны быть одновременно добродетель и террор — добродетель, без которой террор пагубен, террор, без которого добродетель бессильна», — говорил Робеспьер[729]. Ему вторил Кутон: «Народ не может быть счастлив, пока не уничтожены все клики, все злодеяния, все пороки, пока не будет торжественно установлена власть нравственности и добродетели»[730].

Разительна перемена, происшедшая с Кутоном за полгода после его миссии в Пюи-де-Дом. Там, находясь в гуще людей, он мог воочию видеть последствия своих решений для судеб земляков, многих из которых он хорошо знал с детства и к которым испытывал столь свойственные его натуре сочувствие и сострадание. Вероятно, эта обоюдная живая связь и удерживала его от чрезмерно жестких мер. Иначе обстояло дело в Париже. Здесь, увлеченный созданием «Царства добродетели», погруженный в абстракцию «мира в облаках», он, похоже, уже не воспринимал террор как боль и страдание конкретных людей. В стенах Конвента, окруженный такими же фанатиками утопии, как он сам, Кутон не видел крови, ежедневно проливаемой на площади Революции во исполнение их воли. Известия о казнях не трогали его чувствительного сердца, потому что для него за каждым именем в списке приговоренных к смерти стоял всего лишь абстрактный носитель порока, а вовсе не реальный живой человек со своей неповторимой судьбой. Террор ощущался Кутоном как торжественный ритуал очищения земли от порока, как трудная, но высокая и радостная миссия избавления рода людского от бед и тягот его прежнего состояния. Этот отнюдь не жестокий от природы человек с энтузиазмом предлагал сам и поддерживал выдвинутые другими всё новые террористические меры. Террор для него — истинный праздник добродетели. Мало казнить короля, надо сделать эту дату ежегодным днем народного ликования[731]. Мало ввести смертную казнь для «нарушителей суверенитета нации», надо быть готовым подкрепить такое решение делом — «я, хоть и столь немощен, но возьму на себя исполнение приговора»[732].

Закономерным результатом подобной эволюции Кутона и вершиной его карьеры стало участие в создании кровавого декрета от 22 прериаля (10 июня 1794 г.). Составленный Кутоном и Робеспьером (Сен-Жюст находился тогда в миссии на фронте) и с огромным трудом проведенный ими через Конвент, этот акт открыл дорогу Великому террору. Характерно, что он был принят в тот момент, когда положение Республики оказалось как никогда прочным: её армии повсюду наступали, внутри страны было невозможным не только открытое сопротивление, но даже легальная оппозиция. Однако террор уже давно не диктовался обстоятельствами военного времени. Его цель четко сформулировал в своём докладе Кутон: «Отсрочка наказания врагов родины не должна превышать времени, необходимого для установления их личности. Речь идет не столько о том, чтобы наказать их, сколько о том, чтобы уничтожить»[733]. Закон полностью избавил Трибунал от ещё сохранявшихся немногочисленных и чисто внешних «юридических формальностей» и открыто распространил действие репрессивных мер на «моральные преступления». Отныне смертной казни подлежали те, «кто пытается ввести народ в заблуждение и мешает его просвещению, кто портит нравы и развращает общественное сознание, кто охлаждает энергию и оскверняет чистоту революционных и республиканских принципов».

После принятия закона 22 прериаля чудовищная машина террора начала быстро набирать обороты. В Париже ежедневно казнили до 60 и более человек. За шесть недель, прошедших до 9 термидора (27 июля 1794 г.), кровавая бойня только в столице унесла около полутора тысяч жизней. Политика реализации утопии вылилась в войну государства, управляемого фанатичными приверженцами «естественной» морали, против общества.

Но, сделав свой выбор, рыцари «Царства добродетели» не хотели отступать. Увлеченные мечтой, они хладнокровно взирали из своего «мира в облаках» на море слез и страданий, затопившее их родину. Франция стояла на краю катастрофы. Чтобы спасти ее, надо было сбросить иго утопии. Это произошло 9 термидора…

Вместе с другими робеспьеристами тогда потерял власть, а на следующий день и жизнь Жорж Кутон. Арестованный в Конвенте одновременно с братьями Робеспьерами, Сен-Жюстом и Леба, он был отправлен в тюрьму, а затем освобожден по приказу робеспьеристской Коммуны Парижа. Вернувшись домой, он узнал, что Робеспьер в Ратуше собирает сторонников и готовится к сопротивлению. Несмотря на просьбы жены остаться, Кутон отправился в Ратушу, чтобы разделить судьбу товарищей. Когда войска Конвента ворвались в здание, Кутон ударил себя кинжалом, но только ранил. Утром его первым внесли на эшафот, однако казнь неожиданно затянулась. Палач никак не мог пристроить полуживое, сведенное судорогой тело калеки на скамье гильотины, почти четверть часа он и так, и этак укладывал несчастного, причиняя ему ужасные мучения. Но вот наконец нож гильотины скользнул вниз, неся избавление от страданий… Жорж Кутон, горячо любивший людей и искренне желавший им счастья, исчез с лица земли и из их памяти. Осталось только имя-символ — страшный символ Великого террора.

Глава 3

«РУССКИЙ ЯКОБИНЕЦ» ПАВЕЛ СТРОГАНОВ

Как бы ни старался водопад течь вверх, он всё равно будет низвергаться вниз.

Китайская пословица

История про то, как русский аристократ граф Павел Строганов во время Французской революции под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, — достаточно популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах его жизни в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим в дальнейшем видным монтаньяром, писали Александр Герцен, Юрий Тынянов и Марк Алданов[734]. Но ещё чаще к этому предмету обращались историки, посвятившие ему целый ряд статей и глав монографий[735]. Вот только до сих пор ещё никому не удавалось использовать все известные источники по данной теме, рассеянные по архивам Франции, Италии и России[736].

Пожалуй, наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак[737], купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Однако де Виссак ввел в научный оборот лишь малую толику этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив книгу, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел известный российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова[738]. Помимо указанных документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Тем не менее значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, довольно много неточностей и искажений текста оригинала.

После революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Именно они легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне[739]. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789–1790 гг. этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто (далее в сносках — MRM).

Советский историк В. М. Далин, посвятивший пребыванию Павла Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось под разными названиями на русском и на французском языках[740], был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), к коей, в свою очередь, не обладали доступом западные специалисты.

И только совсем недавно, благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма, автор этих строк получил возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по данной теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания Павла Строганова в революционной Франции.

* * *

Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания своего семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видные роли в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, «цареубийцей», проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних монтаньяров и «мучеником прериаля». Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец.

С конца 1779 г. до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Франции, Швейцарии. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем — великий архитектор, создатель Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем — видный русский дипломат, и его француз-гувернер Жак Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.

Правда, о том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Как мы ещё не раз увидим, едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга точки зрения. Впрочем, обо всем по порядку. По словам великого князя Николая Михайловича: «В первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу (их образования — А.Ч.). Они отправились через Лион, сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы и вскоре прибыли в Париж»[741]. По мнению же А. Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение чего он ссылается на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: «Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях…»[742]. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.[743]

В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10/21 мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней как отбыл в Овернь, добавляет: «Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровление моей кобылы, которая была очень больна»[744]. А в конце мая, как отмечается в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, её дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они ещё задержатся в этом городе[745]. Но уже 3/14 июня Павел напишет отцу из Риома[746].

Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической — из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм едва ли не в каждом письме напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку[747]. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм ещё в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.

По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться ещё с конца мая, но Ромм и его ученик всё не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, её раздумья были прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершает письмо: «Во дворе происходит что-то необычное… Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма — А.Ч.) — все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю из-за чего весь этот содом»[748]. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником — «русским принцем» (так жители Жимо окрестили молодого Строганова).

Легкое перо Миет донесло до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова: «Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы. Иностранного в нём — только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Всё в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени „Попо“, исполнено обаяния»[749].

В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и всё это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на «уроках» присутствовали племянники Ромма — Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: «Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они всё поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он[750] сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море: плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы — все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности»[751].

Овернь с её разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг неё потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Впрочем, и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.

Обо всём этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник («журнал») Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всём увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем говорит первая же фраза: «19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись»[752]. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным им за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нём сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого «журнала» составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Не удивительно поэтому, что дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать всё увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.

В первом из писем Павел рассказывает о религиозном празднике в Риоме: «Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжают к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, котором весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный»[753].

Второе послание отцу, ошибочно датированное Павлом 20 июня / 4 июля (правильно — либо 20 июня / 1 июля, либо 23 июня / 4 июля), содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: «Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин curé им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей»[754].

И, наконец, третье из указанных писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем, о чем подробнее будет сказано ниже. Пока же лишь отметим, что, судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша, похоже, проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. И это впечатление отнюдь не обманчиво. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Попо родился в Париже и жил там с родителями до семилетнего возраста. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, каковую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785–1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России[755]. Неудивительно, что к моменту отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже достаточно прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем: «Особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные работы, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет»[756].

В литературе нередко встречается мнение о том, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Например, К. И. Раткевич писала: «Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей»[757].

В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и периодически омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого «естественного человека», которого Руссо изобразил в знаменитом трактате «Эмиль, или О воспитании». Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: «Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук»[758]. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: «Выходя из моих рук… он будет прежде всего человеком»[759].

Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Эмиля, особенно, когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жалуется то на «излишнюю живость» Попо, то на его «инертность и лень». Учитель и ученик ссорятся, не разговаривая порой помногу дней. В такие периоды Ромм переходит на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, подобные следующему: «…Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом» и т. д.[760] К концу пребывания в России Ромм даже обращается к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: «Господин Граф, я признаю своё бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании»[761].

Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже обратился к отцу за разрешением покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт[762]. Правда, ссоры с воспитателем, как правило, сопровождались у юноши периодами раскаяния. Так, уже три дня спустя после этой отчаянной просьбы Павел пишет родителю: «Вы знаете, что мой величайший порок по сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне ето простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость». После чего Ромм добавляет: «Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а, особенно, ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем всё больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно»[763].

Впрочем, внешне отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны было невозможно догадаться о существующем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: «Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках, ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он[764] взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был достаточно слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения всё новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворить. Он был обузой для него[765] и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков; характер его[766] улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой дядя прав»[767]. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с коим Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществляемой им системы воспитания.

Обладая почти неограниченной властью над подопечным, он охотно демонстрировал её в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла Строганова отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образцом поведения. О нескольких таких случаях Миет рассказывает в своих письмах: «Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется не достаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино — никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и всё обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он[768] подал ему знак, выражая своё неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. (…) Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что всё сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он[769] никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать своё мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.

Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он[770] на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил ещё две минуты, на что мудрый ментор отвечал: „Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю“. Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель»[771].

И всё же подобная покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в этот период дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Правда, он, надо признать, весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако, насколько мы можем судить по уже упоминавшемуся выше третьему письму Павла из Оверни (от 11/22 июля), конфликты не прекращались:

«Милостивой государь и почтенной отец мой.

Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда ещё ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…»[772]

Последнее, правда, относилось скорее к области желаемого. Как свидетельствует Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, легко пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе[773].

Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен ещё в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю и упоминавшемся выше письме без даты: «…Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть, бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов»[774]. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.

В отправленном из Лиона письме от 27 августа / 7 сентября 1788 г. Павел так рассказывает отцу о первом этапе их вояжа: «Мы выехали из Риома августа 9-го дня[775] и были потом в Сент-Этиене, в Форе; где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь всё, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале»[776]. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии — заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. «Семь лет назад, — пометил в своём блокноте Ромм, — Крезо ещё ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей»[777].

В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября молодой человек сообщает отцу: «Брат[778] поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца»[779]. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?

8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать Генеральные штаты 1 мая следующего года. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоящих выборах, не мог остаться незамеченным. Ну а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого десять лет путешествий Ромма и Строганова было, прежде всего, знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Во всяком случае, именно так Ромм объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: «Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше»[780]. По наблюдению А. Галанте-Гарроне, о возникшем в тот период у Ромма интересе к общественным делам свидетельствует и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появляется политическая брошюра «Письма о нынешних волнениях в Париже»[781].

Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября / 1 ноября о ближайших планах, также связывает свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: «Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинциям Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента»[782]. Последняя фраза относится к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминается. Подобное умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре актов революционного насилия. Кстати, о них-то Павел в дальнейшем станет информировать отца весьма подробно и регулярно. Просто осенью 1788 г. он пока ещё не придает политическим событиям большого значения.

И всё же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появляются в его корреспонденции, наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: «Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось, и привлекло великое множество приезжих»[783].

В исторической литературе высказывались разные точки зрения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович, как уже отмечалось выше, датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и В. М. Далин: «Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь»[784]. А по утверждению А. Галанте-Гарроне «Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г.»[785] Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещает отца: «Уже три дни тому назад как мы в Париже»[786]; ну а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16–3+11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу А. С. Строганову[787] датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.

Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович, например, считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: «Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что „мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ“. Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Всё прошлое было им забыто в одно мгновение»[788]. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним убедительно свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: «Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и ещё в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности»[789].

Возражая Николаю Михайловичу, А. Галанте-Гарроне, напротив, полагал, что Ромм, изменив ранее намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Правда, итальянский исследователь считал, что такое образование должно было состоять, прежде всего, в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, «не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано совершенно искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого россиянина, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки»[790]. Впрочем, перемену фамилии Строгановым А. Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: «Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда ещё Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в тот момент, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить своё инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой»[791]. В. М. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, правда, датировал это несколько более поздним периодом: «Вскоре, 7 августа[792], он получил диплом члена Якобинского клуба… Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)»[793].

Однако изучение всей совокупности известных к настоящему моменту документов по данной теме позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. На мой взгляд, все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоценивали влияние политического фактора на его планы того периода. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, тем не менее главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности! В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря (ст. ст.) 1788 г. Ромм делится с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: «Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти»[794]. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствует и его письмо А. С. Строганову от 12/23 февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо[795]. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии своего подопечного. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом прежде всего как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему вопрос о перемене имени встал одновременно с принятием решения о поездке в Париж — в октябре 1788 г., когда ещё никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: «Я счел уместным изменить имя Попо. Барон[796] также захотел изменить своё, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя „Очер“ по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно»[797]. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября: «…как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе[798], то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер — имя вашего завода»[799].

В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно данным книги расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а немного погодя Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства[800]. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12/23 февраля Павел отмечает: «Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд; кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником, и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири»[801]. В письме от 31 марта / 11 апреля он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом Соссюром[802], с которым познакомился ещё в Женеве. Любопытно, что письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Может быть, ни тот, ни другой просто не хотели лишний раз волновать старого графа? Однако другой источник, а именно — переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками[803].

В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта / 11 апреля, которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого ещё совсем молодого человека:

«Милостивой государь и почтенной отец мой.

Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несчастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…»[804]

В мае, с открытием Генеральных штатов распорядок занятий Павла Строганова претерпевает серьезные изменения. Ромм и его подопечный начинают регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдают за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования своего ученика. Во всяком случае, в мае он направляет А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем[805]. По мнению А. Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. — в момент отъезда на родину Г. А. Строганова, то есть до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания[806]. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал А. Галанте-Гарроне, а 12 мая[807] — неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока ещё ничуть не мешало Ромму строить новые планы по образованию своего питомца: «К концу года мы намереваемся проехать по южным провинциям, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам (…) Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучению права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он[808] освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нём несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта»[809].

Впрочем, столь замечательным прожектам суждено было остаться на бумаге. Водоворот революционных событий всё глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии А. Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде достаточно безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если ещё осенью предыдущего года политика имела для него более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она регулярно появляется в его письмах к отцу. Так, 15/26 июня 1789 г. Павел сообщает: «Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден»[810].

A вот Ромм в своих посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касается политических тем, рассказывая преимущественно об успехах своего воспитанника и учебе. Так, в письме от 16/27 июня он сообщает: «Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте»[811]. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, Ромм в письме от 3/14 июля, ни словом не упомянув о происходящем на улице, ограничился обсуждением исключительно вопросов учебы: «Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но которая для нас важна, а именно — прислать нам те предметы, что уже давно собираете для нас и что могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании»[812].

Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за её пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9/20 июля известил отца о случившемся: «Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно»[813]. Ромм от себя добавил: «Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии»[814].

С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. Например, 24 июля / 4 августа Попо рассказывает о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии[815]. Сам Ромм в тот же день направляет А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: «Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции»[816]. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и многие другие французские провинции, «великим страхом». Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудоражена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику[817].

Между тем, «политическое образование» Ромма и Строганова продолжалось, поглощая практически всё их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали практически ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинут лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж[818]. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика «предмета»: «В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным»[819].

В какой степени эти «уроки» были усвоены Павлом Строгановым? Прежде всего, надо отметить, что политика, действительно, стала наиболее подробно освещаемой в его корреспонденции темой. Любопытно, что особое внимание он уделял продовольственному вопросу, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9/20 сентября 1789 г. — «Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)»[820]; 23 сентября / 4 октября — «Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется»[821]. Любопытно, что уже на следующий день, после того как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. Впрочем, и в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11/22 ноября 1789 г. — «все мирно теперь в Париже, и хлеб не редок»[822]; 2/13 декабря — «Здесь все мирно, и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму»[823]. Письмо от 17/28 декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал именно с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавляет: «…Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах»[824]. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторит то же самое: «Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире»[825].

Впрочем, это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября / 6 декабря Ромм описывает её в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: «Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош»[826]. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи[827]. Подобным же образом отзывается о роли Лафайета в событиях 5–6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4/15 октября как собственное мнение, так и мнение наставника («я с господином Ромом думаю»). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводит ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно — действия парижан стали ответом на «заговор» противников реформ: «… Теперь Париж весьма спокоен, меры которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но на против кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренной войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю что ето совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ся взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l'assemblee nationale и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около пятнацати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries, охраняем гражданским войском, а не лейб-гвардиями; с тех пор все в Париже в совершенном мире. L'assemblée nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожится о нас, ибо я уверен что нечего боятся»[828].

Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным дают основание говорить о значительном влиянии на Павла Строганова взглядов его наставника. И всё же из этой констатации ещё отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходящее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если ещё осенью 1788 г., во время путешествия по Франш-Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет всё большую готовность к послушанию[829], то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19/30 августа Павел пишет в Петербург:

«Милостивой государь и почтенной отец мой.

Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать, и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить; ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь»[830].

Ромм, со своей стороны, в письмах старому графу не раз жалуется на «моральную инертность» своего воспитанника[831]. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел всё больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?[832] Во всяком случае, она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым всё больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно берет на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. является уже одним из наиболее активных вдохновителей «левых» своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитываются вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывает совершаемые в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5–6 октября он, например, пишет: «Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех»[833]. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм, разумеется, умалчивает о своём личном участии в политике, он не скрывает сочувствия к происходящим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой в лотерее фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность данной операции, мимоходом дает понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: «При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piété (ломбард — А.Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой — А.Ч.)»[834]. В письме тому же адресату от 14/25 января Ромм на конкретных примерах показывает, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль[835].

Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах отцу, составляют удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрит на них с позиции доброжелательного, но всё же стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходящего и в какой-то степени даже испытывая определенный душевный дискомфорт от царящего вокруг неустройства. Что у него вызывает действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми в тот момент столкнулась Россия, — войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. — это повторяющееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздирающих Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. / 10 января 1790 г. он сообщает: «Я желаю так же, как и вы, чтоб войны существующия против моего отечества, скоро прекратились»[836]. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружающей действительности ярко проявляются в их совместном письме от 14/25 января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая нами выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывает обеспокоенность возможными беспорядками в России: «Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли, и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире»[837].

Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января / 8[838] февраля, где он восхищается действиями французского монарха по умиротворению общества и выражает тревогу из-за возможной болезни русской государыни: «Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием à l'assemblée nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают, всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля l'assemblée nationale приметили особливо сии слова: „ce bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aimé quand on veut me consoler de mes peines“. Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и незнавши ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем»[839].

К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову ещё один повод высказаться в письме от 12/23 марта в пользу внешнего и внутреннего мира: «Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренной мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире»[840].

Думаю, у нас нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Ромму, который мог опасаться неодобрения старым графом своих методов «гражданского воспитания» его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но уж зато потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей (если не считать младшей сестры, ещё совсем ребенка). Именно с отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма, у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходящее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Если бы нам пришлось знакомиться с революционной историей, читая только письма младшего Строганова, то мы достаточно легко смогли бы получить представление об основной канве событий, тогда как по отправлявшимся в Петербург посланиям Ромма сколько-нибудь ясной картины происшедшего составить просто невозможно. Более того, не ограничиваясь собственными рассказами, Павел высылает отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал А. Галанте-Гарроне[841], говорит тот факт, что именно Павел сообщал в своих письмах отцу о подобных посылках[842], Ромм же — никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправляемых в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо[843]. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своём предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.

Подобное постоянство во мнениях свидетельствует, на мой взгляд, об уже сложившейся и достаточно устойчивой основе мировоззрения юноши. Её, как мы увидим далее, не сможет поколебать никакое влияние революционной среды, которое, надо признать, существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник становятся своими среди завсегдатаев трибуны для зрителей в Манеже Фейянов, где располагалось Собрание. Эти люди настроены были в большинстве своём весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов «левой» и ошикать «правых». О царившей в их среде атмосфере экзальтации мы можем судить по следующей зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма:

«11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева — А.Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако ещё не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками „Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!“ После того, как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в своё лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики „Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!“ Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание.

П. Очер, очевидец»[844].

Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и ещё несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали «Общество друзей закона». Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и «гражданина Очера», в число членов клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боск и ещё около двух десятков их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, следует признать Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26-ти лет, она прославилась своим активным участием в событиях 5–6 октября 1789 г. В дальнейшем её постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибуне Фейянов. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания «Друзей закона» проходили у неё дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур — архивистом.

История этого клуба детально исследована А. Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости её подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в Обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах «Друзей закона», охватывающих период с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба, 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом ещё 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручают достаточно формальное задание — собрать сведения о кандидатах на вступление в Общество[845]. Иначе говоря, деятельность Строганова в рядах «Друзей закона» отнюдь не отличалась активностью: в основном он играл на заседаниях молчаливую роль статиста. Ромм, напротив, был подлинной душой и лидером Общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.

Тем не менее, участие Павла в политическом клубе должно было произвести на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он, по воле наставника, жил фактически в изоляции от общества, ведя, в соответствии с требованиями Руссо, существование «простое и уединенное». Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему «дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве»[846]. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ[847]. Теперь же, среди «Друзей закона», Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в этот период ему довелось познать ещё одну сторону взрослой жизни. Как сообщает М. де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: «Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов»[848]. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак, напомню, не делал подстрочных ссылок, из-за чего нам сегодня трудно судить, на чем основано его подобное утверждение.

Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Во всяком случае, небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено следующим образом: «У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции (…) Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некого господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки (…) И, наконец, он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова[849]. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение»[850]. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось сюрпризом: «Визит полицейского агента, — написал он 12 марта, — мне так же не понравился, как и вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от вас соответствующих известий. В вашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю вас, ничего хорошего от этого не ждут»[851].

Более чем прозрачную рекомендацию А. С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал принять к действию. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции — празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч[852]. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем, были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая / 1 июня посвящено встрече с де Мейсом[853], обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. В последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоящей поездке в провинцию: «Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию»[854]. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9–10 июня ответа А. С. Строганова, о коем, в свою очередь, нам известно из письма Павла от 13 июня: «Милостивой государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять; мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан»[855].

Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет ни только подобной уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигается предлог, позволяющий отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: «Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте — нет»[856].

В действительности, Ромм просто не был заинтересован в отъезде. Подготовка к празднованию годовщины клятвы в Зале для игры в мяч, занимавшая всё его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов «Общества клятвы в Зале для игры в мяч», созданного в ходе подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон, и другие. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись в числе прочих стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальное собрание обращением «Общества клятвы в Зале для игры в мяч»[857].

Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день (о чем есть соответствующая пометка в записной книжке Ромма[858]) пришло письмо А. С. Строганова от 20 июня теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: «Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие, и не пожить в Вене? (…) Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг»[859].

На какие обстоятельства намекал старый граф? Входя в ближнее окружение Екатерины II, он, несомненно, видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности её предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3/14 мая 1790 г.: «Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций: умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество»[860]. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным «не медля покинуть эту страну»[861]. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.

Любопытно, что письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщит Остерману: «Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство»[862]. И всё же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: «Меня уверяли, что в Париже был, а может быть находится и теперь, молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным»[863].

Из текста донесения Симолина можно понять, что к тому моменту русское посольство в Париже уже какое-то время пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами и о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имеющуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Кстати, именно Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в том числе связанные с разведкой[864]. И, как мы помним, на него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.

Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, чего от него вскоре официально потребуют российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил Ромма всякой возможности и далее откладывать отъезд под благовидными предлогами. Учитель Павла был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в тот момент, когда его революционная карьера обрела весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают сильнейшее раздражение. 17 июля он жалуется графине д'Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: «Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей такими правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу»[865].

Столь же откровенное недовольство сквозит и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Правда, на сей раз Ромм предпочитает умолчать о планах «воспитания свободного человека» и лишь изливает обиду на якобы выраженное ему недоверие: «Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете».

Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в своём весьма пространном послании Ромм так и не указал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что на словах он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всём этом старшему Строганову он, разумеется, не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: «Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном — и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому». Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не едет с учеником в Вену, а сообщает, что будет в Жимо «дожидаться окончательного решения» старого графа[866].

И вот когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно — вступление «гражданина Очера» в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату Общества, это произошло 7 августа[867]. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом[868]. Спустя ещё три дня они отправились в путь[869]. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить от силы лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости данного шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса «политического воспитания» юноши, осуществлявшегося наставником в течении предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в «свободные люди». С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая недвусмысленно выраженную волю старого графа. В пользу такого предположения говорит тот факт, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей[870], но лишь теперь, накануне отъезда было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению А. Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла, однако 18 лет тому исполнилось ещё в июне, тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.

В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19/30 августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: «Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю — А.Ч.), мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня (…) Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu от сюда»[871]. Напротив, Ромм почти не скрывает раздражения и пишет едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: «Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей — величайшим уроком»[872].

Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом своего временного пребывания Жимо, Ромм ещё надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5/16 сентября он пишет старшему Строганову: «Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына»[873].

Впрочем, от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16/27 июля с известием о «неподобающем» поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н. ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: «Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда [sic], учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение»[874]. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике её кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: «Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Ал[ександра] Сер[геевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propaganda Libertate»[875].

Из Франции же и далее продолжали поступать компрометирующие Павла Строганова сообщения, 11 сентября пришла депеша Симолина от 14/25 августа, где посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации «представителей народов мира» (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: «…Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинцкого клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи»[876].

Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: «Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, несовместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева»[877].

Пока Ромм не узнал (это произойдет лишь два месяца спустя) о неблагоприятном для себя решении, он все ещё питал надежду переубедить старого графа и остаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: «Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то, сопряженное с большими неудобствами предложение, которое вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей и не повредив образованию и будущему вашего сына»[878].

И на сей раз, объясняя своё нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о «политическом образовании». Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались практически полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. для нас вновь служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который «поддерживает народное дело», Миет продолжала: «Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка[879] смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно, г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство — естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все — братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом» [880]. Естественно предположить, что эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.

Впрочем, наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, а вел также активную революционную пропаганду среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные русскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября / 5 октября и 18/29 октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывает о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо «архипатриотические проповеди», публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть «принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности»[881]. По словам Гильерми, Ромм учит крестьян: «Все, что им говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием»[882]. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь русское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: «Этот г-н Ром связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе»[883].

Насколько информация Гильерми была точна? На мой взгляд, в том, что касается общественной деятельности Ромма, ей вполне можно доверять: она подтверждается данными такого надежного источника, как письма М. Тайан. Сложнее обстоит дело со сведениями о содержании политического воспитания Павла его наставником. Вряд ли родственник Гильерми лично присутствовал на их беседах о перспективах установления в России «свободы» по французскому образцу. Однако в тесном провинциальном мирке до него вполне могли доходить отголоски подобных разговоров, тем более если те велись в присутствии третьих лиц. А такие разговоры, похоже, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию. Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисует перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: «Я убеждена, что он[884] никогда бы вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока ваши мудрые советы принесут свои плоды, Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов»[885].

В какой степени были оправданы подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли сие, что Ромм сумел превратить своего ученика в «деятельного» революционера, в «первого русского якобинца» не по форме, а по убеждению?[886] Для такого вывода у нас оснований нет. И последние месяцы пребывания юного графа во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября — и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдает за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к её принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Более того, загруженность Ромма общественными делами позволяет Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика:

«Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того момента, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресение он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.

Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует её всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий»[887].

Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот, например, как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: «Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика (…) Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское „событие“ вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено»[888]. М. де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации[889]. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма[890]. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790–1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного подобным образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, «Поля Очера», А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек[891]. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от её традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.

Правда, существовала и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и, прежде всего, о её войнах с Турцией и Швецией. Так, 5/16 сентября он писал: «Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтоб она также помирилась с турками»[892]. А вот строки из его послания от 4 ноября: «Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно [sic] примирения. Я ето больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большой части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно»[893].

В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции русских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: «Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно — подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора»[894].

Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением собственных политических взглядов. Указанный документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем[895], что избавляет нас от необходимости подробного пересказа. Отмечу лишь, что послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против «деспотизма», и прославление «народа, поднявшего знамя свободы». И всё же ключевой для характеристики его воззрений в целом является, по моему мнению, следующая фраза: «В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России» (выделено мною — А.Ч.).

12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию[896]. Получив эту весть, Ромм и его ученик направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, всё же за те 12 лет, что воспитатель и его подопечный провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: «Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надобно будет исполнить ваши повеления»[897]. И Ромм, надо отдать ему должное, поддерживал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм ещё продолжали обмениваться письмами[898]. Однако их дороги уже разошлись навсегда…

Отколе Телемак к нам юный вновь явился.

Прекрасен столько же и взором и душой?

Я зрю уже, что ток слез радостных пролился

Из нежных отческих Улиссовых очей!

Се юный Строганов, полсвета обозревший,

В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;

Граф юный, трудности путей своих презревший,

Родителя в дому во здравии обрел.

А что же Ментор с ним уж более не зрится?

Как Фенелонова Минерва он исчез.

Так баснь сия во яве совершится

И Телемаковых достоин будет слез.[899]

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: ВЕРСИЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ (вместо заключения)

Но есть ли что недостовернее в мире, нежели История, повествуемая в книгах, где два автора описывают одно сраженье, но столь несоразмерны несоответствия двух рассказов, что кажется, будто речь ведется о двух битвах, не об одной.

У. Эко «Остров накануне»

Занимаясь не один год выявлением мифологического характера определенных стереотипов, связанных с историей Французской революции, я неоднократно слышал от коллег дружеские сетования: «Ладно, допустим, убедил, что и это было не так, и то было не так, но лучше бы уж написал, как оно, по-твоему, было на самом деле». Думаю, после прочтения этой книги у её читателей вполне может возникнуть аналогичный вопрос. Предвосхищая его, я предлагаю вместо заключения свою версию событий — краткий очерк истории Французской революции, подготовленный для вузовского учебника, который, надеюсь, увидит свет в ближайшие годы.

Франция накануне революции

В последнюю четверть XVIII в. Франция вступила, будучи одной из самых богатых и многолюдных европейских стран. По численности населения (27 млн человек в 1775 г.) она лишь относительно немного уступала России (30 млн), находилась в более или менее равном положении с Австрией и значительно превосходила Испанию (чуть более 10 млн), Англию (около 10 млн) и Пруссию (6 млн человек).

Продолжавшийся во Франции на протяжении всего столетия демографический подъем в значительной степени был обусловлен устойчивым экономическим ростом с 20-х по 80-е годы XVIII в. Особенно быстро развивались сектора экономики, связанные с колониальной торговлей. По её общему объему, выросшему за этот период в 4 раза, Франция вышла на второе место в мире после Англии. Причем разрыв между двумя странами в данной сфере постепенно сокращался, поскольку французская внешняя торговля росла более высокими темпами. Сотни французских судов курсировали в «атлантическом треугольнике»: из Франции они везли в Африку ром и ткани, там наполняли трюмы чернокожими рабами для плантаций Вест-Индии, откуда возвращались в метрополию груженые сахаром-сырцом, кофе, индиго и хлопком. Колониальное сырье перерабатывалось на многочисленных предприятиях, окружавших морские порты, после чего готовые продукты частично потреблялись в самой стране, частично продавались за рубеж. Атлантическая торговля стимулировала развитие судостроения, текстильной и пищевой промышленности.

Больших успехов в XVIII в., добилась и тяжелая индустрия Франции. Богатые дворянские семьи охотно вкладывали в неё средства. В 1780-е годы более 50 % металлургических предприятий принадлежали дворянам, более 9 % — церкви. Именно в этот период дворянская семья Ванделей основала знаменитый металлургический завод в Крезо, где в 1787 г. была проведена первая во Франции плавка с использованием кокса. В 80-е годы началось применение и первых паровых машин.

Заметный прогресс имел место и в такой достаточно консервативной отрасли экономики, как сельское хозяйство. Интенсивная пропаганда новейших методов агрикультуры, которую при активной поддержке властей осуществляли просветительские сельскохозяйственные общества, со временем дала свои плоды. Передовые достижения агрономической науки постепенно воспринимались и крестьянской средой, получая всё более широкое применение. Особенно же восприимчивы к ним оказались ориентированные на рынок крупные дворянские и фермерские хозяйства, ставшие своего рода «матрицей капитализма». В целом рост валового продукта сельского хозяйства с 1709 по 1780 г. составил до 40 %. Развернутое государством строительство дорог, мостов и каналов способствовало расширению внутренней торговли и специализации различных регионов на производстве определенных видов продукции для рынка.

Однако, подобно мифическому Танталу, страдавшему от голода среди изобилия еды, государство в этой богатой, экономически процветающей стране переживало острый финансовый кризис. Огромный государственный долг, на обслуживание которого уходила половина бюджета, стал непосильной ношей для устаревшей финансовой системы. Выходом из нелегкой ситуации могла стать лишь реформа налогообложения, предполагавшая отмену фискальных привилегий и введение общего для всех поземельного налога.

Во второй половине XVIII в. королевские министры не раз предпринимали с большей или меньшей степенью решительности шаги в этом направлении. Однако все попытки правительства модернизировать финансовую систему государства наталкивались на упорное сопротивление привилегированных сословий и традиционных судебных учреждений, которые свою борьбу за узкокорпоративные интересы прикрывали демагогическими лозунгами, используя для этого, в духе времени, идеи философии Просвещения. Критика, которой оппозиционная публицистика подвергала власти в течение нескольких десятилетий, существенно подорвала авторитет монархии среди значительной части подданных, особенно в городах. Впрочем, до поры до времени участие «низов» в политической борьбе сводилось, в основном, к моральной поддержке оппозиции и лишь изредка принимало форму уличных беспорядков, непродолжительных и спорадических. Ситуация изменилась во второй половине 80-х годов, когда ухудшение условий жизни из-за начавшегося экономического кризиса вызвало резкий всплеск активности «низов».

Экономический кризис во Франции 80-х годов XVIII в. не носил системного характера, то есть ни в коей мере не свидетельствовал о нежизнеспособности системы в целом. Кризисные явления в различных отраслях хозяйства были вызваны разными факторами, напрямую не связанными между собой. Эти факторы можно разделить на субъективные (просчеты в экономической политике правительства) и объективные, а последние, в свою очередь, — на долговременные (смена фаз многолетнего экономического цикла) и краткосрочные (неблагоприятная сезонная конъюнктура). Негативное воздействие на экономику каждого из них время от времени имело место и в предшествующие периоды. Однако уникальность ситуации 1780-х годов состояла в том, что на сей раз проявление всех этих факторов совпало по времени, что сделало экономический кризис особенно глубоким и тяжелым.

В функционировании экономики Старого порядка существовала определенная объективная цикличность: многолетние периоды роста цен на зерно сменялись столь же продолжительными периодами их снижения. Первая из этих тенденций была выгодна для производителей сельскохозяйственной продукции и способствовала расширению их хозяйственной деятельности, вторая, напротив, вела к сокращению их доходов и оказывала сдерживающее влияние на развитие аграрного сектора, да и всей экономики в целом, поскольку именно он составлял её основу.

На протяжении большей части XVIII в. цены на зерно постепенно росли, но в 1776 г. эта фаза цикла закончилась, и они пошли вниз. Вскоре стали падать и цены на вино, важнейший продукт французского экспорта. Снижение доходов производителей сопровождалось сокращением найма ими рабочей силы и, соответственно, ростом безработицы в сельской местности. Дабы поднять спрос на сельскохозяйственную продукцию и стимулировать её производство, правительство предприняло ряд мер, направленных на расширение её экспорта. В 1786 г. оно заключило торговый договор с Англией, который открывал британский рынок для французских вин. Взамен французский рынок открывался для продукции английских мануфактур. В 1787 г. был разрешен свободный вывоз зерна за рубеж и заключен торговый договор с Россией, также предусматривавший выгодные условия для экспорта французских вин. Но требовалось время, чтобы русско-французский договор принес реальную выгоду. Остальные же, правильные в принципе, меры на деле не только не улучшили ситуацию, но ещё больше её усугубили.

Разрешение экспортировать пшеницу привело к тому, что значительная часть запасов зерна ушла за рубеж. Лето же 1788 г. выдалось неурожайным. В некоторых областях из-за дождей и страшных бурь погибло до 1/4 урожая. Цены на рынках взлетели. Стали распространяться панические настроения: люди боялись голода.

Торговый договор с Англией сулил французским земледельцам в перспективе немалую выгоду, однако гораздо быстрее промышленники Франции ощутили его издержки. Английские текстильные мануфактуры, имевшие лучшее техническое оснащение, заполнили своей дешевой продукцией французский рынок, вытесняя с него местных производителей. Вдобавок, у тех возникли серьезные проблемы с сырьем. В 1787 г. сбор шелка-сырца был крайне низким, а неурожай 1788 г. спровоцировал забой овец и, соответственно, резкое сокращение их поголовья, что вызвало ещё и дефицит шерсти. Все это вместе взятое привело к острому кризису французской текстильной промышленности: сотни предприятий закрылись, тысячи работников оказались на улице.

Таким образом, монархии пришлось искать пути выхода из тяжелейшего финансового кризиса государства в крайне неблагоприятной общественной обстановке. Экономический спад до предела обострил социальное недовольство «низов» и сделал их весьма восприимчивыми к демагогическим лозунгам антиправительственной оппозиции. Напротив, власть, пытавшаяся проводить преобразования, не пользовалась в обществе ни высоким авторитетом, ни доверием, а слабый, нерешительный король по своим личным качествам совершенно не отвечал тому, что требовалось главе государства в столь критической ситуации.

Финансовый дефицит, падение цен, неурожаи, фронда знати и парламентов, голодные бунты, слабость центральной власти — всё это бывало в истории Франции и раньше, но в разные периоды. Одновременное же действие всех этих негативных факторов вызвало тот социальный резонанс, который привел к краху Старого порядка.

Выборы в Генеральные штаты

После отставки руководившего правительством Ломени де Бриенна в августе 1788 г. Людовик XVI, идя навстречу общественному мнению, поставил на его место популярного Неккера. И хотя этот шаг был с одобрением встречен широкой публикой, всё же основные надежды различные слои общества теперь связывали не с назначением того или иного министра, а с предстоявшим созывом Генеральных штатов. Правда, вопрос о порядке работы Штатов вызвал острые разногласия в стане антиправительственной оппозиции.

Восстановленный королем в сентябре 1788 г. Парижский парламент заявил, что организация Генеральных штатов должна быть такой же, как в 1614 г., когда они созывались в последний раз. Тогда все сословия имели равное представительство, а голосование проходило по сословиям: один голос имело духовенство, один — дворянство и лишь один — третье сословие, составлявшее подавляющую часть населения страны. Другие парламенты поддержали точку зрения Парижского так же, как и большинство дворян. Тем самым они открыто признали, что стремились ограничить власть монарха исключительно ради того, чтобы расширить собственное влияние и упрочить своё привилегированное положение. Эти эгоистические устремления дворянства вошли в противоречие с широко обсуждавшейся в обществе идеей о необходимости удвоить число представителей третьего сословия по сравнению с двумя первыми и ввести поименное голосование. Именно так были устроены провинциальные ассамблеи, созданные Ломени де Бриенном в 1787 г. На той же основе собрание представителей всех сословий в Гренобле в июле 1788 г. требовало восстановить штаты Дофине. Того же хотел и Неккер.

Выступив за традиционную форму работы Генеральных штатов, парламенты и лидеры аристократической оппозиции в одночасье утратили былую популярность. С осени 1788 г. движущей силой оппозиционного движения стала общественно-политическая группа, которую в исторической литературе обозначают сегодня понятием «просвещенная элита». Это внесословное, политически активное меньшинство сформировалось во второй половине XVIII в., когда вся Франция мало-помалу покрылась густой сетью разнообразных общественных объединений — естественнонаучных, философских и агрономических кружков, провинциальных академий, библиотек, масонских лож, музеев, литературных салонов и т. п., — имевших целью распространение культурных ценностей Просвещения. В отличие от традиционных для Старого порядка объединений, эти ассоциации имели внесословный характер и демократическую организацию. Среди их членов можно было встретить и дворян, и священнослужителей, и оффисье, и представителей образованной верхушки третьего сословия. Должностные лица таких обществ, как правило, избирались голосованием на конкурсной основе. Просветительские ассоциации разных городов имели между собой тесные и постоянные связи, образуя единую социокультурную среду, в которой и сформировалось сообщество представителей всех сословий, объединенных приверженностью идеалам Просвещения, — просвещенная элита. Именно она и стала осенью 1788 г. движущей силой общенационального движения против абсолютной монархии, а в дальнейшем дала Революции подавляющее большинство её лидеров.

Координирующим центром оппозиции, или, как её называли современники, «патриотической партии» стал возникший в Париже Комитет тридцати. Он включал в себя героя Войны за независимость США маркиза Лафайета, аббата Э. Ж. Сийеса, отёнского епископа Ш. М. Талейрана, графа Мирабо, советника Парламента А. Дюпора и других представителей просвещенной элиты. Поддерживая связь с единомышленниками по всей Франции, Комитет развернул активную агитацию в поддержку требования удвоить представительство третьего сословия и ввести поголовное голосование депутатов. Активную роль в организации этой памфлетной кампании играло также окружение герцога Филиппа Орлеанского.

Для решения вопроса о порядке работы Генеральных штатов король в ноябре созвал собрание нотаблей. Их подавляющее большинство попросило монарха сохранить сословные привилегии и выступило в пользу традиционной формы организации Штатов.

Находясь под двойным давлением, с одной стороны — традиционных элит, с другой — общественного мнения, подогреваемого агитацией патриотической партии, король так и не смог прийти к какому-либо определенному решению и занял промежуточную позицию, 27 декабря 1788 г. было объявлено, что третье сословие в Генеральных штатах получит двойное представительство. Вопрос же о порядке голосования остался нерешенным.

Избирательная кампания января-марта 1789 г. проходила в беспокойной обстановке. «Низы» города и деревни, измученные экономическим кризисом и растущей дороговизной, находились в крайне возбужденном состоянии. В разных местах то и дело вспыхивали волнения. В марте голодные бунты имели место в Реймсе, Марселе, Эксе. В Париже 29 апреля, уже после завершения выборов, произошли массовые беспорядки, известные как «дело Ревельона». Возбужденная ложными слухами о том, что владелец мануфактуры Ревельон якобы предложил снизить заработную плату, толпа рабочих из Сен-Антуанского предместья (среди которых не было ни одного с предприятия самого Ревельона) разгромила дом мануфактуриста. Властям пришлось применить войска, чтобы подавить восстание.

Агитация патриотической партии играла на социальном недовольстве и ещё больше подогревала его, направляя против правительства и привилегированных сословий. В январе 1789 г. вышел в свет и немедленно получил широчайшую известность памфлет аббата Сийеса «Что такое третье сословие?» На этот вопрос автор отвечал: «Всё!» — и далее продолжал: «А чем оно до сих пор было? — Ничем! — А чего он требует? — Стать хоть чем-нибудь». Несмотря на столь, казалось бы, скромные претензии, Сийес фактически противопоставил дворян всей остальной нации, отказав им в праве считаться её частью. Подхватив и развив эту идею, оппозиционная публицистика усердно формировала в общественном сознании образ врага — «аристократии», якобы виновной во всех бедах народа.

В выборах патриотическая партия приняла самое активное участие. Комитет тридцати и аналогичные ассоциации в провинции энергично поддерживали своих кандидатов, выпускали памфлеты в их поддержку, разрабатывали образцы наказов, принимавшихся затем на собраниях избирателей. В результате, все ведущие деятели оппозиции получили депутатские мандаты.

Крушение Старого порядка

Генеральные штаты собрались в Версале 5 мая 1789 г. Всего было избрано 1165 депутатов: половина — от третьего сословия, по 1/4 — от духовенства и дворянства. Из числа представителей третьего сословия 50 % составляли оффисье, 26 % — близкие к ним по своему статусу и интересам лица свободных профессий, в основном адвокаты. Среди депутатов от духовенства самой многочисленной категорией были приходские кюре, хорошо знавшие нужды рядовых прихожан и, как показало развитие событий, достаточно восприимчивые к оппозиционным настроениям. И, наконец, где-то около трети представителей дворянства составляла либерально настроенная знать, в той или иной степени принадлежавшая к просвещенной элите.

Поскольку король так и не определил точный порядок работы Штатов, сразу же возникли противоречия относительно процедуры. Третье сословие потребовало, чтобы проверка полномочий депутатов проходила на общем собрании. Это должно было стать первым шагом к поголовному голосованию. Дворянство и духовенство, напротив, высказались в пользу традиционного порядка проверки — по палатам. Споры затянулись на пять недель.

В этом противостоянии определилась группа лидеров, возглавивших борьбу депутатов третьего сословия и вскоре получивших общенациональную известность, поскольку их выступления тиражировались оппозиционной прессой на всю страну. Это были гренобльские адвокаты Ж.-Ж. Мунье и А. Барнав, аббат Сийес, видный астроном Ж. С. Байи и др. Наибольшим влиянием среди них обладал граф Мирабо. Юношей он, по воле отца, долгие годы провел в заточении, а позднее снискал себе всеевропейскую славу авантюрными похождениями. Став депутатом Генеральных штатов от третьего сословия, Мирабо, благодаря своей решительности и удивительному ораторскому дару, вскоре занял ведущее место среди руководителей оппозиции.

Согласия между сословиями по вопросу о процедуре проверки полномочий достичь не удалось. Король хранил молчание. И 10 июня депутаты третьего сословия заявили, что поскольку они представляют всю нацию, то готовы начать проверку самостоятельно, не дожидаясь других сословий. День спустя к ним присоединились трое кюре, а потом и ещё полтора десятка. 17 июня, по предложению Сийеса, палата третьего сословия провозгласила себя Национальным собранием, то есть представительным органом всей нации. Хотя решение было принято из тактических соображений, чтобы оказать давление на депутатов первых двух сословий, оно имело далеко идущие последствия. Провозглашение нации носителем верховного суверенитета посягало на правовые основы абсолютной монархии, где суверенитетом мог обладать только король.

Представители духовенства решили присоединиться к третьему сословию. Того же потребовали в своей палате либеральные депутаты от дворянства. Однако большинство дворян и верхушка духовенства не хотели уступать и обратились к королю с просьбой вмешаться и разрешить спор, Людовик XVI, подавленный смертью своего старшего сына, вяло согласился, но не проявил в своих действиях ни решимости, ни последовательности.

Утром 20 июня депутаты Национального собрания обнаружили, что зал их заседаний без какого-либо предупреждения закрыт на ремонт. Опасаясь, что это первый шаг к их разгону, они отправились в ближайшее просторное здание — Зал для игры в мяч — и там торжественно поклялись не расходиться до тех пор, пока не дадут государству конституцию.

23 июня на королевском заседании Людовик XVI поддержал идею равного налогообложения, право Генеральных штатов на утверждение налогов и свободу слова. В то же время он в ультимативном тоне велел депутатам заседать по сословиям и пригрозил им в случае неповиновения роспуском. После ухода короля депутаты третьего сословия отказались подчиниться его приказу. Это был акт открытого неповиновения. Однако монарх не ответил на брошенный вызов, тем самым молча признав своё поражение. На следующий день к третьему сословию присоединилось духовенство, затем — либеральные дворяне с герцогом Орлеанским во главе. И, наконец, Людовик XVI сам пригласил упорствующих последовать за ними. 9 июля Национальное собрание объявило себя Учредительным, то есть призванным учредить Конституцию.

Вместе с тем, король не препятствовал и действиям той части своего окружения, которая хотела силой положить конец Революции. В начале июля к Парижу было стянуто до 30 тыс. войск.

11 июля Людовик XVI под нажимом королевы и своих братьев уволил Неккера. Это был неудачный политический шаг, сделанный к тому же в совершенно неподходящий момент. Отставка Неккера вызвала панику у держателей государственных бумаг (а таковыми были практически все, кто обладал более или менее значительным достатком), поскольку именно в нём они видели человека, способного предотвратить банкротство государства. Их возмущение нашло отклик у парижских «низов», крайне раздраженных непомерной дороговизной: накануне нового урожая цены на хлеб в те дни достигли самых высоких значений за всё столетие. Поползли слухи о том, что правительство хочет уморить народ голодом.

Париж заволновался. По всему городу стихийно собирались толпы, перед которыми уличные ораторы произносили подстрекательские речи. К волнениям присоединились и стоявшие в городе солдаты французской гвардии. 13 июля выборщики (те, кто избирал депутатов в Генеральные штаты) от Парижа создали в Ратуше комитет, который начал формировать национальную гвардию из состоятельных граждан. 14 июля толпа захватила склады оружия, после чего направилась к Бастилии. Эта крепость-тюрьма символизировала в общественном сознании репрессивную мощь государства. Реально же там находилось семь узников и чуть больше сотни солдат гарнизона, в основном инвалидов. Окружив Бастилию, повстанцы принялись беспорядочно обстреливать её из ружей и пушек. После нескольких часов осады комендант сдал крепость при условии сохранения жизни ему и его солдатам. Однако после капитуляции семеро из них, включая самого коменданта, были растерзаны толпой. Узнав о падении Бастилии, король вновь отступил. Он отозвал войска и восстановил Неккера. Посетив Париж, король в знак примирения согласился надеть трехцветную кокарду, в которой к цветам города — синему и красному — был добавлен белый цвет Бурбонов. С этого времени трехцветное знамя стало знаменем Революции. Испуганные происходящим и разочарованные поведением монарха, представители крупной аристократии начали покидать Францию, в том числе и младший брат короля граф д'Артуа.

После событий 14 июля по Франции прокатилась волна «муниципальной революции». Тон ей также задал Париж. Созданный в Ратуше комитет выборщиков провозгласил себя коммуной (муниципалитетом). Мэром был назначен Байи, командующим национальной гвардией — Лафайет. Вслед за столицей новые, революционные муниципалитеты возникли и в других городах, заменив собой прежние власти.

Известия о парижских событиях, дороговизна, недостаток хлеба, вакуум власти спровоцировали многочисленные выступления сельской бедноты в разных районах Франции, сопровождавшиеся разграблением замков и богатых домов. Эта «жакерия» породила слухи о «шайках разбойников», повергавших в панику целые деревни и города. В конце июля уже вся страна была охвачена «Великим страхом».

Учредительное собрание, ежедневно получавшее известия об аграрных волнениях, в ночь с 4 на 5 августа приняло решение отменить сеньориальные права: те, что являлись наследием личной зависимости (барщина, право мертвой руки), — бесплатно, остальные — за выкуп. Также ликвидировались все сословные и местные привилегии, продажа должностей, снимались сословные ограничения на доступ к военной и гражданской службе. Решения этой, как её назвали современники, «ночи чудес», закрепленные декретами 5–11 августа, разрушили социальную основу Старого порядка.

26 августа Собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина, определявшую принципы будущей Конституции. Декларация провозглашала верховный суверенитет нации, объявляла «естественными и неотъемлемыми» права каждого на свободу, собственность, безопасность и сопротивление гнету, устанавливала презумпцию невиновности, свободу слова и совести.

Людовик XVI отказался санкционировать Декларацию и декреты 5–11 августа. Это дало повод революционным публицистам обрушиться на королевскую власть с новыми нападками, муссируя слухи об «аристократическом заговоре» против народа. Их агитация ещё больше нагнетала обстановку, и без того накаленную перебоями с подвозом продовольствия и дороговизной. Когда 5 октября по Парижу пробежал слух о том, что офицеры короля, демонстрируя ненависть к Революции, во время банкета топтали трехцветную кокарду, толпа плебса двинулась на Версаль. За ней туда же отправилась национальная гвардия с Лафайетом во главе. Когда парижане прибыли в Версаль, Людовик XVI обещал им санкционировать Декларацию прав. Однако ночью толпа ворвалась во дворец, убив двух гвардейцев короля. Только вмешательство Лафайета предотвратило дальнейшее кровопролитие. Король вынужден был дать согласие на предъявленное ему плебсом требование переехать в Париж, 6 октября монарх с семьей под охраной национальной гвардии и в окружении толпы покинул Версаль.

События 5–6 октября покончили с одновременным существованием двух суверенных центров власти — абсолютного монарха и Учредительного собрания. Хотя король продолжал считаться первым должностным лицом в государстве, отныне он фактически был заложником Собрания. Абсолютная монархия пала, что подвело черту под трехсотлетней историей Старого порядка.

Конституция 1791 года

Учредительное собрание также переехало в Париж, где и продолжило работу над Конституцией. И хотя аграрные волнения и городские беспорядки спорадически вспыхивали в различных частях страны на протяжении и последующих полутора лет, тем не менее на это время эпицентр Революции переместился с улицы в зал парламентских заседаний. Здесь шла основная борьба между различными политическими силами. Ещё в сентябре, обсуждая вопрос о праве вето короля на принимаемые Собранием законы, депутаты разделились на две части: сторонники абсолютного вето сели справа, сторонники суспенсивного (отлагательного) вето — слева. С этого времени понятия «правый» и «левый» приобрели тот политический смысл, в котором их употребляют и сегодня.

Осенью 1789 г. в Собрании уже достаточно четко обозначилось деление депутатов на ряд политических групп («партий»). Роялисты, наиболее видными ораторами которых были аббат Мори и кавалерийский офицер Казалес, противились какому бы то ни было ограничению королевских прерогатив.

Монархисты — Мунье, Малуэ, Клермон-Тоннер и др. — весной-летом 1789 г. участвовали в борьбе против абсолютизма и поддержали декреты 5–11 августа, однако в ходе работы над Конституцией выступили за абсолютное вето короля и двухпалатный парламент по образцу английского. После событий 5–6 октября Мунье эмигрировал, а остальные монархисты сблизились с роялистами.

Большинство Собрания составляли сторонники Конституции — «конституционалисты». Среди них было много крупных политических фигур — Лафайет, Талейран, Сийес и др. Левее их находился «триумвират» Барнав — Дюпор — А. Ламет. Крайне левую позицию занимали провинциальные адвокаты Ф. Н. Л. Бюзо, Ж. Петион и М. Робеспьер. И над всеми группами возвышался Мирабо, харизматический лидер «левого» крыла Собрания.

Хотя «левое» большинство вместе голосовало за проводимые Собранием реформы, между его вождями постоянно шла скрытая борьба за влияние. Мирабо и Лафайет интриговали друг против друга. «Триумвират» боролся против обоих. Робеспьер, не участвовавший в работе ни одного из комитетов, резко критиковал едва ли не все меры, принимавшиеся его либеральными коллегами. Характерно, что, когда возникла реальная возможность для Мирабо стать министром, другие «левые» лидеры инициировали закон, запретивший депутатам входить в правительство. После этого Мирабо вступил в тайную переписку с королем, пытаясь таким образом влиять на его политику. Их контакты продолжались до самой смерти Мирабо в апреле 1791 г.

Помимо участия в работе Собрания, депутаты значительную часть времени проводили в политических клубах, где в кругу единомышленников обсуждали вопросы политики и определяли свою парламентскую стратегию. Большинство «левых» депутатов входило в «Бретонский клуб», переименованный затем в «Общество друзей Конституции». После переезда Собрания в Париж, этот клуб разместился в бывшем монастыре св. Якова, отчего стал называться Якобинским.

Важнейшим средством влияния на общественное мнение была пресса. Имена таких революционных журналистов, как К. Демулен, Ж.-П. Бриссо, и других получили широкую известность. Особо среди «левых» изданий выделялась призывами к насилию газета бывшего врача Ж.-П. Марата «Друг народа».

Учредительному собранию, прежде всего, предстояло найти выход из финансового кризиса, ещё больше углубившегося летом-осенью 1789 г. Доходы государства катастрофически упали. В обстановке хаоса и вакуума власти большинство населения просто перестало платить налоги. В ноябре 1789 г., по предложению Талейрана, Собрание национализировало собственность церкви. Выставленные на продажу «национальные имущества» стали обеспечением для бумажных денег — ассигнатов, выпущенных в оборот для покрытия государственных расходов.

После этого Учредительное собрание вплотную занялось разработкой нового государственного устройства Франции, которое предстояло закрепить в Конституции. В основу нового строя был положен принцип разделения властей: законодательная власть принадлежала Национальному собранию, исполнительная — монарху. Король больше не мог единолично объявлять войну и заключать мир, но сохранял за собой право назначать министров и послов, командовать армией, руководить администрацией. Провозглашалось равенство граждан перед законом, независимо от их происхождения и вероисповедания. Дворянские титулы упразднялись. Вместе с тем, на основании имущественного ценза вводилось деление граждан на «активных» и «пассивных». Только «активные» — мужчины от 25 лет и старше, платившие прямой налог в размере трехдневной заработной платы и не находившиеся в услужении, — получали право избирать должностных лиц и служить в национальной гвардии.

Отменялись все привилегии и другие формы государственной регламентации экономической деятельности — цеха, корпорации, монополии и т. д. Ликвидировались таможни внутри страны на границах различных областей. Вместо многочисленных прежних налогов вводилось три новых — на земельную собственность, движимое имущество и торгово-промышленную деятельность.

Новое административное деление страны упростило и унифицировало систему местной администрации. Вместо прежних провинций с различными нормами обычного права и своими исторически сложившимися административными институтами было создано 83 департамента, примерно равных по размеру и по численности населения. Все административные единицы получали выборные органы управления.

14 июля 1790 г. в Париже на Марсовом поле состоялся грандиозный праздник Федерации. Представители всех департаментов принесли торжественную клятву верности «нации, закону и королю». Тем самым все провинции Французского королевства, присоединенные в разное время и по-разному, нередко насильственно, далеко не схожие между собой по истории и культуре, добровольно подтвердили свою принадлежность единой и неделимой нации.

Правда, очень скоро единодушный энтузиазм праздника Федерации сменился многочисленными политическими и социальными конфликтами. Один из наиболее острых был спровоцирован гражданским устройством духовенства. Принятые летом 1790 г. декреты Учредительного собрания о новой организации церкви превращали духовных лиц в государственных служащих. Священники и епископы, избираемые отныне гражданами как обычные должностные лица, должны были получать содержание от государства. Все остальные церковные звания, а также монашеские ордена ликвидировались. Отменялось утверждение епископов римским папой. Всё духовенство под угрозой отрешения от должности заставляли принести присягу на верность Конституции, что нарушало традиционную автономию церкви от государства. Эти решения вызвали резкое осуждение со стороны римского папы и спровоцировали раскол среди французского духовенства. Большинство служителей церкви отказалось принести присягу и лишилось своих мест. На освободившиеся вакансии было избрано 80 новых епископов и 20 тыс. священников. Во многих местах их вступление в должность вызвало конфликты с неприсягнувшим духовенством и привело к расколу паствы на два лагеря.

Со второй половины 1790 г. стала быстро ухудшаться экономическая ситуация. Чрезмерный выпуск ассигнатов спровоцировал всплеск инфляции. Рост дороговизны вызывал волнения сельских и городских «низов». Недовольство плебса пытались активно использовать крайне левые активисты революционного движения. Выдвинувшиеся уже в ходе Революции, а потому практически не представленные в Учредительном собрании, они критиковали депутатов Собрания за недостаточную решительность и, выдвигая радикальные, порой откровенно популистские лозунги, стремились получить поддержку масс. В Париже центром подобного радикализма стал Клуб кордельеров, куда входили такие левые политики, как Марат, Демулен, Ж. Дантон, и другие.

В июне 1791 г. разразился острый политический кризис в связи с попыткой бегства короля за рубеж. Людовик XVI, лишившись после смерти Мирабо своего тайного защитника в Собрании и всё больше чувствуя себя в Тюильри на положении пленника, согласился с планом побега, разработанным его окружением. 20 июля король с семьей покинули дворец Тюильри и направились в карете к границе, где его ждали верные войска. Обнаружив утром исчезновение монарха, революционные власти разослали во все стороны курьеров с приказом задержать его. 21 июля в местечке Варенн король был опознан и под охраной национальной гвардии возвращен в Париж. А вот его брату, графу Прованскому, бежавшему в тот же день по другой дороге, удалось благополучно пересечь границу.

Бегство Людовика XVI вызвало всплеск антимонархических настроений. Кордельеры и левая пресса потребовали суда над королем. Впервые с начала Революции в печати стали открыто обсуждать возможность установления республики. Однако депутаты-конституционалисты, не желая углублять кризис и ставить под вопрос плоды почти двухлетней работы над Конституцией, взяли короля под защиту и заявили, что он был похищен. Их позиция не нашла поддержки у большинства членов Якобинского клуба, который за предшествующие месяцы заметно полевел. Произошел раскол. Умеренные политики вышли из клуба и образовали новый в бывшем монастыре фельянов.

Попытавшись оказать давление на Учредительное собрание, кордельеры призвали горожан провести 17 июля на Марсовом поле сбор подписей под петицией с требованием об отречении короля. Городские власти запретили манифестацию. Однако собралась возбужденная толпа, которая, обнаружив под трибуной двух бродяг, убила их как «агентов аристократии». На Марсово поле прибыли мэр Байи и Лафайет с отрядом национальной гвардии. На требование разойтись полетели камни. Национальные гвардейцы открыли огонь, убив несколько десятков человек. Вслед за этим власти произвели аресты некоторых левых активистов. Клуб кордельеров временно закрыли.

3 сентября 1791 г. Учредительное собрание приняло Конституцию, а 30-го прекратило свою работу.

Падение монархии

За четыре месяца до своего роспуска Учредительное собрание, по предложению Робеспьера, постановило, что ни один из его депутатов не может быть избран в Законодательное собрание. Подобная демонстрация бескорыстия имела своим следствием то, что членами Законодательного собрания, которое начало работу 1 октября 1791 г., стали люди, не обладавшие опытом законотворчества и государственной деятельности.

Всего было избрано 745 депутатов. Правое крыло Собрания составили фельяны — около 260 человек. Сторонники конституционной монархии, они считали, что с принятием Конституции 1791 г. Революция исчерпала свою миссию и должна быть закончена. Левое крыло Собрания занимали примерно 130 депутатов-республиканцев. Многие из них были членами Якобинского клуба. Среди них выделялось две группы. Лидером более крупной был парижский журналист Бриссо, из-за чего её члены получили прозвище «бриссогинцев». Позднее их также называли «жирондистами», поскольку ряд ведущих деятелей этой «партии» — в частности её лучшие ораторы П. Верньо и М. Э. Гюаде — были депутатами от департамента Жиронда. И, наконец, небольшая группа крайне «левых», таких, как кордельеры Базир, Шабо и Мерлен (из Тионвиля), занимала в Собрании самые верхние места, из-за чего получила прозвище «монтаньяры» (горцы). Кроме того, к «левому» крылу принадлежали и депутаты, не входившие ни в ту, ни в другую группу, например Л. Карно и Ж. Кутон. Остальные члены Собрания составляли его центр («болото») и поддерживали то одно, то другое крыло.

Едва приступив к работе, Законодательное собрание столкнулось с множеством тяжелейших проблем. Начавшееся в Сан-Доминго восстание черных рабов нарушило экономические связи с колониями. Возникли перебои с поставками колониальных продуктов, входивших в рацион многих жителей французских городов. Недовольные граждане устраивали беспорядки на рынках, а в Этампе толпа растерзала мэра за отказ регулировать цены.

Крестьяне, убедившись, что значительную часть сеньориальных повинностей им придется выкупать, подняли «жакерию» в центральных и южных областях страны. В Лозере и Вандее происходили выступления крестьян против церковной реформы и в защиту неприсягнувших священников.

Ранее принадлежавший папе и только что присоединенный к Франции Авиньон оказался охвачен гражданской войной. В октябре 1791 г. страна была потрясена известием о массовой резне мирных жителей, устроенной в башне Гласьер авиньонскими революционерами в ответ на убийство муниципального чиновника.

Обострилась и международная обстановка. Если на протяжении предшествующего периода иностранные государи достаточно нейтрально относились к Французской революции, то с 1791 г. её события всё больше стали привлекать их внимание. Аннексия Авиньона показала, что, хотя революционная Франция на словах и отказалась от завоеваний, фактически для её вмешательства вполне достаточно, чтобы какая-то часть населения, подняв восстание, обратилась к ней за помощью. Кроме того, австрийский император не мог согласиться с тем, что действие декретов 5–11 августа 1789 г. было распространено на владения немецких князей в Эльзасе, которые, согласно международным договорам о присоединении к Франции этой территории, оставались под юрисдикцией имперского права. И, наконец, обращение с королевской четой как с пленниками, особенно после Вареннского кризиса, не могло не возмутить царствующих монархов. 27 августа 1791 г. в Пильнице австрийский император и прусский король подписали декларацию в защиту монархического правления во Франции, оставив за собой право применить для его укрепления все «необходимые средства».

Передовым отрядом противников революции должны были стать французские дворяне-эмигранты, возглавляемые братом короля графом Прованским. При нём было создано правительство под руководством Калонна. При финансовой поддержке иностранных дворов эмигранты сформировали в немецком городе Вормс 15-тысячную армию принца Конде.

В ноябре 1791 г. Законодательное собрание, по предложению Бриссо, приняло закон, угрожавший конфискацией имущества тем эмигрантам, кто в течение двух месяцев не вернется на родину. Ещё один декрет был направлен против неприсягнувших священников, предусматривая для них до двух лет тюрьмы. Король воспользовался своим конституционным правом и наложил вето на эти декреты, вызвав бурю возмущения левых.

«Партии» по-разному отнеслись к угрозе войны. Король и его приближенные связывали с военным конфликтом надежду на подавление Революции руками иностранных войск. Желал войны, хотя и по другим причинам, Лафайет, рассчитывая, что, возглавив армию, сможет защитить конституционный порядок от посягательств «слева». А вот близкие к нему по своим политическим взглядам фельяны, напротив, опасались, что война дестабилизирует общество и тем самым погубит Конституцию. Среди «левых» также не было единства мнений. Большинство якобинцев разделяло воинственные настроения Бриссо, полагая, что предстоящая война окончательно дискредитирует двор и приведет к установлению Республики. Но были и несогласные с этим мнением, прежде всего Робеспьер, призывавший сосредоточиться на борьбе с внутренним, а не внешним врагом.

9 марта 1792 г. король назначил министром финансов Э. Клавьера, внутренних дел — Ж. М. Ролана, иностранных дел — Ш. Ф. Дюмурье. Все они были тесно связаны с жирондистами. Новое правительство сразу взяло курс на войну с австрийским императором, которая и была объявлена 20 апреля.

В мае французские войска, почти не встречая сопротивления, вторглись в Бельгию. Однако очень скоро стало ясно, что Франция к войне не готова. Экономический кризис углублялся, налоги собирались плохо, государству не хватало средств, а выпуск всё новых ассигнатов подстегивал инфляцию. Армия испытывала недостаток квалифицированных офицеров, поскольку многие из них эмигрировали. Тем же, кто остался, солдаты не доверяли. Дисциплина в войсках была низка. При первых же серьезных столкновениях с австрийцами французские солдаты бежали, убив своего командира генерала Диллона.

В мае Законодательное собрание приняло ещё один репрессивный декрет против неприсягнувших священников, а в начале июня постановило создать под Парижем лагерь для 20 тыс. федератов — национальных гвардейцев из разных департаментов, которые должны были прибыть в столицу для празднования годовщины 14 июля. Жирондисты планировали использовать их как военную силу для борьбы против монархии. Король наложил вето на оба закона и отправил жирондистское правительство в отставку, назначив новыми министрами фельянов.

20 июня организованная «левыми» народная манифестация в честь годовщины клятвы в Зале для игры в мяч завершилась вторжением толпы в королевский дворец Тюильри. Король несколько часов находился в окружении плебса, который в грубой форме требовал от него вернуть к власти жирондистов и начать преследование неприсягнувших священников. Лишь прибытие мэра Парижа, жирондиста Петиона, позволило удалить толпу из дворца.

В июле на территорию Франции вторглась австро-прусская армия под командованием герцога Брауншвейгского. Собрание провозгласило «Отечество в опасности». Депутаты-жирондисты открыто обвиняли короля в измене. В столицу со всей Франции стягивались отряды федератов. После праздника 14 июля им было предложено отправиться на фронт, но они отказывались это сделать, требуя низложения короля. К тому же призывали и наиболее радикально настроенные секции (районы) Парижа. 29 июля в Якобинском клубе Робеспьер также призвал низвергнуть монарха и созвать Национальный Конвент для пересмотра Конституции.

1 августа в Париже стало известно о манифесте герцога Брауншвейгского, где тот обещал разрушить французскую столицу и покарать её жителей, если королю будет причинен вред. Однако его угрозы вызвали именно те последствия, которые он хотел предотвратить.

В ночь на 10 августа уполномоченные от всех секций Парижа собрались в Ратуше и, отстранив законно избранный муниципалитет, создали повстанческую Коммуну. Утром повстанцы — парижский плебс и федераты — попытались захватить королевский дворец Тюильри. Защищавшие его дворяне и швейцарские гвардейцы отбили первый натиск с большими потерями для нападавших. Однако король, искавший с семьей убежища в Законодательном собрании, под нажимом депутатов отдал приказ гарнизону Тюильри сложить оружие. Тот подчинился, после чего большинство находившихся во дворце людей, включая слуг, были зверски убиты толпой. Лишившийся своих последних защитников монарх был отстранен Законодательным собранием от власти и арестован.

11 августа Собрание приняло декрет о проведении на основе «всеобщего» волеизъявления (разумеется, в понимании того времени, не предполагавшем наделение избирательными правами женщин и слуг) выборов в Национальный Конвент, коему предстояло определить будущее государственное устройство Франции.

Борьба между жирондистами и монтаньярами

События 10 августа открыли новую стадию Революции. Если до этого ведущую роль в борьбе против монархии играли представители просвещенной элиты, которым в целом удавалось удерживать плебс под своим влиянием, то теперь движение «низов» обрело автономный характер, имея собственный организующий центр — Коммуну Парижа.

Армия герцога Брауншвейгского неумолимо приближалась к французской столице. 23 августа пала крепость Лонгви, 2 сентября — Верден. Население Парижа было охвачено страхом. Распространялись слухи о предательстве и об аристократическом «заговоре». Эти настроения вылились в массовые убийства заключенных тюрем, организованные 2–5 сентября революционными активистами при откровенном попустительстве Коммуны и полном бессилии Законодательного собрания помешать происходящему. Погибло до 1,5 тыс. человек, в основном не имевших никакого отношения к политике. Подобные убийства имели место и в некоторых других городах.

20 сентября собрался Национальный Конвент. Из 749 его членов 500 были юристами, лицами свободных профессий и государственными служащими. Треть депутатов уже имели опыт работы в Учредительном и Законодательном собраниях.

Ведущая роль в Конвенте принадлежала республиканским «партиям», между которыми, однако, шла острая борьба практически по всем вопросам внутренней и внешней политики. Правое крыло занимали жирондисты (примерно 140 человек), среди которых были такие крупные политические фигуры, как Бриссо, Верньо, Гюаде, Петион, Бюзо, и другие. Они пользовались симпатиями провинциальных элит, в частности, больших торговых городов юга, которые были недовольны диктатом Парижа и тем влиянием на общегосударственные дела, которое приобрела Коммуна. Сторонники соблюдения правовых норм, жирондисты отвергали чрезвычайные меры, основанные на «революционной необходимости», и резко осуждали сентябрьские убийства, требуя привлечь виновных к ответу.

Левое крыло — «партия» монтаньяров (сначала чуть более 110 человек, со временем их число выросло примерно до 150) — представляло собой пестрый конгломерат людей с разными социальными и экономическими взглядами, объединенных, однако, приверженностью радикальным политическим методам. В борьбе с жирондистами монтаньяры нередко апеллировали к плебсу и в случае необходимости прибегали к поддержке Коммуны. Важным инструментом влияния на общественное мнение им служил Якобинский клуб, откуда в октябре 1792 г. были исключены жирондисты и где, напротив, состояло подавляющее большинство монтаньяров. Клуб имел связь с аналогичными обществами в других городах, образовавшими своего рода сеть, по которой революционные импульсы из Парижа распространялись во все концы страны. Лидерами монтаньяров были Робеспьер, Дантон и Марат. Кроме того, в эту группировку входили такие известные деятели Революции, как Демулен, Кутон. Очень быстро на первые роли выдвинулся молодой юрист из Пикардии Л. А. Сен-Жюст.

Между двумя враждующими группами располагалось «болото», или «равнина» — пассивное большинство (около 500 депутатов), поддерживавшее то одних, то других.

Начало работы Конвента ознаменовалось первыми успехами революционных войск на фронте, 20 сентября при Вальми армия под командованием Дюмурье после продолжительной артиллерийской перестрелки заставила пруссаков отступить, а 6 ноября нанесла поражение австрийцам при Жемаппе. Развивая наступление, французские войска перенесли боевые действия на территорию сопредельных государств.

21 сентября Конвент упразднил монархию и объявил о создании Республики, конституцию которой ему теперь предстояло разработать. Однако сначала надо было решить судьбу короля. После обнаружения в Тюильри тайника, где хранилась секретная переписка Людовика XVI с эмиграцией и иностранными державами, содержавшая просьбу вооруженного вмешательства во французские дела, Конвент большинством голосов постановил устроить процесс над королем, хотя Робеспьер и предлагал казнить того без суда. Роль трибунала взяли на себя сами депутаты.

Жирондисты пытались спасти бывшему монарху жизнь или хотя бы отложить приведение приговора в исполнение, но при поименном голосовании 16–17 января 1793 г. большинство депутатов «болота», испытывая моральное давление со стороны плебса, заполнявшего зрительские трибуны Конвента, высказалось вместе с монтаньярами за смертную казнь без отсрочки. 21 января Людовику XVI отрубили голову.

Казнь короля окончательно испортила отношения революционной Франции с большинством европейских государств, которых и так уже тревожила её аннексионистская политика. Отказываясь на словах от завоеваний, Конвент на деле присоединил к Франции Савойю и готовил аннексию Бельгии (состоялась 1 марта 1793 г.). После того, как ряд стран отозвал из Парижа своих послов, Конвент 1 февраля 1793 г. объявил войну Англии, а 18 марта — Испании. Державы, вовлеченные в войну с Францией, образовали коалицию (Первая антифранцузская коалиция), к которой присоединились также Голландия, Португалия, итальянские и германские государства.

С возникновением новых фронтов Конвент вынужден был объявить дополнительный набор в армию 300 тыс. человек. Одновременно ужесточались меры против внутренних противников Революции: по инициативе Дантона в марте вышел декрет о создании Революционного трибунала — чрезвычайного суда для преследования политических преступлений.

Тем не менее весной 1793 г. военная ситуация для Республики ухудшилась. После поражения при Неервиндене Дюмурье попытался повернуть свою армию против Конвента, но, потерпев неудачу, бежал к неприятелю. Измена командующего деморализовала французские войска: под натиском австрийцев они оставили позиции в Бельгии. На Рейне пруссаки также перешли в наступление. В Вандее, на западе Франции, где крестьяне и прежде выражали недовольство религиозной политикой Революции, попытка провести рекрутский набор спровоцировала восстание, охватившее весь департамент.

Перед лицом военной угрозы Конвент усилил централизацию управления, создав в апреле Комитет общественного спасения для координации усилий по обороне Республики. Во все армии были направлены депутаты Конвента с чрезвычайными полномочиями. Принятые в марте-апреле декреты предусматривали усиление репрессий против врагов Революции. Чтобы снизить напряженность в городах, вызванную непрестанным ростом дороговизны, Конвент 4 мая ввел ограничение цен («максимум») на хлеб.

Военные неудачи обострили борьбу «партий» и в самом Конвенте. Якобинцы открыто обвиняли жирондистов в измене, натравливая на них плебс. Особенно усердствовал Марат. Жирондистам удалось добиться предания его суду Революционного трибунала, но тот оправдал «Друга народа». 18 мая Конвент постановил создать «Комиссию 12-ти» для расследования действий, направленных против общественного спокойствия. Эта Комиссия, куда вошли жирондисты и умеренные депутаты, отдала приказ об аресте за подстрекательские призывы журналиста Эбера, являвшегося также заместителем прокурора Коммуны. В ответ секционные активисты приступили к подготовке восстания. 31 мая отряды национальной гвардии окружили Конвент и, направив на него орудия, потребовали роспуска «Комиссии 12-ти» и предания суду 22 жирондистов. Депутатам удалось успокоить народ, ограничившись ликвидацией Комиссии. Однако недовольные таким исходом руководители восстания вновь подняли плебс 2 июня и опять осадили Конвент. Под угрозой применения насилия и под нажимом якобинцев «болото» дрогнуло. Большинство проголосовало за арест 29 жирондистов. Власть в Конвенте перешла к якобинцам.

Якобинская диктатура

Известие о насильственном изгнании депутатов-жирондистов из Конвента вызвало в провинции движение протеста, которое якобинцы назвали «федералистским мятежом». Власти северных департаментов начали формировать армию для наступления на Париж. Движение охватило также крупные города юга — Бордо, Марсель, Ним и другие. В самом же Париже юная республиканка из Нормандии Шарлотта Корде 13 июля убила Марата, надеясь, что смерть «этого чудовища» позволит остановить гражданскую войну.

Хотя инициатива протеста против событий 31 мая — 2 июня исходила от местных республиканских властей, в некоторых городах к руководству движением пришли роялисты. Так, в Тулоне под влиянием роялистов муниципалитет сдал город англичанам. В Лионе, где глава местных якобинцев Шалье был арестован ещё 29 мая, а спустя несколько недель казнен, офицеры-роялисты взяли на себя командование повстанческими отрядами.

На фронтах республиканские войска терпели одну неудачу за другой. После упорной обороны пал Майнц. С северо-востока успешно развивалось наступление австрийской армии. Англичане захватили французские колонии в Вест-Индии. Вандейские повстанцы, разгромив правительственные войска в своём департаменте, переправились через Луару, чтобы поддержать шуанов — партизан-роялистов в Бретани.

В этой сложнейшей ситуации пришедшие к власти якобинцы постарались, прежде всего, обеспечить себе поддержку масс. 3 июня появился декрет о продаже конфискованных у эмигрантов земель небольшими участками с рассрочкой на 10 лет, 17 июня были полностью и безвозмездно отменены все сеньориальные повинности, 24 июня Конвент 1793 г. принял новую Конституцию. Согласно ей, республикой должно было управлять однопалатное собрание, избираемое прямым голосованием всех граждан мужского пола, достигших 21 года. Наряду с представительным органом предполагалось введение элементов прямой демократии: законы передавались на утверждение первичным собраниям избирателей, и тот закон, против которого высказывалось определенное количество таких собраний, подлежал вынесению на референдум. Подобная процедура участия каждого гражданина в законотворчестве, несомненно, импонировала массам своим демократизмом, но едва ли была реально осуществима. Впрочем, якобинцы и не стали немедленно вводить Конституцию в действие, отложив это до «мирного времени».

Принятие самой демократичной для того времени Конституции носило скорее пропагандистский характер. На деле же якобинцы укрепляли чрезвычайные органы власти и усиливали репрессивное законодательство. После изгнания жирондистов состав Комитета общественного спасения обновился. В него вошли якобинские лидеры Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон. Именно этому «робеспьеристскому триумвирату» принадлежала ведущая роль в революционном правительстве на протяжении последующего года.

Впрочем, само становление режима революционного правления, который историки позднее назовут «якобинской диктатурой», происходило отнюдь не по какому-либо плану, а в значительной степени спонтанно — под влиянием сиюминутных обстоятельств и действия различных факторов (одним из важнейших было давление плебса). Так, введенные в июле 1793 г. жесткие меры против скупщиков и спекулянтов, вплоть до смертной казни, стали ответом на соответствующие требования плебейских революционеров, получивших прозвище «бешеных». Массовое движение парижских «низов» 4–5 сентября, возглавлявшееся Коммуной, заставило Конвент «поставить террор в порядок дня», принять «максимум» цен и заработной платы и создать особые отряды для изъятия у крестьян продовольствия по фиксированным ценам — «революционную армию».

Декретом от 10 октября Конвент официально провозгласил установление революционного порядка правления — чрезвычайной формы власти, которую Робеспьер позже определит как «деспотизм свободы». Этим актом Конвент оформил своё право осуществлять исполнительную власть через комитеты. Хотя министерства сохранялись, за ними были оставлены лишь технические функции. Реально же главным центром принятия политических решений, то есть собственно правительством, был Комитет общественного спасения. Важная роль также принадлежала Комитету общей безопасности, ведавшему полицией.

На местах представителями центральной власти были депутаты Конвента, отправленные в различные департаменты и армии. Эти «проконсулы» обладали практически неограниченными полномочиями, подчинялись непосредственно Комитету общественного спасения, а по завершении миссии отчитывались перед Конвентом.

Основным средством удержания власти и достижения своих политических целей для якобинцев стал террор — систематические репрессии, проводимые не только для того, чтобы уничтожить реальных противников, но и для того, чтобы запугать всех недовольных действиями властей, подавить их волю к сопротивлению. Нагнетанию страха служили как постоянные публичные казни: 16 октября — королевы Марии-Антуанетты, 31-го — жирондистов (Бриссо, Верньо и других, всего 21 человек), 6 ноября — бывшего герцога Орлеанского (после свержения монархии он носил имя Филипп Эгалите, т. е. «Равенство»), 10-го — Байи, 28-го — Барнава и т. д., — так и крайне растяжимые рамки репрессивных законов, под действие которых мог попасть любой гражданин. По принятому 17 сентября 1793 г. закону о подозрительных тюремному заключению на неопределенный срок («до заключения мира») подлежали, например, лица, которым местные власти отказали в свидетельстве о благонадежности, отрешенные от своих должностей государственные служащие и т. п. Согласно же уточняющему этот закон постановлению Коммуны Парижа, «подозрительными» следовало считать тех, кто «ничего не сделал против свободы, равным образом ничего не сделал и в её пользу».

Помимо мер устрашения, революционные власти активно проводили военно-организационную работу. В Комитете общественного спасения ею занимались Карно, Ленде и Приёр (из Кот-д'Ор), которых называли «специалистами», в отличие от остальных членов Комитета — «политиков». В короткий срок были созданы новые мануфактуры для производства оружия, боеприпасов и снаряжения, налажено снабжение войск. Бесперебойное пополнение армий личным составом обеспечил декрет от 23 августа о массовом призыве новобранцев, фактически являвшийся законом о всеобщей воинской обязанности.

Энергичные усилия позволили якобинскому правительству в достаточно короткий срок переломить ситуацию. Уже в июле был подавлен «федералистский мятеж» в Нормандии, 25 августа — в Марселе. 9 октября правительственные войска штурмом взяли Лион, 16 октября без боя вступили в Бордо. Тулон пал 19 декабря после ожесточенных боев, в которых особо отличился артиллерийский офицер Наполеон Бонапарт. В декабре на правом берегу Луары были разгромлены основные силы вандейцев.

За военными победами над внутренними противниками следовали жестокие репрессии. После взятия Лиона Конвент постановил разрушить этот город. Под руководством депутатов Ж. М. Колло д'Эрбуа и Ж. Фуше многие здания были взорваны, две тысячи жителей казнены. В Нанте по приказу «проконсула» Ж.-Б. Каррье несколько тысяч людей были утоплены в Луаре. В Вандее карательные отряды — «адские колонны» генерала Тюрро — вырезали целые деревни, не щадя ни детей, ни женщин.

На внешних фронтах осенью 1793 г. непосредственная угроза Республике также была устранена. Французские войска под командованием Журдана и Карно отбросили силы коалиции на северо-востоке. Генералы Гош и Пишегрю нанесли ряд поражений пруссакам и австрийцам в Эльзасе. К концу года практически на всех направлениях, кроме пиренейского, армии Республики вытеснили врага с французской территории. В следующую кампанию они перенесли боевые действия уже на территорию неприятеля. Наиболее важной в 1794 г. стала победа армии Журдана над объединенными силами коалиции при Флерюсе 26 июня, после чего вся Бельгия перешла в руки французов.

С ослаблением внешней опасности обострились противоречия внутри революционного лагеря. Если в сентябре-октябре 1793 г. и Робеспьер, и ультралевые — руководители Коммуны Шометт и Эбер — вместе участвовали в разгроме «бешеных», которые вновь попытались оказать давление на власть, требуя дальнейшего ужесточения государственного контроля над экономикой, то уже в ноябре робеспьеристы и эбертисты заняли диаметрально противоположные позиции по вопросу об отношении к католицизму. Принятое Конвентом 5 октября нового, революционного календаря, призванного заменить прежний, связанный с христианским культом, ультралевые использовали как повод для начала «дехристианизации» — кампании против католической веры. В Париже это движение возглавила Коммуна. «Дехристианизаторы» закрывали католические храмы, принуждали священников к отречению от сана, глумились над христианскими святынями. В провинции такие же действия инспирировали некоторые из «проконсулов», например Фуше. Взамен католицизма ультралевые пытались насадить «культ Разума», предполагавший почитание Революции и «мучеников свободы» (Марата, Шалье и др.). Однако большинство Конвента крайне негативно отнеслось к их инициативе. В конце ноября — начале декабря против «дехристианизации» решительно выступили Робеспьер и Дантон, положив ей конец. Впрочем, между этими наиболее влиятельными лидерами якобинцев также существовали серьезные разногласия. С конца ноября Дантон, Демулен и их сторонники, получившие прозвище «снисходительных», развернули агитацию против продолжения террора, но встретили жесткий отпор со стороны робеспьеристов.

Прекращение террора ни в коей мере не входило в планы Робеспьера. Ещё в декабре 1793 г. он заявил о необходимости сформулировать позитивный идеал, к осуществлению которого должна привести Революция, а в феврале 1794 г. изложил своё видение этого идеала. Результатом Революции, по мнению Робеспьера, должно было стать общество нравственно совершенных людей, готовых безоговорочно жертвовать своими личными интересами ради общественных. Основным средством реализации этой этической утопии Робеспьер считал террор, которым надо очистить общество от нежелающих следовать требованиям добродетели. Видя в Революции проявление вечной борьбы добродетели и порока, он трактовал любые политические разногласия в категориях этики. По мнению Робеспьера, тот, кто не разделяет его стремления к «царству добродетели», — «нравственно испорченный», порочный человек, а значит — «контрреволюционер», подлежащий уничтожению. Именно таковыми он считал эбертистов и дантонистов.

В начале марта 1794 г. Эбер и некоторые его сторонники заявили в Клубе кордельеров о необходимости восстания для проведения новой чистки Конвента. И хотя этот призыв не имел практического продолжения, Комитет общественного спасения использовал его как повод для разгрома ультралевых. Их лидеров арестовали в ночь с 13 на 14 марта, предали суду Революционного трибунала и спустя несколько дней казнили. Состав Коммуны был радикально обновлен: её возглавили сторонники Робеспьера.

После этого настала очередь «снисходительных». 30 марта были арестованы Дантон, Демулен и ещё ряд депутатов Конвента. В начале апреля над ними состоялся суд. Чтобы добиться обвинительного приговора для людей, имевших среди революционеров огромный авторитет, робеспьеристам пришлось грубо нарушить процессуальные нормы. Приговор был вынесен, обвиняемые казнены.

Важным шагом на пути к «царству добродетели», по мнению Робеспьера, должно было стать введение гражданского культа Верховного существа, который бы обеспечил сакрализацию республиканских добродетелей. 7 мая Конвент после доклада Робеспьера принял декрет, где сформулировал принципы новой религии и установил соответствующие праздники. Первый из них состоялся уже на следующий день. Однако насаждаемый сверху искусственный культ не нашел отклика в народе.

Другой мерой по реализации робеспьеристского идеала стало ужесточение террора. 10 июня 1794 г. (по революционному календарю — 22 прериаля II года Республики) по докладу Кутона, активно поддержанного Робеспьером, Конвент принял декрет, лишавший обвиняемых права на защиту и предусматривавший для «врагов народа» единственное наказание — смертную казнь. Само понятие «враг народа» было крайне расплывчатым. Таковыми, например, признавались те, кто «пытается вводить народ в заблуждение и препятствовать его просвещению, портить нравы и развращать общественное сознание». Закон 22 прериаля открыл дорогу Великому террору. В Париже с 11 июня по 27 июля было казнено 1376 человек.

Среди депутатов Конвента росло недовольство диктаторской властью Робеспьера и его сподвижников. Те, зная о зреющей оппозиции, готовились нанести по ней удар. Однако она опередила их. 27 июля (9 термидора), когда Сен-Жюст собирался выступить в Конвенте с обвинениями против некоторых депутатов, часть монтаньяров, в том числе членов Комитета общественного спасения, открыто обвинила Робеспьера и его окружение в «тирании» и при поддержке «болота» провела декрет об их аресте. На следующий день Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и их сторонники (всего 22 человека) были казнены. Якобинская диктатура пала.

От термидора до брюмера

Свержение Робеспьера положило конец системе террора. Хотя некоторые из термидорианцев (так называли участников «революции 9 термидора») и хотели бы сохранить её в прежнем виде, большинство членов Конвента, где тон теперь задавали депутаты «болота» (Сийес, Тибодо, Буасси д'Англа, Камбасерес и др.), сочли необходимым её демонтировать. Уже в августе 1794 г. полномочия Комитетом общественного спасения и общей безопасности были существенно сокращены, Революционный трибунал реорганизован, Коммуна упразднена. На свободу вышли все, кто находился в тюрьмах по закону о подозрительных и против кого не было выдвинуто никакого обвинения. Осенью власти закрыли Якобинский клуб. Состоялись процессы над наиболее одиозными «террористами» — организатором утоплений в Нанте Каррье, «палачом Арраса» Лебоном, обвинителем Революционного трибунала Фукье-Тенвилем. Все они были осуждены и казнены. Весной 1795 г. Конвент постановил выслать в Гвиану ряд бывших монтаньяров, которые играли видную роль в период революционного правления, в том числе бывших членов Комитета общественного спасения Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенна и Барера, хотя они тоже принимали участие в свержении Робеспьера. Одновременно в Конвент вернулись оставшиеся в живых жирондисты.

Но если в Париже разрушение системы террора носило в целом правовой характер, то в провинции оно нередко принимало форму стихийных расправ населения с бывшими функционерами революционных органов власти. Особенно широкий размах подобное насилие приобрело в тех областях, где революционный террор ранее был особенно жесток (Лионе, Ниме, Авиньоне).

Якобинская политика государственной регламентации экономики также подверглась пересмотру. В декабре 1794 г. был отменен «максимум», вызывавший острое недовольство производителей, особенно крестьян. Однако этот, в принципе необходимый для восстановления экономики шаг имел своим прямым следствием стремительный рост цен и падение стоимости ассигнатов. Крестьяне, утратив доверие к бумажным деньгам, ограничили поставки продовольствия в города. К тому же урожай 1794 г. оказался не слишком обильным. В Париже возникли перебои с продуктами, что вынуждало торговцев ещё выше поднимать цены.

В марте 1795 г. в столице имели место голодные волнения. 1 апреля (12 жерминаля) толпа плебса вторглась в Конвент, требуя хлеба и введения в действие Конституции 1793 г. Движение носило мирный характер и закончилось без кровопролития. Зато 20 мая (1 прериаля), когда предместья Парижа вновь восстали, вооруженные повстанцы, заняв Конвент, убили одного из депутатов. Воспользовавшись моментом, последние из монтаньяров заставили Конвент принять декреты, по сути означавшие возврат к чрезвычайным методам правления. Когда к ночи толпа разошлась, эти декреты были отменены, а их инициаторы арестованы. Власти стянули в столицу войска и 24–25 мая разоружили жителей предместий. Зачинщики и наиболее активные участники беспорядков предстали перед судом. Шести депутатам-монтаньярам военная комиссия вынесла смертный приговор.

Роялисты, воодушевленные междоусобной борьбой в революционном лагере, предприняли в июне 1795 г. вторжение в Бретань, высадившись с английских кораблей на полуострове Киберон. Они рассчитывали получить помощь от шуанов, но были блокированы республиканскими войсками и разгромлены.

22 августа Конвент принял новую Конституцию. Согласно ей, законодательную власть в Республике осуществлял двухпалатный парламент — Законодательный корпус, избираемый на двухстепенных выборах. Имущественный ценз ограничивал число избирателей примерно 30 тысячами. Нижняя палата — Совет пятисот — законы разрабатывала, верхняя — Совет старейшин — принимала. Ежегодно обе палаты обновлялись на треть. Исполнительной властью наделялась Директория из пяти человек, выбираемых верхней палатой из списка кандидатов, предложенного нижней. Число местных властей было сокращено, а сами они поставлены под контроль представителей центрального правительства. Зная о крайней непопулярности Конвента в стране и не надеясь победить на свободных выборах, депутаты под предлогом сохранения преемственности приняли декрет, по которому они же и составили 2/3 Законодательного корпуса.

«Декрет о двух третях» вызвал широкое общественное возмущение. 4–5 октября (12–13 вандемьера) в Париже началось антиправительственное восстание, к которому примкнули вышедшие из подполья роялисты. Повстанцы уже приближались к Конвенту, когда артиллерия генерала Бонапарта рассеяла их залпами картечи.

25 октября Конвент прекратил свою работу.

Правление Директории началось в благоприятной для Франции внешнеполитической обстановке. Ещё в апреле 1795 г. был подписан мир с Пруссией, в мае — с Голландией, в июле — с Испанией. Франция присоединила к себе Бельгию и оккупировала правый берег Рейна. Следующие годы принесли новые военные успехи. В 1796 г. Бонапарт разгромил в Северной Италии австрийские и сардинские войска. Сардиния вышла из войны, уступив Франции Савойю и Ниццу. После ещё одной победоносной кампании Бонапарта в 1797 г. Австрия 17 октября подписала мир в Кампо-Формио, признав французские права на Бельгию, Ионические острова и левый берег Рейна. Кроме того, Франция существенно укрепила свои позиции на континенте, создавая зависимые от себя дочерние республики — Батавскую (Голландия), Гельветическую (Швейцария), Цизальпийскую (Ломбардия), Лигурийскую (Генуя), Римскую, Партенопейскую (Неаполь). Единственным же противником Французской республики оставалась Англия.

Огромные контрибуции с оккупированных земель дали Директории необходимые средства для проведения финансовой реформы. В феврале 1796 г. прекратился выпуск ассигнатов и началось постепенное возвращение к использованию звонкой монеты. В сентябре-декабре 1797 г. правительство провело частичное банкротство, значительно сократив государственный долг, а оставшуюся его часть переоформило на более выгодных для себя условиях.

Главной слабостью режима была узость его социальной базы. Властям приходилось постоянно считаться и с «левой» угрозой — якобинцами, и с «правой» — сторонникам реставрации монархии. Директория проводила «политику качелей»: борясь с «правыми», искала поддержки у «левых» и наоборот.

После мятежа в вандемьере, где заметную роль сыграли роялисты, правительство освободило из тюрем многих бывших «террористов». Однако вскоре они составили заговор, возглавлявшийся журналистом Г. Бабёфом. Позднее это движение получило название «Заговора равных». Сторонники Бабефа — бабувисты — планировали захватить власть и, установив режим революционной диктатуры, построить коммунистическое общество с жесткой регламентацией государством всех без исключения сторон жизни. В мае 1796 г. заговор был раскрыт, двое его руководителей, в том числе Бабеф, осуждены на смертную казнь, остальные — на тюремное заключение.

Репрессии против «левых» способствовали тому, что весной 1797 г. на очередных выборах трети депутатов Законодательного корпуса победу одержали сторонники монархии. В течение лета роялистское большинство отменило законы против эмигрантов и неприсягнувших священников. Оно готовилось сместить и Директорию, но та успела нанести удар первой. 4 сентября (18 фрюктидора) она при поддержке республиканских генералов, включая Бонапарта, произвела государственный переворот. Результаты выборов были аннулированы, депутаты-роялисты арестованы и высланы из страны, десятки монархических газет закрыты, репрессивные законы против неприсягнувшего духовенства и эмигрантов восстановлены.

Однако крен «влево» привел на апрельских выборах 1798 г. к победе якобинцев. Директории, чтобы сохранить проправительственное большинство в Законодательном корпусе, пришлось организовать проверку полномочий вновь избранных депутатов и в ходе неё отсеять «левых».

Внутренняя нестабильность усугубилась в 1798 г. осложнениями во внешней политике. Стремясь подорвать экономическую мощь своего последнего противника — Англии, Директория направила в Египет армию под командованием Бонапарта, чтобы перерезать английские коммуникации с Индией и Левантом. Но после успешного начала экспедиции и захвата Египта французские войска понесли большие потери в Сирии, а британский адмирал Нельсон потопил французский флот в сражении при Абукире. Одновременно в Европе образовалась Вторая антифранцузская коалиция, куда, кроме Англии, вошли Австрия, Россия, Швеция, Турция и Неаполитанское королевство. В 1799 г. русско-австрийские войска под командованием А. В. Суворова разбили французов в Италии. «Дочерние» республики на Апеннинском полуострове пали. Англо-русский корпус высадился в Голландии.

Военные неудачи ещё больше пошатнули авторитет Директории. Выборы весной 1799 г. вновь завершились успехом «левых». Подобные «качели» вызывали растущее недовольство новых элит французского общества — тех людей, кто был обязан Революции своим состоянием и высоким социальным статусом. Они хотели иметь более стабильную власть, которая защитила бы их как от возврата к революционной диктатуре, так и от реставрации Старого порядка.

Заговор, направленный на изменение формы правления, возник в самих же правящих кругах. Его инициатором стал Сийес, член Директории. Для осуществления плана ему нужна была «шпага» — один из влиятельных генералов Республики. В октябре 1799 г. в Париж вернулся Бонапарт. Именно его заговорщики и решили использовать для осуществления переворота.

9 ноября 1799 г. (18 брюмера) Законодательный корпус под предлогом «якобинского заговора» был переведен в Сен-Клу. Бонапарт, назначенный командующим столичным гарнизоном, принял на себя всю власть в городе. Двое членов Директории — Сийес и Р. Дюко — добровольно ушли в отставку, ещё троих это заставили сделать. 10 ноября Бонапарт во главе отряда гренадеров прибыл в Сен-Клу и, когда депутаты отказались утвердить его чрезвычайные полномочия, просто разогнал их. Вечером те члены Законодательного корпуса, что поддержали переворот, были снова собраны в Сен-Клу и проголосовали за передачу исполнительной власти трем временным консулам — Бонапарту, Сийесу и Дюко. На смену республике пришла военная диктатура. Французская революция закончилась.

* * *

Разумеется, после всего, что в этой книге говорилось об относительности, казалось бы, бесспорных, общепринятых положений исторической науки, с моей стороны было бы чрезмерной самонадеянностью предполагать, что «всё оно так и было на самом деле», как здесь описано. Скорее, это лишь одна из версий событий, сложившаяся, тем не менее, на основе знакомства с современной научной литературой и опыта собственных исследований ряда проблем революционной истории. Однако всё, что сегодня является современным, когда-нибудь устареет: будут введены в научный оборот новые источники и придуманы новые методы анализа уже известных, новые результаты конкретных исследований дадут основание для новых обобщающих интерпретаций, а потому охотно допускаю, что изложенный мною выше взгляд на тему — своего рода моментальный снимок из проходящего поезда времени — когда-нибудь тоже может быть признан историографическим мифом…

Примечания

1

Кропоткин П. А. Великая французская революция, 1789–1793. М., 1979.

2

Подробнее см.: Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.

3

О новом отношении к консервативной историографии: через критику к синтезу // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 99–107; Шарлотта Корде и смерть Марата // Новая и новейшая история (далее — НиНИ). 1993. № 5. С. 245–247; На облаке утопии: жизнь и мечты Жоржа Кутона // Кутон Ж. Избранные произведения. 1793–1794. М., 1994. С. 5–54; Прощание с эпохой (размышления над книгой В. Г. Ревуненкова) // Вопросы истории (далее — ВИ). 1998. № 7. С. 156–162; Масоны и Французская революция XVIII в.: дискуссия длиною в два столетия // НиНИ. 1999. № 1. С. 45–69; Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // Французский ежегодник (далее — ФЕ). 2000. М., 2000. С. 5–23; «Русский якобинец» Павел Строганов. Легенда и действительность // НиНИ. 2001, № 4. С. 42–70; Депутаты-предприниматели в Учредительном собрании (1789–1791) // ФЕ. 2001. М., 2001. С. 153–164; «Круглый стол» Французская революция XVIII века и буржуазия (доклад и заключительное слово) // НиНИ. 2002. № 1. С. 80–90, 110–112; La Révolution française: de l'historiographie sovietique à l'historiographie russe, «changement de jalons» // Cahiers du monde russe. 2002. N 2/3. P. 449–462; Французская революция в исторической памяти российской интеллигенции (конец XVIII — начало XX вв.) // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004. С. 201–213; «Слух, который нашептала история»: янсенизм и Французская революция (историографический аспект) // ФЕ. 2004. М., 2004. С. 39–55; «Королевское самодержавие» во Франции: история одного мифа // ФЕ. 2005. М., 2005. С. 259–293.

4

Подробнее см.: Гордон А. В. Великая французская революция как явление русской культуры (К постановке вопроса) // Исторические этюды о Французской революции: Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.

5

Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Франция-память, СПб., 1999. С. 20.

6

Карамзин Н. М. Мелодор к Филалету // Карамзин Н. М. Избранные письма и статьи. М., 1982. С. 143–149.

7

Радищев А. Н. Осмнадцатое столетие // Радищев А. Н. Избранное. М., 1959 С. 260.

8

Цит. по: Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Великая французская революция и революционная традиция в России // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 227.

9

Слова М. Ф. Орлова. — См.: Довнар-3 апольский М.В. Мемуары декабристов. Киев. 1906. С. 5. А вот, например, мнение П. Г. Каховского: «Революция во Франции, столь благодетельно начатая, к несчастью, наконец, превратилась из законной в преступную». — Цит. по.: Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958. С. 264. Подробнее см. также: Семенова А. В. Декабристы и Французская революция конца XVIII в. // НиНИ. 1989. № 3; Экшут С. А. Великая французская революция и нравственные искания декабристов. // Научные доклады высшей школы. Филос. науки. 1990. № 1; Парсамов В. С. Декабристы и французский либерализм. М., 2001.

10

См.: Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1998. С. 375. Примеч. 21.

11

Восстание декабристов. М., Л., 1927. Т. 4. С. 90.

12

Белинский В. Г. Собрание сочинений. М., 1982. Т. 9. С. 483.

13

Герцен А. И. Au citoyen rédacteur de l'«Homme» // Герцен А. И. Собр. соч. М., 1963. Т. 30. Кн. 2. С. 502 (оригинал по-французски).

14

См.: Cobban A. The Myth of the French Revolution (1954) // Cobban A. Aspects of the French Revolution. L., 1968.

15

Цит. по: Белинский В. Г. Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 2. С. 424. П. Леру (1797–1871) — сенсимонист, чьи работы пользовались большой популярностью в русских радикальных кружках 40-х годов XIX в.

16

Подробнее см.: Кондратьева Т. Большевики-якобинцы и призрак термидора. М., 1993. С. 30–34.

17

См., например: Там же. С. 34–37; Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Указ. соч. С. 245–249.

18

Кочнев В. [Любимов Н.А.] Против течения. Беседы о революции: Наброски и очерки в разговорах двух приятелей // Русский вестник. 1880. Август. С. 613–617.

19

Дебогорий-Мокриевич В. К. Автобиография // Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989. Кол. 89.

20

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 289.

21

«Экономическое бедствие», «препятствие для естественно развивающейся хозяйственной жизни страны» и т. д. — Тарле Е. В. Падение абсолютизма в Западной Европе. Исторические очерки // Тарле Е. В. Сочинения: В 12 т. М., 1958. Т. 4. С. 328, 338, 393 и далее.

22

Там же. С. 355. Подробнее о трактовке абсолютизма этим автором см. ниже главу 3.

23

Там же. С. 439–440.

24

Тарле Е. В. Рабочий класс во Франции в эпоху Революции // Тарле Е. В. Сочинения. М., 1958. Т. 2. Гл. 5.

25

Кареев Н. И. Указ. соч. С. 289.

26

Там же. С. 235.

27

Николин Н. (Андреев Ник.) Великий переворот, или Великая французская революция. СПб., 1908. Ч. 2. С. 3.

28

См.: Там же. СПб., 1907. Ч. 1. С. 10–12; Оленина М. Весна народов (Великая французская революция). Н. Новгород, 1906. С. 10, 75–76; Эфруси Е. Великая революция во Франции. М., 1908. С. 3–4. Характеристику крестьян предреволюционной Франции как крепостных или полу-крепостных можно также встретить во многих публицистических и популярных работах, вышедших в России вскоре после Революции 1917 г. См., например: Стражев А. И. Как французы добыли и потеряли свою свободу (Из истории Великой революции). М., 1917. С. 7–8; Волькенштейн О. А. (Ольгович). Великая французская революция 1789 г. М., [1917]. С. 6, 19; Богданович Т. А. Великая французская революция. Л.; М., 1925. С. 5, 195.

29

Подробно о статусе крестьян в предреволюционной Франции см.: Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. Гл. 1. § 2.

30

Подробно об этом событии см.: Caron P. Les Massacres de septembre. P., 1935; Bluche F. Septembre 1792. Logiques d’un massacre. P., 1986.

31

Николин H. (Андреев Ник.). Указ. соч. Ч. 2. С. 72.

32

Эфруси Е. Указ. соч. С. 66–67.

33

Великая французская революция. СПб., 1906. С. 34. Мне довелось держать в руках также следующие издания данной брошюры: Москва, 1917; Москва, Петроград, 1918; Гомель, 1919; но, полагаю, это далеко не полный список её переизданий.

34

Там же. С. 39, 42.

35

Эфруси Е. Указ. соч. С. 97.

36

Николин Н. (Андреев Ник.). Указ. соч. Ч. 2. С. 95.

37

Там же. С. 98.

38

Подробнее о нем см.: Генифе П. Политика революционного террора, 1789–1794. М., 2003. С. 228–240.

39

Эфруси Е. Указ. соч. С. 89.

40

Там же. С. 90.

41

Оленина М. Указ. соч. С. 79.

42

Николин Н. (Андреев Ник.). Указ. соч. Ч. 1. С. 4.

43

Катаев В. П. Уже написан Вертер. М., 1992. С. 374.

44

Там же. С. 338–339. Ср.: «Кто из нас тогда не писал с восторгом о зеленой ветке Демулена, в те дни, когда гимназист Каннегиссер стрелял в Урицкого, а Каплан отравленной пулей — в Ленина, и не санкюлоты в красных фригийских колпаках носили на пиках головы аристократов, а рабочие Путиловского завода в старых пиджаках и кепках, перепоясанные пулеметными лентами, становились на охрану Смольного». — Катаев В. П. Алмазный мой венец. М., 1979. С. 207–208.

45

«В дни созидаемого ада…» Из публицистики Ф. Сологуба 1918 г. // Русская мысль. 1996. № 4145. 17–23 октября. С. 11.

46

Андреев Л. Н. Европа в опасности // Андреев Л. Н. Перед задачами времени. Benson. 1987. С. 201.

47

Там же. С. 201.

48

См., например: Струве П. Размышления о русской революции. София. 1921; Гольденвейзер А. А. Якобинцы и большевики. Берлин, 1922.

49

Савин И. Ладонка [1925] // Русская мысль. 1996. № 4147. 31 октября — 6 ноября.

50

К истокам (лат.).

51

Подробнее см.: Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // ФЕ 2000. М., 2000.

52

Манфред А. З. Николай Михайлович Лукин // Европа в новое и новейшее время: Сборник статей памяти академика Н. М. Лукина. М., 1966. С. 8.

53

Н. М. Лукин.

54

Гавриличев В. А. Н. М. Лукин и его роль в развитии советской историографии Великой французской революции // ФЕ 1964. М., 1965. С. 255.

55

Труды I Всесоюзной конференции историков-марксистов. М., 1930. Т. 2. С. 105.

56

Там же.

57

Далин В. М. Историки Франции XIX–XX веков. М., 1981. С. 75. Ср.: Гавриличев В. А. Указ. соч. С. 255.

58

Лукиным.

59

Цит. по: Галкин И. С. Н. М. Лукин — революционер, ученый. М., 1984. С. 54. Любопытно, что и академик Н. М. Дружинин, вместе с Н. М. Лукиным посещавший в университете семинар Р. Ю. Виппера, спустя более полувека характеризовал бывшего однокашника почти теми же словами: «Н. М. Лукин вспоминается мне как вдумчивый студент, всегда серьезный, погруженный в исторические источники, сосредоточенный на их научном анализе и обобщении». — Дружинин Н. М. Н. М. Лукин в большевистском подполье // Европа в новое и новейшее время. С. 49–50.

60

ЦИАГМ. Ф. 418. Оп. 513. Д. 4978. Далее ссылки на этот документ даются в тексте главы.

61

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1987. С. 27. Курсив мой — А.Ч.

62

Галкин И. С. Указ. соч. С. 48–52.

63

Ternaux M. Histoire de la Terreur, 1792–1794: In 7 vols. P., 1862–1869.

64

Олар A. Политическая история Французской революции. Происхождение и развитие демократии и республики (1789–1804). М., 1902.

65

Histoire Socialiste (1789–1900) / Sous dir. de J. Jaurès. P., 1901–1908. М. Н. Лукин использовал написанные Жоресом 3-й и 4-й тома, посвященные истории Конвента. Кроме того, он ссылался на русское издание первого тома этой работы: Жорес Ж. История Великой французской революции. СПб., 1907. Т. 1.

66

Лихтенберже А. Социализм и французская революция. СПб., 1907. В позднейшей отечественной историографии имя этого автора чаще транскрибируется как «Лиштанберже».

67

Recueil de documents pour l'histoire du Club des Jacobins de Paris / Ed. par A. Aulard: In 6 vols. P., 1889–1897. H. M. Лукин использует тома 4 и 5 этого издания.

68

Манфред A.3. Указ. соч. С. 7.

69

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н. М. Избранные труды. С. 16. Курсив мой — А.Ч.

70

Далин В. М. Николай Михайлович Лукин // Лукин Н. М. Избранные труды: В 3 т. М., 1960. Т. 1. С. 7.

71

Гавриличев В. А. Указ. соч. С. 257.

72

Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 65.

73

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер. С. 16.

74

См.: Там же. С. 155–156.

75

Duvergier J. Collection complète des lois, décrets, ordonnances, avis du Conseil d'Etat. P., 1824–1878.

76

Buchez P., Roux P. Histoire parlementaire de la Révolution française. P., 1834–1838.

77

Archives parlementaires de 1787 à 1860, recueil complet des débats législatifs et politiques des Chambres françaises. Sér. 1. P., 1867–1896.

78

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер. С. 58.

79

Там же. С. 58, 61, 63, 76, 83.

80

Там же. С. 129.

81

Там же. С. 133.

82

Там же. С. 134.

83

Там же. С. 132.

84

Там же. С. 75, 90–91, 98.

85

Там же. С. 149.

86

Манфред А.3. Указ. соч. С. 6, примеч. 2.

87

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер. С. 35.

88

Там же. С. 21.

89

буржуазии.

90

Там же. С. 20–21.

91

Там же. С. 71–72.

92

Там же. С. 130–131. Курсив мой — А.Ч.

93

Там же. С. 40, 58, 62, 134.

94

Там же. С. 65. «Королевское самодержавие» присутствует и на с. 113.

95

Там же. С. 107.

96

Там же. С. 61, 127.

97

Там же. С. 124.

98

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне и продовольственная политика Конвента в период действия второго и третьего максимума (сентябрь 1793 г. — декабрь 1794 г.) // Историк-марксист. 1930. Т. 16; Он же. Революционное правительство и сельскохозяйственные рабочие в период действия второго и третьего максимума // На боевом посту: Сб. к 60-летию Д. Б. Рязанова. М., 1930. В 1960 г. обе статьи вошли в 1-й том «Избранных трудов» Н. М. Лукина и далее цитируются именно по этому изданию.

99

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 14.

100

Сытин С. Л. Революция в контексте XVIII в. // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19–20 сентября 1988 г.). М., 1989. С. 52.

101

Этот термин, довольно удачно, на мой взгляд, характеризующий подобный подход, я заимствовал у С. Л. Сытина. См.: Сытин С. Л. Указ. соч. С. 52.

102

См.: Лукин Н. М. Революционное правительство… С. 233, примеч. 11.

103

Там же. С. 230, примеч. 1.

104

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне… С. 256–257.

105

Там же. С. 258–259. См. также: Лукин Н. М. Революционное правительство… С. 230–231.

106

Подробнее о региональных различиях в положении сельских жителей Франции конца XVIII в., см.: Адо А. В. Указ. соч. Гл. 1.

107

Статусу собственника земли во Франции конца XVIII — начала XIX в. придавалось особо важное значение: в частности, согласно революционным Конституциям 1791 г. и 1793 г., приобретение такого статуса уже само по себе давало его обладателю право претендовать на французское гражданство.

108

Лукин Н. М. Революционное правительство… С. 233.

109

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне… С. 280.

110

Для наглядности я привожу все даты по более привычному для нас григорианскому календарю, а не по революционному.

111

Лукин Н. М. Революционное правительство… С. 232–236.

112

Там же. С. 236 и далее.

113

Там же. С. 244–247.

114

Там же. С. 248–252.

115

Там же. С. 252–253.

116

Там же. С. 237.

117

Там же. С. 245.

118

Там же. С. 237.

119

Лукин Н. М. Борьба классов во французской деревне… С. 264.

120

Там же. С. 265.

121

Там же. С. 266–267.

122

Там же. С. 267.

123

Там же. С. 268.

124

Там же. С. 283.

125

Там же. С. 284.

126

Там же. С. 282.

127

Там же. С. 287.

128

Там же. С. 273.

129

Подробнее см.: Кондратьева Т. Большевики-якобинцы и призрак термидора. М., 1993.

130

Лукин Н. М. Ленин и проблема якобинской диктатуры // Историк-марксист. 1934. Т. 1 (35). С. 99–146.

131

Подробнее см.: Авербух Р. А. Н. М. Лукин — организатор подготовки советских историков // Европа в новое и новейшее время; Дунаевский В. А., Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 115–127; Галкин И. С. Указ. соч. C. 182–198.

132

Кареев Н. И. Французская революция в марксистской историографии в России / Публ. Д. А. Ростиславлева // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 198.

133

Буржуазные историки Запада в СССР (Тарле, Петрушевский, Кареев, Бузескул и др.) // Историк-марксист. 1931. Т. 21. С. 49–50. Курсив мой — А.Ч.

134

Там же. С. 49.

135

Цит. по: Дунаевский В. А. Полемика Альбера Матьеза с советскими историками. 1930–1931 гг. // НиНИ. 1995. № 4. С. 200.

136

Лукин Н. М. Новейшая эволюция А. Матьеза // Историк-марксист. 1931. Т. 21. С. 42.

137

Ревуненков В. Г. Марксизм и проблемы якобинской диктатуры: Историографический очерк. Л., 1966; Манфред А. З. О природе якобинской власти // ВИ. 1969. № 5; Проблемы якобинской диктатуры: Симпозиум в секторе истории Франции Ин-та всеобщей истории АН СССР 20–21 мая 1970 г. // ФЕ 1970. М., 1972. Подробнее об этой полемике см.: Летчфорд С. Е. В. Г. Ревуненков против «московской школы»: дискуссия о якобинской диктатуре // ФЕ 2002. М., 2002.

138

Манфред A.3. Великая французская революция. М., 1983. С. 206.

139

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1814 гг. 3-е изд. доп. СПб., 1996. С. 505.

140

К изучению истории: Сборник. М., 1937. С. 27.

141

Манфред А. З. Великая французская революция. С. 14.

142

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1799. 2-е изд. Л., 1989. С. 38; Он же. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1814. 1996. С. 44; Он же. История Французской революции. СПб., 2003. С. 41.

143

См., например: Всемирная история. Т. 16. Европа под влиянием Франции. М.; Минск, 2000. С. 7.

144

Гуревич А. Я. Предисловие // Словарь средневековой культуры. М., 2003. С. 8.

145

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. 3-е изд. СПб., 1904. С. 19–20.

146

Барг М. А., Никифоров В. Н. Феодализм // Большая советская энциклопедия.

147

Там же.

148

Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв. от Франциска I до Людовика XV. [1982]. М., 2005. С. 25.

149

Манфред А. З. Великая французская буржуазная революция. М., 1956. С. 8.

150

Манфред А. З. Великая французская революция. С. 17.

151

Адо А. В. О месте Французской революции конца XVIII в. в процессе перехода от феодализма к капитализму во Франции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 18, примеч. 4. См. также: Адо А. В. Место Французской революции в процессе перехода страны от феодализма к капитализму // НиНИ. 1989. № 3. С. 19. примеч. 9.

152

Пименова Л. А. О некоторых спорных вопросах истории Старого порядка и революции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 94.

153

См.: Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986. С. 44.

154

Там же. С. 45.

155

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 37–38.

156

Адо А. В. О месте Французской революции… С. 10.

157

Пименова Л. А. О некоторых спорных вопросах… С. 95.

158

Всемирная история. Т. 16. Европа под влиянием Франции. С. 7.

159

Арзаканян М. Ц., Ревякин А. В., Уваров П. Ю. История Франции. М., 2005. С. 177.

160

См., например: Гуревич А. Я. «Феодальное Средневековье»: что это такое? Размышления медиевиста на грани веков // Одиссей. Человек в истории. 2002. М., 2002; Дубровский И. В. Как я понимаю феодализм? // Конструирование социального. Европа V–XVI вв. М., 2001; Он же. Феод // Словарь средневековой культуры.

161

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. СПб., 1892–1893. Т. 2–3. Далее ссылки на эту работу даются по третьему изданию, вышедшему в 1904 г.

162

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII веков. Общая характеристика бюрократического государства и сословного общества «старого порядка». СПб., 1908.

163

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 3. С. 20.

164

Там же. Т. 2. С. 334–387.

165

Там же. Т. 3. С. 20.

166

Там же. С. 19.

167

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 6.

168

Там же. С. 2.

169

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 386, 388; Т. 3. С. 21, 397 и др.; Он же. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 425–426.

170

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 3–10, 386, 392.

171

Там же. С. 419. Подробнее см.: Ростиславлев Д. А. Н. И. Кареев о якобинской диктатуре // Исторические этюды о Французской революции. М., 1998.

172

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 4.

173

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 384, 386.

174

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 3, 18, 27, 425–426 и др.

175

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 416.

176

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 194.

177

Там же. С. 306; Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 415.

178

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 392.

179

Там же. С. 537.

180

Там же. С. 548. См. также с. 537: Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 328.

181

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 425. См. также с. 121.

182

Там же. С. 430.

183

Там же. С. 141–142.

184

Там же. С. 171.

185

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 558.

186

Там же. Т. 3. С. 44.

187

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 172.

188

Там же. С. 133.

189

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 389.

190

Там же. Т. 2. С. 415, 558; Т. 3. С. 48; Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 154.

191

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 193–195; Он же. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 416.

192

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 306–307.

193

Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 2. С. 536.

194

Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 5, 386.

195

Там же. С. 119–120.

196

Кареев Н. И. Великая французская революция. Пг., 1918. С. 17 (курсив мой — А.Ч.).

197

Там же. С. 4.

198

Тарле Е. В. Падение абсолютизма в Западной Европе. Исторические очерки [1906] // Тарле Е. В. Сочинения: В 12 т. М., 1958. Т. 4. С. 313–440.

199

Там же. С. 321–325, 360.

200

Там же. С. 330.

201

Там же. С. 346.

202

Там же. С. 336. См. также: С. 333.

203

Там же. С. 365.

204

Там же. С. 328, 340, 361.

205

«Это обстоятельство коренится в тех же основных, генетических чертах неограниченной монархии: именно вследствие сознания или предчувствия того, что всякая коренная реформа политического строя для него равнозначаща с самоупразднением, абсолютизм ещё задолго до кризиса так упорно гонит от себя мысль о реформе и помощь реформаторов». — Там же С. 354. См. также с. 344–355.

206

Там же. С. 350.

207

Весна народов (Великая французская революция) / Сост. М. Оленина. Н. Новгород, 1906. С. 7.

208

Там же. С. 3.

209

Там же. С. 69.

210

Там же. С. 7.

211

Там же. С. 8.

212

Там же. С. 14.

213

Там же. С. 2.

214

Великая французская революция. СПб., 1906. С. 7.

215

См.: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003. С. 34 и далее.

216

Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н. М. Избранные труды. М., 1960. Т. 1. С. 23.

217

Лотте С. А. Великая французская революция. М.; Л., 1933. С. 41.

218

Там же. С. 40, 41–42, 44.

219

Французская буржуазная революция, 1789–1794. М.; Л., 1941. С. 1.

220

«…Все провинции управлялись интендантами, пользовавшимися огромной властью. Современники сравнивали этих всесильных чиновников с персидскими сатрапами». — Там же. С. 2.

221

Манфред А. З. Французская буржуазная революция конца XVIII в. 1789–1794. М., 1950.

222

Манфред А. З. Великая французская буржуазная революция XVIII века. М., 1956.

223

Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983.

224

Там же. С. 21–23.

225

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции. Падение монархии 1789–1792. Л., 1982; Он же. Очерки по истории Великой французской революции. Якобинская республика и её крушение. Л., 1983.

226

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1799. 2-е изд. Л., 1989; Он же. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1814. 3-е изд., доп. СПб., 1996; Он же. История Французской революции. СПб., 2003.

227

Ревуненков В. Г. Очерки… 1982. С. 22–25; 1989. С. 29–32; 1996. С. 36–39. В издании 2003 г. автор смягчил некоторые формулировки, в частности были сняты первое и последнее из процитированных здесь предложений (прочие остались без изменений). Однако в целом эта правка носила скорее косметический характер и не затрагивала сути авторской концепции абсолютизма. См.: Ревуненков В. Г. История Французской революции. С. 33–36.

228

Манфред А. З. Великая французская революция. С. 36; Ревуненков В. Г. Очерки… 1982. С. 23; 1989. С. 30; 1996. С. 37.

229

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд., доп. и испр. СПб.; М., 1882. Т. 4. С. 133.

230

«Самодержавие… в дореволюционной России: неограниченная верховная власть царя, а также система, основанная на такой власти». — Ожегов С. И. Словарь русского языка (1-е изд.1949). М. 1973. С. 639.

231

См.: Krynen J. Droit romain et Etat monarchique. A propos du cas français // Représentation, pouvoir et royauté à la fin du Moyen Age. P., 1995.

232

Подробнее см.: Krynen J. L'Empire du roi. Idées et croyance politiques en France XIII–XV siècle. P., 1993.

233

Seyssel Cl. La Grant Monarchie de France. P., 1519. Цит. по: Richet D. La France moderne: l'esprit des institutions. P., 1973. P. 44.

234

Ibid. P. 45, О взглядах К. Сейсселя см. также: Малов В. Н. Три этапа и два пути развития французского абсолютизма // ФЕ 2005. М., 2005. С. 116–117.

235

Цит. по: Knecht R. François I and the «Lit de justice»: A «legend» defended // French History. 1993. N 1. P. 81. Курсив мой — А.Ч.

236

Bodin J. Les six livres de la République (1576). P., 1986. Livre 2. P. 26.

237

Ibid. P. 7, 31.

238

Ibid. Р. 34–35.

239

Война, согласно Бодену, может стать источником власти не только для сеньориального монарха, но и для тирана: «Государь, который путем войны или другими несправедливыми средствами превратил свободных людей в рабов и лишил их имущества, является не сеньориальным монархом, а тираном» (Ibid. Р. 36). Иначе говоря, различие между первым и вторым зависит лишь от такого субъективного и амбивалентного фактора, как признание завоевательной войны либо «честной» (bonne), либо «несправедливой» (injuste).

240

Цицерон. О государстве. III. XXII. 33 // Цицерон, Диалоги. О государстве. О законах. М., 1966. С. 64.

241

Bodin J. Op. cit. Livre 2. P. 37. О правовых взглядах Ж. Бодена см. также: Малов В. Н. Три этапа и два пути… С. 117–119.

242

Цит. по: Cosandey F., Descimon R. L'absolutisme en France. P., 2002. P. 56.

243

«При купонном (обычном) праве трудность состояла в том, чтобы определить, какая норма является фундаментальной, какая нет. В разные периоды при решении разных конкретных проблем некоторые корпорации либо общественные группы пытались объявить фундаментальными те нормы, которые признавались не всеми… На самом же деле фундаментальными следует считать лишь законы, основанные на прецеденте, принимаемые традицией и опирающиеся на общий консенсус». — Richet D. Op. cit. P. 46–47.

244

Подробнее см.: Ibid. P. 46–54; Cosandey F., Descimon R. Op. cit. P. 55–62.

245

Richet D. Op. cit. P. 45. Подробнее о взглядах некоторых из них см.: Малов В. Н. Три этапа и два пути… С. 119–125.

246

Bossuet J. B. Politique tirée de propres paroles de l’Écriture Sainte. IV. 1. 1–2 // Œuvres de Bossuet P., 1866. T. 1. P. 333–334.

247

«Принудительной силой называется власть проводить в жизнь и исполнять законно принятые решения. Одному только государю принадлежит право выносить законные решения; ему же одному принадлежит и принудительная сила». — Ibid. IV. I. 3.

248

Ibid. IV. I. P. 333.

249

Ibid. III. I. 1. P. 322. Курсив мой — А.Ч.

250

Ibid. V. I. 1. P. 342.

251

Ibid. I. IV. 2. P. 307.

252

Ibid. IV. 1. 4. P. 335.

253

«Это прежде всего о них, о фундаментальных законах написано, что, когда их нарушают, „все основания земли колеблются“ (Пс. 81. 5), после чего империи не могут не пасть». — Ibid. I. IV. 8.

254

Ibid. IV. I. 4. Р. 336.

255

Ibid. VII. I. Р. 383–384. Я перевожу здесь justice как «законность», а не как «справедливость», чтобы не смешивать его с понятием équité, которое тоже переводится на русский язык как «справедливость». С определенной долей условности, можно сказать, что у Боссюэ понятие équité означает справедливость, установленную свыше, a justice — справедливость, воплощенную в закон, то есть собственно «законность».

256

Ibid. VIII. I. 4. Р. 415–416.

257

Ibid. III. II. 4. Р. 324.

258

Ibid. I. III. 5. Р. 306; I. IV. 6. Р. 308.

259

Ibid. III. III. 5. Р. 327.

260

Ibid. VIII. II. 1. P. 417.

261

Правда, сам Боден своему призыву не последовал и в 1589 г. поддержал противников Генриха III, оправдывая это тем, что «король превратился в тирана».

262

Bossuet J. B. Op. cit. VI. II. 6. P. 379.

263

Ibid. VI. II. 2. Р. 376.

264

Ibid. III. III. 5–6. Р. 328.

265

Ibid. III. III. 14. Р. 333.

266

Монтескье Ш. Л. О духе законов. II. 1. М., 1999. С. 17.

267

Там же. III. 7–8. С. 31–32.

268

Там же. V. 9, 14–15. С. 56, 60–64.

269

«Вот что называется самовластным правлением. Я не хочу рассматривать, законно оно или нет. Есть народы и огромные империи, которых оно устраивает, и мы не должны их смущать относительно их формы правления. Довольствуемся тем, что скажем: оно варварское и одиозное». — Bossuet J. B. Op. cit. VIII. II. I. P. 417.

270

См., например: Монтескье Ш. Л. Указ, соч. V. 14. С. 59–62 и др.

271

Там же. III. 3. С. 27.

272

Там же. II. 4. С. 23–25.

273

Bluche F. Louis XIV vous parle. Mots et anecdotes. P., 1988. P. 239.

274

Цит. по: Vonglis В. L'Étal c'était bien lui. Essai sur la Monarchie absolue. P., 1997. P. 21–22.

275

Блюш Ф. Людовик XIV. М., 1999. С. 93.

276

Копосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции // ВИ. 1989. № 1. С. 44.

277

Pasquier Е. Recherches de la France (1587). — Цит. по: Cosandey F., Descimon R. Op. cit. P. 51.

278

Об основных её этапах см.: Richet D. Op. cit. P. 34–36; Cosandey F., Descimon R. Op. cit. P. 52–55.

279

Ардашев П. Н. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка. 1774–1789. СПб., 1900. Т. 1. С. 99–100.

280

Там же. С. 97.

281

Там же. С. 111.

282

Там же. С. 107.

283

Подробнее о суверенных судах см., например: Ардашев П. Н. Указ. соч. Гл. 7; Малов В. Н. Ж. Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. М., 1991; Цатурова С. К. Офицеры власти. Парижский парламент в первой трети XV века. М., 2002.

284

См., например: Малов В. Н. Фронда // ВИ. 1986. № 2; Берго И. Б. Идейно-политический конфликт парламентов и абсолютизма в памфлетной войне вокруг судебной реформы Мопу (1970–1974) // ФЕ. 1984. М., 1986: Она же. Парламенты и политическая борьба во Франции накануне Великой французской революции. // НиНИ. 1988. № 6: Она же. Парламентская оппозиция абсолютизму и попытки реформ в 1749–1776 годах. // Французская революция XVIII века: экономика, политика, идеология. М., 1988.

285

Копосов Н. Е. Высшая бюрократия во Франции XVII века. Л., 1990. С. 227.

286

Малов В. Н. Ж. Б. Кольбер… С. 206–209.

287

См., например: Лебедева Е. И. Дворянство и налоговые привилегии накануне революции // Французская революция XVIII века: экономика, политика, идеология; Она же. Собрания нотаблей кануна Великой французской революции и эволюция политических позиций дворянства // ФЕ. 1985. М., 1987.

288

Хеншелл Н. Миф абсолютизма. СПб., 2003. С. 218.

289

Подробно см.: Малов В. Н. Ж. Б. Кольбер… Гл. 3.

290

Подробно см.: Пименова Л. А. Дело об ожерелье Марии Антуанетты // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. 1996. М., 1997. Вып. 1.

291

См.: Ардашев П. Н. Указ. соч. С. 110.

292

См.: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001. С. 59.

293

Там же.

294

Там же. С. 61.

295

Там же. С. 53.

296

Там же. С. 75–76.

297

Подробно см.: Ардашев П. Н. Указ. соч. Гл. 7–8.

298

См.: Кареев Н. И. Работы русских ученых по истории французской революции // Известия Санкт-Петербургского Политехнического Института. СПб., 1904. Т. 1. С. 76–80; Он же. Историки Французской революции. Т. 3. Изучение Французской революции вне Франции. Л., 1924. С. 203–209.

299

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб., 1998. С. 44.

300

монархия.

301

Revel J. Monarchie absolue // Dictionnaire critique de la Révolution française. Idées. P., 1992. P. 293–294.

302

«От Констана до Гизо и Мишле, разумеется, с различными вариациями утверждалось как само собой разумеющееся, что абсолютизм не заслуживает оправдания, поскольку основан на произволе и отсутствии принципов…» — Ibid. Р. 294.

303

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 289.

304

Подробнее см., например: Кондратьева Т. Большевики-якобинцы и призрак термидора. М., 1993.

305

Советский энциклопедический словарь. М., 1979. С. 181.

306

Burke Е. Reflections on the Revolution in France // The Works of the Rt. Hon. Edmund Burke. L., 1808. Vol. 5. P. 204–207.

307

Mackintosh J. Vindiciae Gallicae // Mackintosh J. The Miscellaneous Works. Philadelphia, 1846. P. 426.

308

Подробнее см.: Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996. С. 87.

309

Минье Ф. История Французской революции. СПб., 1906. С. 34.

310

Там же. С. 155.

311

Собуль А. Классическая историография Французской революции. О нынешних спорах // ФЕ. 1976. М., 1978. С. 155.

312

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 259.

313

Маркс К. Буржуазия и контрреволюция // Там же. Т. 6. С. 114.

314

Подробнее см.: Чудинов А. В. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография // ФЕ. 2000. М., 2000. С. 7–9.

315

Ревякин А. В. Революция и экономическое развитие Франции в первой половине XIX века // Французская революция XVIII века: экономика, политика, идеология. М., 1988; Он же. Французская революция и буржуазия // ФЕ. 1987, М., 1989.

316

См.: Французская революция XVIII в.: Указатель литературы на русском языке за 1986–1999 гг. // ФЕ. 2000. М., 2000.

317

«Круглый стол» Французская революция XVIII века и буржуазия // НиНИ. 2002. № 1.

318

Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 93.

319

Всемирная история. Т. 16. Европа под влиянием Франции. М.; Минск, 2000. С. 15.

320

Большая советская энциклопедия. М., 1971. Т. 4. С. 127.

321

Иллюстрированный энциклопедический словарь. М., 1995. С. 105.

322

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 421.

323

Там же. Т. 6. С. 115.

324

Французская буржуазная революция / Под. ред. В. П. Волгина и Е. В. Тарле. М.; Л., 1941. С. 7.

325

См.; Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983. С. 27–28; Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции, 1789–1814 гг. 3-е изд., доп. СПб., 1966. С. 34.

326

Всемирная история. Т. 16. С. 7, 15.

327

Новая история стран Европы и Америки / Под ред. Е. Е. Юровской и И. М. Кривогуза. М., 1997. С. 67.

328

См.: Cobban A. The Myth of the French Revolution // Cobban A. Aspects of the French Revolution. L., 1968.

329

Cobban A. The Social Interpretation of the French Revolution. Cambridge, 1964. P. 55.

330

Ibid. Р. 58.

331

Манфред А. З. Указ. соч. С. 322.

332

См., например: Блуменау С. Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания. Французская историография революции конца XVIII века (1945–1993 гг.). Брянск, 1995; Comninel G. Rethinking of the French Revolution: Marxism and the Revisionist Challenge. L., 1987; Doyle W. Des origines de la Révolution française. P., 1988. Ch. 1.

333

Lefebvre G. Le mythe de la Révolution française // Annales historiques de la Révolution française (далее — AHRF). 1956. № 145. P. 342.

334

Собуль А. Указ. соч. С. 163.

335

Там же. С. 169.

336

Кожокин Е. М. Французская буржуазия на исходе Старого порядка // Буржуазия и Великая французская революция. М., 1989. С. 32.

337

Там же. С. 35.

338

См.: Там же. С. 33–35.

339

Doyle W. Des origines… P. 172.

340

Ibid. P. 177–178.

341

Goubert P., Roche D. Les Français et l’Ancien Régime. P., 1984. T. 1. P. 170–185.

342

См., например: Кожокин E. M. Указ. соч. С. 25–27; Пименова Л. А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1987. С. 48–50; Richard G. Noblesse d'affaires au XVIII siècle. P., 1974.

343

См.: Собуль A. Указ. соч. С. 164.

344

При отсутствии четких критериев понятия «буржуазия» французские историки решают эту задачу каждый по-своему. Причем даже те из них, кто тяготеет к Обществу робеспьеристских исследований, объединяющему сторонников «классической интерпретации», находят сегодня возможным употреблять это понятие во множественном числе — «буржуазии» (см., например, сборник статей: Bourgeoisies de province et Révolution. P., 1987), хотя, как мы видели, ещё относительно недавно Собуль расценивал подобное дробление понятия ни больше ни меньше как покушение на теорию классовой борьбы. Перечень же таких «буржуазий» каждый историк, похоже, определяет сам. Так, Ж. Л. Иссартель, анализируя социопрофессиональный состав местных органов власти в регионе Средней Роны, выделяет «буржуазию Старого порядка», «торговую буржуазию» и «фабричную буржуазию». — Issartel J. L. Sociétés populaires et élections dans la région du Rhône moyen (1791-an II) // AHRF. 1998. N 314. P. 615, 618.

345

Cobban A. The Social Interpretation… P. 54–67.

346

Cobban A. The Myth of the French Revolution. P. 111.

347

Doyle W. The Price of Offices in Pre-Revolutionary France // Historical Journal. 1984. N 27. Впрочем, в научной литературе высказывалось также мнение, что, несмотря на некоторое подорожание должностей к концу Старого порядка, на протяжении предшествовавшего этому столетия всё же преобладала тенденция к падению цен на них. — См.: Mousnier R. Les Institutions de la France sous la monarchie absolue. P., 1980. Vol. 2. P. 346–347; Малов В. H. Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. М., 1991. С. 100–101.

348

Berlanstein L. R. The Barristers of Toulouse in the Eighteenth Century (1740–1793). Baltimore, 1975. P. 3, 47–55.

349

Ibid. P. 55–60, 67–77.

350

Ibid. P. 34–35.

351

Ibid. Р. 141 et suiv.

352

Sentou J. Fortunes et groupes sociaux à Toulouse sous la Révolution Toulouse, 1969. P. 469.

353

Godechot J. La Révolution française dans le Midi toulousain. Toulouse, 1980 P. 33.

354

Как писал современник, «это будто два разных народа, которые под именем марсельцев составляют один». — См.: Carrière Ch. Negociants marseillais au XVIII siècle: Contribution à l'études des economies maritimes. P., 1973. T. 1. P. 248; Кожокин Е. М. Указ. соч. С. 34.

355

Scott W. The urban bourgeoisie in the French revolution: Marseille, 1789–92 // Reshaping France: town, country and region during the French Revolution / Ed. by A. Forrest, P. Jones. Manchester, 1991. P. 86–104.

356

См., например: Goubert P., Roche D. Op. cit. P. 184.

357

Hirsch J. P. Les milieux du commerce, l’esprit de système et le pouvoir, à la veille de la Révolution // Annales. Economies. Sociétés. Civilisations. 1975. № 6. P. 1361.

358

Ibid. P. 1355.

359

Ibid. P. 1364.

360

Lefebvre G. Op. cit. P. 341–342.

361

Тырсенко А. В. Новый опыт биографического словаря: «Словарь депутатов Учредительного собрания» Эдны Хинди Лёмэй // Исторические этюды о Французской революции: Памяти В. М. Далина. М., 1998. С. 121–122.

362

См., например: Lemay E. H. Composition de l'Assemblée nationale constituante: les hommes de la continuité // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1977. № 24; Idem. La vie quotidienne des Députés aux Etats Généraux, 1789. P., 1989; Лёмэй Э. Х. Как умирали «отцы революции» // Исторические этюды о Французской революции… Список статей Э. Х. Лёмэй по данной проблематике см.: Lemay Е. H., Patrick A. Revolutionaries at Work: The Constituent Assembly 1789–1791. Oxford, 1996. P. 136.

363

Lemay E. H. Dictionnaire des Constituants 1769–1791 / Avec la collaboration de C. Favre-Lejeune, la participation de Y. Fauchois, J. Félix, M. L. Netter et J. L. Ormières et l'assistance d'A. Patrick. Préface de F. Furet. P., 1991. 2 vols. Далее ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

364

Пользуясь случаем, хочу уточнить ранее публиковавшиеся мною расчеты (Чудинов А. В. Прощание с эпохой (размышления над книгой В. Г. Ревуненкова) // ВИ. 1998. № 7. С. 159; Он же. Смена вех: 200-летие Революции и российская историография. С. 19–20.). Цифру 94 депутата-предпринимателя я получил, ошибочно включив в их число представителя Тулона Ф. Т. Жома, в действительности — буржуа. Долю в 14,3 % я вывел из числа депутатов третьего сословия (654), не учитывая депутатов-недворян от колоний, как это сделала Лёмэй и что, очевидно, является более точным.

365

Lemay Е. Н. Les révélations d'un dictionnaire: du nouveau sur la composition de l’Assemblée Nationale Constituante (1789–1791) // AHRF. 1991, № 284. P. 177–178.

366

Lemay E. H. Composition de l'Assemblée nationale constituante… P. 347–348.

367

Lemay Е. Н. Les révélations d'un dictionnaire… P. 161–162.

368

Ibid. P. 167.

369

Ibid. Р. 186.

370

Lemay Е. Н., Patrick A. Op. cit. P. 60–61.

371

Lemay Е. Н. Les révélations d'un dictionnaire… P. 186.

372

Только в самом начале работы Учредительного собрания — летом 1789 г. — явка на заседания составляла около 1000 человек, всё остальное время она была значительно меньше, опускаясь порой до 600 и ниже. — Lemay E. H., Patrick A. Op. cit. Р. 12–14.

373

Lemay E. H. Les révélations d'un dictionnaire… P. 160.

374

Ibid. P. 181.

375

Ibid. P. 184.

376

Ibid. Р. 181.

377

Смирнов В. П. Две жизни одного издания // НиНИ. 2002. № 3. С. 225.

378

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 505.

379

См.: Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 356–359.

380

См.: Там же. С. 358.

381

Там же. С. 365.

382

Toutain J. C. Le produit de l'agriculture française de 1700 à 1958: 1. Estimation du produit au XVIII siècle. P., 1961. P. 74.

383

Ревякин А. В. Буржуазия после Французской революции (первая половина XIX в.) // Буржуазия и Великая французская революция. С. 150.

384

Лукин Н. М. Альфонс Олар (1849–1928) [1928] // Лукин Н. М. Избранные труды. М., 1960. Т. 1. С. 196. В начале своего научного пути автор этих строк также отдал дань подобным представлениям, являвшимся общим местом для советской историографии. См.: Чудинов А. В. Огюстен Кошен и его вклад в изучение Великой французской революции // ФЕ. 1987. М., 1989. С. 220.

385

Ср.: Великая французская буржуазная революция: Указатель русской и советской литературы. М., 1987; Каталог Национальной библиотеки Франции на сайте http://www.bnf.fr

386

Лукин Н. М. Указ. соч. С. 197, 208.

387

Французская буржуазная революция. М.; Л., 1941. С. 708–709.

388

XIX в.

389

Манфред А. З. Споры о Робеспьере [1965] // Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983. С. 380.

390

Определение «ревизионистское», чаще всего встречающееся в нашей научной литературе, это направление получило от своих оппонентов. Сами же его представители предпочитают название «критическое».

391

Манфред А. З. Некоторые тенденции зарубежной историографии [1976] // Манфред А. З. Великая французская революция. С. 419.

392

Соколова М. Н. Современная французская историография. М., 1979; Афанасьев Ю. Н. Историзм против эклектики: французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии. М., 1980; Далин В. М. Историки Франции XIX–XX вв. М., 1981.

393

Термин, введенный в оборот французским историком-марксистом А. Собулем (см.: Собуль А. Классическая историография французской революции. О нынешних спорах // ФЕ. 1976. М., 1978), широко используется и в советских работах.

394

Burke E. Reflections on the Revolution in France. L., 1790.

395

Пейн Т. Права человека // Пейн Т. Избранные сочинения. М., 1959. С. 189, 197–198, 200.

396

Косминский Е. А. Историография средних веков. V в. — середина XIX в. М., 1963. С. 279. Фактически отрицают сколько-нибудь позитивный вклад Бёрка в историографию революции и другие авторы: Волкова Г. С. Эдмунд Бёрк и идейно-политическая борьба в Англии по вопросу о французской революции (1789–1793) // Проблемы новой и новейшей истории стран Европы и Америки. М., 1972; Абрамов В. Н. Вопросы государства и общества в политической философии Э. Бёрка // Тезисы к Всесоюзной конференции «Методологические и мировоззренческие проблемы философии». Секция 7. М., 1986.

397

Taine H. Les origines de la France contemporaine. La Révolution: In 3 vols. P., 1878.

398

Позднее в этой связи известный историк Ж. Лефевр писал: «Олар… никогда не переставал быть журналистом». — Lefebvre G. Les historiens de la Révolution française // Lefebvre G. Reflection sur l'histoire. P., 1978. P. 235.

399

Манфред А. З. Великая французская революция. С. 402. Сам Манфред, отмечая, что «привнесение в историческую науку откровенно политических мотивов не приводит и не может привести к плодотворным научным результатам» (Там же. С. 410), тем не менее, характеризовал Тэна в духе скорее политического памфлета, чем академического исследования (см.: Там же. С. 370, 380).

400

Биск И. Я. История исторической мысли в новое время. Иваново, 1983. С. 69. См. также: Историография новой и новейшей истории стран Европы и Америки. М., 1977. С. 174–175.

401

Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie. P., 1921; Idem. La Révolution et la librepensée. P., 1924.

402

См.: Коваленко В. Г. К вопросу об идейно-политических концепциях лиги «Аксьон франсэз» // ФЕ. 1985. М., 1987. С. 92–93.

403

Сейчас во Франции едва ли можно найти хоть одного серьезного исследователя, который полностью бы отвергал позитивное значение революции XVIII в. «Чтобы понять революцию, надо её принять, хотя бы до определенной степени», — пишет видный французский историк Ф. Фюре (Furet F. Penser la Révolution française. P., 1978. P. 116).

404

См.: Далин B. M. Историки Франции XIX–XX веков. С. 247–248.

405

См.: Ревуненков В. Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. Л., 1966. С. 16–49; Он же. Взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса на проблемы Великой французской революции и современная наука // Вестник Ленинградского ун-та. 1968. № 8. С. 10–30; Далин В. М. К. Маркс и Великая французская революция // ФЕ. 1983. М., 1985. С. 5–19.

406

Подробнее см.: Чудинов А. В. Эдмунд Бёрк и его оппоненты (первые размышления англичан о Французской революции) // Культура эпохи Просвещения. М., Наука, 1993.

407

Кропоткин П. А. Тэн о Французской революции // Кропоткин П. А. Великая французская революция. М., 1979. С. 458–460.

408

Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966. С. 28.

409

Rudé G. The Crowd in the French Revolution. Oxford, 1965; Idem. The Crowd in the History. 1730–1848. L., 1981: Vovelle M. La mentalité révolutionnaire. Société et mentalité sous la Révolution française. P., 1985.

410

Lefebvre G. La naissance de l'historiographie modrene. P., 1971. P. 247.

411

Подробнее см.: Чудинов А. В. Огюстен Кошен и его вклад…

412

См.: Фридлянд Ц. 9-е термидора // Историк-марксист. 1928. Т. 7; Старосельский Я. В. Проблема якобинской диктатуры. М., 1930.

413

За это смешение консервативного и ревизионистского направлений историографии автор выступления был позднее подвергнут справедливой критике в исторической литературе. См.: Блуменау С. Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания. Французская историография революции конца XVIII века (1945–1993 гг.). Брянск, 1995. С. (Примечание 2006 г.).

414

Так, А. В. Адо отмечает: «Было бы неверно считать, что в этих работах („ревизионистов“ — А.Ч.) не привлечено внимания к некоторым действительно сложным и важным проблемам французской истории той эпохи». — Адо А. В. Великая французская революция и её современные критики // Буржуазные революции XVII–XIX вв. в современной зарубежной историографии. М., 1986. С. 109.

415

Такой подход уже просматривается в нескольких работах, появившихся в последнее время. См., например: Лебедев Ю. Б. Э. Бёрк и Великая французская революция (У истоков историографии революции). Автореф. дисс… канд. ист. наук. Л., 1983; Катюк Ю. Н., И. Тэн как историк-психолог // Вопросы методологии истории, историографии и источниковедения. Томск, 1984.

416

Подробнее см.: Чудинов А. В. Назревшие проблемы изучения истории Великой французской революции: По материалам обсуждения в Институте всеобщей истории АН СССР // НиНИ. 1989. № 2. С. 69–70.

417

См.: Нарочницкий А. Л. Юбилей Французской революции: поиски и проблемы // НиНИ. 1989. № 3. С. 10.

418

Там же. С. 16.

419

Блуменау С. Ф. «Ревизионистское» направление в современной французской историографии Великой буржуазной революции конца XVIII в. Брянск, 1992; Он же. Споры о революции во французской исторической науке второй половины 60-х — 70-х годов. Брянск, 1994; Он же. От социально-экономической истории…; Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.

420

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. М., 1993; Он же. Правление, политика и общество. М., 2001: Местр Ж., де. Рассуждения о Франции. М., 1997; Кошен О. Малый народ и революция. М., 2004.

421

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб., 1998; Озуф М. Революционный праздник 1789–1799. М., 2003; Генифе П. Политика революционного террора 1789–1794. М., 2003.

422

Lefranc J.-F., abbé. La voile levé pour les curieux ou le Secret de la Révolution révélé à l'aide de la Franc-Maçonnerie. [Sans lieu], 1791.

423

lbid. P. 57.

424

Ibid. P. 168.

425

Ibid. Р. 63–64.

426

Ibid. Р. 62–63, 66.

427

Ibid. Р. 90.

428

Великий Восток Франции — один из ведущих (наряду с Великой Ложей Франции) центров масонского движения в этой стране. Создан в 1773 г. В 70–80-е годы XVIII в. его руководящая роль была признана большинством французских лож.

429

Lefranc J.-F., abbé. La voile levé pour les curieux… P. 42, 90.

430

См.: Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie / Sous dir. de D. Ligou. P., 1991. P. 291–292.

431

[Lefranc J.-F. abbé]. Conjuration contre la religion catholique et les souverains, dont le projet conçu en France doit s'exécuter dans l'Univers entier. P., 1792.

432

Ibid. Р. 116.

433

Ibid. Р. 64.

434

Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie. P. 153, 452.

435

История этого политического клуба подробно освещена в отечественной историографии. См., например: Алексеев-Попов B. C. История основания «Социального кружка» // Труды Одесского гос. ун-та. Т. 144. Одесса, 1954; Иоаннисян А.А. Коммунистические идеи в годы Французской революции. М., 1966. С. 17–53.

436

См., например: [Bonneville N.]. Les jésuites chassés de la Franc-Maconnerie et leur poignard brisé par les Maçons. P., 1788.

437

[Lefranc J.-F. abbé]. Conjuration… P. 65.

438

Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie. P. 550.

439

Ibid. Р. 1010. n 6.

440

Barruel A. Mémoires pour servir a l'histoire du jacobinisme: ln 4 vols. Londres, 1797–1798. T. 1. P. XV.

441

О других источниках концепции Баррюэля см.: Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош. У. Годвин. М., 1996. С. 101–107.

442

Barruel A. Op. cit. T. 4. P. 553.

443

См.: Deane S. The French Revolution and Enlightenment in England. 1789–1832. L., 1988. P. 21–27, 31–34; Baldensperger F. Le mouvement des idées dans l'emigration française (1789–1815). P., 1924. T. 2. P. 19–20, 24.

444

Riquet M. Augustin de Barruel. Un jésuite face aux Jacobins francs-macons, 1741–1820. P., 1989. P. 85.

445

Ladrel A. Les Franc-Maçons sur l'échafaud. 1793: Lyon contre Convention. Lyon, 1987. P. 58.

446

Jacob М. С. Living the Enlightenment: Freemasonry and Politics in Eighteenth-Century Europe. Now York; Oxford, 1991. P. 10.

447

Le Forestier R. Les Illuminés de Bavière et la Franc-Maçonnerie allemande. Genève, 1974 (repr. de l'édition de Paris. 1914). P. 683, n 2.

448

lbid. P. 687.

449

Carrino A. La Rivoluzione francese secondo Barruel Alle origini della storiografia reazionaria. Napoli, 1989; Everdell W. R. Complots, coteries, conspirations: l'origines de la «thèse Barruel» dans le roman apologétique // L'image de la Révolution française. P., 1989. Vol. 3; Riquet M. Op. cit.; Albertan-Coppola S. Les philosophes des Lumières au tribunal de l'abbé Barruel // Transactions of the Eight International Congress on the Enlightenment. Oxford. 1992. Vol. 1.

450

Albertan-Coppola S. Op. cit. P. 225.

451

Riquet M. Op. cit. P. 90.

452

Ibid. Р. 107.

453

Ibid. Р. 110–111, 146.

454

Mounier J.-J. De l'influence attribuée aux philosophes, aux Francs-Maçons et aux illuminés sous la révolution en France. Tübingen, 1801. P. 172–173, 176.

455

Ibid. Р. 144.

456

Ibid. Р. 155–156.

457

Баррюэль.

458

Ibid. Р. 177.

459

Ibid. Р. 170–171.

460

Ibid. Р. 180–181.

461

Например, по мнению известного французского историка-марксиста А. Собуля, Мунье «своей сильной работой» полостью опроверг Баррюэля. — См.: Dictionnaire de la Franc-Maconnerie. P. 1011.

462

Mounier J.-J. Op. cit. P. 181; Ligou D. Franc-Maçonnerie et Révolution française. P., 1989.

463

Кареев Н. И. Историки французской революции. Т. 1. Французские историки первой половины XIX в. Л., 1924. С. 242, примеч. 1.

464

См.: Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie. P. 143.

465

Blanc L. Histoire de la Révolution française. P. 1847. T. 2. P. 76. См. также: Блан Л. История Французской революции. СПб., 1907. Т. 2. С. 60 (далее ссылки на русский перевод даются в скобках).

466

Ibid. P. 84 (С. 67).

467

Кареев Н. И. Указ. соч. С. 242.

468

Цит. по: Patrick R. Préface et introduction // Hutin S. La Franc-Maçonnerie et la Révolution française. P., 1989. S. p.

469

Наибольшую известность этому историку принесло обширное исследование по истории одной из наиболее знаменитых лож века Просвещения — ложи «Девяти сестер». Опубликованная в 1897 г., эта работа до сих пор сохраняет научную ценность, однако к теме «Масонство и революция» прямого отношения не имеет. См.: Amiable L. Une Loge Maçonnique avant 1789, la R. L. des Neuf-Soeurs. Augmenté d'un commentaire et de notes critiques de Ch. Porset. P., 1989.

470

Congrès Maç. International du Centenaire 1789–1889. Compte rendu des séances du Congrès et Discours / Préface D. Ligou. P.; Genève, 1989. P. 71.

471

См.: Ligou D. Préface // Ibid. P. XVIII.

472

См., например: Rosen P. L'ennemie sociale. Histoire documentée des faitsel gestes de la Franc-maçonnerie de 1717 à 1890 en France, en Belgique et en Italie. P., 1890; Talmeyr M. La franc-maçonnerie et la Révolution française. P. 1904.

473

Bord G. La franc-maçonnerie en France des origines à 1815. P., 1908. T. 1. P. X.

474

Ibid. P. X.

475

См.: Ibid. P. VII–IX.

476

Ibid. P. XII.

477

Ibid. Р. XXII.

478

Ibid. P. XXIII–XXIV.

479

1792 г.

480

тюрьмах.

481

Ibid. P. XVI.

482

Ibid. P. XVII.

483

Подробнее о нем см.: Чудинов А. В. Огюстен Кошен и его вклад в историографию Великой французской революции // ФЕ. 1987. М., 1989; Он же. Размышления англичан о Французской революции. С. 121–129.

484

См.: Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie. Etude d'histoire révolutionnaire. P., 1921. P. 92.

485

Cochin A. La Révolution et la libre-pensée. P., 1924. P. XXXI.

486

Ibid. P. 8–10.

487

Ibid. Р. 22.

488

Ibid. Р. 57–61.

489

Ibid. P. XXXIII.

490

Ibid. Р. 60.

491

Ibid. P. XXX.

492

Ibid. Р. 25; Cochin А. Les sociétés de pensée et la démocratie. P. 23–24.

493

Cochin A. La Révolution et la libre-pensée. P. 23–24.

494

Ibid. P. XXIX. 71, 172–173.

495

Ibid. P. 76–77.

496

Ibid. P. 118.

497

Ibid. P. 190.

498

Ibid. P. 137.

499

Ibid. P. 189.

500

Ibid. Р. 172.

501

Aulard A. La Révolution et la libre-pensée / Par M. Augustin Cochin // Revolution française. 1924. T. 77. P. 363–364.

502

Mathiez A. Augustin Cochin: La Révolution et la libre-pensée // AHRF. 1925. N 8. P. 179.

503

Cochin A. Les sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne (1788–1789); In 2 vols. P., 1925.

504

См.: Ibid. Т. 2. Р. 263–264.

505

См.: Ibid. Т. 1. Р. 39.

506

Ibid. Р. 41.

507

Aulard A. Les sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne (1788–1789) / Par M. Augustin Cochin // Révolution française. T. 79. 1926. P. 284.

508

Mathiez A. Augustin Cochin. Les Sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne (1788–1789) // AHRF. 1927. N 19. P. 81.

509

Ibid. Р. 80–81.

510

Ibid. Р. 81.

511

Martin G. La franc-maçonnerie française et la préparation de la Révolution P., 1926.

512

Mathiez A. Gaston Martin. La Franc-Maçonnerie française et la préparation de là Révolution // AHRF. 1926. N 17. P. 498–502.

513

Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française (1715–1787). P., 1933. P. 364–366.

514

Ibid. P. 368–373.

515

Ibid. P. 385.

516

Ibid. P. 357–358, 384–385.

517

Lantoine A. Histoire de la Franc-Maçonnerie française. La Franc-Maçonnerie dans l'Etat. P., 1935. P. 178–179.

518

Fay B. La Franc-Maçonnerie et la révolution intellectuelle du XVIII siècle. P., 1935. P. 261.

519

Подробную библиографию этих работ см.: Porset Ch. Hiram Sans-Culotte? Franc-Maçonnerie, Lumières et Révolution. Trente ans d’études et de recherches. P., 1998. Анализ некоторых из них см.: Блуменау С. Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания: Французская историография революции конца XVIII в. (1945–1993) Брянск, 1995. С. 146–150, 207–212; Киясов С. Е. Масоны во Франции: история и историки // Новая и новейшая история. Саратов, 1998. Вып. 17.

520

Le Bihan A. Francs-maçons parisiens du Grand Orient de France (fin du XVIII siècle). P., 1966; Idem. Loges et chapitres du Grand Orient et de la Grande Loge. P., 1967; Idem. Francs-Maçons et ateliers parisiens de la Grande Loge de France au XVIII siècle. P., 1973; Chevallier P. Histoire de la Franc-Maçonnerie française; In 3 vols. P., 1974; Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie / Sous dir. de D. Ligou. 1-re éd.: In 2 vols. P. 1973; etc.

521

См.: AHRF. 1969. N 175; 1974. N 215.

522

Soboul A. La franc-maçonnerie et la Révolution française // AHRF. 1974. N215. P. 76.

523

Ibid. Р. 78–79.

524

Ibid. Р. 82–83.

525

Soboul A. La civilisation et la Révolution française. P., 1970. T. 1.

526

Furet F. Penser la Révolution française. P., 1978.

527

Ibid. Р. 213–221.

528

Roche D. Le siècle des Lumières en province. Académies et académiciens provinciaux, 1680–1789. Paris; La Haye, 1978. T. 1. P. 279–280.

529

Halévi R. Les Loges maçonniques dans la France d'Ancien Régime: aux origines de la sociabilité démocratique. P., 1984. P. 18–19.

530

Ibid. P. 13.

531

Ibid. Р.105.

532

Ibid. Р. 103.

533

Furet F. Op. cit. P. 24.

534

См. например: Codechot J. // AHRF. 1979. N 235 (Рус. пер.: Годшо Ж. О книге Ф. Фюре // ФЕ. 1979. М., 1981); Pertué М. La révolution française est-elle terminée? // AHRF. 1982. N 249; Vovelle M. Historiographie de la Révolution française // AHRF. 1988. N 272. P. 118–119.

535

См.: Годшо Ж. Указ. соч. С. 257–258.

536

Franc-Maçonnerie et Lumières au seuil de la Révolution française. Colloque 1984. P., 1985. P. 19.

537

Hutin S. La Franc-Maçonnerie et la Révolution française. P., 1989.

538

Hourtoulle F.-G. Franc-Maçonnerie et Revolution. P., 1989.

539

См.: Ligou D. Franc-Maçonnerie et Révolution française. P. 26.

540

См.: Ligou D. Albert Soboul et l'histoire de la Franc-Maçonnerie française // AHRF. 1982. N 250. P. 254–256.

541

Ligou D. Franc-Maçonnerie et Révolution française. P. 20–21.

542

Ibid. P. 11.

543

Ibid. P. 25.

544

Ibid.

545

Ligou D. Albert Soboul et l’histoire de la Franc-Maçonnerie française. P. 255.

546

Ligou D. La Révolution, fille de la Maçonnerie? // La Franc-Maçonnerie. «Notre Histoire». P., 1996. P. 74.

547

Согласно Лигу, во Франции накануне Революции существовало около 800 лож, число членов которых, по разным оценкам, простиралось от 20 тыс. до 80 тыс. — Ibid. Р. 67.

548

Jacob М. С. Op. cit. Р. 12–13.

549

Ibid. Р. 13, 221.

550

Ibid. Р. 222.

551

Ibid. Р. 214.

552

Beaurepaire P.-Y. Les Francs-Maçons à l'orient de Clermont-Ferrand au XVIII siècle. Clermont-Ferrand, 1991. P. 315–318.

553

Beaurepaire P.-Y. L'espace des francs-maçons. Une sociabilité européenne au XVIII siècle. Rennes, 2003. P. 25.

554

Ibid. P. 33–34.

555

Ibid. P. 31–33.

556

Подробнее см.: Мир. Просвещения. Исторический словарь / Под ред. В. Ферроне и Д. Роша. М., 2003 (ит. изд. — 1997). В частности, см. статьи: «Социальные связи и формы общения», «Академии», «Масонство», «Общественное мнение» и библиографию к ним.

557

См., например: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции [1990]. М., 2001. С. 175, 178.

558

Histoire des francs-maçons en France 1725–1815 / Sous dir. D. Ligou. P., 2000. P. 207–214.

559

Ibid. P. 209.

560

Ibid. P. 213.

561

См.: Maire С. Introduction // Jansénisme et Révolution / Actes du colloque de Versaille les 13–14 octobre 1789. Chroniques de Port-Royal. P., 1990. N39. P. 10.

562

Grégoire H. Les Ruines de Port-Royal. P., 1801.

563

Maistre J., de. De l'Eglise gallicaine. P., 1821.

564

Lamennais F. R. De la Religion dans ses rapports politiques et civils. P., 1826; Idem. Progrès de la Révolution. P., 1829; Laviguerie Ch. M. L’Ami de la Religion. P., 1856. P. 15.

565

См., например: Блан Л. История Французской революции. СПб., 1907. Т. 1. С. 159, 292.

566

Rocquain F. L’Esprit révolutionnaire avant la Révolution (1713–1789). P., 1878. В России это сочинение вышло под заголовком «Движение общественной мысли во Франции в XVIII в.» (СПб., 1902).

567

Рокэн Ф. Указ. соч. С. 9–10.

568

Там же. С. 3. Примеч. 1.

569

Bonnaud [Barruel A.] Découverte importante sur la vrai système de la Constitution. P., 1791. P. 2, 27.

570

См., например: Michelet J. Histoire de la Révolution française. P., 1889. T. 1. P. 444–446.

571

Préclin E. Les Jansénistes du XVIII siècle et la constitution civile du clergé. P., 1929. P. 2–4.

572

Préclin Е. Op. cit. Р. 33–34.

573

Ibid. Р. 538.

574

Gauchet М. La question du jansénisme dans l'historiographie de Ia Révolution // Jansénisme et Révolution. P. 15.

575

Préclin E. Op. cit. Р. 535–536.

576

Fauchois Y. Les jansénistes et la constitution civile du clergé: au marges du debat, debat dans le debat // Jansénisme et Révolution. P. 195.

577

Ibid. P. 196–199.

578

Ibid. P. 200.

579

Maire C. Agonie religieuse et transfiguration politique du jansénisme // Jansénisme et Révoiution. P. 104.

580

Ibid. P. 109.

581

Ibid. Р. 104.

582

Collret М. Les jansénistes juges de Jean-Jacques // Jansénisme et Révolution. P. 82.

583

Ibid. P. 87–90.

584

Ibid. P. 90–99.

585

Van Kley D. Du parti janséniste au parti patriote (1770–1775) // Jansénisme et Révolution. P. 118.

586

Ibid. P. 122–123.

587

Ibid. P. 119–121.

588

Ibid. 125.

589

Ibid. P. 123.

590

Ibid. P. 127.

591

O'Brien Ch. Jansénisme et tolerance civile a la veille de la Révolution // Jansénisme et Revolution. P. 131–133.

592

Ibid. P. 143.

593

lbid. P. 137–138.

594

Chédozeau B. Les traductions de la Bible, le jansénisme et la Révolution // Jansénisme et Révolution. P. 219.

595

Ibid. P. 220.

596

Ibid. P. 227–228.

597

Van Kley D. The Religious Origins of the French Revolution from Calvin to the Civil Constitution. L., 1996; Idem. Les origines religieuses de la Révolution française. 1560–1791. P., 2002.

598

Van Kley D. Les origines religieuses de la Révolution française. P. 31.

599

власти.

600

Ibid. P. 31–32.

601

Collrel М. Jansénisme et Lumières. Pour un autre XVIII siècle. P., 1998. P. 303.

602

Ibid. P. 304.

603

Maire C. De la cause de Dieu à la cause de la Nation. Le jansénisme au XVIII siècle. P., 1998. P. 14.

604

Ibid. Р. 22.

605

Ibid. P. 586.

606

Ibid. P. 592–594.

607

Ibid. P. 585–586.

608

Имеется в виду покушение Дамьена на убийство Людовика XV в январе 1757 г.

609

Doyle W. Jansenism. Catholic Resistance to Authority from the Reformation to the French Revolution. L.; N.Y., 2000. P. 4.

610

Ibid. P. 80.

611

Ibid.

612

Ibid. Р. 87.

613

Ibid. Р. 83.

614

Ibid.

615

Ibid. Р. 84.

616

См., например: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001.

617

Doyle W. Op. cit. P. 89.

618

Taveneaux R. La vie quotidienne des jansénistes aux XVII et XVIII siècle. P., 1985. P. 115, 146–147.

619

Ibid. P. 120.

620

Ibid. P. 249.

621

Gauchet М. Op. cit. Р. 23.

622

Новая история. Часть I (1640–1870 гг.). М., 1972. С. 145.

623

Марат Ж.-П. Избранные произведения. М., 1956. Т. 3. С. 230.

624

См.: Фридлянд Ц. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. М., 1959. С. 90–91.

625

Марат Ж.-П. Письма. М., 1923. С. 14–15.

626

Марат Ж.-П. Избранные произведения. Т. 3. С. 232.

627

Подробно о научной деятельности Марата см.: Cabanès. Marat inconnu, l'homme privé, le médecin, le savant, d'après des documents nouveaux et inédits. P., 1911.

628

См.: Араго Д. Ф. Биографии знаменитых астрономов, физиков и геометров. СПб., 1859. Т. 1. С. 298; Тэн И. Происхождение современной Франции. М., 1907. Т. 4. С. 86.

629

Марат Ж.-П. Избранные произведения. М., 1956. Т. 2. С. 235.

630

Там же. Т. 3. С. 292.

631

Слава эта надолго пережила самого Марата. В XIX и XX вв. «якобинская» историография создала крайне идеализированный образ Друга народа, постаравшись затушевать самые темные стороны его общественной и политической деятельности. В то же время однозначно негативная оценка его консервативными историками нередко носила излишне эмоциональный характер. Лишь немногие авторы сумели избежать обеих крайностей. См., например: Gottschalk L. R. Jean Paul Marat. A Study in Radicalism. N.Y., 1966; Генифе П. Марат — идеолог Террора // ВИ. 2003. № 4. С. 150–156.

632

В XIX — начале XX в. французскими историками, принадлежавшими в основном к либерально-республиканской традиции, были собраны и опубликованы многочисленные документы, подробно освещающие жизнь Ш. Корде. События же последних её дней благодаря обилию источников можно восстановить с точностью едва ли не до минуты. См., например: Huard A. Mémoires sur Charlotte Corday d’après des documents authentiques et inédits. P., 1866; Defrance E. Charlotte Corday et la mort de Marat. Documents inédits. P., 1909.

633

Michelet J. Oeuvres complètes. Révolution française. P., 1899. T. 7. P. 5.

634

См.: Aulard A. Les orateurs de la Révolution. P., 1907. T. 2; Soboul A. Portaits de révolutionnairs. P., 1986.

635

Braconnier М. Georges Couthon, Conventionnel auvergnat ou les métamorphoses de la Raison. Saint Julien-Chapteuil, 1996. Ограничусь одним, но весьма ярким примером обращения М. Браконье с источниками. Объясняя, почему она не использовала в своей монографии материалы личного архива Кутона, конфискованные у него после ареста (Archives nationales. T. 566. Papiers saisis chez Couthon), то есть основной фонд документов, имеющих отношение к данному персонажу, М. Браконье сообщает: «Картон практически пуст. Будучи некогда разграблен, он содержит не более 11 единиц хранения» (Braconnier М. Op. cit. Р. 273). Однако тем самым она явно вводит читателя в заблуждение, ибо, на самом деле, этот исключительно богатый фонд содержит сотни документов, в чем мне в 1996 г. довелось убедиться лично.

636

Кутон Ж. Избранные произведения 1793–1794. М., 1994.

637

Цит. по: Soboul A. Op. cit. Р. 93; см. также аналогичное свидетельство авторов контрреволюционного издания: Dictionnaire biographique et historique des hommes marquans de la fin du dix-huitième siècle. L., 1800. T. 1 P. 356.

638

Boudet M. Les conventionnels d'Auvergne: Dulaure. P., 1874. P. 399.

639

Aulard A. Op. cit. Р. 434.

640

Ibid. Р. 433.

641

Цит. по: Boudet М. Op. cit. Р. 109.

642

Ibid. Р. 108.

643

Цит. по: Soboul А. Ор. cit. Р. 95.

644

Цит. по: Aulard A. Op. cit. Р. 431–432.

645

Ibid. Р. 432–433.

646

Archives parlementaires de 1787 à 1860. Ser. 1. P., 1890. T. 34. P. 83. (Далее: AP).

647

Цит. по: Soboul A. Op. cit. Р. 96.

648

АР. Р., 1892. Т. 39. Р. 195.

649

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 248. То, что в сложившейся тогда ситуации предложения Кутона были весьма умеренными, признавал и Жорес, несмотря на всё своё восхищение общим пафосом данного выступления (см.: Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. М, 1978. Т. 2. С. 32–33).

650

Dictionnaire biographique… P. 356.

651

АР. Т. 52. Р., 1897. Р. 70.

652

Boudet М. Op. cit. Р. 125.

653

АР. Т. 52. Р. 143.

654

Soboul A. Op. cit. Р. 104.

655

Boudet М. Op. cit. Р. 125.

656

Ibid. Р. 126. Бисетр — одна из парижских тюрем.

657

Soboul A. Op. cit. Р. 99.

658

Boudet М. Op. cit. Р. 166.

659

Ibid. Р. 165.

660

Подробнее см., например: Жорес Ж. Указ. соч. М., 1983. Т. 5; Гордон А. В. Падение жирондистов. М., 1988.

661

АР. Р., 1904. Т. 65. Р. 649; Кутон Ж. Указ. соч. С. 56 (далее ссылки на это издание даются в квадратных скобках).

662

АР. Т. 65. Р. 707 [С. 571].

663

Ibid. Р., 1906. Т. 70. Р. 133–134 [С. 72–74]. Даже симпатизировавший монтаньярам Ж. Жорес назвал подобное утверждение «бессмысленной гипотезой», «безумным заблуждением» и «чудовищным софизмом» (см.: Жорес Ж. Указ. соч. Т. 5. С. 371).

664

АР. Р., 1905. Т. 68. Р. 722–723 [С. 66–69].

665

Ibid. Р., 1904. Т. 66. Р. 480 [С. 57].

666

Boudet М. Op. cit. Р. 186.

667

АР. Т. 68. Р. 2–3, 512 [С. 61, 64–65].

668

Mége F. Le Puy-de-Dôme en 1793 et le proconsulat de Couthon. 1877. P. 137.

669

АР. Р., 1908. Т. 73. Р. 548 [С. 86].

670

Mége F. Op. cit. Р. 572–573, 575–576 [С. 96–97, 100–101].

671

АР. Т. 73. Р. 548.

672

Mége F. Op. cit. Р. 178–181, 194, 554–556 [С. 87–88].

673

АР. Р., 1910. Т. 76. Р. 284 [С. 107].

674

Подробнее см.: Herriot Ed. Lyon n'est plus; In 4 vols. P., 1937–1940.

675

Цит. по: Mége F. Op. cit. P. 240. См. также: Aulard A. Op. cit. P. 445.

676

Mége F. Op. cit. Р. 249–252.

677

Революционное правительство в эпоху Конвента. М., 1926. С. 639–640.

678

АР. Р., 1910. Т. 77. Р. 423–424 [С. 116–117].

679

Papiers inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, Payan etc. P., 1928. T. 1. P. 361–363 [C. 118–119].

680

Подробнее см.: Чудинов А. В. У истоков революционного утопизма. М, 1991. С. 21–30; Он же. Утопии века Просвещения. М., 2000. С. 65–78.

681

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 119.

682

Там же. С. 254.

683

Там же. С. 252.

684

АР. Т. 70. Р. 75, 104 [С. 70–71].

685

Mége F. Op. cit. Р. 563–564 [С. 92–93].

686

Ibid. Р. 280–282 [С. 122–124, 128–129].

687

Цит. по: Ibid. Р. 280 [С. 122].

688

Ibid. Р. 92–93.

689

Ibid. Р. 293–295.

690

«…Учитывая, что, чем усерднее злопыхатели и аристократы стараются отсрочить радостный миг предоставления революцией благ народу, тем важнее его приблизить, связав с сокращением тех излишков, которые так долго использовались надменными богачами и подлыми эгоистами для развращения нравов». — Ibid. Р. 591 [С. 130].

691

Ibid. Р. 93.

692

АР. Т. 77. Р. 277 [С. 180].

693

Saint-Just L.-A. Oeuvres complètes / Ed. Ch. Vellay. P., 1908. T. 2. P. 161–162.

694

Робеспьер М. Избранные произведения. М., 1965. T. 3. С. 90.

695

Там же. С. 106.

696

Там же. С. 164–165.

697

АР. Р., 1980. Т. 92. Р. 131 [С. 283]. См. также: Ibid. Т. 91. Р., 1976. Р. 486 [С. 265].

698

Ibid. Р., 1965. Т. 86. Р. 512 [С. 195].

699

Durand de Maillane Р. Т. Histoire de la Convention Nationale. P., 1825. P. 253. Подробнее см.: Чудинов А. В. Суровое «счастье Спарты» (Современники Французской революции о феномене Террора) // Человек эпохи Просвещения. М.: Наука, 1999.

700

См., например: Лукин Н. М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н. М. Избранные труды. М., 1960. Т. 1. С. 108.

701

Guerin D. La lutte de classes sous la Première République 1793–1797. P., 1968. P. 116–117, etc.

702

Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983 С. 220.

703

АР. Р., 1971. Т. 89. Р. 169 [С. 230].

704

См., например: Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966.

705

La Société des Jacobins (далее — Jacobins). P., 1897. T. 6. P. 33 [C. 213].

706

AP. P., 1905. T. 67. P. 543–544 [C. 59–60].

707

Ibid. P., 1968. T. 88. P. 242 [C. 217].

708

Jacobins. P., 1895. T. 5. P. 622–624; T. 6. P. 126–128 [C. 192–193, 236–238].

709

Ibid. T. 5. P. 692 [C. 202].

710

См.: Лефевр Ж. Аграрный вопрос в эпоху террора. Л., 1936. С. 69–70.

711

Jacobins. Т. 6. Р. 88 [С. 228–229].

712

АР. Т. 67. Р. 544 [С. 60].

713

Mège F. Op. cit. P. 591 [С. 131].

714

АР. T. 88. P. 191 [С. 214–215].

715

Робеспьер М. Указ. соч. С. 157.

716

АР. Т. 88. Р. 241 [С. 216–217].

717

Ibid. Р. 333 [С. 217].

718

Ibid.

719

Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М., 1940. С. 295.

720

Сен-Жюст Л. А. Речи. Трактаты. СПб., 1995. С. 126.

721

АР. Т. 91. Р. 107 [С. 254–255].

722

Jacobins. Т. 6. Р. 134 [С. 239].

723

АР. Т. 86. Р. 646, 719; Т. 88. Р. 333 [С. 205, 217].

724

АР. Т. 86. Р. 646; Jacobins. Т. 6. Р. 152 [С. 203, 246].

725

АР. Т. 86. Р. 502; Jacobins. Т. 6. Р. 35.

726

Jacobins. Т. 6. Р. 152; АР. Т. 70. Р. 451 [С. 247, 77].

727

АР. Т. 91. Р. 486 [С. 265].

728

Ibid. Т. 86. Р. 512 [С. 198].

729

Робеспьер М. Указ. соч. С. 112.

730

АР. Т. 91. Р. 107 [С. 253].

731

Ibid. Р., 1981. Т. 83. Р. 529 [С. 188–189].

732

Ibid. Т. 88. Р. 192 [С. 216].

733

Ibid. Т. 91. Р. 486 [С. 265].

734

См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1960. Т. 20. Кн. 2. С. 520–555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер // Прометей. М., 1966. Вып. 1; Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Очерки. М., 1995.

735

Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. «Русский принц» и француз-«цареубийца» (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе) // Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.

736

Подробнее см.: Tchoudinov А. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes // Gilbert Romme (1750–1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). P., 1996. P. 79–87; Idem. AHRF. 1996. N 304. P. 257–265.

737

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand. 1883.

738

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. В 3 т. СПб., 1903.

739

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino. 1959; Idem. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire (1750–1795). P., 1971.

740

Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор // Вопросы истории. 1966. № 6. С. 207–213; Он же. Первый русский якобинец // Далин В. М. Люди и идеи. М., 1970. С. 9–21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Pétersbourg. A propos du retour de Stroganov en Russie // Gilbert Romme (1750–1795) et son temps. Actes du Colloque tenu à Riom et Clermont (10–11 juin 1965). P., 1966. P. 69–80; Idem. Le premier jacobin russe // Daline V. M. Hommes et idées. Moscou, 1983. P. 7–21.

741

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 61.

742

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19.

743

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 149.

744

Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова публикуются с сохранением орфографии оригинала лишь пунктуация приведена к современным нормам.

745

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand. 1979. P. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в моё распоряжение это редкое издание.

746

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 113–113 об.

747

См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др. — Там же. Л. 114, 116.

748

Bouscayrol R. Op. cit. P. 31–32.

749

Ibid. P. 32.

750

Ромм.

751

Ibid. P. 38–39.

752

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 345. Л. 2.

753

П. А. Строганов — А. С. Строганову, 3(14) июня 1788 г. — Там же. Д. 348. Л. 113–113 об.

754

Там же. Л. 115.

755

См., например: П. А. Строганов — А. С. Строганову, 5 октября 1785 г. — Там же. Д. 348. Л. 25.

756

Ж. Ромм — А. С. Строганову, 5/16 апреля 1787 г. — Там же. Л. 277 об.

757

Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма (Его рукописное наследство в архивах СССР) // Учен. зап. ЛГУ. Л., 1940. № 52. Серия исторические науки. Вып. 6. С. 265. Ср.: «Его моральное влияние на Строганова было огромным…» — Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 10.

758

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 11.

759

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Руссо Ж.-Ж. Педагогические сочинения. М., 1981. С. 30.

760

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 49–51.

761

Там же. С. 258.

762

П. А. Строганов — А. С. Строганову, 23 февраля / 5 марта 1788 г. — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 107–107 об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 353.

763

П. А. Строганов и Ж. Ромм — А. С. Строганову, 8/19 марта 1788 г. — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 108 об. — 109.

764

Ромм.

765

Ромма.

766

Строганова.

767

Bouscayrol R. Op. cit. P. 36–37.

768

Ромм.

769

Ромм.

770

Ромм.

771

Ibid. Р. 35–36.

772

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 346. Л. 117.

773

Bouscayrol R. Op. cit. P. 43.

774

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 149.

775

правильно — 19-го.

776

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 118.

777

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 48.

778

Г. А. Строганов.

779

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 119.

780

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 29.

781

См.: MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 29; Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 156.

782

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 120–120 об. Оригинал по-французски.

783

Там же. Л. 122–122 об.

784

Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 9.

785

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 157. Ср.: Ibid. P. 162.

786

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 124.

787

Там же. Л. 299–299 об.

788

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 63.

789

Там же. С. 64.

790

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 155.

791

Ibid. P. 157.

792

1790 г.

793

Далин B. M. Первый русский якобинец. С. 10.

794

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 125.

795

Там же. Л. 301–302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789–1790 гг.) // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 1998. Вып. 2. С. 56–58.

796

Г. А. Строганов.

797

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19.

798

Париже.

799

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 119.

800

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 162.

801

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 126.

802

Там же. Л. 128. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme el Pavel Stroganov en Suisse (1786–1788) d'apres Is les archives russes // Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumières. Annales Benjamin Constant. Lausanne, 1996. Vol. 18–19.

803

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 162–167.

804

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 128.

805

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 273–275.

806

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 162.

807

«Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии» (Ж. Ромм — А. С. Строганову, 14/25 мая 1789 г. — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 304).

808

Павел.

809

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 274–275.

810

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 130. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 355.

811

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 305.

812

Там же. Л. 307.

813

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 356.

814

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 131 об.

815

Там же. Л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 356.

816

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 308.

817

См.: «Великий страх» в Оверни / Публ. К. И. Раткевич // Красный архив. М., 1939. № 3(94). С. 255–259.

818

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 167.

819

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 176–177.

820

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 357.

821

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 357.

822

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 142.

823

Там же. Л. 146.

824

Там же. Л. 148–148 об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 58–59.

825

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 150.

826

Там же. Л. 144 об.

827

С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 173.

828

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 140–140 об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 358.

829

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 123.

830

Там же. Л. 134.

831

См., например, письма от 24 июля / 4 августа и от 2/13 декабря 1789 г. — Там же. Л. 308, 146 об.

832

Ромм и ранее выказывал недовольство «чрезмерной» медлительностью воспитанника, его склонностью к созерцательности и долгим размышлениям. См., например: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 323.

833

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 20.

834

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 135.

835

Там же. Л. 152 об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 60.

836

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 150.

837

Там же. Л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 59–60.

838

sic! правильно 9.

839

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 359.

840

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 360.

841

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 236.

842

См. его письма от 24 июля / 4 августа («мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах») и от 4/15 октября («я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной»), — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 133–133 об., 140 об.

843

См.: MRM Romme MSS. Carton 1. D. 5.

844

Ibid. Оригинал по-французски.

845

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 462, 467, 469.

846

Ж. Ромм — А. С. Строганову, 12/23 февраля 1789 г. — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 301; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 56.

847

Bouscayrol R. Op. cit. P. 54.

848

Vissac M. de. Op. cit. P. 122.

849

А. Машков — секретарь русской дипломатической миссии в Париже. См.: Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2000. Вып. 3. С. 82, 87.

850

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36.

851

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 251.

852

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 225.

853

Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: «Де-Мейс — художник по миниатюре» и его парижский адрес. — MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 38.

854

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 158–159. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 61–62.

855

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 160.

856

Там же. Л. 161.

857

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 227–234.

858

См.: Ibid. Р. 237, note 4; MRM. Romme MSS, Carton 2. D. 38.

859

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. T. 1. Д. 312. Л. 30–31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 251–252.

860

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И. М. Симолина // Литературное наследство. М., 1937. Т. 29/30. С. 430.

861

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 480. Л. 50–50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 10.

862

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла… С. 435.

863

Там же. С. 436.

864

См.: Желтикова С. О., Турилова С. А. Указ. соч. С. 82.

865

Цит. по: Galante Garrone А. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 238.

866

См.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 275–278.

867

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 4.

868

Ibid. D. 5.

869

См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19/30 августа 1790 г. В. М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа «последними числами июля», хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. — Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 10, 12.

870

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 235, note 1.

871

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 162–162 об.

872

Там же. Л. 163.

873

Там же. Л. 165.

874

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла… С. 437.

875

Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901. С. 202.

876

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла… С. 441.

877

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. T. 1. Д. 312. Л. 28–29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 252–253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В. М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac М. de. Op. cit. P. 133–134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750–1795). К истории русской образованности нового времени // Русский архив. 1887. № 1. С. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 15.

878

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 169.

879

мать Ромма.

880

Bouscayrol R. Op. cit. P. 108.

881

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 479. Л. 205–208 об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe. P. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 13–14.

882

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 479. Л. 321–322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe. P. 15.

883

Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe. P. 15.

884

Попо.

885

Bouscayrol R. Op cit. P. 113.

886

Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец. С. 10, 17, 21.

887

Bouscayrol R. Op. cit. Р. 110.

888

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 73–75.

889

Vissac M. de. Op. cit. P. 132–133.

890

Bouscayrol R. Op. cit. P. 111–112.

891

Municipalité de Gimeaux. Registre municipal. 1790–1791. F. 11.

892

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 164.

893

Там же. Л. 168.

894

Bibliothèque Nationale. Nouvelle Acquisitions Françaises. 4790.

895

Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 301–304.

896

См.: Ж. Демишель — Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г. — BN. NAF. 4790.

897

РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 170. Датировка этого письма П. А. Строгановым ошибочна: «декабря с.ш. 11-го 1790 года, н.ш. 1-го». По-видимому, правильно — 1/12 декабря.

898

Опубликованы: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 304–308, 311–318. См. также анализ этих документов: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un révolutionnaire. P. 246–248.

899

Надпись, сочинённая в 1791 г. на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова. — РГАДА. Ф. 1278. Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 173.

Content

Александр Чудинов
Французская революция: история и мифы

ОТ АВТОРА

Часть первая ВЗГЛЯД ИЗ РОССИИ

Глава 1 РУССКИЙ КУЛЬТ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 2 Н. М. ЛУКИН: У ИСТОКОВ СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

Глава 3 «ФЕОДАЛЬНО-АБСОЛЮТИСТСКИЙ» ФАНТОМ

Глава 4 «БУРЖУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»: МИФОЛОГЕМА ИЛИ «РЕАЛЬНОСТЬ»?

Часть вторая «ЧЕРНЫЕ ЛЕГЕНДЫ» ИСТОРИОГРАФИИ

Глава 1 «ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ ПРОТИВ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

Глава 2 МАСОНЫ И РЕВОЛЮЦИЯ: ОТ «ЗАГОВОРА» К «НОВОЙ СОЦИАБЕЛЬНОСТИ»

Глава 3 ЯНСЕНИСТЫ И РЕВОЛЮЦИЯ: ОТ «ЗАГОВОРА» К..?

Часть третья ЛЮДИ-СИМВОЛЫ

Глава 1 ШАРЛОТТА КОРДЕ И «ДРУГ НАРОДА»

Глава 2 «МИР В ОБЛАКАХ» ЖОРЖА КУТОНА

Глава 3 «РУССКИЙ ЯКОБИНЕЦ» ПАВЕЛ СТРОГАНОВ

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: ВЕРСИЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ (вместо заключения)

Франция накануне революции

Выборы в Генеральные штаты

Крушение Старого порядка

Конституция 1791 года

Падение монархии

Борьба между жирондистами и монтаньярами

Якобинская диктатура

От термидора до брюмера

Примечания