Кобо Абэ

Волшебный мелок

На городской окраине, вечно мокнущей под дождем и пропахшей запахами кухни, жил в доходном доме, по соседству с уборной, бедный художник Аргон. Маленькая комната — три на три метра — казалась больше, потому что, кроме стоящего возле стены стула, в ней ничего не было. И стол, и книжные полки, и мольберт, и даже ящик с красками пошли на покупку хлеба. Теперь в комнате оставались лишь стул да сам художник Аргон. Но долго ли смогут здесь продержаться и эти двое?

Приближалось время ужина. «До чего же чувствительным стал мой нос»,— думал Аргон. В сложном смешении запахов он легко различал оттенки. О золотистая охра свинины, варящейся в мясной лавке возле железной дороги! Изумрудная зелень, донесенная ветром из фруктового магазина. Волнующий желтый крон, источаемый булочной. Грустная, небесно-голубая лазурь макрели, которую жарит внизу хозяйка.

Да-а. Аргон с самого утра еще ничего не ел.

Бледное лицо, лоб в морщинах, беспрестанно двигающийся кадык, сутулая спина, дрожащие колени. Аргон засунул руки в карманы и зевнул три раза подряд. В это время его пальцы нащупали что-то длинное и тонкое. Что бы это могло быть? Красный мелок. Интересно, как он попал в карман? Повертев его в пальцах, художник еще раз широко зевнул. Господи, до чего жрать хочется!

Сначала машинально, потом увлекшись, Аргон стал рисовать мелком на стене. Прежде всего яблоко. Здоровенное — одно такое съешь, и уже сыт. Рядом фруктовый нож, чтобы удобнее было есть. Затем, глотая слюну, булку, вдохновляемый запахами из окна и коридора. Булочку с вареньем, слойку с маслом, хлебный каравай величиной с человеческую голову. Глазам виделась поджаристая хрустящая корочка, покрытая аппетитными трещинками, ноздри щекотал дурманящий дрожжевой запах. Рядом с хлебом целый кирпич масла. Еще бы надо кофе нарисовать. Только что сваренный, от которого пар идет. На блюдечке три куска сахара, каждый со спичечный коробок.

Сознание постепенно обволакивал туман, в мозгу мелькали булочные джунгли, консервные горы, молочные моря, сады из сыра и говядины... Обессиленный художник задремал.

...Проснулся он от звука падения какого-то предмета и звона бьющейся посуды. Солнце уже зашло, в комнате было темно. Что такое? Посмотрев туда, откуда донесся шум, Аргон затаил дыхание. Разбитая чашка. Разлитая, еще дымящаяся жидкость не могла быть не чем иным, как только кофе. Рядом яблоко, хлеб, масло, куски сахара, ложка, нож и уцелевшее, к счастью, блюдце. А нарисованные мелом на стене картинки исчезли.

Не может быть... Кровь толчками побежала по жилам, и Аргон на цыпочках подошел ближе. Неправда, неправда, разве такое бывает? Да, но ведь все это происходит наяву. Кофе так пахнет, что задохнуться можно, какая же это неправда? Прикоснулся пальцем к хлебной корочке. Потом, решившись, лизнул языком сахар. Что, Аргон, все равно не веришь? Нет, это правда. Верю. Но страшно. Страшно верить.

Страшно, но факт. Ведь можно есть!

Наконец наевшись, Аргон вздохнул с облегчением. Но тут же вспомнил об источнике своей сытости и опять заволновался. Он взял красный мелок в руки и внимательно его рассмотрел. Смотри не смотри, понятней от этого не станет. Для того чтобы убедиться, надо попробовать еще раз. Если опять случится то же самое, значит, все происходящее — реальность. Он хотел изобразить что-нибудь новое, но в нетерпении снова нарисовал яблоко. Не успел он отнять от стены мелок, как яблоко упало на пол. Значит, правда. Если явление повторяется — оно происходит на самом деле.

Законы вселенной изменились. Изменилась судьба, несчастье ушло прочь. О эра сытого желудка, мир, в котором осуществляются все желания!..

Господи, я хочу спать.

Что ж, нарисуем кровать. Мелок дорог, как сама жизнь, но кровать — вещь совершенно необходимая при набитом животе, а мел истирается медленно, так что нечего скряжничать. Эх, впервые в жизни заснуть счастливым! Один глаз закрылся сразу, но второй никак не хотел смыкаться. Сказывалась тревога о завтрашнем дне: сегодня все было хорошо, а завтра? Но закрылся в конце концов и второй. Всю ночь обоими, столь разными, глазами видел художник разноцветные сны.

А утро, полное тревог, началось вот так.

Ему приснилось, что за ним гонятся и он падает с моста. Однако это не означало падения с кровати. Открыв глаза, он обнаружил, что никакой кровати вообще нет. В комнате по-прежнему стоял только один стул. А как же события минувшей ночи? Аргон, наклонившись, боязливо осмотрел стену.

На ней красным мелом была нарисована чашка (разбитая!), ложка, нож, очистки яблока и обертка из-под масла. Под всем этим была изображена кровать, с которой он будто бы упал.

На стену вернулось из нарисованного вчера только то, что не было съедено. Аргон почувствовал боль в плечах и пояснице. Именно такую боль он должен был бы испытывать, если бы на самом деле упал с кровати. Когда он дотронулся до нарисованной смятой простыни, его рука ощутила, что это место на стене явно теплее.

Художник потер пальцем нарисованный нож. Это был самый обычный мел, он сразу размазался, оставив грязный след. Попробуем-ка нарисовать еще одно яблоко. Однако нарисованное яблоко и не думало превращаться в настоящее и падать на пол. Когда Аргон потер по нему ладонью, от него и вовсе ничего не осталось.

Счастье оказалось сном одной ночи. Все кончилось, и жизнь была опять такой, как прежде. Так ли это? Нет, она стала в десять раз горше. И голод в десять раз сильнее. Наверное, съеденное вчера превратилось в желудке в крошки мела и штукатурки.

Аргон пошел к общему умывальнику и выпил целый литр воды, набирая ее в горсти. Потом вышел на унылую сумрачную улицу, еще окутанную рассветным туманом. Согнувшись над сточной канавой, берущей начало метров за сто, в ресторанной кухне, он пошарил руками в липкой, черной как деготь воде и что-то вытащил. Это была проволочная сетка. Промыв ее в ручье, он обнаружил, что в ней застряло что-то съедобное. Рис! Недавно старик, живущий по соседству, рассказал ему, что, если перегородить канаву проволочной сеткой, за день в ней набирается отбросов на один раз поесть. Сам старик примерно с месяц назад разбогател настолько, что мог теперь питаться жмыхом, и поэтому канаву у ресторана уступил Аргону.

Но какой дрянью показалась ему эта пища по сравнению со вчерашним пиршеством! Но зато она не волшебная, а самая настоящая, способная заполнить желудок, и пренебрегать ею нельзя.

Дрянь, вот это реальность.

Перед полуднем, выйдя в город, Аргон зашел к приятелю, служившему в банке. Тот, невесело усмехнувшись, спросил: «Что, сегодня моя очередь?» Аргон кивнул с застывшим лицом, лишенным всякого выражения. Он съел половину завтрака приятеля и, ссутулившись, вышел на улицу.

Полдня Аргон размышлял.

Откинувшись на спинку стула, сжимая в руке мелок, он мечтал о чуде, и вслед за страстным желанием появилась надежда. А потом предчувствие, что с заходом солнца волшебство повторится, переросло в уверенность.

Соседское радио сообщило, что время — пять часов пополудни. Аргон встал и нарисовал на стене хлеб, масло, банку сардин и чашку кофе. Под всем этим он не забыл изобразить стол, чтобы ничего не упало на пол, как прошлой ночью. И стал ждать.

Солнце зашло. У художника появилось ощущение, что с его зрением что-то происходит, так как рисунок на стене начал расплываться. Как будто между стеной и глазами повисла пелена тумана. Изображение становилось все бледнее, а туман все плотнее. Наконец он сгустился настолько, что, казалось, вот-вот превратится в твердый предмет, и тут (свершилось!) все нарисованное на стене вдруг появилось на самом деле.

Аппетитно дымился кофе, только что выпеченный хлеб был еще теплым. Ой, забыл консервный нож! Аргон стал рисовать его на стене, придерживая левой рукой, чтобы не упал, и нож прямо под мелком принимал вес и форму. Вот это настоящее творчество!

Вдруг он на что-то наткнулся. Вчерашняя кровать опять стояла на месте. На ней валялись рукоятка фруктового ножа (лезвие он стер пальцами), обертка от масла и осколки чашки.

Утолив голод, Аргон улегся на кровать. Так. Как быть дальше? Совершенно очевидно, что солнечные лучи уничтожают действие волшебства. Как только наступит день, снова вернется нужда. Нельзя ли что-нибудь придумать? Вдруг в голову ему пришла гениальная мысль. Надо занавесить чем-нибудь окно, отгородиться от дневного света.

Для осуществления этой идеи нужны кое-какие деньги. Чтобы защититься от солнца, необходимы настоящие вещи, которые не боятся солнечных лучей. Однако деньги нарисовать непросто. Что бы такое придумать? Толстый бумажник! Раскрыв его, Аргон увидел, что замысел удался. В бумажнике банкнотов было более чем достаточно.

Эти деньги исчезнут с наступлением дня, но они не оставят следов, поэтому беспокоиться не о чем. Все же на всякий случай он пошел за покупками подальше от дома. Два толстых одеяла, пять листов черной бархатной бумаги, коробка гвоздей, четыре деревянные планки. По дороге он купил в лавке букиниста попавшуюся ему на глаза кулинарную книгу. На оставшиеся деньги Аргон выпил кофе и нашел, что кофе с рисунка ничем не хуже. Это почему-то привело его в хорошее расположение духа. Напоследок он купил газету.

Прежде всего художник плотно забил дверь, завесив ее одеялом и двумя листами бархатной бумаги. Затем заделал окно, заколотив его по углам деревянными планками. От облегчения и нахлынувшего вдруг безразличия ко всему на свете мысли Аргона затуманились, он повалился на кровать и уснул.

Открыв глаза, он почувствовал внутри себя скрученную стальную пружину, готовую распрямиться в любой миг. Новый день, новая жизнь... Окруженное золотым сиянием завтра, потом послезавтра, потом еще много-много дней, и все они покорно ждут. Аргон улыбнулся счастливой, немного растерянной улыбкой. Мгновение ждет, пока он не создаст его своими собственными руками, ничем не скованный и свободный в своем выборе. О блистательная пора! Но откуда эта едва заметная грусть под сердцем? Наверное, такое же чувство испытывал бог за миг до сотворения мира. Губы расползлись в улыбке.

Аргон нарисовал большие настенные часы. Дрожащей рукой поставил стрелки на двенадцать часов. С этого момента начинается отсчет времени новой эпохи.

В комнате становилось душно, и Аргон нарисовал на стене, обращенной к коридору, окно. Но что это? Окно так и осталось рисунком. Немного поразмыслив, он сообразил, что недостает внешнего мира за окном, то есть оно нарисовано неполностью и поэтому не может стать настоящим. Ладно, нарисуем чтонибудь за окном. Какой бы вид изобразить? Альпийские горы, неаполитанское море, сельский ландшафт или, может быть, сибирскую тайгу? Перед глазами вставали красивые пейзажи, виденные на открытках и в путеводителях. Однако, когда знаешь, что необходимо остановить выбор на чем-нибудь одном, решиться очень трудно. Вот что, подумал он, нарисую-ка я себе бутылку виски, кусок сыра и буду обдумывать это дело не спеша.

Но чем больше он думал, тем труднее казалась ему задача. Как ни посмотри, дело это нешуточное. Оно важнее всего, что я рисовал до сих пор. Нет, оно важнее, чем любая картина, написанная когда-либо человеком. Мало изобразить просто приятный глазу пейзаж — море там, горы, ручейки или сады. Допустим, горы. Я ведь создам не только горы. А что будет за ними? Города, моря или пустыня? Какие там будут жить люди, какие водиться звери? Ведь я, сам того не зная, сотворю и их тоже. К этому нельзя отнестись просто как к побочному эффекту от создания окна. Ибо это целый процесс миросозидания. Моя рука определит судьбу вселенной, могу ли я положиться здесь на случайность? Нет, мир за окном—дело серьезное, я должен написать такую картину, какую не создавал еще ни один человек...

Аргон погрузился в раздумья.

Первую неделю он провел, с неудовольствием постигая всю необъятность задачи сотворения мира. Комната опять наполнилась холстами и запахом красок. Везде валялись десятки набросков и эскизов. Чем больше Аргон размышлял, тем невыполнимей казалась ему задача. Один раз, махнув на все рукой, он чуть было не решил отдаться на волю случая, но остановился, сообразив, что тогда сойдет на нет его роль творца. Кроме того, если в соответствии с его волей будет создана лишь малая часть вселенной, где гарантия, что стечение не зависящих от него обстоятельств вновь не вернет его к прошлой жизни, вновь не заставит голодать? Мелок ведь когда-нибудь сотрется. Нет, надо сотворить самому весь мир.

Следующая неделя прошла в обжорстве и пьянстве.

На третьей неделе Аргон впал в отчаяние, близкое к помешательству. Холсты опять покрылись пылью, запах краски выветрился.

Пошла четвертая неделя. Он наконец решился. Эта решимость была вызвана отчаянием, ибо ждать он больше не мог. Страшась создать своей рукой мир в окне, не в силах взять на себя эт^у ответственность. Аргон решил всецело положиться на волю случая: нарисовать в стене дверь и определить облик нового мира в зависимости от того, что он за ней обнаружит. Даже если из этой идеи ничего не выйдет и за дверью окажется все та же городская окраина, это лучше, чем ответственность за целую вселенную. Наплевать на все, только бы найти выход из этого тупика.

Впервые за все время Аргон надел пиджак — как-никак решается судьба целого мира. Твердой рукой он взял чудесный мелок и нарисовал дверь... Перехватило дыхание. Еще бы! Для человека, наверное, самое большое потрясение — открыть дверь, за которой неведомое. Может быть, в качестве награды там ожидает смерть?

Он взялся за ручку. Отступив шаг назад, толкнул дверь.

Свет вспыхнул в глазах разрывом динамита... Робко приоткрыв веки, Аргон увидел необъятную равнину, сияющую в лучах полуденного солнца. Куда ни кинешь взгляд, ни одной тени до самого горизонта. В темно-синем небе ни одного облака. Сухой жаркий ветер носит пыль с места на место. Да это просто воплотившийся в жизнь рисунок линии горизонта, с которого начинается любая картина! М-да...

Мел ничего не решил. Все надо создавать сначала. Надо рисовать на этой равнине горы, воду, облака в небе, траву и деревья, зверей и птиц, рыбу в водоемах. Одним словом, надо делать весь мир заново. Упав духом, Аргон повалился на кровать. Слезы потоком хлынули из глаз.

Что-то зашелестело в кармане. А, это газета, купленная в первый вечер, он совсем про нее забыл. На первой полосе жирный заголовок: «Нарушение границы на 30 параллели!» На второй — еще крупнее фотография «мисс Японии». Ниже мелко — «Протест общественной организации района Н по трудоустройству» и «Массовые увольнения на заводе X».

Аргон внимательно рассматривал фотографию полуголой «мисс Японии». Он забыл о самом важном. К черту все остальные события. Надо все начать с Адама и Евы. Правильно. Еву, нарисовать Еву!

Через полчаса перед Аргоном стояла Ева. Удивленно осмотревшись, она спросила:

— Ой, вы кто? Что это со мной?

— Я — Адам. А вы — Ева,— покраснев, смущенно ответил Аргон.

— Вранье! Никакая я не Ева! Я — «мисс Япония»!

— Вы Ева. Правда, Ева.

— Как же, так я и поверила Адаму в брюках, живущему в этой паршивой комнатенке. Странно, как это я здесь очутилась? Я же должна сейчас выступать на открытии фотовыставки.

— Ну как мне вам втолковать! Вы действительно Ева.

— Ах, вы мне надоели. Хорошо. Где тут у вас плод познания? Вы хотите сказать, что это Эдемский сад? Не смешите меня.

— Выслушайте. Сядьте вот сюда. Я все вам объясню... Между прочим, хотите есть?

— Хочу.

— Что бы вы съели? Выберите в этой кулинарной книге любое блюдо.

— Вот это да! Правда? А вы, видать, человек небедный, хоть и живете в этой дыре. Я передумала. Может, вы и правда Адам. А кто вы? Гангстер?

— Нет. Я Адам. Адам, он же художник, он же творец вселенной.

— Не понимаю.

— Я тоже не понимаю. И поэтому я в отчаянии.

Тут Ева получила возможность пронаблюдать, как Аргон изготовляет блюда французской кухни, перерисовывая их из книги.

— Здорово! Просто изумительно! Это действительно Эдем. Я верю! А этим мелком можно сделать все, что угодно? Ой как интересно! Я согласна. Пусть я буду Ева. Мы станем миллионерами!

— Погоди, Ева. Послушай меня.

Аргон поведал ей историю мелка, а напоследок сказал:

— ...Поэтому я должен с твоей помощью построить новый мир. А деньги здесь ни при чем. Мы должны все начать с самого начала.

«Мисс Япония» тупо уставилась на него:

— Как это «деньги ни при чем»? Не понимаю. Как это?

— Ну хорошо. Если так, загляни вот в эту дверь.

Заглянув мельком в приоткрытую Аргоном дверь, Ева крикнула:

— Какая гадость! — Захлопнула ее и, злобно глядя на художника, показала на закрытую одеялом настоящую дверь:

— А вот эта... Она, наверное, не такая?

— Туда нельзя! Тот мир сразу все уничтожит. И еду, и стол, и кровать, и даже вас. Вы теперь Ева нового мира. Мы станем отцом и матерью нового человечества!

— Не хочу! Занудство все это. Я вообще за ограничение рождаемости. И потом, никто меня не уничтожит.

— Вы исчезнете, поверьте мне!

— Не исчезну! Я сама лучше знаю. Надо же, я исчезну. Скажет тоже!

— Ева, ты не понимаешь. Если мы не переделаем мир, нас в конце концов ждут нищета и голод.

— Ага, он ко мне уже на «ты» обращается! Но я не такая дура. Меня ждет голод? Вот уж вряд ли. Я дорого стою!

— Ты стоишь столько же, сколько этот мелок. Если не переделать мир, ты тоже исчезнешь, как дым. Как будто тебя и не было.

— Ладно, хватит трепаться. Мне пора идти. Непонятно, как я вообще здесь оказалась. Что мне здесь делать? Все ты со своими штучками. Ну, живо. Мой менеджер, наверно, уже заждался. Я, так и быть, буду иногда приходить сюда. Только, если ты будешь рисовать мне то, что я попрошу.

— Дура! Такого быть не может!

Ева уставилась на Аргона, удивленная его неожиданной вспышкой. Некоторое время они смотрели друг на друга в молчании. Наконец, придумав что-то, Ева вкрадчиво сказала:

— Хорошо, я останусь здесь навсегда. Но за это ты выполнишь одно мое условие, ладно?

— Какое? Если ты правда останешься, я сделаю все, что ты хочешь.

— Тогда отдай мне половину мелка.

— Глупости! Ты же рисовать не умеешь. У тебя ничего не получится.

— Умею. Я раньше работала дизайнером. Отдай, я за полное равенство.

Сначала Аргон скептически покачал головой, но потом решился:

— Ладно.

Он осторожно разломил мелок и протянул половину Еве. Она сразу же отвернулась к стене и начала что-то рисовать.

Это был пистолет.

— Прекрати! Зачем он тебе?

— Смерть. Я создаю смерть. При сотворении мира прежде всего необходимо четко определить, кто есть кто.

— Нельзя! Тогда ничего не выйдет! Остановись; Нам это совершенно ни к чему!

Однако было уже поздно. В руке Евы посверкивал маленький карманный пистолет. Она подняла его и прицелилась Аргону в грудь.

— Руки вверх! Тронешься с места — буду стрелять. Эх, глупый Адам, разве ты не знаешь, что обещаниям верить нельзя? Ты сам принудил меня к обману.

— Ты еще что-то рисуешь?!

— Кувалду. Чтобы выломать дверь.

— Нельзя!

— Только шевельнись — выстрелю.

Аргон прыгнул, и в тот же миг раздался выстрел. Художник схватился за грудь, его колени подогнулись, и он упал на пол. Как это ни странно, не вытекло ни одной капли крови.

— Глупый Адам,— засмеялась Ева. Размахивая кувалдой, она стала бить в дверь.

Внезапно в комнату хлынул дневной свет. Он был не так уж ярок, но это был настоящий свет, исходящий от солнца. Фигура Евы окуталась туманом и исчезла. Пропали и стол, и кровать, и произведения французской кухни. Все в комнате, кроме художника, кулинарной книги и стула, вновь превратилось в рисунки на стене.

Аргон медленно поднялся с пола. Рана в груди исчезла. Но нечто гораздо сильнее смерти манило, притягивало его. Стена. Стена звала его. Тело Аргона, в течение четырех недель питавшееся одними настенными рисунками, почти целиком уже состояло из частичек стены. Сопротивляться было бесполезно. Аргон нетвердой походкой двинулся к стене и впитался в нее.

Когда жильцы дома, встревоженные выстрелом и ударами кувалды, сбежались в комнату, Аргон уже превратился в рисунок. Люди ничего не увидели, кроме стула, кулинарной книги и изрисованной стены. Кто-то заметил: «Смотрите-ка, Аргон нарисован прямо как живой».

— Какое безобразие! Дверь сломал, стену разрисовал. Это ему даром не пройдет! Куда он подевался, мазила несчастный?! — ругался консьерж.

Когда жильцы вышли, тихий голос из стены прошептал: «Нет, мелком мир не переделаешь». А потом по стене медленно сползла капля влаги как раз из нарисованного глаза Аргона.

1950

Content

Кобо Абэ
Волшебный мелок