Александр Холин

Осколки русского зеркала

историко-криптографический роман

Всякая история – это миф, созданный для того, чтобы придать смысл тем немногим фактам, о которых нам известно. Прошлое представляет собой гипотезу, служащую для того, чтобы объяснить и оправдать настоящее.

Искатель исторической истины

Если бы фантастические догадки и нерадивые предания могли бы быть основаны на положительных данных и перенесены на реальную почву, то установленная этим путём действительность оставила бы за собою самые смелые поэтические вымыслы; во всяком случае, подобная жизнь могла бы послужить канвою для неподражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мотивом которой служило бы искупление.

Н. К. Шильдер

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

На землях ванов, русов, ариев и других народностей издревле с уважением относились к магическим мистериям и обычным молитвам, которые в действительности до сих пор являются путями в Божественное Зазеркалье или параллельный мир. Лишь в первой половине XX века, когда исторический материализм восторжествовал над духовной сущностью Государства Российского, писатели, учёные и даже всяческая околонаучная шпана принялась разделять историю и мистику на две отдельные части. Причём, историю переписывали заново по великодержавному разрешению Лейбы Бронштейна (Троцкого), а мистику вообще объявили лживой оккультной наукой, недостойной внимания молодого материалистического поколения. Но никто из учёных тогда не решился возразить, дескать, история и мистика – это два крыла одной птицы, зачем же их разделять? Куда птичка сможет улететь на одном крыле?

В этой книге любопытный читатель сможет натолкнуться на уже происшедшие, известные, но мало опубликованные факты истории, то есть криптографические данные из жизни императора Всея Руси Александра I. До сих пор некоторые из любопытнейших артефактов не известны почти никому. Почему история в нашей стране намеренно «замалчивается»? Может быть, среднестатистический человек ещё не готов к восприятию некоторых исторических фактов, переплетающихся с мистикой? Или же это замалчивание просто кому-то необходимо?

В нашей стране любой младенец с ранних лет жизни слышал о Рипейских горах, где царствует Хозяйка Медной горы, где находится аномальный Кунгурский треугольник. Кстати сказать, западный Бермудский треугольник перед нашим Кунгурским – как котёнок у ног льва. Но об этом, к сожалению, мало кто знает, потому что в «трудное советское время» все аномальные происшествия немедленно загоняли в тюремную камеру с грифом «Совершенно секретно» и запрещали свидетелям высказывать мысли принародно под страхом репрессий и последующей бессрочной ссылки с запретом на переписку.

Рипейские горы сейчас носят название Уральских. Почему произошла замена изначального названия – неизвестно, да и не стоит заострять внимание на столь незначительном факте. Хотя имя для русичей всегда стояло во главе угла.

Важно другое: Рипейские горы – это и есть тот самый нулевой меридиан, который так долго не могли определить западные учёные. Судите сами, научный центр Гринвич – строение рук человеческих, а Рипейские горы, соединяющие Европу и Азию, существуют на Земле от природы или от Бога, если хотите. Причём, этот тектонический излом известен насельникам планеты с доисторических времён. Ещё древние греки отмечали, что один из богов Аполлон иногда посещает свою родину – Гиперборею, которая лежит за непроходимым Рипейским архипелагом. И хотя на картах ранних греков Рипейские горы изображались растянутыми с запада на восток, но это не такая уж большая неточность.

У каждого человека одним из самых болезненных интересов было возвращение к минувшему. Откуда всё произошло? Кто такие люди по своей сути? Где та движущая сила, управляющая миром? И человек лишь потом задавался вопросом: «Что будет?».

Итак, что же было со всеми нами? Одни пытаются уверить, что человек-де произошёл от обезьяны. Но переходный момент между австралопитеком и неандертальцем так и не обнаружен. Тем более что таких случаев в природе никогда не наблюдалось. Любой вид животного не может так вот запросто перейти в иной, наиболее умный или же наоборот – деградирующий.

С другой стороны очень многие пытаются ниспровергнуть тезис, что всё наше «здравомыслие» сотворено Всевышним.

Дескать, зачем Всевышнему надо было всё это? Вопрос логичен, с точки зрения человека. Но и ответ напрашивается соответствующий: затем, хотя бы, что душа наша, то есть Божественное начало, наш мистический огонь, может развиваться и пребывать только в физическом теле. Кроме этого Господь каждому человеку подкидывает испытания и смотрит, как сотворённое Им создание справляется с разными жизненными рогатками. Ведь если человек не ломается, не гнётся, не ищет виноватых в своих грехах «стрелочников», глупых оправданий и увёрток, значит, он действительно дитя Божье.

В этой книге рассматривается история царствования Александра I. Читатель узнает, как царевичу достался трон и как он всю жизнь хотел избавиться от этого трона. Более того, любознательные смогут понять структуру огня и воды – две основных ипостаси структуры человека. Познай себя – познаешь Бога, как говорили древние мудрецы.

В книге приведены многие пророчества русских Проповедников, а также некоторые из них, сказанные старцем Серафимом Саровским, сбывающиеся по сей день. Естественно, что многие пророчества забывались с уходом из этой жизни людей, которым были сказаны. Но Всевышний посылал преподобному старцу Серафиму таких людей, которые могли донести до потомков довольно важные пророчества, касающиеся всех насельников этой планеты.

Конечно, преподобный Серафим Саровский видел будущее в мельчайших подробностях гораздо лучше, чем мы своё недавнее прошлое, но это не значит, что люди, которым старец передавал свои учения, понимали их также хорошо, как он сам. Да и как понять пророчества, которые по времени превосходят все мыслимые пределы многих поколений людей?! И всё же слова старца достигли наших дней и некоторые из пророчеств с Божьей помощью попались в мои руки с тем, чтобы я мог поделиться ими со своим современником.

Некоторые читатели сочтут этот роман за независимое журналистское расследование. Что ж, отказываться от такого определения было бы глупо, поскольку автором взяты действительные артефакты государственных расследований, но по какому-то или чьему-то хотению утонувшие в суетне и рутине, а потом невостребованные за давностью.

Итак, предлагаю погулять по криптографической истории Государства Российского. Вернее, по некоторым страницам жизни известных русских деятелей.

Глава 1

Где-то под стрехой великолепного архитектурного искусства раздавались звуки необыкновенного речитатива голубей, которые проникали на чердак сквозь широкие добротные дымоходы. Если бы печник или трубочист в это время опустился ниже, то сразу бы понял, что звуки выровнялись и превратились в обычные человеческие голоса, разносящимся по богатой зале помпезного дворца. Зала действительно привлекла бы внимание стороннего наблюдателя уставленной вдоль стен красивой мебелью и украшенной двумя большими картинами. Посреди залы, чуть ближе к одной из стен с окном, выходящим в лесопарк, стояла широченная кровать под балдахином, на которой возлежал мужчина в шёлковой ночной сорочке и смешном спальном колпачке на голове. Возле ложа стоял, услужливо склонив голову, человек в чёрном сюртуке, застёгнутом наглухо. Единственным украшением его траурной одежды был золотой ключ с имперским двуглавым орлом, висевший на голубой ленте и прикрепленный к сюртуку с левой стороны, ближе к сердцу. Такой ключ имели право носить со времён Петра Первого только царские камергеры. Царицы Елизавета и Екатерина Великая строго придерживались этого обычая. А вот при Александре Благословенном должность камергера царского двора резко сократилась и считалась чуть ли не номинальной.

Лежавший в постели вёл негромкую беседу с одетым в сюртук услужливым господином. Тот кивал в знак согласия, потом раскрыл папку с бумагами, которую держал подмышкой, подошёл к стоявшему недалеко от постели письменному пюпитру, снял с чернильницы массивную бронзовую крышку, увенчанную крохотной фигуркой крылатого ангела, обмакнул в чернильницу отточенное гусиное перо и приготовился записывать.

– Ах, нет! Не надо писать! – вскричал лежавший в постели. – От скрипа пера у меня появляется мигрень. Я и так эту ночь провёл дурно. Ещё намедни я просил тебя узнать, что случилось с гвардейцем, которого прозвали Александром Вторым? Неужели мои просьбы для тебя ничего не значат?

– Что вы, Ваше Величество, очень даже значат, – снова склонил голову закованный в сюртук. – Ваши приказания не могут не выполняться, особенно мною. Дело в том…

– Ах, отвечай же! – раздражённо прикрикнул лежавший.

– …дело в том, – невозмутимо продолжал сюртучный господин, – что… Ага! Его фамилия Струменский, левофланговый унтер-офицер третьей роты Семёновского полка. Этого гвардейца схватили вместе с бунтовщиками-семёновцами, затем препроводили в гарнизон, к которому он приписан. Сегодня ему грозит битие шпицрутенами при прогоне через строй. Говорят, что он ни в чём не виноват. Виноват лишь в похожести на императора.

– Не твоё дело судить о виновности! – одёрнул словоохотливого камергера лежащий в постели. – Твоё – вовремя сообщать мне о происходящих переменах! На то ты и камергер. Более того, постельничий! Казнь ещё не состоялась?

– Никак нет, Ваше Величество. Барабанный бой перед началом казни будет слышен отсюда.

– Да, это воистину le derniser coup.[1] Подай мне платье, – нетерпеливо произнёс император. – Да не перепутай. Мне нужны сюртук «инкогнито», как у тебя, и гражданская шинель тёмно-синего цвета. Не хочу, чтобы кто-нибудь из подданных меня узнал!

– Всё уже приготовлено, Ваше Величество, – торжествующе улыбнулся камергер. – Конец августа на удивление холодный, но я, по своему недалёкому разумению, подумал, что вы решитесь-таки взглянуть на казнь бунтовщиков. К тому же Струменский, в отличие от других смутьянов, не вызывает никакого подозрения.

– Я тебя, Фёдор Кузьмич, держу в камергерах вовсе не для досужего обсуждения солдатской смуты. Мой батюшка знал, как справляться со смутьянами.

– В вашей дальновидности никто не сомневается, – согласился камергер. – Тем более, в одном государстве два императора – это слишком! Один из них выглядят как un vrai epouvanteil.[2]

– Ах, mon ami, nous etions censes,[3] что выйдет такая казуистика, – досадливо поморщился император. – Но ты прав, двух одинаковых государей не должно быть. А государство – это не балаган. Именно такую казуистику хотят сделать с Россией господа Новиков,[4] Пален[5] и иже с ними. Много лет назад я поддался на масонскую уловку о державных новшествах. Отец мой тоже попал в их сети, даже стал гроссмейстером тринадцатого градуса. Это и помогло владыке взглянуть на врагов отечества с другой стороны. Он принялся укорачивать им длинные руки, за что и поплатился жизнью. Но я, Фёдор Кузьмич, я прельстился на постылые речи! И вот я тот, кем стал, – священномученник Химеры!

– Будет, Ваше Величество, будет! – пытался успокоить императора камергер. – Вы стали мощным оплотом сопротивления вольтерианской Франции тринадцать лет назад, и никакое масонское оружие не смогло сломить сильную и могучую державу.

– Ах, Фёдор Кузьмич, зови лакеев. Одеваться хочу! Пора пожаловать на место расправы! – император откинул атласное одеяло и сел на кровати. – Никогда не смотрел на казни, но сегодня я должен побывать там! Не знаю, что меня влечёт, но я должен!

– Знамо дело, что влечёт, – усмехнулся Фёдор Кузьмич. – Всего лишь тянет посмотреть в глаза агнцу, приносимого в жертву.

– Нишкни, холоп! – прикрикнул на камергера император. – Его жизнь нужна для благополучия Государства Российского. Неужели ты не сообразил этого?!

– Ага, сообразил, – ласково улыбнулся камергер. – Но особое соображение постигло меня третьего дни, когда пришлось убирать царскую постель после преставившейся в ваших объятиях девицы Настасьи.

– Настасья – oh, c`est toute une histoire,[6] – досадливо отмахнулся император. – Она была такой чувственной красавицей и такой супротивницей, что я еле совладал с ней. И даже после она мне чуть ухо не откусила! Как же её было не наказывать?! Ну да ладно, я тебе после всё растолкую. Следует сделать так, чтобы царица Елизавета Алексеевна ничто не прознала. Уж такой грех мне будет непростителен, а она больна и не стоит волновать больного человека. Вели же меня одевать!

– Как прикажете, Ваше Величество, – поклонился камергер.

Он дёрнул шёлковый шнурок возле царского ложа, и где-то далеко в глубине покоев раздался еле слышный звон колокольчика. Вскоре в спальную залу лакеи внесли приготовленный накануне Фёдором Кузьмичом синий фрак и редингот. Эту гражданскую одежду император любил одевать по утрам, отправляясь на прогулку. Слуги принялись облачать императора с обычной деловой сноровкой. Освободившись из рук лакеев, владыка тут же поспешил к зеркалу, где цирюльник припудрил ему щёки и выполнил несколько косметических мазков. Его величество нетерпеливо отмахнулся от цирюльника и снова обратился к камергеру:

– Ou est ma tabatiere?[7]

Как обычно вы оставили её в малой гостиной на ломберном столике, Ваше Величество, – невозмутимость камергера была той необходимостью, которая только с годами безупречного служения императору усваивается слугами. Камергер запустил руку в глубокий карман своего сюртука и предъявил Государю требуемую вещицу.

Император подхватил табакерку и пошёл вон из дворца по лестнице чёрного хода. Он всегда выходил через этот подъезд, если шёл в Петербург гулять инкогнито. На этот раз императора подгоняло какое-то нездоровое любопытство, граничащее со страстью самому лицезреть происходящее. На площади, где должна была состояться экзекуция, присутствовало не слишком много разночинного народа, но среди них можно было спокойно затеряться и не беспокоиться особо, что вдруг кто-нибудь из подданных узнает императора в лицо. Такие вещи считались обыденными, и все старательно соблюдали инкогнито его светлости.

Нынче же императора влекло сюда другое: сегодня сквозь строй должны были прогнать его двойника – унтер-офицера Струменского. Скорее всего, солдата ожидала мучительная смерть. Но жизнь служивого необходима была Отечеству, точнее, оставшемуся в живых двойнику. Зачем? Вот в этом Александр до сих пор боялся признаться даже самому себе. За двадцать четыре года царствования он много натворил нелицеприятностей, да не в этом суть. Главное – стремление покаяться в великих грехах перед Отечеством, а для этого необходимо было принести в жертву ещё одного человека.

Император поступал сейчас, как праотец Авраам. Когда Господь потребовал принести в жертву сына, Авраам, ничуть не колеблясь, возложил на алтарь любимого мальчика и готов уже был нанести жертвенный удар, но тогда Господь удержал его руку…

Может, император сейчас тоже надеялся, что Всевышний удержит руки экзекуторов, и шпицрутены не разорвут кожу на теле не слишком молодого лысовато-красивого унтер-офицера? Однако он просчитался. Ибо Господь никогда не встревает в те дела, что идут не от Его имени. И Струменскому суждено было быть избитым до полусмерти своими же сослуживцами.

Император прибавил шагу, поскольку раздалась барабанная дробь и заиграла флейта. Казнь началась. Но Струменский, по счастью, оказался не в первых рядах подлежащих истязанию и, следовательно, «дождался» своего тайного зрителя. По пояс обнажённый, разутый и путами, стягивающими руки, привязанный к штыку, унтер-офицер покорно подходил к строю солдат. Перед этим экзекуцию прошли уже несколько человек, и от пролитой ими крови на холодные отшлифованные булыжники площади свежий предосенний воздух последнего дня августа наполнился горьковато-сладким запахом России. Видимо, всегда этой стране суждено омывать свои дни кровью убитых и убиваемых.

В юные годы, когда Александр был ещё беззаботным царевичем, эта же площадь познакомилась с казнью Емельяна Пугачёва, которого сумел покорить только генералиссимус Суворов. Сам Александр Васильевич тогда очень сожалел об этой своей нелицеприятной победе. И когда все вокруг радовались, он в ответ на поздравления лишь горько усмехался.

– Если б время можно было повернуть вспять, – говорил он, – и если бы можно было нарушить армейскую клятву, то ни матушка Екатерина, ни православная Россия никогда бы не увидели моего нынешнего позора.

Вскоре после того случая генералиссимус в спешном порядке ушёл в отставку, но юный Александр не мог понять тогда – в чём вина полководца? Почему он чувствовал себя обескураженным, словно обязанным выполнять приказания, противоречившие чести и достоинству русского офицера?! При дворе, конечно, носились слухи, что бунт Пугачёва – не бравада ушкуйников,[8] а настоящая гражданская война. Что противники российского трона не отбившиеся от рук казаки и не беглецы с каторги, а хорошо обученные воинскому искусству служилые люди, в числе которых имелось достаточно много дворян. Генералиссимусу Суворову не составило большого труда разбить войсковые части противника, но когда он узнал, кого победил по указу Екатерины Великой, то сильно закручинился, елико сам давно уже был не согласен с внутриполитическими амбициями императрицы. Значит он, слушаясь царского приказа, приговорил к смерти тех, кому давно уже сочувствовал.

А вот сей час, когда избиваемого шпицрутенами Струменского вели через строй, когда обнажённое тело солдата лопалось под ударами, и кровь обильно поливала булыжную мостовую, Александр вдруг понял, что Суворов был трижды прав и что над бедным унтер-офицером совершается тягчайшее преступление. Причём инициированное им самим, императором Александром I, Государём всея Руси. Оказывается, Закон Божий «Не убий!» нельзя оправдать никакими доводами, объяснениями и необходимостью. Убийство так и останется убийством, с какой стороны ни посмотри.

Но самым тяжким и несмываемым преступлением на совести императора было убийство отца. Это мучило Александра всю сознательную жизнь. И он до боли в душе понял, что повторяет то же преступление, только уже не чужими, а собственными руками. Всё было так ощутимо, что государь почувствовал боль в спине, будто получал удары вместе с наказуемым. Видимо, недаром придворные астрологи утверждают, что двойники при жизни могут испытывать одинаковые чувства, особенно острую физическую боль и моральную утрату.

Александр близоруко прищурился. Потом, чтобы повнимательней рассмотреть истязуемого, он достал лорнет и принялся пристально разглядывать экзекуцию. Но уже через несколько минут заметил, что место вокруг него освободилось – пришедшие поглазеть горожане узнали двойника истязуемого и шарахнулись от императора, как черти от ладана. Такое отношение к собственной персоне государь видел впервые в жизни, что повлекло за собой ещё большую депрессию, плотоядно пожиравшую сознание.

Император растерянно осмотрелся и, испугавшись подступавшего к нему одиночества прямо посреди шумной толпы, повернулся и быстро зашагал прочь.

Однако барабаны, сопровождаемые звуками флейт, не утихали, значит, казнь продолжалась. Государь вдруг понял, что надо хотя бы посочувствовать солдату, не подозревавшему, что незаслуженное битие совершается по приказу самого императора.

– Если я признаю, что так должно быть, что это нормально, – твердил вслух Александр, шагая широким шагом к дворцовым апартаментам, – если я с этим соглашусь, то должен буду признать также, что вся моя жизнь, все мои дела и даже победа над Францией – всё дурно! Мне давно уже было откровение: надо выполнить то, что давно уже хотел сделать несмотря ни на что! Я должен уйти, исчезнуть, всё бросить, не сожалея о том…

Только где, в каком храме к императору приходило откровение, он так и не мог вспомнить, потому что, мучаясь своими сомнениями, неоднократно бывал в храмах разных конфессий. Александр часто молился Богу то с патриархом Фотием в православном Ильинском соборе, то с протестантом Парротом, то с католическим епископом Кампанеллой, то с иллюминатом Крюднером. Ходил ли он тогда в храмы различных конфессий с чистой совестью? Но, даже молясь Богу, император старался показать подданным, что он молится, совершает разговор с Богом. Значит, молился он вовсе не Богу, а просто хотел показаться подданным в роли набожного и праведного государя.

– Пора настала уезжать в Ярославль и записываться лицедеем в театр Волкова, – недовольно проворчал Александр, вспоминая свою религиозную экзальтацию.

И снова скрывшегося с места казни царя догнала крамольная мысль, что такие экзекуции – бесчеловечны, что так не должно быть! Но тут же, где-то в глубине сознания, поднимался афронт: мол, всё совершается по уставу, и никуда не денешься от печальной необходимости. Более того, Александру ничуть не жаль было избиваемого унтер-офицера, и, вместо того чтобы остановить казнь, он испугался быть узнанным, потому и спешно ретировался с места преступления. Преступления?!

Вернувшись в собственные покои, император выпил утренний чай, попутно приняв князя Волконского и барона Дибича, которые подробно принялись освещать добытые и уже проверенные сведения о собраниях тайного общества. Знать, масонство вновь поднимает голову, и он сталкивается с выбором: либо подчиниться масонской лести, как это было с батюшкой, либо окончательно раздавить масонских червей, умело и нахально проникавших в сферу управления Государством Российским. Батюшка, император Павел I, поняв, к чему могут привести опасные замашки властолюбивого масонства, немедленно принялся избавляться от проникновения болезнетворных течений на территорию России, за что и поплатился жизнью.

Снова Государю вспомнился не единожды мучивший его сон, будто он сам, царственный наследник, присутствовал при последних минутах жизни батюшки. В опочивальню ворвались: петербургский генерал-губернатор Пален, братья Платон, Николай и Валериан Зубовы, генерал Бенингсен и командир Преображенского полка генерал Талызин. Комната оказалась пуста, но вскоре Государя нашли, прятавшегося за занавеской. Несколькими дерзкими ударами царя свалили на пол. В ногах у смутьянов лежал поверженный император, и каждый из заговорщиков пинал Государя с таким остервенением и удовольствием, будто пред ним была тряпичная кукла. А Пален во всеуслышание беспрестанно повторял: «Rappelezvous, messieurs, que pour manger d`une omelette, il faut commencer par casser les oeufs».[9]

Это и пытались исполнить заговорщики, кто во что горазд. Многих из них цесаревич видел в ту же ночь в Михайловском замке, но сначала не придал значения шумихе, ведь они обещали неприкосновенность Государя, а в те годы Александр часто верил людям на слово. Он рос совсем не ведавшим, что такое ложь и правда. Цесаревич слишком поздно понял, что жизнь страшна и непредсказуема, когда матушка, вдовствующая царица Мария Фёдоровна, бросила ему в лицо:

– Радуйтесь, Александр, вы добились того, что стали императором. Votre ambition est satisfaite?[10]

Упрёк был очевиден. Александр никогда не ругался с матерью. Более того, он даже любил её, но эти слова отпечатались на всех дальнейших делах нового императора.

Вот тогда-то к нему во сне явился претерпевший муки отец в монашеском подряснике, но с посохом епископа, и поведал, что пойдёт по русским городам и весям, поскольку за четыре года своего царствования не успел это сделать, а вот теперь в самый раз. Александр проснулся в холодном поту и целый день не мог найти покоя. Он отправился в какой-то храм, долго молился и услышал голос отца, повторивший, что надо отправляться странствовать по России и отмаливать накопленные грехи. Недаром калики-перехожие почитаются на Руси до сих пор.

Это был уже не сон. Но император никак не мог вспомнить церковь, в которой его посетило первое откровение.

На всякий случай он заказал своим портным настоящий монашеский подрясник, который теперь висел у него в гардеробной. Александр даже не примерил новую одежду, так как камергер Фёдор Кузьмич дерзнул посмеяться над монашеским нарядом:

– Что вы, ваше величество, разве так можно?! – не в шутку ужаснулся камергер.

– Чем тебе не нравится православный подрясник? – нахмурился государь. – Может быть, сам сошьёшь?

– Да нет, Ваше Величество, – замотал головой Фёдор Кузьмич, – сшито отменно, ничего не скажешь, с двойным прихватом и подстёжкой. Но в каких Палестинах вы видели монахов в батистовых подрясниках? Люди Божьи, верно, даже слыхом не слыхивали о такой персидской материи. Представьте, идёт по Руси калика-перехожий, кусок хлеба выпрашивает, на ночлег к кому-нибудь просится, а у самого подрясник, как кафтан боярский, разве что золотом не шит?! Да за такой подрясник нищий калика может целую деревню себе купить!

– Ну, хватит, хватит, – одёрнул Фёдора Кузьмича император. – Распорядись, чтобы сию одежду в гардеробную отнесли.

На том бы всё и кончилось, только впереди была война с французами. После безоговорочной победы французов на Бородинском поле император уже всерьёз мыслил для себя Томский острог, или какой подале. Но за Русь вступилась сама Богородица. Государю доложили, что Царица Небесная явилась перед Буанапартием и повелела убираться вон из Москвы, не то, мол, худо будет.

В россказни эти слабо верилось, тем более, что сообщали их те же монахи, прибывшие из Москвы. Но французский император действительно кинулся вон из Златоглавой. Более того, не взорвал даже Кремль, о чём хвастался когда-то перед пани Валевской. Факты – вещь упрямая, против этого ничего не скажешь. И тогда он опять услышал голос отца.

– Будет тебе царствовать, сын мой, пора Богу послужить… Я тебя прощаю, несмышлёныша, токмо не замай родину, не разрушай державу…

Голос батюшки Александр хорошо помнил и никогда не спутал бы его ни с каким другим. Это произошло ночью в спальне императора, и вокруг не было ни души. Лишь из коридора доносились размеренные шаги смены караула. Император лежал на постели, боясь пошевелиться. Сознание говорило ему, что так не может быть, что всё только кажется. Но сердцем Александр чувствовал присутствие батюшки, переживающего за сына и за державу Российскую даже находясь в другой жизни.

В этот раз Александр всё же примерил сшитый царскими портными монашеский подрясник. Одежда оказалась впору, и выглядел в ней император иначе. Но рутина обыденности опять отвлекла государя от решительного поступка. Да и как на него решиться? Царь не может бросить всё и уйти ни по своей, ни по чужой воле. Но сейчас Александру был зов в третий раз. Зовом пренебрегать нельзя, с такими вещами не шутят. И как некстати подвернулся двойник! Значит, отступление невозможно!

Струменский не знал, почему Господь даровал ему такую же личину, как у нынешнего императора. Никто из предков не был даже дальним родственником Романовых, но вот, поди ж ты! – как две капли воды унтер-офицер походил на своего императора.

В третьей роте Семёновского полка всё началось с карт. Вахтенные сквозь пальцы смотрели на безвинные карточные развлечения. Надо же было поручику Чижевскому подкинуть на карточный стол необыкновенное яблочко раздора:

– Я ставлю тысячу рублей «царской Катеньки», что Струменский скоро сменит нашего императора!

Сам унтер-офицер и слова сказать не успел, как его разыграли и принялись повышать ставки. Такую игру надо было прекращать. Но заядлые игроки не захотели отступаться, и безобидная игра превратилась в потасовку. Зачинщиков конечно же, арестовали. Струменский попытался бежать, но был схвачен. Во всём, конечно же, оказался виноват сам Струменский, то есть без вины виноватого должны были протащить сквозь строй и избить шпицрутенами, чтоб другим неповадно было.

После обеда Александр удалился в кабинет, но работать не стал. Голова Государя закружилась, он прилёг на кожаный диван и тут же провалился в сон. Однако это был отнюдь не сон, а какая-то галлюцинация.

Александр вновь увидел себя на площади, где совершалась казнь. Снова противно ныли флейты и били барабаны. Но в этот раз сквозь строй прогоняли самого императора. Александр вновь почувствовал удары шпицрутенами, настоящие, рассекавшие кожу на спине и заставлявшие орать от боли. Солдат, прогонявший через строй приговорённого Государя, оглянулся, и Александр с ужасом узнал Струменского. Глаза унтер-офицера были навыкате, рот перекошен злобной улыбкой, и с губ капала густая бело-розовая пена, как у загнанного рысака. Из его рта в лицо императору вылетел хрип, более похожий на плевок:

– Ты – человек! Тебе выбирать свой путь! Токмо не вздумай назад оглянуться!

Император вскрикнул и очнулся. Его охватил болезненный озноб, потому что видения, посылаемые Свыше, с каждым разом становились всё явственней, чувствительней и доподлинно передавали чувство реальности.

Александр несколько минут просидел на диване без движения, не в силах стряхнуть реальность привидевшейся казни. Потом резко встал, застегнул сюртук наглухо, кликнул секретаря и оповестил его, что пойдёт гулять.

Император прекрасно знал, где находится военный госпиталь, и вскоре без доклада вошёл в приёмную. Как всегда, медбратия забегала, засуетилась. И сей секунд явились запыхавшийся генеральный директор и начальник штаба.

Государь приветливо им улыбнулся и сказал, что желает пройти по палатам.

Во второй палате он увидел того, ради кого пожаловал сюда. В углу, возле уже законопаченного на зиму окна, лежал на кровати ничком унтер-офицер Струменский, повернувшись к лицом стене и свесив руки до полу, но Государь сразу признал его по плешивой голове.

Видя, что император обратил внимание именно на этого больного, кто-то из больничных тут же подсказал:

– Это беглец из Семёновского полка. Наказан сегодня утром, но плох. Просил прислать священника для исповеди. Возможно, не протянет и месяца.

– А, – кивнул государь, одобряя полученное солдатом наказание, и прошёл дальше.

Вернувшись во дворец, Александр сказался нездоровым, опять закрылся у себя в кабинете и долго не показывался. Потом, ближе к ужину, послал за Фёдором Кузьмичом. Тот не замедлил явиться, хотя недоумевал, к чему понадобился Государю в неурочное время.

Войдя в кабинет, Фёдор Кузьмич увидел царя за письменным столом. Работал Государь много, поскольку тут же на столе лежала стопка уже исписанной бумаги.

– Проходи, Фёдор Кузьмич, садись, – кивнул император на кресло. – Ты знаешь, сегодня утром барон Дибич опять докладывал мне о заговоре во Второй армии, заодно напомнив, что об этом уже имел честь сообщить граф Вирт, а также, что имеются донесения унтер-офицера Шервуда.

– Этот заговор уже вовсе не секрет, ваше величество, – хмыкнул Фёдор Кузьмич. – Давно пора бы призвать шельмецов к ответу, а дворян, слушающих великоречие масонов, сослать на вечное поселение в сибирские остроги, как делал ваш батюшка. Очень жаль, что после его кончины вы вернули многих тех, кому не место не только в Петербурге, а вообще в Европе. Пока вольнодумцы и смутьяны будоражат стадо, не слушая пастуха, покоя в России не будет.

– Это всё понятно, – поморщился Государь. – Однако я, слушая доклад Дибича, приписывающего необоснованную важность замыслам заговора, понял, что он никогда не осознает значение и силу переворота, который уже давно зреет во мне и который завершился сегодня с казнью Струменского.

– Забили насмерть? – ужаснулся камергер.

– Нет, он жив ещё, – мотнул головой Государь. – Жив ещё, но очень плох. Говорят, не протянет и месяца.

– У каждого из нас своя судьба, – философски заметил Фёдор Кузьмич. – Знать, «Александр Второй» уже не будет наводить на вас тень своей похожестью. Сколько он протянет – одному Богу известно.

– Ах, я не о том, – досадливо перебил камергера Государь. – Они делают заговор, чтобы на свой лад изменить образ государственного правления, ввести конституцию, свободу слова и ещё несколько законов. Как раз то самое, чего я добивался двадцать лет назад!

– Quell horreur,[11] – ехидно улыбнулся Фёдор Кузьмич.

Александр, не обратив внимания на афронт камергера, запальчиво продолжил:

– Причём я уже готовил конституцию для Европы. И что? Кому от этого стало хоть немного лучше, скажи на милость?! Ещё тогда я задумался над вопросом: кто я такой, чтобы создавать законы для разных народов, разных укладов жизни, разных верований и конфессий? Ни единой стране, ни единому человеку это пользы не принесло. И тогда меня постигло понимание внешней жизни: не родился ещё тот человек, да и вряд ли это возможно, который будет в состоянии понимать интересы народов всей земли. Дай Бог понять себя самого, понять смысл своей жизни, а не переустраивать жизнь различных народов. Истинное дело каждого человека – это только он сам! Сумеешь исправить себя – поможешь исправлению ближнего.

И вдруг моё прежнее желание отречения от престола – с общенародной рисовкой, с желанием удивить, даже опечалить людей, показать всему миру величие моей души – оказались такими мелочными и не заслуживающими внимания, что мне стало стыдно. Но важно другое! Это желание вернулось ко мне вновь! Сегодня я понял, что должен изменить жизнь не для показухи, а лично для себя. Глядя на казнь Струменского, я окончательно уверился, что пройденный мною этап светской жизни, блестящие взлёты и огорчительные падения остались в прошлом. Всё это было мне нужно лишь для того, чтобы вновь вернуться к тому юношескому порыву, вызванному искренним покаянием, желанием уйти от мишурного блеска и помпезности. Но уйти, чтобы не быть камнем преткновения для людей, чтобы не иметь мыслей о славе людской, уйти для себя, для Бога! И в этом мне поможет унтер-офицер Семёновского полка!

– Не знаю, что и сказать, Ваше Величество, – смутился Фёдор Кузьмич.

– А ничего и не говори, – оборвал его император. – В юности это были неясные желания. Теперь же я понял, что не смогу продолжать жизнь, отпущенную мне, и не должен выполнять ту миссию, которая лежит на мне, ибо возмущение в народе есть оценка нелицеприятного царствования.

– Но как вы такое осуществите?

– Уход от власти? – переспросил император. – Уходить надо, не удивляя людей, не ища восхвалений или жалости, так, чтобы никто не знал и чтобы не страдать за причинённые тобою беды родственникам и подданным. Уходя – уходи! Эта мысль так обрадовала меня, что я много раньше стал думать о приведении её в исполнение. А тут подвернулся мой двойник. Как солдат, он рад жизнь отдать за царя и отечество, а как человек, может быть, и простит меня, когда мы встретимся у той неприметной черты, где всякий скован безволием. Знаешь, Фёдор Кузьмич, исполнение моего желания оказалось более лёгким, чем я ожидал. И поможешь мне в этом ты.

– Я?! – поперхнулся камергер. – Помилосердствуйте, Ваше Величество!

– Слышать ничего не желаю, – отрезал император. – Всё равно я это сделаю, так что тебе лучше оказать мне посильную поддержку, нежели ставить палки в колёса. А намерение у меня такое: я уже сказался сегодня нездоровым. Утром день тезоименитства брата Николая. На службу в церковь я не пойду. Вместо этого отбуду в Таганрог на лечение в сопровождении князя Волконского, барона Дибича, ну и, конечно же, ты составишь мне компанию. Не знаю, Елизавета Алексеевна готова ли сей час отправляться из столицы, но тогда прибудет в конце сентября. Ей необходимо лечение.

– Почему именно в Таганрог? – удивился Фёдор Кузьмич.

– Потому что там объявился какой-то сильный маг-целитель, которого даже православные батюшки признают.

– Ну и что?

– А то, – голос императора принял жёсткость, как при отдаче приказов. – Елизавета Алексеевна должна поправить здоровье. А мой экипаж, не доезжая до Таганрога, перевернётся и свалится в ров, потому что кони понесут. Естественно, я погибну. Тело моё доставят в цинковом гробу прямо в военный госпиталь, где к тому времени уже скончается Струменский. Через неделю это случится или через месяц – роли не играет. Мы подождём. Но поелику он похож на меня, труп надо положить во гроб и совершить Государю всея Руси заупокойное отпевание с погребением в царской усыпальнице Александровского собора. Всё это поможешь мне сделать ты, Фёдор Кузьмич. Это моя последняя воля, так что возражения не принимаются.

– А куда ж вы, Государь? – жалобно пискнул камергер.

Растерянная физиономия Фёдора Кузьмича вызвала на лице императора весёлую улыбку:

– Я, друг мой, пойду каликой-перехожим по нашей России-матушке, как призывает меня отец, – Государь даже поднял вверх указательный палец. – Поживу сначала в Крыму. Потом, когда всё утихнет, пойду, скажем, под именем странствующего монаха Фёдора Кузьмича в обитель пророка Серафима Саровского и пребуду у него в послушниках. По-моему, придумано неплохо. Вот только без твоей помощи не обойтись.

– Не могу я, your lordship,[12] – возопил камергер. – Я, родился казаком и сам за вас жизни не жалел. Вы за заслуги мои возвысили меня до чина камергера, равнодействующим генеральскому званию, а сейчас… Что хотите делайте, а не сумею народ обмануть!

– Сумеешь, Фёдор Кузьмич, сумеешь, – уверенно подчеркнул император. – Тогда и заговорщикам меня умертвить не удастся, и брат мой Константин… нет, я хотел сказать Николай, взойдя на престол, сможет им хвосты накрутить! Так что это отнюдь не сумасбродное желание капризного самодержца, а слово и дело во имя исцеления Государства Российского. Поэтому, ежели тебе дорога Россия, то делай, как велено. А мне… мне Бог поможет…

– А не лучше ли будет, Государь, – робко предложил камергер, – дождаться смерти Струменского, никуда не выезжая? Потом подкупить врачей, и они привезут в ванне ночью тело унтер-офицера, и мы его подменим прямо здесь, в ваших покоях.

– Э-э, нет, господин хороший, – поморщился Александр. – Мне даже откровение было – оттуда! – Он снова поднял указательный палец вверх и остро взглянул на камергера: – Понимаешь, если тело моё привезут в военный госпиталь в закрытом гробу, то никто особо просить не будет о вскрытии крышки, разве что императрица. Моя матушка Мария Фёдоровна сразу доставленный гроб вскрывать не прикажет. А Елизавета Алексеевна сама сейчас больна чахоткой и ей не до того. Впрочем, она со мной в Таганрог поедет, но позже. А если ухаживать за телом слуги будут здесь, в моей опочивальне, то соберётся чуть ли не весь двор, включая низших лакеев. Кто-нибудь да заметит раны от шпицрутенов на спине. Мало ли что! Так что, с Божьей помощью, поездка моя состоится. Ты же проследишь, чтобы тело преставившегося Струменского держали на льду. А меня, думаю, доставят в Петербург к тому времени, когда Господь повелит. Так что, Фёдор Кузьмич, выручай. Надежда только на тебя, потому как я давно уже не верю даже Преображенцам и Семёновцам, памятуя о смерти моего батюшки. Но в Евангелии сказано, что если двое собрались во Имя Господа нашего, там и Бог между ними.

– Так ведь это же о брачном союзе сказано, ваше величество!

– У нас тоже союз, – возразил Государь. – Только дела наши послужат спасению державы от смут. Ну, с Богом…

Вскоре, после недолгих приготовлений к поездке в Таганрог, Государь забылся сном, и ему привиделось, что из Петербурга ведут две дороги. По обеим шёл он сам. Только по одной в сопровождении толпы лакеев, слуг и почитателей, а по другой – в монашеском подряснике, с котомкой за плечами и длинным посохом в руке, украшенным медным набалдашником с крестом. Даже во сне Александр, не колеблясь, выбрал вторую дорогу – коль выпало нести крест свой в странствиях, так от этого никуда не денешься.

Глава 2

Давид шёл сонной Москвой никуда не спеша и не слишком глядя по какой улице сейчас идёт. Незапланированные прогулки давно уже были для него особым допингом. Радовало ещё, что ночная Москва вроде бы утихомирилась и в людных местах давно уже не вспыхивали никакие разборки за передел «крыш», а лицам кавказской национальности, заполонившим столицу, неожиданно укоротили руки начальствующие органы новой полиции. Хотя какая она, к лешему, новая?! Государственное коммунистическое правительство в 90-х годах прошлого века старым казачьим способом сменило свои таблички на «демократов», а теперь и менты превратились в пентов или в понтов, только и всего. Но небольшая встряска исполнительных органов не прошла незамеченной.

Несколько журналистов, друзей Давида, докопались до умопомрачительных незарегистрированных «заработках» высшего офицерского состава бывшей милиции. Генералов, конечно, не посадили, но штат государственных прихлебателей уменьшился. Сам Давид работал редактором довольно известной в России и на Западе газеты «Совершенно секретно», поэтому относился серьёзно даже к малым победам над мародёрствующим населением Кремля и русского Белого Дома.

Парень свернул за угол и отметил, что оказался на Сретенке. Он шёл как раз в сторону Лубянского саркофага.

– Это символично! – пробормотал Давид.

Парень прошагал до «сорокового» магазина продуктов и повернул налево, поскольку, если ноги непроизвольно занесли в это место, надо было поближе познакомиться с Домом Чертковых на Мясницкой улице.

Судьба здания была удивительна, и по происходившим внутри и вокруг Дома Чертковых событиям можно было поставить не один детективный фильм. Но криптографическая история, то есть намеренное замалчивание чего-то стоящего, было красной чертой Государства Российского после победы исторического материализма в первой половине двадцатого века. Бандитский принцип: «отнять и разделить» до сих пор был одним самых важных законов. Однако этот закон уже по-своему перестроился: в XXI веке уже никто из государственных воров ни с кем не делился. Многие, дорвавшиеся до власти, просто пытались урвать не доворованное и продать заграницу ещё не проданное имущество бывшего сильного государства.

К чему приводит такая мышиная возня – давно известно. Только нет пока на Руси новых Минина и Пожарского. Или нет. Возникнут они именно 22 октября 2012 года, ровно через 400 лет после того, как однажды спасли Россию от смуты. Тогда уже не надо будет нынешним предсказателям оглядываться на календарь индейцев майя и провозглашать 2012 год началом Апокалипсиса.

Дом Чертковых на Мясницкой стоял, покрытый зелёной строительной сеткой, но никаких видимых работ внутри здания и по фасаду не проводилось. Всё было в замороженном состоянии. Кто же сейчас действительный хозяин удивительного дома?

– Похоже, придётся заняться люстрированием, – пробормотал Давид.

Он ещё не знал, с каких позиций начинать люстрирование, то есть определение нынешнего «хозяина» особняка, но понял, что без этого определения дело с места не сдвинется.

Если же удастся вычислить нынешнего владельца, то будет возможно открытие новой библиотеки в одном из флигелей особняка. Недавно Давиду стало известно, что один из графов Чертковых подарил государству Российскому 55 000 уникальных книг. Все книги хранятся в подвале Дома на Мясницкой, то есть библиотека гниёт, не принося пользы подрастающему поколению.

Нынешнему смутному правительству было глубоко наплевать на какую-то там библиотеку. Если молодёжи нужно развлекаться, то пусть-де залезают в «Интернет» и смотрят порнушки до посинения или идут в Дома Молодёжи, где под глушащий сознание рок можно пропустить стаканчик-другой и подсесть на иглу, а какие-то там книги – увольте!

Но для Давида в этой ситуации было немаловажной информацией, что среди старинных рукописей, гниющих в Доме Чертковых, есть сведения о библиотеке Ивана Грозного! Сам парень небезосновательно полагал, что в ещё не потерянной библиотеке Чертковых имеются книги из исчезнувших манускриптов Ивана Грозного.

Всему миру известно, что это не только бесценный клад, но и множество высказываний мудрецов всех стран, времён и народов. Раньше писцам удавалось зарегистрировать на пергаменте уникальные мысли не менее уникальных личностей, которые для нынешнего поколения технократов могли бы стать основанием для создания не только каких-нибудь приборов, но и наук.

Это было неудивительно. Ещё Жюль Габриель Верн определил девиз одному из своих героев: «Подвижное в подвижном». Значит, если следы не найденной царской библиотеки хранятся в подвале Дома на Мясницкой, глупо будет не постараться докопаться до них! Или хотя бы попробовать отыскать след древних манускриптов.

Тут из подворотни Дома вынырнул какой-то мужчина в чёрной форме, очень похожий на охранника. Он практически кинулся на шатающегося одинокого парня, но тот оказался не пьяным и ловко увернулся от нежелательных объятий охранника. В это время на другой стороне улицы раздался женский смех. Видимо, девчонки возвращались с вечеринки и делились впечатлениями друг с другом. Мужчина недовольно зарычал, сплюнул в сторону подгулявших девочек и, оглядев недовольным взглядом кружившего вокруг Дома молодого человека, брюзгливо спросил:

– Тебе чего здесь надо, а?

– Да ничего вообще-то, – пожал плечами Давид. – Гуляю.

– Вот и гуляй себе подальше отседова, – просипел охранник. – Ходют тут всякие… шпана недорезанная…

Давид решил посмотреть на себя со стороны: парень как парень, не пьяный, не хулиган, не пытается помочиться возле забора… Правда, джинсы рваные и футболка с непонятным рисунком… Нормальная одежда! Не на приём же! Только правило – встречают по одежде – сыграло свою историческую роль. Пора было убираться по добру, по здорову.

– Скажите, – решил успокоить охранника Давид. – А на работу к вам устроиться можно?

– На работу?! – мужик оторопело уставился на ночного гостя. – Ага! Прямо сейчас! Иди-ка лучше, не буди во мне зверя…

Охранник сверкнул на Давида оскаленной пастью и тот непроизвольно отшатнулся. Оказывается, в действительности встречаются люди с плотоядным оскалом упыря или ещё какого-нибудь инфернального чудища. Давиду до сих пор казалось, что такое можно увидеть только в плохих голливудских ужастиках, но факт был налицо. Чтобы не создавать лишней напряжённости, следовало спокойно ретироваться, а днём выбрать время, чтобы узнать хоть что-нибудь о нынешних хозяевах и можно ли хотя бы посмотреть на хранящиеся в Доме бесценные книги?

Давид хмыкнул, покачал головой для приличия и отправился вверх по Мясницкой к Чистым Прудам. Быть может, метро ещё не закрылось и, если повезёт, до дома поезд домчит за несколько минут. Ему часто приходилось пользоваться метрополитеном на грани закрытия. Сейчас циферблат часов показывал без семи минуть час. Значит, до закрытия оставалось всего ничего и до Лубянки гораздо ближе, чем до Чистых прудов. Парень развернулся и вприпрыжку поспешил к ближайшей станции метрополитена.

В подземном переходе вход на станцию Лубянка был недалеко от лестницы, но стеклянные двери уже закрывали две заботливые служительницы. Давид успел протиснуться в ещё не закрытую дверь, на всякий случай извинился перед работницами метро и помчался вниз по уже выключенному эскалатору. Внизу платформа, на удивление, была далеко не пустой.

Среди последних пассажиров-экстремалов присутствовала даже хорошенькая женщина в красивом вечернем платье из шифона и туфельках на длиннющих шпильках. Причёска у девушки тоже, вероятно, была приготовлена для какого-нибудь сейшена, но её скрывала элегантная соломенная шляпка. Причём, поля шляпки чуть прикрывали глаза девушки и чтобы посмотреть, скажем, на часы, висящие над линией метрополитена, ей приходилось чуть-чуть откидывать головку назад.

Стороннего наблюдателя это интриговало и завораживало. Остальные, ожидающие последнего поезда, особым видом или поведением похвастаться не могли. Поэтому Давид отрешённо скользнул взглядом по троим приятелям, живо обсуждающим какие-то свои мальчишеские проблемы, по офицеру общевойсковых подразделений, одетому, несмотря на жару, в форменный плащ с погонами и по запозднившейся в гостях старушке. Естественно, взгляд парня вернулся к молодой авантажной девушке.

Она тоже посмотрела на вновь прибывшего «последнего» пассажира оценивающим взглядом. Женщины это умеют делать с особым, ни к чему не обязывающим шармом. Но девушка посчитала, что дежурный оценивающий взгляд можно и задержать на несколько секунд подольше, чем придерживаться установленного московского лимита.

Возможно, она тоже пыталась определить характер каждого из присутствующих пассажиров и сделать для себя какой-нибудь вывод. А возможно сам Давид заинтересовал девушку своей беспечной искоркой во взгляде. Женщины это чувствуют, как никто другой. Тем более, что на первый взгляд Давид выглядел довольно уравновешенным и не треплом. Во всяком случае, женщины всегда пытаются увидеть в заинтересовавшем их мужчине ту самую опору, с которой можно не только поразвлекаться, а также решить какие-то важные вопросы. Ведь женщине всегда нужна опора, чтобы чувствовать пол под ногами и не бояться за завтрашний и послезавтрашний день.

И тут либо действительно пол дрогнул от могучего магнетического вихря, либо атмосферное давление зашкалило в ту и другую сторону, только все присутствующие почувствовали свалившуюся на них мёртвую тишину. Такое можно испытать, оказавшись глубоко под землёй, когда спелеолог теряет ориентиры и мечется по замкнутому пространству. Потом останавливается, старается успокоиться и проанализировать ситуацию. Вот тут на него сваливается хищная мёртвая пещерная темнота, духота и давящая виски тишина. Фонарь, если он ещё горит, тут же гаснет, не оставляя надежд на спасение. А темнота принимается захлёстывать горло петлями паутины и завладевает всем человеческим телом, как паук, который педантично запелёнывает пойманную муху в тонкую шёлковую пелёнку.

Именно это сейчас происходило на станции метро Лубянка. Может быть, определённую роль сыграло недалёкое присутствие глубоких подвалов Лубянского саркофага времён Феликса Эдмундо́вича, где все каменные ступени и бетон пола насквозь пропитались реками человеческой крови? А может, именно на этом холме города находилась какая-то мощная энергетическая точка, где схлёстывались положительная и отрицательная энергия, как мускулистые струи проснувшейся реки в половодье?

Как бы то ни было, а запоздалые пассажиры прижались к мраморным бокам толстых колонн станции и со страхом ожидали чего-то непредвиденного, которое должно сей секунд грянуть, как гром поднебесья и рассыпаться тысячами шаровых молний по бетонному полу станции метро. Ближе всех к чёрному зеву туннеля находилась дежурная станции одетая в официальную форму и держащая в руках жезл с красным кружком. Она тоже не смогла вынести давящую на сознание мёртвую тишину подземелья и беспомощно опустилась на край длинной скамейки. Лишь на секунду обернулась к ничего не понимающим пассажирам и прокричала:

– Путевой обходчик!..[13]

Что этой фразой хотела сказать женщина, никому было непонятно, но люди сбились в маленькую стайку, словно стадо испуганных овец, и безмолвно уставились в пещерное чрево тоннеля, откуда уже пахнуло пронзительным холодом вперемешку с тухлым запахом разлагающегося трупа.

Но ведь дежурная крикнула: «Путовой обходчик!». Откуда же у живого путевого обходчика может возникнуть запах разлагающейся говядины? К тому же, холод, доносившийся из туннеля, уже осел инеем на бетонном полу и мраморных стенах станции.

Давид оказался рядом с понравившейся ему девушкой, а та, будто бы ища защиты, непроизвольно ухватила парня за руку мёртвой хваткой и не думала отпускать. Избранный в защитники ошалело взглянул на девушку и прочёл в её глазах такую мольбу о помощи, что сам ободряюще похлопал её по руке:

– Ничего не бойся. У меня найдутся силы заступиться за женщину…

– Хорошо бы, – ответила девушка.

Но больше она ничего произнести не сумела, да и не успела бы, потому что из пещерного туннеля послышались громкие шаги, будто Каменный гость пожаловал в метрополитен и шёл за нашкодившим Дон Жуаном, чтобы забрать его на вечные муки в царство вечного холода и мрака. В следующий момент клубок темноты выплеснулся из туннеля, будто молоко, сбежавшее из кастрюли. Сгустки мрака растеклись по рельсам и стенам, освобождая путь следующей волне мрака, выплеснувшейся из горлышка туннеля. И только с третьей волной из пещерной темноты вынырнула фигура человека двухметрового роста.

Сам человек шагал на негнущихся ногах меж рельсами. В полусогнутой руке он держал керосиновую лампу, будто она нужна было для освещения пройденного пути. Лампа, конечно же, не горела. Но сам этот предмет в руке путевого обходчика завораживал, будто зеркальный шарик в руках гипнотизёра. Чёрный человек поражал сторонних наблюдателей не только своим появлением из ночного туннеля и невообразимой походкой. В остальном он на первый взгляд казался обыкновенным служащим метрополитена в форме, лишь жуткий могильный холод, сопровождающий пришельца, испугал бы любого неустрашимого супергероя. Правда, худое лицо его в нескольких местах было испачкано сажей, но что только в туннеле не бывает!

Когда путевой обходчик проходил мимо дежурной, примостившейся на краю лавочки, то из её горла вырвался сдавленный крик. Вернее, женщина хотела было закричать, но кроме хрипа ничего не получилось. Тем не менее, путевой обходчик остановился, посмотрел на дежурную, и что-то тихо произнёс. Женщина сразу замолчала и неподвижно застыла на краю лавочки. Затем застывшая дежурная свалилась на пол, и по всей станции метро пронёсся глухой стук, будто не живая женщина упала на пол, а её гипсовая или мраморная статуя.

Долговязый мужчина отправился дальше. Чем ближе он подходил к сбившимся в кучку испуганным овцам, тем сильнее они прижимались друг к другу, чувствуя, что рядом с обходчиком шествует сама госпожа Смерть. Об этом говорило не только внутреннее человеческое чутьё, а всё тот же усиливающийся холод. Казалось, если долговязый задержится на станции, то всё живое обязательно обледенеет, и люди попадают на пол с таким же деревянным стуком, как дежурная метрополитена.

Давид решился посмотреть в лицо путевому обходчику. Сначала ничего, кроме пятен сажи на измождённом худом лице мужчины он не увидел. Но посмотрев ему в глаза, парень понял, что перед ним настоящий призрак! На черепе, обтянутом кожей, на месте глаз были вовсе не бездонные провалы, как любят изображать мёртвых художники. Глаза долговязого призрака были настоящими, живыми и горящими! Но горящими таким неземным огнём, что каждый, взглянув в них, мог в мгновенье ока лишиться разума.

Путевой обходчик остановился второй раз. До него по прямой было не больше пяти метров, но все сбившиеся в кучу пассажиры опустили головы, а знакомая незнакомка даже пыталась спрятать изящную головку на груди у своего обретённого защитника. Шляпку она давно уже потеряла, а иссиня-чёрные волосы чем-то напоминали цвет пещерной темноты, вырвавшейся из туннеля. Но о какой шляпке можно мыслить, когда рядом разгуливает отбирающая и оставляющая жизнь персона, встречи с которой так нежелательны для человека? Давид снова посмотрел в глаза незнакомцу и заметил кривую усмешку, пробежавшую тенью по тонкому провалу рта.

– Ты не боишься смотреть на меня и это хорошо! – голос путевого обходчика раздался в ушах Давида, хотя само привидение на этот раз никаких слов не говорило.

– Почему? – осмелился спросить Давид.

– Потому что тебе не раз ещё придётся заглянуть в глаза смерти. Если ты не испугался сейчас, то, возможно, не испугаешься и в грядущем.

– А нельзя ли без этого? – отважился на второй вопрос собеседник привидения.

– Не играй со Смертью, она этого не любит, – ответил путевой обходчик. – Но помни, только любовь сможет указать тебе дорогу к решению проблемы…

Сказав это, долговязый двинулся дальше. Скоро темнота и холод уплыли в другой конец туннеля, заодно унося с собой страхи, мандраж, слёзы и прочие атрибуты мистического явления.

Первым делом Давид попытался взглянуть в лицо спрятавшейся у него на груди трепещущей птичке:

– Ты ещё боишься? Успокойся. Всё прошло, всё кончилось.

– А что это было, – девушка подняла на своего защитника полные слёз глаза. – Ты знаешь?

Давид увидел в её глазах своё отражение и по спине парня пробежали холодные мурашки:

– Это ж надо!

– Что надо? – не поняла девушка.

– Да так, ничего, – отмахнулся он. – Просто показалось.

– Наверное, вы взглянули в глаза призраку и ничего не увидели кроме пламени онгона,[14] – предположила девушка. – А когда посмотрели в глаза мне, то там, вероятно, светилась хоть какая-то жизнь?

– Это ж надо! – как заведённый повторил Давид. – Лучше скажи, мы опять на «вы»?

– Да нет, вроде бы, – пожала девушка плечами. – Только…

– Всё-таки «да» или «нет», или «вроде бы»? – не отставал Давид.

– Ну тебя, – рассмеялась девушка.

– Вот это уже хорошо, – отметил парень. – Возвращаемся к жизни.

Тут от лавочки, с которой свалилась на пол дежурная, раздался мужской голос:

– Эй, пойдите кто-нибудь сюда! Женщине надо помочь!

Компанию, ещё не успевших разбрестись пассажиров, звал военный. Видимо, он первый решил посмотреть, что случилось с работницей метрополитена. Подойдя к валяющейся на полу женщине, он не смог нащупать на её руке пульс, не мог даже поднять с пола и положить на лавочку не приходящую в сознанье женщину. Требовалась чья-то помощь.

Давид и трое молодых людей поспешили на зов. Все вместе они сумели-таки поднять женщину и положить на лавочку. Только живой её назвать уже было нельзя. Пульс на руке не прощупывался: рука и всё тело женщины было будто отлито из гипса, только сохранившийся ещё кожный покров придавал ей вид статуи из музея восковых фигур.

– Путевой обходчик своё дело знает, – послышался скрипучий старческий голос.

Мужчины оглянулись. Пока они укладывали окаменелое тело женщины на лавку, к ним успела подойти старушка. Она с любопытством рассматривала не подававшую признаков жизни дежурную метрополитена.

– Что вы имеете ввиду? – спросил её офицер.

– Что имею, то и говорю, – отрезала старушенция. – В тридцатых годах прошлого столетия строительство метро в Москве шло полным ходом. Так вот, машинист одного из поездов пожертвовал собственной жизнью ради спасения всего состава и бывших в нём пассажиров. А дежурная по станции заявила, что крушение поезда произошло по вине этого машиниста, дескать, что с мёртвого взять – ему уже всё равно. Только не учла она, установок Советского правительства. Чиновники ухватились за пустяшное бабье обвинение и не выделили семье машиниста полагающуюся в таких случаях пенсию. В результате мать и трое детей машиниста умерли голодной смертью, а самый младший затерялся в детских домах Страны Советов.

Тогда шуму много было, да что шум? Умерших уже не вернёшь… Вот и мотается душа машиниста по ночным станциям метро. А когда увидит кого-нибудь в форме работника метрополитена, то очень часто в камень превращает…

– Да что вы такое говорите? – возмутился офицер. – Такого просто не может быть!

– Эх-хо, – вздохнула старушка. – У вас, верных ленинцев, на всё один ответ – такого не может быть. Хотя это «не может быть» происходит каждый день.

– А ведь бабушка права, – негромко произнесла новая подружка Давида. – Я сама видела привидение в метро. Причём среди бела дня!

– Интересно, – откликнулся парень. – Такие же покойнички, как этот, приглашали тебя на дискотеку?

– Да нет, я, правда, видела! – воскликнула девушка.

– Так «да», или «нет», или «правда»? – поддел девушку Давид. – Ты повторяешься, подруга.

– Да ну тебя, – отмахнулась та. – Лучше скажи, что ты мне не веришь.

– Почему не верю, – пошёл Давид на попятную. – После сегодняшнего видения во всякое верить будешь. Тем более, дежурная так и лежит на лавке, будто каменная статуя. Так что же с тобой случилось?

– Я живу на Первомайской. Так вот. Это произошло 14 мая 1999 года в метро на отрезке пути между станциями «Измайловский парк» и «Первомайская». В этом месте поезд проходит по наземной части с выходом на опушку Измайловского леса. Я вечером села в поезд и поехала в гости к подружке. Когда поезд вынырнул из туннеля, я случайно взглянула на часы, вот почему всё так подробно помню. В седьмом часу вечера мы выехали из подземного тоннеля и стали приближаться к «Измайловской». Неожиданно свет за окнами померк, вагон содрогнулся, как от подземного толчка. Я вцепилась в поручень, но вдруг тьма исчезла, за окнами снова засветило солнце. Когда я взглянула в сторону леса, то не поверила своим глазам – вместо привычной картины с гуляющими по парку людьми я увидела лошадей с несущимися на них всадниками. Люди были одеты в гимнастерки и шинели времен Гражданской войны. Лица перекошены от напряжения, земля перепахана от разрывов снарядов. Кругом невообразимый грохот, отдельные выстрелы перемежались с пулеметными очередями… Пассажиры в вагоне окаменели от изумления. То есть, всё это видела не только я одна.

«Наверное, кино снимают», – предположил кто-то. Тут дикторский голос объявил: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция „Первомайская“». Люди уже начали отворачиваться от окон, как вдруг в одно из них, как раз напротив меня, со страшным ржанием ввалился гнедой жеребец с подкошенными передними ногами. Клянусь, я чувствовала его горячее дыхание, видела пену, валившую изо рта. Меня обуял ужас, всего лишь какие-то сантиметры отделяли от обезумевшего животного. В последний миг конь, уже почти доставший копытами до моей груди, вдруг начал таять на глазах и исчез. Пассажиры, ставшие свидетелями происшествия, долго не могли прийти в себя и громко обсуждали увиденное. Сойдя на нужной остановке, я машинально сверила часы с электронными, висящими на всех станциях метро. Мои часы отстали на пятьдесят минут…

– М-да, – промычал Давид. – А этот случай действительно видели многие?

– Конечно, – кивнула головой девушка. – Одна тётка даже спросила: не поранил ли меня конь копытами?

– Послушай, выходит, ты уже второй раз знакомишься с инфернальным миром? – уточнил Давид.

– Выходит так, – согласилась девушка. – Я в гости к привидениям не прошусь, это они сами просятся. Но случай в Измайловском парке подтолкнул меня к знакомству с московскими диггерами.

– Вот как? И что, познакомилась?

– Легко, – улыбнулась девушка. – Я нашла их в Интернете и рассказала свою историю, а они поделились со мной тем, с чем сталкивались сами. Оказывается в московской подземке много интересного, захватывающего ум и даже ужасного.

– Например?

– Ты спрашиваешь так, как будто бы только что сам не видел путевого обходчика, – укорила девушка собеседника. – Странно как-то.

– Да нет, наверное, – принялся оправдываться Давид. – Просто интересно.

– Так «да», «нет» или «наверное» интересно, – поддела его девушка.

– Тебе палец в рот не клади – руку откусишь.

– Просто в следующий раз подумай, прежде чем над девушкой издеваться, – отрезала собеседница. – А если действительно интересно, всё, что знаю, я тебе чуть позже расскажу.

Девушка прервала разговор потому, что за это время присутствующий в их команде офицер успел подняться наверх и привёл с собой двух милиционеров-полицейских. Собственно, это были известные всему миру «менты», только форму им ещё никто не менял, а официально их теперь, наверное, надо было называть «понтами». Правительство нынешней России провело архиважнейшую операцию смены вывески в проворовавшейся организации, дескать, новые «понты» закона нарушать не будут, потому что работают уже под другой вывеской.

Спустившийся в метро лейтенант и сопровождающий его сержант ничего путного сделать не могли, лишь попросили троих молодых парней помочь им отнести окаменевшую дежурную в оперчасть. Военный увязался следом. На платформе остались только старушка и Давид с девушкой.

И вдруг черноту туннеля прорезал свет надвигающегося из шахты подходящего поезда. Оказывается последний поезд всё-таки пришёл! Поезд был обычным, редкие пассажиры в нём тоже не вызывали никакого подозрения. Когда открылись двери, трое пассажиров, дожидавшихся на платформе этой «последней лошади», с опаской вошли в вагон. Ничего необыкновенного не произошло. Лишь бабушка ещё раз подошла к Давиду и подняла на него старческие, но удивительно пронзительные глаза:

– Не забывай, сынок, что только любовь к людям поможет тебе разобраться в собственных проблемах. Привидения очень редко разговаривают с живыми, а если что-то произносят, то это надо помнить всегда.

– Вы тоже слышали, что сказал путевой обходчик?

– Я много чего слышу, сынок, – улыбнулась старушка. – Годы заставляют… Ладно, не буду вам мешать.

Бабушка отошла и присела напротив. А девушка поспешила сказать Давиду, что следующая станция «Охотный ряд» и что ей надо выходить.

– Ага, – уточнил парень. – С «Охотного ряда» на «Театральную», оттуда на «Площадь революции» и дальше – на «Первомайскую»?

– Именно так, – подтвердила девушка.

– Хорошо, – согласился Давид. – На «Первомайскую», значит, на «Первомайскую». Но Щёлковская линия самая длинная. Может, там последний поезд чуть позже пройдёт.

– Именно так. Но неужели ты со мной?

– Куда ж я тебя посреди ночи отпущу? – возразил Давид. – И вообще, мы столько времени уже знакомы, столько успели испытать, а я до сих пор твоего имени не знаю! Непорядок. Меня, например, Давидом зовут.

– Ой, – хихикнула девушка. – Еврей что ли?

– А ты, вроде бы, не похожа на антисемитку. Или я ошибся?

– Не ошибся, – не скрывала улыбки девушка. – Но твоё имя настолько необычное, что просто «ах»! Если твои родители назвали тебя так в честь царя Давида, то они возложили на твои плечи такую ответственность, от которой обыкновенный человек сходит с ума, а гения отовсюду гонят и шарахаются от него, как от чумного.

– Да, ты угадала, – кивнул Давид. – Родители действительно выбрали мне имя в честь царя Давида-псалмопевца, потому что день памяти ему отмечают сразу после Рождества Христова, а меня угораздило на свет появиться в Новый год. Естественно, мои родители узрели в явлении ребёнка на свет в необычный день отметину избранности что ли. Но избранность мне довелось испытать ещё в школе. Из-за еврейского имени мне привесили кличку «Пархатый» и возвращать настоящее имя пришлось с помощью кулаков. Это первая ступень обучения жизни. Вторая – это когда пришлось прятать от родителей стихи.

– Так ты, к тому же, и псалмы писать начал?

– Какие, к лешему, псалмы, – отмахнулся Давид. – Хотя есть некоторые духовные откровения.

– Ой, прочитай, пожалуйста!

В это время поезд остановился на «Охотном ряду» и пока парочка переходила на «Площадь революции» Давид решил преподнести своей подружке духовное стихотворение с допустимым в таких случаях ёрничеством:

Абрис – образ – образа.

Херувимов голоса.

И шагреневая даль

истончается в вуаль,

судным светом бьёт в глаза.

Абрис – образ – образа.

Да ещё под сердцем боль.

Опереточная роль

у тебя, крылатый сфинкс.

Слышишь в зале шум и свист?

Впрочем, это же не здесь.

Абрис – образ…

кружит взвесь

под апсидой храма в круг.

Кто ты, недруг или друг

средь пустыни ждёшь меня?

Факел мёртвого огня

у тебя горит в руке,

чертишь знаки на песке.

Абрис – образ – образа.

Не молитва, а гроза

у меня в душе горит.

Каин Авелем убит.

Чёрный, в копоти, кивот

и распятый там – не тот.

В окна – неба бирюза.

Абрис – образ – образа.

– Здорово, – отозвалась девушка. – Я бы так не смогла.

– Ага, – отметил парень. – Значит, мы тоже что-то там пописываем? Впрочем, девчонки почти все через стихотворное словоблудье проходят.

– Не совсем так, – возразила Бусинка. – Но я вполне понимаю тех, для кого стихотворный язык с детства был средством общения. Я, например, часто писала ни к чему не обязывающие стихотворные рисунки:

На солнечной милой планетке,

где только покой да уют,

растут на деревьях монетки

и три статуэтки живут.

Грызут обезьянки бананы,

от дождика прячутся в тень.

И пляшут под бубен бараны,

когда им бодаться не лень.

А три статуэтки – кокетки

весёлые песни поют

и дарят баранам конфетки,

и три апельсина жуют.

На солнечной милой планетке,

там можно капризничать всласть.

А вам не хотелось бы, детки,

на эту планетку попасть?

– Ух ты! – воскликнул Давид. – Просто удивительно! У пацанов ни времени, ни чувств на такое никогда не хватает. А когда рады бы что-то выразить необыкновенно, не как у всех, то восприятие тонких материй уже отставлено не востребованным и утрачено навсегда. Недаром же Христос говорил, что у имеющих прибавится, а у неимущих отнимется последнее, то есть не зарывай свой талант в землю, чтобы его совсем не потерять.

– Сказано: «Всякое писание богодухновенно и полезно есть»,[15] значит, тебе не зря такие мысли в голову приходят, – подытожила девушка. – Ведь нынешний патриарх Кирилл в 90-х годах уже прошлого столетия какими-то путями получил от государства лицензию на импорт табачных изделий Европы и чешского пива. По всем городам смутной советско-демократической России появились ларьки, где малолеткам продавали пиво, сигареты и спирт «Роял» в любом количестве. То есть пастух травил ягнят своего стада, но получал за это благословение Золотого тельца. Вот и выходит, что «…Каин Авелем убит. Чёрный, в копоти, кивот да распятый там – не тот».

– Странно, – Давид искоса посмотрел на подружку. – Я раньше не задумывался над тем, что написал. А ты разложила всё по полочкам, как надо. Странно!

– Что тебе не понятно? – ядовито скривила губы его собеседница. – Странно, что страну нашу превращают в помойку? Или что никогда ни одна кухарка не сумеет управлять государством, как завещал «великий Ленин»?

– Ладно тебе, – попытался унять девушку Давид. – Расскажи лучше о странностях метрополитена. Меня это больше сейчас интересует. Притом, ты обещала рассказать.

– Конечно расскажу, – согласилась девушка. – Мы с тобой сейчас находимся на «Площади революции».

– Да, я знаю.

– Но ты не знаешь того, что здесь несколько раз видели огромную гусеницу больше полутора метров в длину с раздвоенным хвостом, украшенным костяными иголками, как у скорпиона. Правда, гусеница ещё никого не успела ужалить, ей все вовремя уступали дорогу, но факт появления или мутации каких-то подземных существ неоднократно замечен.

– А это значит, что сбываются предсказания Герберта Уэллса, – хмыкнул Давид. – Он в одном из своих романов упоминал о подземных жителях. То есть нищие, бездомные и никому не нужные люди переселились под землю и начали жить и развивать свою цивилизацию. Уэллс их называет морлоками.

– Именно так, – воскликнула девушка, и глаза её вспыхнули болезненным блеском искателя истины, отстаивающего свои убеждения. – Именно так! Причём, между «Тульской» и «Нагатинской» также неоднократно видели человеко-обезьяну с телом, покрытым бесцветной шерстью. А на станции «Сокол» частенько видят привидений. Настоящих! Кстати, чаще всего их видят работники метро. Служащие постоянно чувствуют там потустороннее присутствие каких-нибудь призраков или инфернальных демонов, как будто кто-то тайком наблюдает за ними. Некоторые рассказывают о прозрачных фигурах, появляющихся на станции, когда там ещё нет пассажиров. Предполагаемая причина аномальных явлений – находившееся неподалеку огромное кладбище, где хоронили воинов, погибших в Первой Мировой войне. Могилы не перенесли, как полагается, с соответствующими обрядами, а мрамор с надгробий использовали в отделке новых станций. Такие дела, как известно, бесследно не проходят. Кроме того, воздействие негативных факторов в подземке усиливается в несколько раз по той простой причине, что там нет солнечного света, который является естественной преградой для отрицательной энергии. И для нынешних подземных жителей солнечный свет, думаю, не очень-то приятен.

Я уже говорила, что связалась с диггерами. Так вот, им врать незачем, но рассказывают они страшилки не хуже американских ужастиков.

– Может, именно поэтому что-нибудь присочиняют? – предположил Давид. – Примерно так же, как рыбаки возле костра хвастаются, кто и какую рыбу сумел подцепить на крючок.

– Не думаю, – упрямо мотнула головой девушка. – В общем, столичные диггеры утверждают, что все городские коммуникации давно обжиты привидениями. Причем, самыми разнообразными. В мрачных подземных тоннелях можно встретить оборотней, гномов и таких тварей, у которых и названий-то нет. Диггеры сами придумывают им имена – «глюки», «ползунки», «мешки», «фонарики», «хохрики»…

– Хохрики? – перебил девушку Давид. – Вот откуда в московском сленге появилось это слово.

– Ну да, – согласилась та. – Я сама не очень-то им верила, пока мне на компьютер не сбросили несколько фотографий подземных жителей.

– Так они у тебя есть? Здорово! Надеюсь, покажешь?

– Покажу, но не сегодня…

Девушка ненадолго замолчала, видимо, выбирая дату, когда сможет показать новому приятелю интригующие фотографии. Наша парочка давно уже доехала до метро «Первомайская» и шла сейчас по одноимённой улице вдоль трамвайных путей. Возле дома на углу 11-ой Парковой девушка остановилась.

– Вот здесь я и живу, – она посмотрела в глаза Давиду, как будто хотела о чём-то спросить, но не решалась.

– Ты что-то хочешь узнать? – помог ей парень.

– Да, – кивнула девушка. – Ты меня проводил, спасибо. А как же сам? Ведь метро уже давно не работает.

– Ладно тебе, успокойся, – отмахнулся Давид. – Я – мужчина. Не пропаду.

– Ну, уж нет! – тряхнула головой девушка. – Пойдём ко мне.

Это было произнесено таким тоном, что возражать не осмелился бы самый упрямый из мужчин. Давид пытался никогда не доставлять никому неудобства, тем более своей персоной. Но девушка решительно взяла его за руку и потащила в подъезд.

– Только нам надо пробраться, что называется, на цыпочках, – предупредила девушка. – Я здесь комнату снимаю, и хозяева не любят, когда я поздно прихожу.

– Такое случается часто? – ухмыльнулся Давид.

– Тихо ты, – одёрнула девушка. – А то, учитывая твоё еврейское имя, получишь обрезание… языка!

– Языка?!

– Тихо, я сказала!..

Парочка, стараясь не шуметь, пробралась в комнату девушки. Закрыв за собой дверь и включив настольную лампу, она облегчённо вздохнула, будто тонкие стены комнаты были непреодолимой преградой для остального не совсем дружелюбного мира. А в комнате и диван-кровать, и письменный стол, и небольшой шкаф – были настолько знакомы, что, казалось, не дадут свою хозяйку никому в обиду.

– Только предупреждаю, – девушка обернулась к Давиду. – Веди себя прилично…

Может быть, парень послушался бы увещеваний подружки, но на сей раз она оказалась так близко, а в девичьих глазах плясал такой огонь желания, что гость не сдержался и поцеловал девушку. Она почти сразу ответила на поцелуй, обняла его и сама принялась целовать давно понравившегося парня. Надо ли говорить, мужчины даже не предполагают, что они никогда не участвуют в выборе. Выбирает только женщина, и только женщина решает: разрешить ли мужчине познакомиться с ней или послать в Америку картошку копать.

Утром Давид проснулся от того, что хлопнула входная дверь квартиры. Видимо, хозяева благополучно ретировались по своим делам. Новая знакомая Давида мирно дремала у него на плече и на губах девушки играла необыкновенная счастливая улыбка, будто она мечтала о такой вот ночи всю сознательную жизнь.

– Но имя своё так мне и не назвала, – вздохнул Давид и закрыл глаза.

Глава 3

Августовская прохлада наиболее сильная этим летом окутала Петербург. С моря дул постоянный колючий бриз, разгоняя ещё сохранившиеся в городе клочки теплоты и остужая отвыкшую от холода землю. Правда, ожидалось ещё бабье лето, но кто его знает, что пошлёт Бог в сентябре? Где-то далеко на Васильевском завыла собака, будто прощалась с умирающим хозяином и спешила всех оповестить о своём несчастье.

До императорского дворца тоскливый вой ещё не добрался, но здесь и своих сует хватало. Четверть часа назад по опочивальне императора прокатился сдавленный крик. Фёдор Кузьмич, прикорнувший в соседнем кабинете, тут же кинулся в покои императора и застал того сидящим на постели и растирающего горло правой ладонью.

– Что случилось, Ваше Величество? – осведомился камергер. – Никак опять кошмарные виденья одолели?

– Если бы, – прохрипел царь. – Со мною в который раз уже такая казуистика происходит.

– А что привиделось?

– Всё тот же сон, Фёдор Кузьмич, – император безнадёжно махнул рукой. – Всё тот же. Наказание Господне! It`s ridiculous![16]

– Сквозь строй? – уточнил камергер.

– Сквозь строй, – подтвердил император и вдобавок кивнул головой. – Только в этот раз сквозь строй меня тащил не Струменский, а мой батюшка, Царство ему Небесное. Вся спина болит. Что там, посмотри, Фёдор Кузьмич.

Царь скинул с себя ночную сорочку и повернулся спиной к камергеру. Тот коротко охнул и принялся мелко креститься, будто увидал что-то страшное.

– Что там? – нетерпеливо спросил император.

– Там, Ваше Величество, там…

– Ну, говори же! Я приказываю!

– Там, – снова начал мямлить камергер. – Там следы от шпицрутенов!..

– Что?! Ты в своём уме?! – вскричал император.

– Точно так, Ваше Величество. A complete misunderstanding.[17]

Фёдор Кузьмич взял с ночного столика триклиний с горевшими свечами и показал царю на круглое зеркало венецианского стекла:

– Пожалуйте сюда, Ваше Величество.

Александр Благословенный поднялся и подошёл к зеркалу. Он долго осматривал свою спину, насколько ему было видно, потом вернулся к постели, накинул на себя атласный халат и упал в кресло.

– Теперь ты понимаешь, Фёдор Кузьмич! Я ничего не выдумал! – голос императора предательски дрогнул. – Мой батюшка призывает исполнить миссию рода Романовых! И блаженная Ксения, и монах Авель, и Серафим Саровский говорили, что умру я не императором, а монахом.

– Стоит ли придавать значения предсказаниям, Ваше Величество? – усомнился Фёдор Кузьмич. – Блаженная Ксения предсказала точную кончину вашего батюшки, а что до вас касательно, так она высказывалась какими-то намёками. Я в магии не силён, но стоит ли верить тому, что баба говорит, хоть она и блаженная? La morte triomphante.[18]

– Ты действительно ничего не понимаешь, – безнадёжно махнул рукой император. – Я должен исполнить свою миссию! А ты будешь мне помогать, ибо положиться императору не на кого. – А записи пророчеств блаженной Ксении у меня есть в кабинете, – император ткнул указательным пальцев в потолок. – Живо поднимись туда и отыщи в письменной тумбе записи. Я даже приказал записать всё на пергаменте.

– Хорошо, Государь, – склонился в полупоклоне камергер. – Только зачем вам записи о блаженной Ксении, когда в Михайловском замке у вас проживает госпожа Татаринова Екатерина Филипповна, баронесса фон Буксгведен. Стоит только послать за ней, уж она-то в мистической науке смыслит куда больше всех петербуржских юродивых, вероятно, пенсион свой в шесть тысяч рублей годовых отрабатывает.

– Нишкни, холоп, – прикрикнул на ядовитого Кузьмича Александр. – Ты ещё простым казаком был, когда Екатерина Филипповна уже многим судьбу определила. Но, говорю тебе, сейчас ничего не хочу слышать о Татариновой. Хочу, чтобы ты записи о Ксении отыскал!

Камергер непокорно мотнул головой, однако возражать воле царя не стал. Подошёл секретеру из карельской берёзы, сдвинул на нём в сторону чернильный прибор, и секретер отъехал в сторону, обнажая тайный проход в кабинет императора, находящийся на третьем этаже Каменоостровского дворца. Фёдор Кузьмич взял один из канделябров, зажёг свечи и, кряхтя, словно столетний старец, стал подниматься вверх.

Отсутствовал он довольно долго, но вскоре показался с кипой различных бумаг, среди которых виднелась папка телячьей кожи.

– Вот, именно там! – Александр указал на кожаную папку. – Читай, что там написано.

– Да здесь записано, Ваше Величество, что юродивую Ксению Петербуржскую погребли на Смоленском кладбище, – камергер поджал губы и перелистнул листок. – Ага, есть ещё:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. На сём месте положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего, в ранге полковника, Андрея Феодоровича. Осталась после мужа 26-и лет, странствовала 45 лет, всего жития её было 71 год, называлась „Андрей Феодорович“. Кто меня знал, да помянет душу мою, для спасения своей души. Аминь».

– Дальше, дальше, – нетерпеливо потребовал Александр.

Фёдор Кузьмич перелистнул ещё несколько страниц и внимание его привлекла какая-то запись.

Здесь вот ещё про неё записано, только это касается уже вашего батюшки:

«Часто прихожане Смоленской церкви слышали таковы слова пророчицы Ксении: – Скоро плакать на Руси будут. Как войдёт он во врата сии, всей жизни ему будет столько, сколько букв над воротами в речении библейском!

Речи пророчицы услышал как-то пришедший сюда Григорий Пильников, один из архитекторов Михайловского замка. Он-то и обнародовал, что мрамора для отделки Воскресенских ворот не хватило, и облицовочный мрамор был взят со строительства Исаакиевского собора и что одна из мраморных плит уже укреплена над воротами замка. А надпись на плите гласила: ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ».

– Вот, именно это! – воскликнул император. – Батюшку моего убили за несколько недель до сорокасемилетия! И это мой грех! Я не имею права быть не только царём Государства Российского, а и вообще человеком! Только покаяние может исправить равновесие природных сил. Но дальше где-то есть о цесаревиче. Найди!

– Не извольте сомневаться, – всё записано, – Фёдор Кузьмич перевернул несколько листов и прочёл ещё одну молитву блаженной Ксении:

«Боже! Даруй царю Твой суд и сыну царя Твою правду. Во дни его процветёт праведник, и будет обилие мира по свержении врагов его, доколе не перестанет луна. Но не предстанет он перед Тобой государем, а схимником…».

– Это явно не про батюшку моего предсказано, – уверенно произнёс император. – Войн в его царствование не происходило, а то, что он стал гроссмейстером масонского ордена, лишь помогло определить каких царедворцев гнать надо не только из дворца, а вообще за пределы России.

– Это и вам помогло избавиться от масонства, ваше величество, – подсказал камергер.

– Так да не так, – отмахнулся Александр. – От этого гнилья так скоро не избавишься. Среди дворян не особо почитают евреев, однако с лёгкой руки графа Голицына все стремятся записаться в масонскую ложу, будто еврейская лавочка и масонская ложа – это совсем разные вещи. Благо, я приказал выпустить манифест о запрете тайных обществ. Вот и будет брату моему попечение за державу Российскую.

– Константину?

– Нет, Фёдор Кузьмич, в этот раз ты ничего не угадал, – обрадовался император и как ребёнок захлопал в ладоши. – Константин – слишком добрый и капризный. Настоящему Государю не след быть снисходительным к пожирателям земли русской. Я как мог, управлялся с ними, но и моих стараний недостаточно. Если бы батюшка был жив, он Россию давно очистил бы… Я много неправого сделал, когда в первом же месяце моего царствования отменил все батюшкины вердикты и законные непослушания праву Государства Российского. Ну, да ладно. Ты утром оповести моих братьев, что сегодня мы идём на литургию в Лавру Александра Благоверного. Им надлежит быть со мною, дабы принять благословление от митрополита Серафима. А теперь я почивать желаю…

Камергер принялся готовить Александра ко сну, а тот ни словом больше не обмолвился. Лишь, ложась в постель, наказал Фёдору Кузьмичу, прочитать вечернее правило. Это разрешалось делать только самым близким членам царского семейства, но бывший казак Овчаров уже давно себя чувствовал частью семьи российского императора. Возведённый в чин камергера, в который мог быть зачислен только дворянин высокого звания или же войсковой генерал, Фёдор Кузьмич всю свою жизнь посвятил Государю царства Российского.

Он отправился в царскую часовню, находящуюся на этом же этаже и принялся совершать вечернюю молитву по старообрядческому канону. Фёдор Кузьмич в отличие от Александра никогда не кидался к различным проповедникам божьим, какими бы они модными ни были.

Казачку Феде Овчарову отец с матерью с ранних лет доходчиво объяснили, от чего в 1666 году на Московском Соборе патриарх Никон узаконил «щепотную» религию, но не получилось у нелюдя-патриарха обесчещивание земли русской. Царь Алексей Михайлович сослал-таки властолюбивого упыря дожидаться своего конца в Белозёрский монастырь.

Но крови никонианами было пролито столько, что старообрядчество до сих пор находилось как бы в забвении, хотя все прорицатели, юродивые и отшельники сохранили строгий православный обряд поклонения Богу, который привёз на Русь сам Андрей Первозванный – один из наиболее близких ко Христу апостолов.

Фёдор Кузьмич не раз пытался объяснить Александру суть православия: дескать никониане всегда Крестный ход совершают против часовой стрелки, против движения Солнца, а, значит, против Природы и Бога, тогда как старообрядцы держатся первых заповедей и Крестный ход идёт по Солнцу, то бишь посолонь. Казалось бы, малая толика распознавания патриарших ошибок, но именно это показывает, кому человек молится.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что вся православная Россия с середины семнадцатого века поклоняется рогатому? – усмехнулся император. – Тогда наша держава давно погибла бы. Важно не то, в какой храм ты пришёл, а зачем? Если ты пришёл к Богу с чистыми помыслами и чувством раскаяния, то в каком бы храме не молился, Бог услышит тебя, ибо если человек – праведник, то и молитва его становится праведной, на какой бы литургии они не была провозглашена.

Фёдор Кузьмич придерживался своего мнения, однако спорить с Государем не стал. Да и никакой истины в спорах не достигнешь.

Во время молитвы в часовню заглянули два чернеца и епископ Фотий – настала пора совершать утреннюю молитву. Так вечернее правило у Фёдора Кузьмича плавно перетекло в утреннее, но он не стал сетовать. Может быть, Господь действительно управляет поступками Государя?

Несмотря на конец лета, рассвет наступил рано, и выглянувшее из-за горизонта светило бросило несколько весёлых лучиков на разноцветные оконные стёкла. Утреннее правило закончилось. Камергер послал нарочных к великим князьям Константину и Николаю, чтобы они не опоздали на литургию в Александро-Невскую Лавру. Благо, что Константин недавно прибыл из любезной ему Варшавы и собирался какое-то время задержаться в Петербурге.

К моменту богослужения царская семья была почти вся в сборе. Не хватало лишь супруги императора Елизаветы Алексеевны. Собственно, царицей эту даму никто никогда не называл. Царицей звали мать Александра Марию Фёдоровну, которая до сих пор помогала сыну иной раз необходимыми женскими советами, а иной раз настаивала на вынесении некоторых политических вопросов в Сенат или даже в Государственный совет.

Царица Мария Фёдоровна некоторое время холодно относилась к своему сыну, который добился власти только через гибель отца. Но видя, как тот часто посещает церкви, где кается священнослужителям, ибо чувствует за собой косвенную вину в смерти отца, Мария Фёдоровна сменила гнев на милость и многое прощала сыну. Не обращала внимание даже на тот факт, что император часто позволял себе посещать храмы не православных конфессий. Она поняла, что её сын воспринимает Бога – как Единого Творца и для императора не имело значения, где молиться. Тем не менее, на Двунадесятые праздники и на Пасхалию царь неизменно бывал в Лавре Александра Невского.

На этот раз праздника никакого не предвиделось, хотя через несколько дней должен был наступить Индикт.[19] Митрополит Серафим вёл литургию как обычно, но по исполнению Евхаристии призвал братьев императора к амвону, где перед ними на аналое лежало Евангелие и оба великих князя, положив правую руку на Священную книгу, обещали исполнить завет, данный императором Александром I.

Так был закреплён духовный союз претендентов на престол. Именно об этом до сих пор беспокоился Государь. Мария Фёдоровна тоже разделяла мнение царствующего сына, что наследником Царского Престола должен был стать не добрый и, по-сути, бесхарактерный Константин, а его жёсткий и принципиальный брат Николай.

После литургии митрополит Серафим пригласил царское семейство в трапезную залу, дабы откушать и отметить закреплённый союз. Александр, улучив минутку, отвёл владыку Серафима в сторону и шепнул:

– Ваше святейшество, извольте на Индикт устроить мне панихиду с первыми петухами. Только не надо светло-торжественного облачения.

– Господь с вами, Ваше Величество, – принялся креститься митрополит. – Что вы такое говорите?! По живому царю – отпевание?!

– Je vous le dis tout cru.[20] Я по отъезде куда-либо, обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе, но настоящее моё путешествие не похоже на прежние, – возразил император. – Ведь так? Теперь же я отъезжаю в Таганрог. За мной также поедет императрица Елизавета Алексеевна. Но это будет не простая поездка. Я это чувствую. Поэтому велю исполнить, как я просил. К тому же здесь почивают мои малолетние дочери. Да будет мой путь под кровом этих ангелов. И на прощанье хочу перемолвиться со старцем Алексием. Надеюсь, он не ушёл в затвор?

– Никак нет, Ваше Величество, – склонился перед ним митрополит. – Давеча схимник Алексий сам вас поминал.

– Вот и ладно, – удовлетворённо кивнул государь. – Значит, произойдёт то, что я чувствую и жду с нетерпением…

Несколько дней, по виду таких же размеренных и чинных, как остальные дни надвигающейся осени прокатились быстро. Только митрополит Серафим не находил себе покоя. Шутка ли! Ему предстоит по живому царю совершать отпевание! Что это вздумалось императору прощаться с миром, хотя едет только в Таганрог, а не на поле битвы.

Тем не менее, просьба императора была в точности выполнена, и в четыре часа утра настоятель Лавры Александра Невского митрополит Серафим готов был исполнить обряд отпевания. Правда, настоятель изволил ослушаться Государя и облачился в саккос рытого малинового бархата по золотому грунту. Два архимандрита и братия тоже почли должным облачиться не на простой чин отпевания. Царь не заставил себя ждать и прибыл почти в точности к четырём утра с четвертью. Только он вошёл в помещение собора, служба началась. Император сначала стоял в левом церковном приделе возле раки с мощами Благоверного Князя Александра, но затем подошёл к митрополиту и встал на колени. А когда тот принялся читать большую Ектенью, за которой должно было начаться чтение Евангелия, то царь попросил держать Евангелие у него над головой. Настоятель Серафим так и сделал, но заметил, что по лицу Александра катились крупные слёзы. Сам император не скрывал этого и не пытался промокнуть лицо платочком.

Митрополит не стал прерывать службы, да и незачем было: ведь слёзы человеку приносят радость и очищают его грешную душу. Видимо, недаром император попросил об отпевании – он что-то чувствовал, только не мог выразить этого в словах, да и не пробовал. Иногда и слова бывают не нужны.

Настоятель Лавры благословил раба Божьего Александра и пожелал помощи в делах грядущих, дабы отвратить императора от смертных дум. Тот встал с колен и выразил желание повидаться со схимником Алексием. Келейник отца Алексия провёл императора в спальный корпус Лавры, остановился у одной из дверей и постучал в неё со словами:

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, молитвами Отец наших и всех святых да будет воля твоя…

Из-за двери после непродолжительного молчания послышался голос старца:

– Аминь!

– Входите, Ваше Величество, – поклонился келейник императору. – Старец Алексий ждёт вас.

Дверь перед государём открылась, и он увидел в полутёмной тесной монашеской келье самого старца, который все свои дни проводил в молитве и редко с кем соглашался разговаривать. Стены кельи наполовину были обиты чёрным сукном. У северной стены были низкие нары, на которых стоял пустой гроб. У восточной стояло большое деревянное распятие и возле Креста Господня виднелись нарисованные на холсте предстоящие Дева Мария, евангелист Иоанн и Мария Магдалина. Император перекрестился и отвесил земной поклон Кресту Господню.

– Входи, Александр, я давно ждал тебя, – старец обернулся к императору и показал ему рукой на деревянные нары, единственное место в келье, где можно было сесть, но на которых стоял свежесколоченный некрашеный гроб. – Я раньше ждал тебя, после того, как ты ездил к Серафиму в Дивееву пустынь, но человек предполагает, а Бог – располагает. Видать, тебе не с руки было. А просто так к молитвенникам приходить не след.

– Что верно, то верно, – согласился император. – Только откуда тебе известно моё путешествие к отцу Серафиму Саровскому?

– Сорока на хвосте принесла, – улыбнулся старец. – Да ты присядь, Государь, гроб нам не помешает. Скоро предстоит мне ответ держать перед Высшим Судом, вот и сплю в гробу, обживаю свою последнюю постелю.

Старец подошёл к нарам, отодвинул гроб чуть в сторону, посадил на краешек нар императора и присел сам.

– Знаю, что не только к отцу Серафиму ездил, – продолжил старец. – Так ведь?

– Так, – подтвердил император. – Я пять лет назад ездил на Валаам. Поехал один, запретив кому-либо сопровождать меня хоть издали. Вместе с братией я простаивал долгие монастырские службы и ничуть не уставал! Однажды на раннюю литургию явился слепой старец, живущий в одном из скитов на острове. До монастыря слепец дошёл сам, но войдя в храм, случайно оказался возле. Старец поднял меня с колен и руками ощупал лицо. Видимо, он почувствовал, что я чужой в монастыре, поэтому спросил:

– Кто ты?

– Раб Божий, – ответил я.

Но слепец ещё раз провёл рукой по моему лицу и чуть слышно произнёс:

– Все мы рабы Господа нашего. Только когда будешь жить в скиту, в утреннее и вечернее правило включай тропарь Богородице: «Царице моя преблагая…».

Я ничего не смог ответить тогда, – Александр на секунду замолчал. Потом продолжил:

– Не смог ответить потому, что при смятении чувств не способен был что-то произнести.

– Оно и правильно, что не поблазнело, – согласно кивнул старец. – Однако же, намедни наш настоятель после литургии великим князьям Константину и Николаю пакибытие[21] учинил. Небось, всё по завету императора Александра?

– Вестимо так, отче, – склонил голову император. – За державу нашу болею. А Николай будет истинным императором. Супротив него Константину претензий ставить не надобно. Я и завещание прежде составил. А теперь оба благословение Божие получили.

– Вот и ладно, значит, так Богу угодно, – согласился схимник Алексий. – Токмо не хочешь ли ты, мил человек, поведать как в Дивеево ездил?

– И то верно, – вздохнул Александр. – Исповедаться перед дорогой надо.

В то утро отец Серафим не находил себе места. Сразу после утреннего Богослужения, он принялся подметать келью, крыльцо, а потом принялся убирать и двор. Келейником у старца был пономарь Егор. И когда он увидел, что старец собственноручно принялся за уборку, то хотел было сделать всё сам, но старец Серафим воспротивился:

– Ты, Егорушка, займись своим делом, аки устав требует. Я же должен ко встрече великого гостя подготовиться.

Егор подивился речам старца, потому как никто из именитых гостей не сообщал о желании посетить Дивееву пустынь. Однако возражать не стал и отправился к себе в пономарню. Но не успел Егорушка сделать двух шагов, как услышал, что по дороге к монастырю мчится коляска. Так и вышло. От ближайшего перелеска показалась коляска, запряжённая тройкой породистых гнедых. Рысаки мчались во весь опор, и вскоре ко двору монастыря подкатила знатная коляска, но странно – кучера в ней не было, конями управлял сам гость. Это могло показаться малость чудным, только кто в Дивееву пустынь не захаживал! Так что желание приезжего посетить старца Серафима без сопровождающих выглядело нормально. В этот раз прибыл к отцу Серафиму всего лишь один гость, но старец поспешил навстречу к приезжему, поклонился тому в ноги и молвил:

– Здравствуй, Великий Государь!

Затем отец Серафим взял приезжего за руку и повёл в келью. Пономарь Егорушка так и остался стоять, открыв рот от неожиданности.

– Как же так? – соображал пономарь. – Государь Всея Руси не может приехать в гости абы как, без слуг, без лакеев, без форейторов! Такого просто не может быть! Да и Преображенцы не отпустили бы императора без пригляду. Что деется?!

Меж тем старец Серафим провёл Государя, ибо это действительно был он, к себе в келью и усадил на лавку в красном углу.

– С дороги чаю не мешало бы императору откушать? – полувопросительно обратился старец к Александру.

– И то верно, – кивнул Государь. – Да ты, я вижу, успел уже самовар истопить?

Император протянул руку к стоящему рядом на столе пузатому самовару и потрогал бок.

– Верно, Государь, – поклонился отец Серафим Александру. – Ждал я тебя, потому что ни свет, ни заря уже знал, что ты сегодня ко мне на чай заглянешь.

– А откуда знал-то? – удивился император. – Эх, да что это я, – махнул он рукой. – Если знаешь, значит от Господа…

Александр для верности поднял правую руку и перстом указал в небо. Но старец Серафим промолчал, потому как не на все замечания отвечать надо. Он достал из тумбочки две чашки для чая и принялся разливать заварку. По келье тут же расползлись сочные запахи полевых трав, поскольку старец любил испить травяных настоев после трапезы. Император мгновенно оценил пристрастие отца Серафима к травяному чаю и благодарно принял чашку из его рук. Затем, отпив глоток-другой, Государь довольно покачал головой, дескать, такого чая ни в России, ни во Франции отведывать не пришлось.

Посмотрев на старца, император отметил, что тот ждёт от него каких-либо объяснений. Ведь не для распития необыкновенного чая Государь пожаловал в Дивееву пустынь, где сама Богородица повелела отцу Серафиму основать женский монастырь.

– К месту ли я пожаловать решил? – замялся император. – Ещё с юных лет задумывался я о предназначении моём…

– Лета наша, яко паучина поучахуся,[22] – кивнул старец. – Истаял еси яко паучину душу его.[23] Ну да поведай, о чём печалуешься?

– Никогда и никому не говорил, но тебе как на духу скажу, – Александр перекрестился на кивот из трёх икон в углу келии. – В юности с моего беспутного согласия загублен был батюшка мой Павел Петрович. Прельстился я на речи графа Палена и иже с ним, да Господь помог страну уберечь! Именно Господь уберег, и Богородица направила спастись от напасти нерусей у тебя в обители.

– И то верно, – согласился отец Серафим. – Не познавши корень зла, да не покаявшись, не избавишься от него. Ведомо мне житие батюшки твоего, Государь, давно ведомо. И, ежели покаяться прибыл, спаси Христос! Помогу, чем могу, с Божьего благословления. Ведь сказано: внегда подвизатися ногам моим, на мя велеречиваша.[24] Но державу нашу ожидает смута великая, ибо проникла нечисть уже и в души рабов Божьих. Сей час растёт рог[25] нечестивцев. Иже императору и царству его буде в том погибель.

– Ах! – воскликнул Александр. – Ведь говорили мне и Дибич, и Майборода и Шервуд, дескать, грядёт смута неминучая. Что же им не хватает, нерусям?!

– Как что? – удивился священник. – Думу предлагать будут с брожением умов да всегдашним несогласием с волей царскою.

– А я ли думский совет не предлагал? Я ли не пытался ввести демократию ещё в ранние годы своего царствования? Ещё матушка моя Мария Фёдоровна предупреждала, дескать, добился власти от нечестивцев и от них же головы лишишься!

– Так оно и будет, Государь, – печально заметил старец. – Ибо несть числа крови жаждущим, а имя их – легион. Будет один из твоих потомков миропомазан на царствование и в начале сего царствования будут несчастья и беды народные. Будет война неудачная. Настанет смута великая внутри государства. Отец поднимется на сына и брат на брата. Но вторая половина правления будет светлая и жизнь Государя долговременна.[26]

– Уж не брату ли моему ты пророчишь вторую половину правления словами Апокалипсиса о жизни вечной в Небесном Иерусалиме? – спросил император, исподлобья взглянув на старца. – Ведь сказано: «Спасённые народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою».[27]

– После тебя, Государь, будет ещё не один помазанник Божий заботиться о Государстве Российском, но лишь последний прославит меня. И его Императорскому Величию ещё гораздо более поможет сделать Господь для церкви нашей православной и Единой во всей Вселенной – Истинной и Непорочной Вселенской Церкви Христовой. Он же будет первым царём-искупителем, которого за перенесённые муки также прославят. Но царствование царя-победителя над жидо-масонством возможно будет только после искупительной жертвы. Ведь не покаявшись в преступлениях отцов наших, никогда не получим мы долгожданного благоденствия.[28]

А брату твоему ещё предстоит в середине века нашего разобраться с объединяющимися против России нелюдями. А ты, Государь мой, всё же любишь церковь, как и родитель твой. Но будешь ли служить ей после нашей встречи, тебе решать.

– Что же делать мне, отец мой? – в глазах императора играл болезненный огонёк недопонимания речей старца. – Как оградить мне церковь нашу от нашествия нелюдей? Как защитить державу Российскую?

– Наша Церковь во всей вселенной одна Истинная, – убеждённо ответил отец Серафим, – поэтому проповедь в разных концах света других «христианских церквей» – католиков, протестантов, баптистов и других, не есть проповедь Истины, но проповедь лжи. А наша Церковь – непорочно Апостольская, потому что истину мы несём от Андрея Первозванного. Церкви нашей предстоит стать Вселенской: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придёт конец»,[29] но прежде Земле Русской предстоит предательство Русского Царя, его заклание и перенесение ига жидовского. Ибо восстанут на него не только враги внешние, но и внутренние. И вот как это будет: бунтовщики-то, восставшие на царя при восшествии его на престол, похвалялись, что хотя и скошена трава да корни остались. Хоть и не по Божьи они хвалились тем, а это однако же правда, ибо главные-то начальники этого злого умысла выдавши тех, которых сами же вовлекут в этот злой умысел, останутся в стороне. И вот они-то и будут искать погибели Государя и всей фамилии его царской.[30]

– Вижу, каторги одной для нерусей мало будет, – упавшим голосом заметил Александр. – Придётся головы рубить, чтобы впредь неповадно было.

– Придётся, – согласился старец. – Но дай Бог не тебе. Ты же помни, что нелюди отныне и вовеки не оставят род царский и неоднократно будут подъискиваться, нельзя ли как-нибудь его под корень. А когда неоднократные их покушения не удадутся, они пустятся на холерные беспорядки. Но фельдмаршалу твоему Фёдору Ивановичу Паскевичу Господь поможет в Варшаве заразу задавить.[31]

– Знаю я графа Паскевича, – вспомнил Государь. – Он храбрый воин, каких мало.

– Да, – кивнул отец Серафим. – Он долю свою выполнит. Токмо не угомонятся нелюди. Видя, что у них с покушениями не ладится, они примутся за другое и будут стараться, если возможно им будет, то бы во всех должностях государственных были все люди или согласные с ними, или, по крайней мере, не вредные им. И будут всячески восстанавливать Землю Русскую противу Государя. Когда же ито им не будет удаваться так, как им того хотеться будет, ибо по местам ими заводимые возмущения будут по милости Божией скоро прекращены, то они дождутся такого времени, когда и без того очень трудно будет Земле Русской. И в один день, в один час, заранее условившись о том, поднимут во всех местах Земли Русской всеобщий бунт, и, так как многие из служащих тогда будут и сами участвовать в их злоумышлении, то некому будет унимать их. И на первых порах много прольётся невинной крови, реки ея потекут по Земле Русской, много и вашей братии дворян и духовенства, и купечества, расположенных к Государю, убьют… А поведёт их тот, кто родится за тридцать лет до конца века нашего. И будет он, как предсказано в Писании, править три с половиной года, и царство его Антихристово не умрёт, покуда он будет не похоронен. А земля его не примет…[32]

– Что ты такое говоришь, отец мой? – Александр даже перекрестился. – Неужто Русь ожидает погибель неминучая и скорая?

– Да, – подтвердил опасения императора старец Серафим. – Разделение грядёт единого Государства Российского. А когда Земля Русская разделится и одна сторона явно останется с бунтовщиками, другая же явно станет за Государя и целость России, вот тогда боголюбие народа, усердие его по Богу и ко времени. Да только не сразу решится народ землю свою отстаивать.[33]

– Как скоро грядёт сие непотребство? – нахмурился император. – И что делать мне для того, чтобы нечисть не испоганила Землю Русскую?

– Слишком поздно ты, Государь, спохватился о благополучии державы Российской, – сказал, как отрезал Серафим Саровский. – Если ты оставишь престол, то даже после того сразу поднимется смута. Но молитвою можно спасти Землю Русскую, и в этот раз нечестивцы не сумеют одурачить народ. Только предательства и соблазнов не избежать. Помни лишь, Богородица хранит державу твою под покровом, и Господь даст полную победу поднявшим оружие за Него, за Церковь и за благо нераздельности Земли Русской. Но не столько и тут крови прольётся, сколько тогда, как правая за Государя ставшая сторона получит победу и переловит всех изменников и предаст их в руки Правосудия. Тогда уже никого в Сибирь не пошлют, а всех казнят. И вот тут-то ещё более прежнего крови прольётся, но эта кровь будет последняя, очистительная кровь.[34]

– Неужели никак нельзя без крови? – поднял удивлённые брови монарх. – Неужели Господь наш допустит новое кровавое дело на Земле Русской?

– Когда придёт царь-победитель, – пояснил старец, – казнь эта будет по Правосудию Божьему и земле этой без крови очиститься невозможно, ибо кто понуждает людей проливать кровь, тот должен излить свою. Но эта кровь будет последняя, ибо после того Господь благословит люди своя миром и превознесёт рог помазанника Своего Давида раба Своего Мужа по сердцу Своему благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича. Его же утвердила и паче утвердит святая десница Господа нашего над Землёю Русскою.[35]

– Так что же, получается? – не понял Александр. – Выходит, смута коснётся брата моего. Но почему ты, святой отец, называешь его Давидом?

– Потому что русский царь из всех христианских был единственным помазанником Божьим на Земле, остальные только венчались без помазания. И помни: исполняются радости по подобию сынов Сионих, о них же говорил Давид: «сынове Сиони возрадуются о Царе своём».[36] В правду Богоспасаемый Царствующий град Московию Сионом вторым нарещи надобно, егда благодать Божия от Ветхозаветного перенешися Сиона, воссия на нём Христианским Православием. И зде-то сынове Сиони христиано-российские чада радуются о царе своём.[37]

– Я понимаю теперь, – задумчиво заключил император. – Я понимаю, что все обетования, данные Богом Давиду, напрямую касаются русских самодержцев, поскольку именно русский император был до сих пор удерживающим тайну беззакония.

– Истину глаголеши, – согласился старец. – Ежели решился престол оставить, то зде жду, послушником будешь, ибо, как сказал о нас пророк: «Что же унывать нам, ваше Боголюбие, аще Бог за ны, так кто на ны? – разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог, могущие покоряйтесь, яко с нами Бог и аще паки возможете, паки побежденнии будете, яко с нами Бог, так то ваше Боголюбие, с нами Бог и унывать нам нет никакой дороги».[38]

Воистину, не ожидал Государь такой откровенности от Серафима Саровского, только пророк знает что говорить, ибо за державу Российскую у него тоже душа болела.

Государь допил свой чай, поставил чашку на стол и начал откланиваться. Старец благословил его на дорогу и вручил лестовку[39] со словами:

– Не гоже императору в разных церквах истину искать. Сия лестовка – перст Божий и посох в дороге. Сделай же, Государь, так, как я тебе говорил…

Старец Алексий долго молчал, осмысливая услышанное. Император сидел на краешке деревянных нар, как гимназист первого класса и боялся пошевелиться. Наконец схимник Алексий поднял глаза на Государя и тот увидел в глазах чернеца слёзы.

– Отец мой…, – первым стремлением императора было утешить, чем можно святого монаха, который даже заплакал, услыша исповедь царя. Ведь о путешествии в Дивееву пустынь Государь поведал впервые.

– Ах, оставь, чадо, оставь, – махнул рукой схимник. – Господь дал мне сей час прозреть, ради чего ты покидаешь престол, Государь. Я человек старой и много видел на свете, благоволи выслушать слова мои: до великой чумы в Москве нравы были чище, народ набожнее, но после чумы нравы испортились, будто русский народ поразила язва и другая чума неминучая, противу которой московская чума – это плачь младенца. Вот, в 1812 году наступило время исправления набожности, токмо по окончании войны сей, нравы ещё более испортились. Ты Государь наш и должен до конца жизни бдеть над нравами, в каком бы чине тебе не пришлось возносить молитвы. Ты – сын Православной церкви и должон любить и охранять её. Так хочет Господь Бог наш!

– Но я ещё не всё решил, – пробовал отбояриться Александр.

– Оставь, – снова отмахнулся старец. – Становись на колени.

Император послушно преклонил голову. Схимник же, положив епитрахиль исповеднику на голову, перекрестил его широким жестом:

– Да будет благословение Божие с тобой, чадо. Да поможет тебе Господь нести крест твой и да будет воля Его в делах и молитвах твоих.

Старец поднял императора на ноги, поцеловал в лоб и, не говоря больше ни слова, подтолкнул к двери. Уже в дверях Александр оглянулся и произнёс:

– Многие длинные и красноречивые речи слышал я: но ни одна так мне не понравилась, как твои краткие слова. Жалею, что я давно с тобою не познакомился. А благословение твоё будет мне истинной поддержкой и светочью во всех делах моих.

Сказав это, император спустился к ожидавшей его коляске.

Глава 4

Утро пришло вместе с солнечным лучиком, щекотавшим нос Давида. Тот фыркнул, открыл глаза и убедился, что солнечному лучику вовсю помогает его новая знакомая. Девушка лежала рядом, в руках у неё было белое птичье пёрышко, отнятое у подушки, которым она успешно обрабатывала ноздри спящего мужчины. Увидев, что тот проснулся, девушка зарылась лицом в подушку, изображая спрятавшего голову в песок страуса и на несколько минут затихла. Не слыша с противоположной стороны никаких «ахов», «охов» да и вообще никаких реакций, обнажённая разбойница решила взглянуть на предмет своего внимания. Предмет оказался в пробудившемся состоянии и с улыбкой ждал, когда страус перестанет прятаться.

– Ты очень красивая, – подал голос Давид. – Хотя и хулиганка.

– Красивая хулиганка? – уточнила девушка.

– Очень красивая, – согласился тот.

– Красивее не бывает? – не унималась его собеседница.

– Может и бывает, да только я не видел.

Давид немного помедлил и спросил:

– Послушай, не хочешь ли сказать, как тебя зовут? Ведь я ещё ночью назвал своё имя, но никакого алаверды не последовало.

Девушка одной рукой полуобняла своего парня, другой рукой, с зажатым в пальцах пёрышком, принялась щекотать щёки Давида и, наигравшись вдоволь, сказала:

– Знаешь, у меня с именем тоже не всё в порядке. И тоже родители виноваты. Я тебе, конечно же, расскажу, но позже. Сейчас зови меня просто Бусинкой.

– Почему Бусинкой? – удивился Давид.

– Ну, всё тебе прямо сразу знать хочется! – возмутилась девушка. – Ведь говорят же: не сразу Москва строилась.

– Так это Москва, – хмыкнул парень. – В любом доме прежде, чем появятся кухни, спальни и прихожие, надо над фундаментом стены возвести и крышу настелить. А мы с тобой уже в спальне! Причём, я без всяких задних мыслей сразу начал о себе рассказывать. Пусть ещё не слишком много, но имя назвал сразу. Ты не хочешь, чтобы я знал имя, данное родителями, но про Бусинку, мне кажется, должна рассказать.

– Ну, хорошо, – согласилась его собеседница. – Только не ревнуй, пожалуйста. И давай поиграем: я тебе что-то рассказываю из своего прошлого, ты мне.

– Договорились.

– Так вот. В девятом классе у меня была первая любовь. До этого почти все мои подружки умели с мальчиками обращаться, а у меня как-то не получалось. Вернее, мне это не нужно было. А тут влюбился в меня одноклассник, Юра. Это случилось, когда мы в Петербург на экскурсию поехали.

– То есть, в Ленинбург, – уточнил Давид.

– Ага, – подтвердила девушка. – Не перебивай, пожалуйста. А то я вообще ничего рассказывать не буду. Наша классная руководительница, Алла Павловна, когда узнала, что дожив до девятого класса, почти никто из нас в Питере не был, организовала нам поездку. Деньги выделили родители пополам со школьным профсоюзом. В общем, в первый день у нас запланировано было путешествие по наземным островам города, во второй – путешествие по каналам, три дня на Эрмитаж и последний день на Исаакиевский собор и Александро-Невскую Лавру. Так вот, когда путешествовали по каналам, под одним из мостов нам показали маленькую медную статуэтку чижика. Говорят, что именно из-за этой статуэтки возникла песенка: «– Чижик-пыжик, где ты был? – На Фонтанке водку пил…». И ещё с этой статуэткой была связана одна романтическая любовная история. Вероятно, я восхищалась громче всех, потому что на следующий день Юрка притащил мне этого чижика и признался в любви. К тому же, бронзовая птичка держала в клюве настоящую жемчужину, которую я тут же назвала бусинкой. Юрке понравилось и он закрепил за мной это прозвище. Только я до сих пор не представляю, как смог мальчишка в чужом городе украсть из-под моста статуэтку чижика?! Но это случилось. И ничего, что чижик украден, ведь этим государством с 1918 года управляют преступники, у которых за кражу больших денег выделяют место в правительстве, а за кражу какой-нибудь мелочи – пожизненно в лагеря без разрешения на переписку. Для меня Юрка выглядел, как занимающий место в депутатской думе. И я…

Девушка вдруг запнулась и замолчала. Давид взглянул ей в глаза и увидел, что они полны слёз, готовых сорваться по щекам обильным водопадом.

– Понятно, – кивнул парень. – Ты поверила парню, а его увела из-под носа близкая подруга.

– Как ты догадался? – Бусинка подняла глаза на Давида, но готовых сорваться слёз уже не было видно.

– Очень просто, – улыбнулся он. – У меня произошла аналогичная история. Мы с тобой просто похожи.

– Ты находишь? – ответила улыбкой Бусинка. – Ну-ка, иди сюда.

Она поднялась с постели, потянула за собой Давида и подвела его к зеркалу. Их взлохмаченные головы отразились в большом настенном зеркале, но сразу признать лицо девушки похожей на физиономию парня было нельзя. Тем не менее, девушка отметила:

– А ведь действительно, чем-то похожи. Наверное, недаром я потянулась к тебе там, в метро.

– Недаром, – согласился Давид. – Я даже благодарен теперь привидению путевого обходчика за то, что он нас познакомил.

– Я тоже. Но теперь твоя очередь что-нибудь рассказать.

– Хорошо, – согласился Давид. – Я наверно расскажу тебе о преодолении трусости.

– Интересно.

– Ты тоже не перебивай, а то не буду ничего рассказывать. Собственно, я об этом ещё никому не рассказывал. Так что готовь уши, – парень вернулся на постель, а Бусинка уселась рядом. – Мне было одиннадцать лет, и район Кунцево, где жила наша семья, тогда ещё считался не Москвой.

– То есть как это?

– Пригород. Даже линия метро кончалась на Пионерской, а дальше – трамваем или автобусом. У нас, кунцевских, были задачи поважнее, чем думать о прокладке метрополитена или с горячим энтузиазмом уезжать на какую-нибудь «комсомольскую» стройку, где половина комсомольцев – уголовники строгого режима. У нас был свой режим – дворовый. То есть дворовые команды в футбол, хоккей, теннис, плаванье и куча других видов спорта, но ни дня без драки!

Дрались по любому поводу, в основном из-за девчонок. Ты не поверишь, только подравшись – двор на двор, тут же мирились и расходились по домам закадычными друзьями, чтобы назавтра снова встретиться и помахать кулачками. У меня тогда была самая клёвая девчонка нашего двора Лариска. Ты ведь знаешь, что девочки взрослеют гораздо раньше, чем мальчишки. Так вот, моей Лариске, скорее всего, нужен был хоть какой-то сексуальный опыт, над чем я ещё не задумывался. А жаль, потому что она тайком от меня познакомилась с парнем постарше и тот, желая силой доказать своё превосходство, устроил мне «пятый угол». То есть восемь человек со штакетником в руках пустили меня, как мячик, по кругу, ударами не давая упасть. Результат – напрочь перебита левая рука.

– Где? – удивилась девушка. – Я даже не заметила.

Она принялась пристально рассматривать левую руку Давида и нашла, наконец, старые отметины:

– Ага. Вот. И здесь ещё!

– Я тогда отшучивался: настоящего мужчину может украсить только шрам! Целый месяц провалялся в больнице. Кроме родителей ко мне приходили друзья и однажды сказали, что выловили всех восьмерых и наставили таких же отметин, какие получил я. Вся фишка в том, что моего обидчика среди них не было. Он натравил на меня своих друзей, а те за свою подлость – кучей на одного – получили, что заработали. Только вот Лариска бросила меня. Это первая, говорят, незабываемая потеря. Но и здесь всё бы прошло не так трагично, если бы тренер не объявил мне о том, что с перебитой рукой пора навсегда забыть о плаванье. Правда, я ещё продолжал ходить на занятия. Даже добился третьего взрослого разряда, то есть стометровку проплыл за минуту двадцать три секунды, но это был финиш. И вот тогда я впервые за всю свою сознательную жизнь испугался: способен ли я вообще на что-то? Не повлечёт ли за собой незапланированная инвалидность каких-то побочных явлений, перепрыгнуть через которые не хватит ни каких человеческих сил? Это был даже не испуг, а животная трусость, когда хочется, как страусу, зарыться головой в песок, ничего не видеть и не слышать, ни о чём не задумываться, не подавать признаков жизни! Спасло меня только то, что третьего разряда я всё-таки добился! А ты добилась того, что мне захотелось всё рассказать именно тебе. Прямо зомбирование какое-то!

– Нет, – возразила Бусинка. – Ты сам только что утверждал нашу похожесть, а подобное притягивает подобное. Закон физики.

– Или биологии?

– И того, и другого, – рассмеялась она. – Но сейчас ты будешь требовать откровения от меня. Так? И что бы ты хотел узнать обо мне такого, что неизвестно никому?

– Знаешь, мужчинам всегда интересно узнать, как девушка впервые познакомилась с сексом. Если, конечно, тебя это не шокирует, то расскажи, буду благодарен.

Бусинка ответила не сразу. Откровенный вопрос вызывал к открытости, но и ответственности на человека возлагал немалые. В первую очередь от девушки требовалось полное доверие к собеседнику и уверенность в том, что он никогда не воспользуется полученной информацией во вред.

Девушка встала возле кровати, взбила подушку, прислонила её к спинке, устроив что-то вроде мягкого кресла, и забралась в это гнёздышко, натянув на себя одеяло. Давид, недолго думая, плюхнулся на спину поперёк кровати, положив голову на колени своей подружке. Та не возражала, лишь непроизвольно принялась перебирать парню волосы, наматывая их на пальцы.

– Я тоже хочу пооткровенничать, – призналась она. – Мои родители работали преподавателями в Московском Универе на кафедре философии: отец преподавал научный коммунизм, а мама – диалектический материализм. Собственно, их изначальная любовь к великому вождю всех стран и народов сифилитику Ленину послужила тому конфликту, который продолжался меж мной и родителями всю сознательную жизнь. Сейчас ты поймёшь, почему я сразу не хотела сообщать своё имя. Они умудрились назвать меня Виленой, то есть аббревиатура от Владимир Ильич Ленин. Более того, я уже в первом классе знала три закона диалектики: единство борьбы противоположностей, отрицание отрицания и переход количества в качество. Ручаюсь, мало кто из нынешних студентов это помнит, а я знала.

– Классно!

– Да ничего классного тут нет, – возразила Бусинка. – Детство у меня оказалось перечёркнутым любовью к ненавистнику человечества.

– За что же ты его так? – удивился Давид.

– У нас в доме была отличная библиотека, – пояснила Вилена. – Так вот, я там отыскала опубликованные в 19-ом веке публицистом Мотовиловым воспоминания старца Дивеевской пустыни Серафима Саровского. Надеюсь, ты слыхал, что он – один из немногих проповедников, так сказать, русских Екклесиастов, предсказавших историю России вплоть до наших дней?

– Конечно, – подтвердил Давид.

– Так вот. Старец Серафим предсказал, что Антихрист родится в 1970 году в России. Именно в этот год родился Владимир Ульянов-Бланк. Затем, править страной этот нелюдь будет три с половиной года. Именно так и было с точностью до минуты! Мы живём в царстве Антихриста, и Армагеддон давно уже начался!

– Как же так? – опешил Давид. – Сказано ведь, что прольётся много крови…

– А сколько крови безвинных уже пролилось только у нас в России? – воскликнула собеседница. – Или ты забыл, что Чечня ещё не сложила оружие, да и вряд ли сложит! Пока есть внешний враг, внутреннего никогда не трогают, вот кому это нужно. У власти остались те же ставленники американских архантропов, только вывеску сменили. Кстати, менять вывеску – это у них чисто национальная еврейская черта. В первом совете народных комиссаров из ста человек был только один русский.

– Примкнувший к ним Шипилов?..

– Да-да, примерно так, – согласилась Бусинка. – Я такую длинную преамбулу рассказываю, чтоб ты понял, почему в нашей семье возникла историческая война «отцы и дети». До школы родители отдали меня на воспитание в деревню к бабушке, поэтому прокоммунистические мысли не поразили мозг ребёнка в раннем состоянии. Характер человека создаётся на уровне от двух до трёх лет, поэтому я выросла настоящей русской девочкой без экзальтационного стремления к победе мировой революции. Более того, бабушка умудрилась тайком меня крестить и крестик я не снимала.

Так вот. С родителями воевать мне было не интересно, потому что любой учитель внимание всегда оказывает другим детям, но не своим. В домашней библиотеке я наткнулась на запись болезни всеми обожаемого Ильича. Для меня сифилис был тогда на уровне с подлостью и предательством. А как в военное время поступают с предателями, помнишь? Поэтому я в школе всем объявила, отчего представился любимый советский идол. Я, конечно же, попала в чёрные списки неблагонадёжных, а вот родителей чуть из партии не попёрли. Отца простили только за то, что он мог цитировать Ленина из любого тома и в любом количестве. Не знаю, сколько он выучил наизусть этих бесценных опусов, но, согласись, явление уникальное.

А сейчас самое интересное. Когда я приходила домой, то частенько полностью раздевалась в своей комнате и нагишом отправлялась в ванную. Родители очень редко приезжали домой днём, а мне нравилось ходить по квартире обнажённой. В этот раз я тоже скинула одежду и пошла купаться. Но, открыв двери в ванную комнату, я увидела отца, который только что вылез из-под душа и стоял у зеркала, подбривая щёки. Он услышал, что дверь открылась и резко оглянулся. Представляешь, что он увидел? В дверях стояла молодая оформившаяся женщина в одежде праматери Евы. Я только потом, много лет спустя, проанализировала его реакцию. Но тогда передо мной был голый мужчина, за несколько секунд возбудившийся до скотского состояния! Я, кажется, пискнула и бросилась в свою комнату. Там отец догнал меня и прижал к стене. От него, к тому же, пахло спиртным.

Я не нашла ничего лучшего, как, глядя на него в упор, медленно и чётко произнести:

– Если тронешь меня, то заражу сифилисом, как твоего любимого Ленина.

Он, признаться, опешил, ослабил хватку, а мне только этого и надо было. Я заорала что было мочи:

– Вон из моей комнаты!!

Отец мотнул головой, как с похмелья, и убежал к себе, хлопнув дверью. Меня долго бил озноб, но никаких эксцессов больше не предвиделось. Через какое-то время отец осторожно постучал в двери и принялся извиняться. Потом просил, чтобы я ничего не говорила маме. Она, конечно же, ничего не знает. Но жить с родителями после этого мне было в тягость. Поэтому сразу после школы я устроилась на работу и сняла квартиру.

– Комнату.

– Да-да, – засмущалась Вилена. – Комнату. Эту самую. Соседи у меня хорошие и мы давно дружим.

– А где же ты работаешь? Или это тоже секрет за семью печатями?

– Вовсе нет. Наша классная руководительница помогла мне устроиться в библиотеку Гоголя на Никитском бульваре.

– В библиотеку? – глаза Давида вспыхнули мимолётным огнём онгона. – Вот это номер! Я тоже сейчас интересуюсь библиотекой.

– Как-нибудь обязательно расскажешь мне про библиотеку, но сейчас я хочу знать то же, что и ты: то есть услышать мнение мужчины о первых сексуальных впечатлениях.

– Ну, что ж, желание дамы – закон! – пафосно изрёк Давид. – Только сразу предупреждаю, рассказывать о своих первых познаниях непознанного и почти запрещённого я не собираюсь.

– Вот тебе раз! – всплеснула руками Бусинка. – Это не честно! И точно уж, не по-мужски.

– Да я вовсе не увиливаю от обещанного, – отмахнулся парень. – Просто мне хочется поделиться с тобой почти тем же, то есть мне тоже пришлось испытать соблазн инцеста.[40]

– Вот это номер.

– Да-да, – кивнул Давид. – Можешь не сомневаться, что об этом я тоже никому не рассказывал. Дело касается моей сестры. Наши родители, прожив друг с другом двадцать пять лет, всё-таки расстались. Отец нашёл другую женщину и уехал из Москвы, старшая сестра вышла замуж, а я жил с матерью. Надо отдать должное сестре, потому как она виртуозно владела математикой, физикой и ещё несколькими проходными науками, без которых поступление в институт практически невозможно. Так вот, я наконец-то решил штурмовать неприступную стену науки и через несколько лет после окончания школы, решил поступить в институт. Сестра, естественно, предложила мне посильную помощь в подготовке к экзаменам. Я каждый день в назначенное время приезжал к ней домой и начинал грызть гранит науки с остервенением голодного хищника. Сестра с улыбкой смотрела на меня, но одобряла моё усердие. Более того, как-то раз она вспомнила:

– Я со своим мужем так же познакомилась, когда ему требовалась подготовка к очередной экзаменационной сессии в институте. Знаешь, тогда я ему была действительно нужна, как сейчас тебе…

– Разругались что ли? – решил узнать я. – То-то его дома не видно.

– Если бы разругались, это ещё полбеды, – заметила сестра. – Мне кажется, он ушёл и больше не вернётся.

Представляешь, глаза женщины были полны слёз, и мне искренне было жаль её. Я попытался утешить сестру, даже пару раз поцеловал в щёку. Представь, она отреагировала очень даже неожиданно и оригинально. На следующий день, когда я пришёл, дверь в квартиру оказалась открытой. Повесив куртку на вешалку, я вошёл в комнату.

Прямо передо мной на тахте лежала сестра в обнажённом виде, не прикрытая ни одеялом, ни простынкой и притворялась спящей. Я это определил потому, что животик у обнажённой женщины чувствительно подрагивал. От меня, видимо, ожидали такого же озверения рассудка, какой произошёл с твоим папой. Но, если честно, я просто растерялся и не знал, как поступить. Разрядила обстановку сестра: она приоткрыла глаза, повернулась в мою сторону и позвала:

– А, это ты? Иди сюда…

Но я дунул из квартиры, как будто пятки у меня были смазаны скипидаром. Мне действительно стало страшно. Не потому, что женщина позвала меня, а потому, что моим сознанием действительно мог овладеть дьявол. Я это физически почувствовал!

Вилена несколько минут размышляла над услышанным и, наконец, задумчиво произнесла:

– А ведь мы с тобой действительно лягушки из одного болота. Такое случается очень редко. Вот почему мне сразу не хотелось тебя отпускать. Понимаешь, Господь всегда подбрасывает человеку какую-то проблему, решив которую, ты получишь моральное и физическое удовлетворение, либо неожиданное знакомство, посредством которого может измениться вся жизнь. А если ты не обратишь внимания ни на проблему, ни на мимолётное знакомство, то повторения уже не будет. С этой стороны Вседержитель выглядит, как игрок, надеющийся, что сотворённый им человек переступит через все жизненные рогатки и сможет содержать свою душу в относительной чистоте.

– Послушай, а ты веришь в Бога? – вдруг спросил Давид.

– Да, – спокойно ответила девушка. – Впрочем, так же, как и ты. Или старообрядческий крест на твоей шее – так, дань моде?

– И в этом мы схожи!

– Неудивительно, – продолжила Вилена. – За своё крещение в старообрядческой церкви я должна благодарить бабушку, которая тайком от родителей исполнила всё как надо и успела даже обучить меня церковно-славянскому языку.

– Фантастика! – воскликнул Давид. – Я ведь тоже из-за бабушки попал в старообрядческую церковь! Но у той на моё образование не хватило времени. Может, ты мне объяснишь, чем отличаются новоделы от старообрядцев?

– Легко, – согласилась девушка. – Ты как крестишься? Двумя пальцами? Правильно. А знаешь, что это обозначает?

– Человеческое и божественное начало.

– Именно так! Но под двумя пальцами ещё три, то есть единство Святой Троицы. А у новоделов крестятся тремя пальцами, то есть щепотью. Именно щепоткой, например, берут соль. Это нововведение пошло от патриарха Никона с 1666 года.

– Но ведь это!..

– Да, ты угадал, – кивнула девушка. – Эта годовщина заключает в себе число Зверя, то есть Антихриста. И посмотри на любую икону, видел ли ты хоть когда старца, пророка, или апостола, благословляющего щепотью? Везде только два перста.

– Но ведь из-за такой разницы нельзя разъединять великий русский народ на два лагеря? – возмутился Давид. – Это просто бессмыслица!

– Да уж, – покачала головой девушка. – Хоть ты и Давид, но образования у тебя никакого. Щепотная религия новоделов заключается в противостоянии старообрядцам, а не в поклонении Богу. Ты в церковь-то сейчас ходишь ли?

– Хожу. Не часто, но хожу.

– Значит, на Пасху помнишь, как старообрядцы крестный ход делают. Когда из дверей выходят, то идут вокруг храма направо, то есть по часовой стрелке. А новоделы поворачивают налево, то есть против часовой стрелки, против солнца, против природы и против Бога. И вся религия новоделов, суть, противостояние. Значит, поклонение Сатане.

– Ты считаешь, что вся Россия поклоняется Сатане с семнадцатого века? – усмехнулся Давид. – Так что же этот рогатый до сих пор нас не прибрал?

– Не прибрал? Ты думаешь, не прибрал? – вспыхнула Бусинка. – Тогда ответь мне, дурёхе, на один глупый вопрос: церковью какой конфессии является новый храм Христа Спасителя? На центральном куполе вокруг креста венчик из Моген-Давидов, еврейских шестиконечных звёзд. Такие же звёзды в мозаике пола во всех приделах храма. Далее, там существует зал заседаний и ресторан, при котором есть кабинеты для принятия спиртного вместе с девочками!!![41]

– Ну, это уж ты хватила, – попробовал возразить Давид.

– Ничуть! – возмутилась девушка. – Несколько священников с Урала во главе с протоиереем Сергеем Кондаковым прознали про такие патриаршьи причуды и написали письмо патриарху Кириллу с возмущениями и требованием объяснения. Так тот не долго думая отлучил неугодных от церкви и дело с концом. Такого вытирания сапог о священников не позволял себе даже Никон.

И ещё: у того же Никона в келейниках был Арсений Грек, который и учинил пересочинение Нового Завета, привезённого на Русь апостолом Андреем Первозванным, в никонианскую форму «новоделов» или «щепотников». Сам Арсений сменил до того, как попал на Русь, пять верований. Но не предполагай, что он искал пути к Богу. Этот мошенник искал доступ к деньгам с помощью религии.

Патриарх Никон ему всё устроил, а взамен тот должен был переиначить истинную православную религию. Для этого во всех книгах новоделы под чутким руководством Арсения Грека исковеркали не только молитвы, а даже псалмы пророка Давида. Теперь подумай сам, согласился бы твой тёзка псалмопевец на произвольное и бессмысленное изменение текстов псалмов?

– Сомневаюсь, – покачал головой Давид. – Получается, что какое-то безграмотное быдло правит псалмы, продиктованные пророку самим Богом?!

– Вот именно! – резюмировала Вилена.

– Так что же, – поднял на неё глаза парень. – Выходит, почти вся Россия с семнадцатого века молится неизвестно какому богу, но пока всё идёт хорошо?

– Нынешнее состояние Родины ты считаешь хорошим? – удивилась девушка. – Страна, испокон веков кормившая полмира, должна ждать продуктовых подачек из американских закромов и прославлять населяющих штаты архантропов?[42] К тому же, американские пищевые продукты практически все заражены генно-модифицированными организмами, то есть бактериями, вызывающими медленное отравление всего живого, а в конечной стадии и человеческого тела. Даже сами американские поставщики стараются русским текстом сообщить покупателю, дескать, никаких ГМО ножки Буша не содержат. Но без этого ГМО не будет и ножек! То есть американцы не сумеют выращивать таких больших кур, если не будут кормить их отборным зерном, содержащим отраву из генно-модифицированных организмов. К тому же, ты бы проехал просто так по глубинке нашей страны и посмотрел бы, что во многих сёлах люди уже начинают с голоду пухнуть. Кто же управляет нашим государством: враги эфемерного внешнего врага или враги собственного народа?

– Судя по твоим прогнозам, всей Земле вообще скоро настанет кирдык, – кисло усмехнувшись, резюмировал Давид. – Значит, необходимо накрыться простынями и медленно ползти на кладбище. Почему медленно? Да чтоб не создавать паники! Так?

– Не так! – возразила Вилена. – Информация для того и существует, чтобы использовать её против наших врагов, то есть против врагов человечества. Владеющий информацией – уже вооружён!

– И в чём же ты видишь сопротивление нынешним властям? – остро посмотрел на девушку Давид. – В каких-нибудь демон-страциях или митингах?

– Вовсе нет, – улыбнулась Бусинка. – Никаких демонов и страций не потребуется. Для начала необходимо наладить информационный поток с помощью интернета и правительственную машину возможно будет останавливать тем же бойкотом. Но одного-двух десятков людей явно недостаточно. Уже сейчас многие вспоминают 1994 год, когда безоружная толпа собралась на Октябрьской площади, прошла до московского Белого Дома и захватила его! Повторяю, это было выполнено невооружёнными людьми.

– Нынешнее правительство больше не допустит таких проколов, – отмахнулся Давид. – Я вот думаю, а не поднять ли казачество? Ведь казаки, как национальность, никогда не признавалась Кремлёвскими думаками, под каким бы флагом не существовал Кремль. Как национальное равенство их признавали только при царском режиме, то есть до исторического материализма. Казаки поднимутся на восстановление России. Только получится ли сделать всё без крови?

– Знаешь, милый, прежде, чем разрабатывать грандиозные планы возрождения России, я бы не отказалась от чашечки обыкновенного кофе, – Бусинка взъерошила волосы на голове у своего парня. – Для этого позволь мне вылезти из-под одеяла и пойти на кухню.

Вилена легко выскользнула из постели, накинула халат, осторожно открыла дверь и прислушалась:

– Нет, никого нет. Бояться нечего. Так что можешь пока отправляться в ванную, а потом я.

С утренним моционом они расправились быстро, а вот на уничтожение кофе ушло гораздо больше времени. К тому же, перед завтраком девушка достала из настенного шкафчика пиалу, накрытую фольгой, открыла её и поставила на стол. Давид мельком заглянул в чашку и увидел там разбухшую от воды овсянку. Вилена увидела, что её парень проявляет интерес к таинственному снадобью и улыбнулась:

– Это овсянка. Три столовых ложки овсяных хлопьев я замачиваю вечером, добавляю в них яичный белок и поедаю всё это утром.

– Ну и как?

– Овсянка без сгущёнки не очень-то вкусная, – поморщилась девушка. – Зато такое лекарство поможет любой женщине избавиться от неправильной работы поджелудочной железы. Овсянка удаляет из организма все ядовитые шлаки. Достаточно раз в полгода на неделю устраивать себе такой моцион и многие болезни просто отступят.

– Откуда ты узнала про это? – недоверчиво покачал головой парень.

– Эх ты, Фома-неверующий, – пожала плечами девушка. – Овсяные хлопья использовали на Руси как лекарство все наши деды и прадеды, то есть их половиночки, ибо только женщины перенимают и берегут заповеди родителей и бабушек. Конечно, бывают исключения, но для мужиков забота о собственном организме не типична в молодые годы. Поэтому всякую женщину, умеющую с младенчества готовить целебные отвары, собирать нужные травы и просто лечить людей, мужчины обычно обзывали ведьмой, а воеводы могли даже на костёр затащить.

– Скажешь тоже! – фыркнул Давид. – Это на западе инквизиция бесчинствовала, а у нас, вроде бы, всё не так уж кисло было.

– Кто это тебе такое сказал? – удивилась Вилена. – Дружинники патриарха Никона деревнями сжигали наших предков-старообрядцев лишь за то, что люди отказывались принять щепотную религию. Гражданская война семнадцатого века – это самый глубокий шрам испытаний русского народа. Вернее, даже не война, а поголовное истребление! Хан Батый, Тамерлан и другие ливонцы, тевтонцы и шведы вместе взятые никогда не убивали столько русичей, сколько умудрился уничтожить патриарх Никон. Сожжён был также Соловецкий монастырь вместе с живыми монахами.[43] Так что и на Руси огоньком часто баловались. Эх, жалко не уцелела библиотека Ивана Грозного! Там после смерти царя собирались и хранилось столько архивных летописей, где писарчуками записывались события действительно происходившие на Руси, а не переписанные по приказу того же Петра Алексеевича, когда он был ещё царевичем.

– С библиотекой Ивана Грозного я тоже сталкивался, – признался Давид. – Вернее, со следами её нынешнего пребывания. Я сегодня уже пытался рассказать тебе об этом.

– Так рассказывай! – потребовала Вилена.

– Знаешь, об этой библиотеке ходит множество легенд, проводилось даже несколько расследований. Какие-то книги из этой библиотеки были найдены, но все следы утеряны, и никто ещё до сей поры не сподобился напасть на след или на слабую ниточку о местонахождении легендарной библиотеки за исключением твоего покорного слуги.

– Что? – подняла на парня удивлённые глаза Вилена. – Ты единственный знаешь, как найти царскую библиотеку?

– И да, и нет, – пошёл на попятную Давид. – Сейчас я расскажу то, что мне известно, а потом ты поможешь решить мне: что делать? Итак, изначальное название этой легендарной коллекции книг и документов Либерея. Существует более шестидесяти официальных предположений о местонахождении царской библиотеки. Найдены записи во скольких сундуках, на каких подводах и в каком направлении Иван Васильевич вывозил из Москвы свою сокровищницу мудрых мыслей. Надо отметить, что одну часть книг ввезла на Русь Совья Палеолог, византийская принцесса, а вторую составляет наследие от Ярослава Мудрого. Одним из основных доказательств существования библиотеки Либереи считается свидетельство протестантского пастора Иоганна Веттермана из Депта, которого Грозный пригласил в 1570 году для перевода книг. Одно из его высказываний стало уже летучей фразой среди искателей библиотеки: «Царские книги, как драгоценное сокровище, хранились, замурованными в двух сводчатых подвалах».

Более того, в 1822 году профессором Дерптского университета Дабеловым среди неопубликованных бумаг университетского архива был найден список книг, с которыми пришлось работать Ваттерману. Представляешь?!

– Поразительно! – девушка даже захлопала ладошками. – И ты сейчас взялся искать царскую библиотеку? Слушай, это, вероятно, не хуже, чем найти Грааль?

Давид услышал в голосе своей подружки почти незаметные саркастические нотки и попытался объяснить положение вещей:

– Видишь ли, Грааль и прочие сочинения католиков – это реальная выдумка. А здесь речь идёт о действительно существующем сокровище! Византийская принцесса Софья действительно привезла с собой приданное. Поскольку Палеологам пришлось удирать из Константинополя, то многие противники существования библиотеки утверждали, что оказавшись в Риме, император Константин XI продал бы в первую очередь книги тому же Ватикану. Ведь бежавшему императору надо было на что-то существовать! Но скептики не берут во внимание, что все книги вывезла из Византии сама Софья, ибо это было её приданное. Отец не мог и не захотел бы ссориться с дочерью из-за сделанного им же подарка. Император мог просуществовать без излишних денег, а принцесса бесприданница – это хуже, чем бездомная собака.

В общем, Софья вывезла из Рима библиотеку, прибыла в Москву в 1472 году и ужаснулась: пожар 1470 года настроил принцессу явно не на хороший лад. К тому же сама она была воспитана явно не на демократических основах. Поэтому под церковью Рождества Богородицы в Кремле был устроен первый тайник, или первое книгохранилище. Царь Всея Руси Василий III не противился прихотям жены. Он тоже понимал ценность старинных пергаментов, поскольку первая мировая библиотека Александрийского университета Мусейона сгорела в 640 году стараниями воинствующих мусульман. И библиотека Софьи являлась единственным хранилищем мыслей мудрецов древности. К тому же, в библиотеке, говорят, хранились редкие книги чёрной магии и ведовства.

– Мистика какая-то.

– Именно мистика! – воскликнул Давид. – Многие книги из уникальной библиотеки хранили учения не только белой, но и чёрной магии. Недаром этими книгами в первую очередь интересовались сильные мира сего.

– То есть?

– То есть Пётр Первый, Екатерина Великая, князь Потёмкин, практически все декабристы и прочие народовольцы. Некоторые из книг всё же гуляют среди населения и находят своего читателя. Достаточно?

– Не совсем, – задумчиво произнесла девушка. – Тебе-то, зачем понадобились знания чёрной магии? Или захотелось попасть в Кремлёвскую команду торговцев народным достоянием?

– Вовсе нет! – отмахнулся Давид. – Дело в том, что царь Всея Руси Иван Васильевич правильно сделал, спрятав большую часть книг от взора людского, ибо не всем ещё среди нашего процивилизованного общества полезно владеть сакральными знаниями. Люди пока не доросли до нужной стадии взросления, поэтому, если библиотеку можно найти, её необходимо перепрятать, чтобы люди, молящиеся Бафомету,[44] не смогли добраться до опасной литературы. Причём, некоторые из так называемых кладоискателей, когда выходили на верный путь, то теряли зрение.

– Что? Действительно становились слепыми?

– Ну да, – кивнул парень. – И, заметь, только те, кто хотел надёжнее перепрятать царское сокровище!

– Послушай, – в голосе Вилены прозвучали стальные нотки. – Послушай, я вовсе не хочу, чтобы ты ослеп из-за каких-то сокровищ! Я тебя не для этого нашла в метро и не для этого мы видели привидение! Со зрением у тебя, по-моему, пока всё нормально. Значит, никаких поисков больше не будет! Я так хочу!

– Бусинка, ну, что ты? – попытался урезонить девушку Давид. – Кто сказал, что я обязательно ослепну? Я слишком далеко от поисков самой библиотеки. Напал только на следы некоторых пергаментов, которые оказались в библиотеке графа Черткова.

– Уж не того ли, который был приятелем Льва Толстого?

– Да, это именно он, – невозмутимо кивнул парень. – Только не говори, что граф отвратил Льва Толстого от церкви, начитавшись древних манускриптов. Это придумали те же масоны, потому что у них в ходу очень эффектное оружие: уничтожь врага своего руками врагов. Отсюда все исторические казусы. И поэтому генерал Алексеев потребовал от Государя отречься от престола, и поэтому вспыхнула Гражданская война, и поэтому, сколько бы ни шли дорогой к коммунизму, всё равно придём в тупик, потому что ни Природа, ни Бог никогда не согласятся с одиозным изречением Ульянова-Бланка: «Отныне каждая кухарка сможет и сумеет управлять государством». Не сможет, не сумеет, потому как любой человек должен заниматься своим делом, а не садиться не в свои сани. Вспомни, много ли хорошего принесла нам вера в коммунистическое завтра?

– Но ведь было столько достижений, столько стремления построить настоящее светлое будущее! – возразила Вилена.

– Согласен, стремлений было достаточно много, – кивнул Давид. – Только нынешняя разруха, и продажа страны с молотка – это неизбежный результат, когда у штурвала корабля стоит «кухарка», мама плотоядных архантропов, которая не то, что в морском деле не соображает, а даже моря никогда не видела. Я на эту тему когда-то даже стишок написал:

Я остался один.

Но в сознаньи пульсация звука,

будто кто-то слова произносит откуда-то мне

про разруху страны, про товарных колёс перестуки

и про то, как Россия поныне сгорает в огне.

Мне в упор говорят: вы сгубили страну, россияне,

под «Семь сорок», под марши, под новое шоу про секс,

и куда-то бредёте, как ёжики в пьяном тумане

на раздачу слонов, где к слону прилагается кекс.

Кто же шкипер у вас, расхреначивший шхуну о банку?

Кто же ваш машинист, эшелон закативший в тупик?

И страна превратилась в сиротский приют для подранков,

где все любят и помнят, и чествуют ленинский лик.

Мне уже не понять, то ли хвалят меня, то ль ругают?

Только болью страны пропиталось сознанье моё.

И я тоже бреду, ведь в тумане никто не летает,

и стараюсь понять:

в чём же истина и бытиё?

– Значит, понял?

– Что понял? – поднял брови Давид.

– Ты же только что сказал, дескать, стараешься понять, в чём же истина и бытиё, – терпеливо объяснила девушка. – Выходит, понял, где собака порылась и можешь поделиться открытой истиной с окружающими?

– Такое можно понять только после пятого стакана, – вздохнул парень. – Истину и бытиё старается понять каждый, когда задумывается: зачем он пришёл в этот мир. Я понимаю и принимаю твой сарказм, потому что сам давно уже не верю витийствующим демократам и иже с ними. Но ты правильно отметила, что я «стараюсь понять: в чём же истина и бытиё?». Стараюсь, значит, у меня ещё есть время на осознание увиденного, услышанного и усвоенного. Поэтому, перед тем как мы с тобой встретились, я искал на Мясницкой дом графа Черткова, приятеля Льва Толстого. Я тебе уже пытался рассказать об этом. Дело в том, что потомок графа подарил России огромную библиотеку. Книги хранятся в подвале этого дома и, сомневаюсь, что старинные фолианты содержатся в хороших условиях. К тому же, ходит слух, что в библиотеке Черткова хранятся некоторые манускрипты из библиотеки Ивана Грозного.

– Что?! И ты молчал?!

– Стоп, стоп, – одёрнул девушку Давид. – Кто-то перебил меня и потребовал вместо рассказа о библиотеке откровения о личности. Или я что-то перепутал?

– Да, было, – призналась Вилена. – Только мне показалось, что ты пытаешься с помощью рассказа о библиотеке увильнуть от откровенности. Прости, пожалуйста!

– Господь простит, – улыбнулся Давид.

– А ты? – не отставала Чижик. – А ты можешь простить, или для этого нужно написать заявление в трёх экземплярах и ждать положенные тридцать дней?

– Можно и без заявления, – снизошёл парень. – Господь простит и я вместе с Ним.

Вилена поджала губы. Видимо, снисходительное прощение ей не очень-то понравилось, но на этом не стоило заострять внимание.

– Ну, чем же кончились твои поиски? – продолжила девушка.

– Я пришёл слишком поздно, – объяснил Давид. – Из ворот вышел какой-то охранник и прогнал меня. Признаться, видок у него был, как у какого-то вурдалака из Голливудских ужастиков. У меня даже мурашки по спине пробежали. Хорошо, что он отпустил меня живым, а то уже поздно было и на улице – никого. Я думал ещё, как бы в метро не опоздать.

– Так что ты скажешь, если мы сейчас соберёмся и попробуем вместе проникнуть в библиотеку? Тем более, что мне сегодня и завтра на работу не надо, у меня отгулы.

– Класс! – согласился Давид. – Даже не ожидал, что обзаведусь таким прекрасным помощником! Только давай приготовим на обед что-нибудь посущественнее, а то я голоден, как сорок тараканов. Не возражаешь?

Глава 5

Александр Благословенный сел в коляску и сильнее запахнул гражданскую шинель, но суконную фуражку одевать не стал, потому как коляска ещё находилась на территории Александро-Невской Лавры. Кучер отпустил вожжи, и кони резво понесли коляску к собору, где на паперти стоял настоятель митрополит Серафим, два архимандрита и вся братия в облачении. Священство вышло на паперть, дабы проводить отправляющегося в неизвестность Государя Всея Руси. Александр вышел из коляски и обошёл всех провожающих, заглядывая в глаза и пожимая руки.

– Помолитесь обо мне и о жене моей, – чуть слышно сказал он.

Затем Государь, еле сдерживая рыдания, рвавшиеся из груди, отвернулся, сел в коляску и велел кучеру:

– Трогай!..

Певчие, тоже вышедшие на паперть, запели: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достоянье Твое. Победы православным христианам над супротивныя даруяй и Твое сохраняя крестом Твоим жительство…».

– Слышишь, Илья? – обратился Государь к кучеру. – Это они мне отходную поют!

– Полноте, полноте, Ваше Императорское Величие, – отмахнулся кучер. – Они-де обязаны вас в дорогу проводить, вот и…

Кучер не успел договорить, привстал на козлах и рухнул снова, потому что впереди по тёмному небосклону над городом пронеслась ещё более тёмная комета. Лишь хвост у кометы змеился седыми проблесками, вздыбившимися в сторону Балтийского моря. И это было настоящее чудо. Такой кометы учёные мужи Запада и Востока ещё никогда не наблюдали! Если кто видел в эту ночь тёмную комету, пролетевшую над Санкт-Петербургом с запада на восток, то, скорее всего, не поверил глазам своим.[45]

– Ты видел! Видел! – вскричал Александр. – Вот тебе и благословление в дорогу! Как думаешь, что она предвещает?

Кучер перекрестился дрожащей рукой и обернулся к императору:

– Не к добру это, Государь, не к добру. Явно, Господь предупреждает. Может, вернёмся во дворец, всё-жаки?

– Поздно, братец мой, поздно, – сжал губы Александр. – Видно так Богу угодно… Погоняй, брат, лошадей. На постоялом дворе за Лиговкой меня уже дожидается Елизавета Алексеевна и граф Воронцов с генерал-адъютантом бароном Дибичем.

– Зачем же вы супругу в путешествие берёте Ваше Величество? – поинтересовался царский кучер. – Мне моя жена Матрёна Николаевна надысь поведала, что наш Государь на юг собирается, но один, без свиты.

– Так ли права твоя супруга, Илья? – вопросом на вопрос ответил император. – Елизавете Алексеевне надо здоровье поправить, а мне не в тягость ближнему помощь оказать.

– Так-то оно так, – хмыкнул Илья. – Только опять вам на пути следования встречи будут учинять, балы разные, парады.

– Нет! – отрезал император. – На сей момент ничего такого не предвидится. Поедем инкогнито. Впрочем, инкогнито, верно, не получится, но и встреч с проводами устраивать не позволю. Постой-ка…

Илья оглянулся. Коляска в этот момент выкатила на пригорок за околицей, и весь Петербург лежал как на ладони. Государь Всея Руси, стоя в коляске, всматривался в город, будто навеки с ним прощался. Знакомые с детства улицы, дворцы и особняки именитого купечества просматривались в это время, как будто окутанные петербуржским туманом, налетевшим со стороны Кронштадтского залива. Даже шпиль адмиралтейства виден был во всей красе. И в одно мгновенье, адмиралтейская игла будто бы покачнулась, также прощаясь навсегда с Александром Благословенным.

– Трогай, Илья, трогай, – император упал на сиденье и даже не пытался вытереть слёзы, ручьём катившие из глаз.

Город остался позади, оставляя за собой право владения императорской памятью. Что принесёт Таганрог и принесёт ли – но будет так, как Богу угодно. Позади оставалась бурная и не очень благочестивая жизнь русского царя. Во всяком случае, так казалось самому Александру. Воспоминания нахлынули на его сознание, как бурная Нева в паводок. А ведь действительно, в 1777 году перед рождением будущего императора Государства Российского было большое наводнение. Вторым наводнением отмечено вступление Александра I на престол. И, наконец, прошлой осенью ноября седьмого дня тоже случилось наводнение. Правда, не такое великое, но все столичные гадалки и предсказатели в один голос принялись уверять народ, что не пройдёт и года, как на страну обрушатся великие перемены. А какие из перемен могут затмить смерть императора?

Александр был ещё не совсем уверен, что делает всё так, как Богу угодно, поэтому ещё раз перекрестился и чуть слышно промолвил:

– Господи, да минет меня чаша сия! Но не моя, а токмо Твоя воля да сопутствует этому…

Предместье Петербурга показалось императору знакомым. В этих местах, конечно же, он проезжал неисчислимое количество раз, но в предутреннем тумане окрестности российской столицы напомнили императору не менее живописные окрестности Парижа. Господи! Как же давно это было! Вспомнилась, прежде всего, самая модная в Европе госпожа Ленорман. Эта гадалка, ворожея и предсказательница открыла великосветский салон, где принимала довольно известных в Европе людей. С посетителями у госпожи Ленорман проблем не возникало, потому что даже в трудные военные годы падения империи Наполеона и оккупации Парижа различными иноземцами, в её салоне всегда присутствовали гости.

Французским сенатом русскому царю Александру I был дарован титул Благословенного и Талейран, ещё не утративший своего влияния в руководящих органах Франции, позволил себе пригласить русского царя в салон госпожи Ленорман.

Император согласился не под давлением этикета. Просто он тяготел к мистике и был уверен, что вся история человечества тесно связана с мистическими мистериями во все века и во всех странах. Возможно, этот вопрос оказался бы спорным, но российский император безоговорочно последовал за Талейраном и не пожалел.

Госпожа Ленорман, на первый взгляд ничем не отличалась от обыкновенных дам, но необыкновенная линия поведения делала её авантажной. Встретила гостей хозяйка в экстравагантном платье, поверх которого была накинута красная атласная мантия с золотыми вензелями. Она приветливо поклонилась именитым гостям, но тут же повернулась к мужчинам спиной и сделала знак рукой, приглашая следовать за собой.

Войдя в соседнюю залу, Александр отметил, что сия зала у госпожи Ленорман предназначена для проведения различного рода мистерий. Стены этой довольно большой комнаты пестрели плакатами с таинственными изречениями на неизвестных языках, картинами с изображениями чудовищ и сцен жизни потустороннего мира и необыкновенными китайскими фонариками, внутри каждого из которых находилась плошка с маслом и горящим в ней фитилём. Особое место возле одной из стен занимало венецианское зеркало в резной раме и стоящими перед ним поставцами для свечей. Стоит ли говорить, что свет в комнате тоже был завораживающий.

Мадам Ленорман показала мужчинам на два глубоких кресла, стоящих посреди залы в центре необычного ковра, по которому разбегались лучи восьмиконечной звезды и по кругу, венчавшему звезду, была сделана надпись латинскими буквами, но на таком же непонятном языке.

Место гадалки было в том же круге восьмиконечной звезды, но на стуле-пуфике за небольшим столиком, покрытым зелёным сукном. Мадам, ни слова не говоря, раскинула на сукне карты таро и произнесла низким грудным голосом:

– Знаю, Государь, о беде вашей, а произошла она давно. Вам тогда ещё двадцати четырёх лет не исполнилось.

После этих слов Александр, удобно устроившийся в кресле, неожиданно вздрогнул. Именно в это время произошла кончина его батюшки Павла Петровича в Михайловском замке. Цесаревич горько страдал об утрате, ибо никогда не желал смерти своему отцу, особенно от рук негодяев. Но что произошло, то произошло. Уже став императором российским, и научившись вкушать плоды самодержавия, которые далеко не часто бывают сладкими, Александр постоянно чувствовал угрызенья совести за смерть отца. Ведь могло же быть всё по-другому! Но сделанного не воротишь. А отец уже несколько раз являлся во сне, будто бы приглашал посетить его в нынешнем Зазеркалье.

– Эта болезнь мучит вас до сих пор и рана не зарубцуется, – продолжала госпожа Ленорман. – Только покаянием лечатся такие недуги. Но у вам хватит времени для покаяния. Я вижу, что половина вашей жизни будет посвящена поклонению дамам, а вторая половина меня поражает, ибо, если бы вы не являлись Государём, то я с уверенностью могла бы сказать, что сейчас беседую со старцем… Впрочем, когда придёте ко мне в следующий раз, мы через зеркало попробуем разглядеть вехи жизненного пути, расставленные для Вас Господом…

Этот эпизод вспомнился Александру потому, что жизнь во дворце всегда приносила царствующим особам свои плюсы и минусы, от которых иногда было просто некуда деться. Юный Александр Павлович с одинаковой непосредственностью уживался при дворе бабушки Екатерины Великой и при дворе отца Павла Петровича. Он рано научился бессовестно восторгаться правами человека и гражданина перед бабушкой и получать величайшее удовольствие от маршировки и фельдфебельского покрикивания на солдат. Его учитель Лагарп славил свободолюбие. Однако перед ним всегда был свободолюбивый, но самодержавный пример Екатерины и Павла, который испытывал влечение только к прусской муштре.

Именно эти примеры научили цесаревича бессознательно сочетать в сердце своём то, что считается несочетаемым: Гатчинский плац с философией Руссо или французскую революцию с крепостным правом. Ему с ранних лет приходилось лавировать средь совершенно разных бурных потоков разума, бытия, существования и не терять равновесия.

Мадам Ленорман оказалась права, ибо увлечение дамами – была одна из маленьких страстей будущего императора. Наверное, всё потому, что семейная жизнь будущего венценосца почти сразу сложилась несчастливо. Заботливая бабушка в шестнадцать лет женила цесаревича на принцессе Баден-Баден Дурлах Луизе-Марии-Августе, которая при принятии православия была крещена как Елизавета Алексеевна.

Четырнадцатилетняя принцесса и красавец цесаревич были на вид такой изумительной парой, что Екатерина Великая уверилась в будущем благополучии этой семьи. Молодая принцесса была нежной, хрупкой и даже какой-то воздушной. Робость и очаровательная женская неуверенность сочетались в ней с большой душевной восприимчивостью. Она казалась в меру умна, но склад её ума и капризный характер был окрашен нереальной мечтательностью и фантастическим романтизмом. Вероятно, она создала уже какой-то свой воображаемый мир и всё, что происходило в настоящем мире, воспринималось в сравнении с выдуманным. Собственно, у юного цесаревича сложился почти такой же характер, и будущая императрица во многом походила на своего супруга.

– Это же истинные Амур и Психея! – воскликнула Екатерина, любуясь молодой парой, которые должны были по всем параметрам идеально подходить друг другу.

Но человек предполагает, а Бог располагает, как говорили издавна на Руси.

Юной Психее, великой княгине с лицом испуганной птицы, задумчивой и страстной, нужна была любовь и постоянное внимание со стороны своей половины. Она желала огромной как мир нежности, полёта и понимания в чутком и близком сердце. А юный супруг зачастую вёл себя как мальчишка, дурачился, либо совсем не замечал. Особенно гадкое невнимание проявлялось всегда при возвращении из Гатчины, где цесаревич муштровал солдат и уставал настолько, что едва стоял на ногах.

Это она ещё смогла бы перенести, но наутро, едва выспавшись, Александр снова спешил в кордегардию. А Елизавете как воздух необходимо было найти своё женское счастье. И она, довольно рано разочаровавшись в способностях мужа, решила поискать счастья на стороне. Когда цесаревичу стали известны интересы его молодой жены, он пытался сдержать в себе яростные потоки гнева. Спасли давние уроки лавирования меж бурными волнами царского быта. Он на несколько недель укрылся у отца в Гатчине, и весь свой гнев срывал на солдатах.

Об увлечениях Елизаветы Алексеевны цесаревичу докладывали много, но он до сих пор не знал, любила ли она кого-нибудь из фаворитов по-настоящему? Во всяком случае, один из них чуть не попал в Сибирь.

Поначалу за великой княгиней ухлёстывал бывший любовник Екатерины, так называемый экс-фаворит Пётр Зубов. Следующим в очереди стоял его лучший друг, князь Адам Чарторыйский. Собственно, цесаревич не думал, что отношения меж его женой и князем выйдут за рамки дозволенного, потому что графиня Головина не замедлила доложить, что Елизавета, которую она застала как-то вечером в одиночестве, созналась ей:

– Мне приятнее быть одной, нежели ужинать вдвоём с князем Чарторыйским. Намедни великий князь заснул на диване. Я убежала к себе. И вот я со своими мыслями, которые вовсе не веселы…

Александр был отнюдь не против того, что князь развлекал Елизавету великосветскими разговорами, но, вероятно, наступил момент, когда спасаясь от своих невесёлых мыслей, Елизавета стала прислушиваться к словоизлияниям князя. Он остался при дворе Павла Петровича ещё с времён Екатерины и, вероятно, чувствовал себя неуязвимым. Вкрадчивый польский вельможа, покоряя сердце жены наследника престола, тем самым прокладывал себе путь к власти. Елизавета в скором времени забеременела, но Александр удивился, поскольку несколько месяцев уже не притрагивался к молодой жене.

Об этом тут же узнал и Павел Петрович, а когда родилась девочка, хотел было сослать Адама Чарторыйского в Сибирь. Александр помнил, что сам долго уговаривал отца не применять к незадачливому любовнику великой княгини таких жёстких мер. Павел с трудом согласился на полумеру, отправив князя посланником к сардинскому двору. А первая дочь Елизаветы Алексеевны через год скончалась.

Но это было только начало. Вскоре Александру стало известно о новом романе великой княгини с молодым офицером Алексеем Охотниковым. Казалось, Елизавета наконец-то отыскала свою настоящую любовь и ни от кого этого не скрывала. Бурный роман будущей царицы закончился рождением второй дочери, которая также скончалась в младенчестве.

А Охотников?.. Офицер также закончил свою жизнь трагически. Как-то вечером, выходя из театра, он был заколот кинжалом. Убийцу не удалось обнаружить. Впрочем, особо и не искали. Только на могиле человека, которого великая княгиня любила больше жизни, Елизавета воздвигла памятник, изображающий молодую женщину в слезах у дуба, расколотого молнией.

Скорее всего потому, что Александр и Елизавета не нашли путей сближения и понимания, судьбы у них начали слагаться по-разному. С ранних лет Александр искал в женщинах забвения и ласки, отдыха от сомнений и юношеских противоречий, томивших душу цесаревича. И вот такой родник живой воды он отыскал в княжне Святополк-Четвертинской, или Марии Антоновне Нарышкиной. Вспыхнувшая меж ними связь не затухала ни на миг. Вернее, на какой-то миг Александра сумела увлечь графиня Бобринская. Именно из этой короткой связи возник именитый польский род Варпаховских. Но в результате Нарышкина вернула себе расположение Александра, а заодно и убрала с дороги нескольких конкуренток. Александр даже улыбнулся, вспоминая, с каким великосветским умением княжна разрешила все интриги.

Но сама Мария Антоновна тоже была полячкой, дочерью князя Четвертинского, который в 1794 году погиб от рук бунтарей. В очень ранние годы Марию выдали замуж за близкого приятеля цесаревича Дмитрия Нарышкина. Но как только Александр увидел её в первый раз, он без памяти влюбился в жену друга. Более того, он довольно быстро добился взаимности у Нарышкиной. Вскоре он стал императором и пожелал по-своему отблагодарить молчание Дмитрия: Нарышкин был назначен обер-егермейстером. А Марии он сообщил:

– Так как я ему наставил рога, mon ami, то пусть же он теперь заведует оленями.

Эти воспоминания так вскружили голову уезжающего из столицы Государя, что он невольно повторил из вслух. Императорский кучер Илья оглянулся, но не промолвил ни слова. Просто лишний раз стеганул коней и покачал головой.

Ни для кого не секрет, что результатом этого морганатического союза были трое детей, из которых царь больше всего обожал дочь Софью. Дети же все носили фамилию Нарышкина, несмотря на то, что их так называемый отец отлично знал, что не он их отец.

Император вспомнил, что однажды на вопрос: – Как поживает твоя дочь Софья? – Дмитрий Нарышкин при всех ответил Государю:

– Но, Ваше Величество, entre nous sois dit,[46] она вовсе не моя дочь, а ваша… И, если вы спрашиваете о здоровье детей, упоминайте, о каких детях вам докладывать: о моих или о ваших? Нарышкин в то время получил при дворе прозвище короля рогоносцев.

Но Мария Антоновна поразила своей красотой не только императора. Александр отлично помнил, что даже генерал-фельдмаршал Михаил Кутузов в приватной беседе сказал Государю:

– Ах, Ваше Величество, воистину женщин стоит любить, раз есть среди них такая, как Мария Антоновна.

Намеренно произнёс этот комплимент Михаил Илларионович, или в порыве искреннего восхищения, но в тот момент Александр благодарен был полководцу за такую высокую оценку.

Государь любил её не за ум. Она была не слишком умна, но чисто по-женски тонко восприимчива. Мария чувствовала характер Александра и могла вовремя утешить его, найти нужные слова для успокоения или даже что-то посоветовать. Ни одна живая душа не могла так разобраться в душе императора, как Мария Антоновна. Но вместе с тем иногда эта женщина без какого-либо умысла причиняла царю жгучие страдания. Но, заметив, что было произнесено или сделано что-то не совсем этичное, она сажала подле себя императора и по-детски начинала ласкаться к мужчине, как маленький котёнок. Александр сразу забывал все невзгоды, отдавая во власть женщины всё своё существо. Ему казалось, что ясная и чистая благодать Создателя открывается ему в женских ласках.

Мария Антоновна была для него не просто желанной подругой, а даже незаменимым глотком чистой ключевой воды. Сейчас, вспоминая прошлое, он сопоставил: как дивно сочеталась красота этой женщины с его величественностью. Она была молчаливая, спокойная, знающая, что ей достаточно появиться, чтобы вызвать восхищение императора. Качества её гармонически дополняли неуравновешенную натуру Александра Павловича: она всякий раз приносила ему именно то, чего в этот момент Государю не хватало.

Роман этот начался, когда Александр был ещё наследником. После мартовской трагедии Михайловского замка на Александра накатила волна ужаса. Ему хотелось бежать от мира, от власти, от ответственности. Первая мысль была скрыться инкогнито в Америке, но не с Елизаветой, а с Марией Антоновной. Лишь одна Мария смогла найти не простые слова, а подкреплённые сложившейся жизненной ситуацией, когда убегать не следовало: бегство не принесло бы ничего, кроме постоянного смятения и всё возрастающего чувства вины. Александр не стал убегать о судьбы, не стал порывать с женой и, естественно, при нём же осталась и Мария Антоновна.

Вскоре при дворе нового государя всем стала известна фраза графа Жозефа де Местра: «Она не Помпадур и не Монтеспан, а, скорее, Лавальер, с той лишь разницей, что не хромает и никогда не станет кармелиткой, потому как у неё множество любовников». Это было воистину так. Марию Антоновну устраивала власть над сердцем Государя, это благоволило её женскому честолюбию. Но, подарив Александру радость бурной и всепоглощающей страсти, Мария в то же время дарила ему бешеную ревность из-за своих бесчисленных любовных приключений.

Ревность Александра Павловича доходила до того, что он не в силах был таить своё горе от посторонних и, теряя всякое самообладание, жаловался на свою любовницу даже наполеоновскому послу. Естественно, это тут же стало известно всем от кучера до министра. Лишь спустя некоторое время император всё же примирился со своим положением – сказались уроки юности. Он старался скрывать не только мысли и чувства, но и бурную ревность. Впрочем, Александр изменял своей любовнице ничуть не меньше.

Сам Александр Павлович отнюдь не считал себя Донжуаном. И всё же о его похождениях стало известно даже на венском конгрессе, на котором русскому императору в весьма трудных обстоятельствах суждено было вновь блистательно защищать интересы России. Он – освободитель Европы. Он – первый среди монархов. Нет никого в мире, кто был бы могущественнее его! Что поделать, Александр Павлович любил красоваться, но без излишней экстравагантности. Не раз его прославленная элегантность выручала в трудные минуты. В Вене императору стало ясно, что в тот момент, когда европейская дипломатия старалась уменьшить его значимость, необходимо было ослепить своим царским великолепием столицу наследников цезарей. Такова воля его предков московских царей! Он заставил всех понять, что недаром герб Российской империи – Византийский орёл. Голос царя звучал в Вене так властно, что другие монархи казались перед ним мальчиками-гимнасистами. Балы, приёмы, торжественные церемонии, которые он давал, были пышнее австрийских. Тогда в Вене он решил затмить всех не только непревзойдённым дипломатическим умением улаживать дела, а ещё и бесшабашным ухаживанием за дамами. Впрочем, венские похождения монарха возникли как следствие, что большая политика принесла ему немало разочарования.

Монархи, дипломаты, венские красавицы, ревниво следившие за ним, заметили нескрываемый афронт обществу: русский император ухаживал за графиней Юлией Зичи, той, которую все признали несравненной ослепительной красавицей.

– Русский царь влюблён! – шептались в конгрессе. – Император Александр Благословенный уже потерял голову!

Но буквально на следующий день светские сплетни вспыхнули с новой силой. Оказалось, что графиня Зичи ничто перед княгиней Багратион, вдовой бородинского героя. Именно после этого в Вене за княгиней утвердилось прозвище русской Андромеды.

На балу, танцуя с княгиней Багратион, Александр Павлович шёпотом сообщил ей, что придёт к ней. Назначил час и выразил желание застать княгиню одну. Но как тихо ни говорил Александр, его намерения почти сразу стали известны всей Вене. А сама княгиня была в восторге: ей удалось, наконец, поставить на место свою давнишнюю соперницу герцогиню Саган. Шутка ли, когда-то герцогиня отбила у неё Меттерниха, а совсем недавно похвалялась, что русский царь не сегодня, завтра упадёт к её ногам!

Ах, Вена! Город интриг, город вальсов и мазурок! Александр вспомнил, как ему пришлось объяснять связь с герцогиней ревнивой княгине Багратион:

– Сделано было невозможное, чтобы заставить меня быть благосклонным к герцогине Саган. Её даже посадили со мной в одну карету! Но, смею уверить вас, всё это было тщетным. Да, я люблю чувственные удовольствия. Но, к тому же, от женщины я требую ума. В этом венским кокоткам далеко до вас. Elle ne pense qu`a exciter les hommes.[47]

Первыми, кто пытался защитить Государя от желающих завладеть сердцем русского царя настойчивых венских дам, были генерал-адъютанты Волконский, Уваров, Чернышёв. Только сам Александр придерживался иного мнения. Но чаще всего он бывал, конечно, у княгини Багратион и задерживался там до двух, трёх часов ночи.

Что искал тогда Александр Павлович? Большой любви? Женского понимания? Или пытался, чтобы какая-то из дам навсегда затмила образ любвеобильной Марии Антоновны?

Вскоре по Вене прокатился очередной слушок о графине Эстергази. Что поделать, видимо, всем венским красавицам суждено было вспыхнуть спичкой в тени русского царя. А сама графиня? О! Она ничуть не противилась неожиданной славе. Более того, как-то раз она обронила:

– Мне кажется, русский император просто привязался ко мне. Но уверяю, что нет, и не было более очаровательного монарха, чем он. В нём живо соединяются французская живость с русской простотой. Благодаря этому, Его Величество совершеннейший во всех отношениях.

Надо ли говорить, что графиня Эстергази превратилась в предмет общей зависти среди дамского общества. Однако госпожа слава порой бывает так недолговечна! Только-только улеглись страстные обсуждения отношений графини Эстергази с русским царём, а общество поразила очередная новость: герцогине Саган удалось всё-таки добиться благосклонности Благословенного Александра. Княгиня Багратион была в ярости. Меттерних публично ревновал русского царя к своей любовнице, а сам Александр радовался, как мальчишка, потому что наставил рога известному дипломату.

В Вене тогда была в моде шутка о разделении полномочий, в мгновенье ока ставшая летучей: французский император страдает за всех, баварский король пьёт за всех, вюртембергский король ест за всех, а русский царь любит за всех. Александр всегда с удовольствием вспоминал венские балы. На одном из них он принялся ухаживать за графиней Сеченьи.

– Ваш муж, – шептал графине Александр. – Ваш муж только что уехал. C`est un grand signe.[48] Мне было бы так приятно занять его место.

– Ваше величество, очевидно, принимает меня за провинцию, – отвечала та. – Вчерашнюю ночь вы провели у княгини Ауэрсперг, а сегодняшнюю думаете провести у меня? Не слишком ли неприличное предложение?

И всё же графиня уступила натиску русского царя. Не раз, анализируя своё поведение в тогдашних любовных приключениях он не находил никаких противоречий с собственной совестью. Император умудрялся даже в свободное от конгресса и похождений время писать письма возлюбленным в другие города. Вот что он написал во Франкфурт Луизе фон Бетман: «Наконец я имею известие от тебя, моя любимая. Глаза мои, так долго лишённые этого счастья, наконец узрели дорогой почерк, глядя на который я понимаю, как ты мне дорога, как всё в мире скрывается от моих глаз, когда я получаю что-нибудь от тебя. Только чувство моего долга мешает мне полететь в твои объятья и умереть в них от счастья».

Но никто не бывает вечным победителем в этом мире. Не избежал поражений и русский царь. Очередным объектом императорского внимания была княгиня Леопольдина. Александр Павлович по своему обыкновению послал княгине нарочного с известием, что намерен провести у неё вечер. Надо сказать, что муж княгини в это время находился на охоте. Великосветская дама с этим же посыльным ответила царю письмом, в котором сообщала, что счастлива и польщена вниманием Александра Благословенного. Затем в прилагаемом к письму списке значился длинный список дам. Из них княгиня просила вычеркнуть тех, кого не угодно было бы видеть русскому царю в её доме. Александр вычеркнул всех, оставив лишь имя самой княгини. Та тотчас же послала за мужем и князь с женой встретили вечером Александра Павловича.

Естественно, что император не стал долго задерживаться в гостях и оттуда отправился к Марии Антоновне, которая в это время прибыла в Вену. Но, поскольку княгиня Нарышкина тоже оказалась несвободна, Александру Павловичу пришлось довольствоваться встречей со своими старыми подругами госпожами Шварц и Шмидт, жёнами петербуржских немцев, прибывшими в Вену вслед за Марией Антоновной. Русский царь не желал, чтобы эта связь стала известной, но шила в мешке не утаишь. И на следующий же день почти все венские дамы с негодованием обсуждали поведение русских немок, притащившихся на конгресс вслед за Государем.

Единственно, к кому венские дамы относились с сочувствием, это Елизавета Алексеевна, которая тоже оказалась в Вене. Но её смог утешить находящийся тут же князь Адам Чарторыйский и прежняя идиллия меж ними на какое-то время возобновилась. Русская царица и княгиня Нарышкина обязаны были присутствовать на всех балах, устраиваемых Александром Петровичем. Но венский свет весьма неодобрительно отнёсся к тому, что русский царь заставил обеих дам пойти на бал к княгине Багратион.

На первый взгляд можно было бы предположить, что Александр Павлович проводил время в Вене довольно беспечно. Сам он, анализируя свои поступки, до сих пор удивлялся, как ему удавалось в перерывах меж любовными приключениями исполнять свои непосредственные обязанности. Русскую делегацию возглавлял он сам в отличие от других монархов, предпочитающих уклоняться от прямого участия в дипломатических распрях. Александр обожал женщин и никогда не отрицал этого. Только когда в игру вступали политические и государственные интересы, он умел не поддаваться даже самым обольстительным женским чарам.

Страсть, которую питала к нему прекраснейшая и умнейшая королева Луиза Прусская, так и осталась без ответа. Зная себя и не желая полюбить королеву, боясь уступить ей и оказать Пруссии нежелательную поддержку, царь запирался по ночам на замок, когда гостил у королевской четы в Мемеле. Даже позднее, после разгрома Пруссии, когда королева поехала в Санкт-Петербург, надеясь наконец-то овладеть сердцем Александра, он встретил её благосклонно, но и только.

Роскошное, украшенное множеством дорогих камней декольтированное платье не произвело на императора ожидаемого впечатления. Вместо королевы он подарил восхищённый взгляд находящейся рядом с ним Марии Антоновне, одетой в довольно простое белое платье без единой драгоценности.

Ещё одна особа, не добившаяся ожидаемой любви от русского царя, это королева Гортензия де Богарне. Александр оказывал дочери Жозефины очень большое внимание, но пресекал все попытки Гортензии на какую-либо близость, поскольку у неё был довольно властолюбивый характер, и падчерица Наполеона в любой момент могла проявить политические амбиции, что для державы Российской было бы не к месту.

А вот сама Жозефина де Богарне, брошенная всеми, нашла любовь и понимание в сердце русского императора. К сожалению, бывшей жене Наполеона не суждено было долго прожить на этом свете. Она простудилась, когда гуляла с Александром ночью в парке, но русский царь сумел дать женщине последнюю радость.

Как известно, венский «карнавал» омрачился весьма неприятным событием: Наполеон вернулся во Францию и монархи, немало ссорившиеся друг с другом на конгрессе, волей-неволей вновь объединились для борьбы. Русскому царю предстояло ещё раз ратовать за «свободу народов».

За две недели до Ватерлоо Александр Павлович прибыл в вюртембергский город Гейльбронн, чтобы оттуда послать в бой вновь вызванные из России войска. Но состояние его духа было подавленное. Именно в этот момент происходил перелом сознания. Императору вдруг стало ясно, что когда-нибудь ему надлежит исполнить совсем другую роль в этом театре под названием жизнь. Тогда же ему во сне явилась тень отца, и Александр с утра отправился в церковь.

В это же время русский царь знакомится с баронессой Крюденер, которая в молодые годы отдавалась любовным утехам не меньше, чем Александр Павлович. Но с годами религия и мистицизм овладели умом женщины. Более того, она имела на некоторых высокопоставленных современников такое сильное влияние, что иногда это казалось необъяснимым.

Александр Павлович заинтересовался этой женщиной не случайно. Она попыталась познакомиться с императором посредством писем. Александр читал о себе не просто восхваления под всевозможными ракурсами, а обратил внимание на то, что баронесса называла его «орудием милосердия» и с уверенностью утверждала, что может помочь императору в исканиях истины. Это и покорило русского царя. Более того, в тот же день поздно вечером князь Волконский явился к императору и досадливо стал объяснять, что в этот неурочный час настоятельно просит аудиенции баронесса Крюденер.

Эффект влияния на Александра превзошёл все ожидания. Баронесса Крюденер, худая, востроносая женщина, закутанная в глухое чёрное платье, вынырнула из ночи, как действительно что-то необычное. Она начала говорить, и каждое слово попадало в благодатную почву понимания и жажды познания сакральных тайн.

– Нет, Государь, – говорила она голосом вкрадчивым, но властным. – Нет, Государь, вы ещё не приблизились к Богочеловеку. Вы не смирились перед Иисусом… Послушайте женщину, которая была великой грешницей, но нашла прощение всех своих грехов у подножия Распятия.

В эту ночь говорила она много о суетной гордыне, которой подвластен человек, о пиэтизме,[49] дарующем спасение, и о той роли, которую ей надлежит выполнить при русском царе.

К концу разговора император вёл себя так, как будто знал эту женщину всю свою сознательную жизнь и не представляет существования без её советов и наставлений:

– Вы помогли мне открыть в себе вещи, которых я никогда раньше не видел. Я благодарю Бога, что он послал мне вас.

Обращение Александра Павловича в усердного мистика произошло на следующий день, когда он без свиты и даже без адъютанта заявился к баронессе Крюденер. Зал, куда провела его баронесса, показался русскому царю до боли знакомым, будто он когда-то уже бывал здесь. На стенах висели картины с изображениями религиозных мистерий, меж ними виднелись выписанные латинскими буквами лозунги на неизвестном языке, на полу залы лежал ковёр с восьмиконечной звездой, а внутри звезды находилось глубокое кресло и столик зелёного сукна, за который присела баронесса.

Александру вспомнилась модная гадалка госпожа Ленорман. У баронессы Крюденер обстановка комнаты была выполнена подобным образом, словно сама баронесса тоже собиралась раскинуть карты таро и предсказать русскому царю какие-то моменты ожидаемого будущего.

Но этого не произошло. Баронесса показала императору на кресло. Когда он уселся и приготовился слушать, хозяйка открыла старинный фолиант и принялась читать какой-то текст на незнакомом языке. Возможно, на стенах были развешены догмы из этой книги. Но Александр вдруг почувствовал, что он поднимается над землёй и летит куда-то, словно птица над землёй. Он попытался инстинктивно ухватиться за подлокотники кресла, но вместо этого ухватил пустоту. Внизу проносились поля реки и леса с попадающимися меж ними селениями. Ощущение птичьего полёта было настолько полным, что у императора перехватило дух. Вдруг он разглядел на окраине одного из селений маленький домик, из двери которого на улицу вышел высокий старец с седой бородой в длиннополой холщовой рубахе, подпоясанной витым кожаным ремешком. Александр увидел, что возле хижины отшельника лежит снег. Значит, была зима. Но почему же тогда старец вышел на улицу босым?

Видение пропало, и раздался голос баронессы Крюденер:

– Ваше Величество, мистерия посвящения состоялась, ибо вы увидели сейчас какой-то важный момент будущего. Я не знаю, что вам привиделось, но не говорите об этом никому и никогда. Придёт время, и вы поймёте, зачем сейчас вам показали то, что ещё не исполнилось и, может быть, никогда не исполнится.

– Так зачем же и куда я летел? – не утерпел с вопросом Александр Павлович.

– Повторяю, вы это поймёте в нужное для вас время, – жёстко оборвала его баронесса. – Имейте терпение, и будет вам.

Что будет, хозяйка уточнять не стала. Но на религиозные темы и всякие приходившие императору видения они проговорили до утра. С этого момента баронесса Крюденер стала его незаменимым советником во всех духовных исканиях. Единственное, чем русский царь не делился с этим новым духовным учителем, это вопросами внешней и внутренней политики. Государь справедливо определил, что управление державой и дипломатическая политика – это не для женского ума, какой бы светлый он ни был.

Баронесса Крюденер являлась, по сути, женщиной изворотливой, но никогда её ум не был способен породить какой-то новый план сохранения порядка в Европе. Однако она всё же сыграла косвенную роль в создании Священного союза европейских государств, обязанностями которого было стремление соблюдать суверенитет Европы. Монархи обязывались «пребывать соединёнными узами братской дружбы, оказывать друг другу помощь и содействие, управлять подданными своими в том же духе братства, для охранения веры, правды и мира…».

В этот миг, уезжая из столицы, Александр Павлович пытался взвесить: чего он достиг? Чего осуществил и не смог осуществить? Увеличив размеры своей империи, где населения стало больше на двенадцать миллионов душ, он, как пророк Моисей, водил свой народ по Европе от края и до края, сумел сломить французского узурпатора, но что кроме славы и новых земель дал он державе?

Ведь с юных лет Александр хотел поставить на ноги Государство Российское, но не усовершенствовал, не обновил русской нации. Не слишком ли часто дела Европы отвлекали его от нужд русского народа? Грусть охватила императора, когда вспомнилось, что в начале своего царствования он собирался освободить крестьян, а через почти два с половиной столетия после вступления на престол ничего решительного так и не предпринял для этого.

Видимо, в утро 1-го сентября наступил тот переломный момент, когда необходимо было провести анализ совершённых дел и суметь покаяться в греховодничестве за каждый день прожитого прошлого.

Глава 6

На Мясницкой было немного народу, хотя Москва в тёплые времена года никогда не жаловалась на посетителей. Правда, и в зимнее слякотное время туристы, гастарбайтеры[50] и мошенники, гоняющиеся за лёгкой наживой, также не оставляли столицу своим вниманием. Шутка ли, известная всему миру Москва, не единожды становящаяся притчей во языцех, ныне превращена в мировой рынок, где можно не только что-нибудь честно купить и заработать, а урвать, утащить, присвоить, экспроприировать и просто своровать. Что поделать, отношение нынешнего правительства к бывшей могучей стране и к её столице было, мягко говоря, неординарным.

Одним из рыночных товаров, отнятых у ещё живых хозяев и принципиально не возвращаемых наследникам, был особняк Чертковых на Мясницкой улице, к которому и направлялась сейчас наша парочка. Давид всё же решил довести до логического конца журналистское расследование. К тому же у него неожиданно появилась очаровательная помощница.

– Знаешь, дом семь на Мясницкой не один десяток лет стоит под зелёной строительной сеткой и официально объявлен реставрационным, но никакой реставрации ни по фронтону, ни внутри не производится, – по ходу рассказывал девушке Давид. – Центр усадебного комплекса занимает барочный дом середины XVIII века. К 1870 году здание обросло пристройками. В них ещё тогда было намечено разместить книгохранилище. Причём, новые флигеля и крылья обобщены единым эклектическим декором в стиле рококо. Если нам удастся зайти в особняк, то прошу обратить внимание на залы, потому что каждая из зал оформлялась в особом стиле. Не случайно уже в конце девятнадцатого века Дом Чертковых стал до того популярен, что некоторые из залов сдавались внаём для проведения различных торжеств.

Самым известным до сих пор считается Готический зал – редчайший пример неоготики середины прошлого столетия, а также Курительная комната в «мавританском» стиле. Конечно, есть ещё Охотничий и Белый залы – также отличающиеся великолепной лепниной и необыкновенной отделкой, но это уже на любителя. Кстати, Белый зал многие считают верхом совершенства всего дома. В общем, есть что посмотреть.

– Но откуда такие познания? – поинтересовалась Вилена. – Ты сейчас рассказывал о доме, будто всю сознательную жизнь работал там гидом.

– Я, как журналист и писатель, когда берусь за какое-нибудь дело, просто обязан знать подноготную до самых-самых глубин. Иначе ничего не получится. Этот особняк даже попал в словарь Брокгауза и Эфрона, как первая библиотека Чертковых, потому что этот дом одно время был единственным местом в нашем государстве, где хранились ценные собрания книг о России и славянах, а по обилию редчайших изданий считался богатейшей сокровищницей.

Стоит ли удивляться моему интересу, когда я раскопал некоторые факты о части манускриптов из библиотеки Ивана Грозного, случайно попавших в библиотеку Чертковых. Александр Дмитриевич Чертков, основатель библиотеки, дружил со многими известными творческими личностями. У него в гостях бывали Жуковский с Пушкиным, Фёдор Глинка, Щепкин и ещё множество других. Библиотеку унаследовал сын Черткова Григорий Александрович. Исполняя волю отца, он в 1863 году открыл первую в России бесплатную частную библиотеку. Хранителем фондов граф Чертков попросил стать Петра Ивановича Бартенева. В декабре 1871 года фамильная коллекция книг и рукописей была передана в дар Москве. При этом выдвигались следующие условия: сохранение за библиотекой названия «Чертковская», запрет на вывоз из Москвы и какой бы то ни было раздел фондов, бесплатный доступ к собранию и строительство специального здания, где можно регулировать температуру помещения.

Естественно, с приходом к власти американского ставленника Бронштейна условия дарителя сразу же были нарушены, имя графа Черткова вычеркнуто из всех анналов, то есть русских летописей, а неделимые фонды растащены. В 1938 году основная часть осела в «Историчке», а в 1945 году разъединили и рукописное собрание, поделив его между ГИМом и Литературным музеем. Но мародёры чудом пропустили один из подвалов, где в нетронутом состоянии остались ждать своих благодарных читателей, интересующихся криптографией, старинные манускрипты библиотеки Ивана Грозного.

– Спасибо за небольшой экскурс, – кивнула Вилена. – Но ты уверен, что рукописи находятся действительно в Доме Чертковых на Мясницкой? И действительно ли какая-то часть библиотеки Ивана Грозного осела в подвале этого дома?

– Да, факт не проверенный, – сознался Давид. – Но для чего мы собрались посетить Дом Чертковых? Вообрази, вдруг посредством организации спутникового, или, допустим, эфемерного фонда «Ленинки» в доме на Мясницкой, удастся произвести большевистский шмон?!

– Но ведь это же ложь? – глаза у Вилены округлились. – Как можно начинать дело, опираясь на ложь?

– Во-первых, – возразил парень. – Это вовсе не ложь, а заведомое применение технического словоблудия для проверки поступивших мне, редактору газеты «Совершенно секретно», фактов таинственных следов сокровища русской литературы, а именно, библиотеки Ивана Грозного. Во-вторых, мне, по-твоему, надо было написать прошение в трёх экземплярах на имя председателя ВРК товарища Лейбы Бронштейна и ждать, когда оный председатель благоволит разрешить мне какое-то там журналистское расследование?

– Да ну тебя, – смутилась Бусинка. – Скажешь тоже! Кстати, почему ты Троцкого называешь американским ставленником?

– Вот тебе раз! – удивился Давид. – Выходит, с историей мы не очень-то дружим? Ничего, это исправимо. Как говорил в своё время Карамзин: «…всякая история, даже и неискусно писанная, бывает приятна, – тем более отечественная». Во время второй эмиграции Лейбу Бронштейна добровольно-принудительным порядком выслали из Европы в Америку, а перед возвращением в Россию на него обратило внимание американское правительство. В лагере «Амхерст» он был завербован и приехал в бурлившую смутами Россию верным американским шакалом. Заметь, что американские войска стали интервентами России в том же марте 1918 года.

– Какие интервенты? – ужаснулась Вилена. – Американцы? На русской земле?

– Именно так, – кивнул Давид. – Весь север Государства Российского был оккупирован американскими войсками несколько лет. Там впервые были организованы концентрационные лагеря, где белогвардейцев стравливали с красноармейцами. А благородные охранники делали ставки. В это время Троцкий-Бронштейн становится председателем Петросовета и Военно-революционного комитета, фактически организует Красную армию и утверждает за собой реальную власть.

На бронепоезде он совершает «турне» по русским землям и расстреливает ни в чём не повинное мирное расселение. Вот одно из его одиозных высказываний: «Надо навсегда покончить с поповско-квакерской болтовнёй о священной ценности человеческой жизни». После этого Троцкий получает прозвище «кровавый диктатор» и не зря.

К счастью, эти его выходки напугали даже самых отъявленных головорезов большевистского режима, а именно прожжённый абрек Коба, получивший за постоянную расправу с подельниками пожизненную каторгу, принимает во внимание влияние Троцкого на рабоче-крестьянское население. Лейбу боялись и слушались. Поэтому Коба-Джугашвили принялся собирать компромат на противника. В первую очередь Сталин запасся опубликованной фразой Троцкого, когда тот предрёк установление личной диктатуры Ленина над ЦК, заявив, что марксизм для Владимира Ильича не метод научного исследования, а половая тряпка, когда нужно затереть следы. Это послужило взрывом и началом конца кровавого диктатора. Но мы уже пришли.

Вилена очнулась от интересного «ликбеза»: прямо перед ними красовался Дом Чертковых. Вернее сказать, красовался бы, если б «влиятельные» лица постсоветского режима не устроили вокруг дома мышиную возню. Вследствие этого Дом Чертковых выглядел довольно неважно.

Нашей парочке удалось проникнуть во двор центрального здания, где по углам громоздились кучи мусора, куски железобетонных перекрытий, битого кирпича и прочего строительного хлама, будто Дом действительно подвергался какому ни на есть ремонту. Высокое крыльцо, к которому вели немытые ступени, подсказало посетителям, что дверь на крыльце иногда открывается, иначе, кто бы оставлял на деревянных ступенях многочисленные следы?

Давид и Вилена осторожно поднялись по ступенькам, будто боялись, что шаги будут услышаны местным Цербером, и он может покусать непрошенных гостей. Но ни собак, ни людей видно не было. Парень постучал кулаком в добротную дубовую дверь и, вероятно, в доме его тоже никто не услышал. Для очистки совести Давид ещё несколько раз постучал, ему никто не откликнулся. Обернувшись к Бусинке, он виновато пожал плечами:

– Зря я надеялся, что кто-то за этим домом следит, хотя ночью какой-то охранник меня встретил довольно злобно, как осатаневший чёрт. А сейчас, гляди-ка, будки для охранников нет никакой, а внутри – ни живых, ни мёртвых.

– Давид, ты следи за словами, пожалуйста, – попросила девушка. – Слышал, надеюсь, что часто высказанное слово превращается в программу к действию.

– А что я такого сказал? – принялся возражать парень. – Если бы ты увидела ночного охранника, то поняла бы…

Что поняла бы девушка, так и осталось невыясненным, потому что меж створками открытых ворот во двор протиснулась человеческая фигура. Это была женщина средних лет, про которых обычно говорят – ей чуть больше тридцати и гораздо меньше тридцати пяти. Несмотря на жаркий день, на плечи дамы было накинуто тонкое пончо, а светло-молочные брюки и такого же цвета туфли на низком каблуке были явно не для гуляния по мусорным свалкам.

– О, нашего полку прибыло, – подал голос Давид. – А, может быть, мы вас здесь и разыскиваем?

Женщина, близоруко щурясь, посмотрела на нежданных гостей и неожиданно улыбнулась:

– Не знаю, может и меня, а может вчерашний день. Весь вопрос, зачем вы в этот дом заявились?

– Видите ли, – Давид взял заботу объяснения визита на свои плечи. – Видите ли, я – редактор газеты «Совершенно секретно», а моя спутница – представитель библиотеки имени Гоголя.

– Интересно, – хмыкнула дама. – Ваша газета, как я помню, занимается криминальными расследованиями. Так? Но в этом доме ни криминала, ни библиотек нет, так что не понимаю цели вашего визита.

– Всё очень просто, – успокоил даму Давид. – В Государственном фонде «Ленинки» нашлись, наконец-таки, какие-то средства для восстановления Дома Чертковых. Мы ведь правильно пришли? Так вот. После ремонта здесь, вероятно во флигеле, будет открыта бесплатная народная библиотека.

– Неужели кто-то всё же вспомнил о завещании дарителя? – дама недоверчиво покачала головой. – Надо же! Воистину, пути Господни неисповедимы!

– Не знаю, мы с Богом не договаривались, – парировал парень. – Если вам будет не трудно показать, то мы хотели бы посмотреть внутренности усадьбы. Понимаете, прежде необходимо составить описание дома на бумаге, состояние подвалов, комнат, чердака, как основного здания, так и флигелей.

– Ну, знаете, – хмыкнула дама. – Все комнаты, подсобки и подвалы я просто физически не смогу вам показать потому, что здесь у меня не хватит ключей для всех дверей.

– Но хоть что-то вы нам показать сможете? – решила подать голос Вилена. – Я для этого сюда как на работу явилась.

Дама обернулась в сторону девушки, окинула её внимательным взглядом и снова улыбнулась:

– Для такой красивой девушки мне по штату положено сделать исключение. Хоть я имею предписание – никого в дом не пускать, но вы, вроде бы, не опасны. Тем более, если с вашей поддержкой начнётся реставрация дома – это уже Воля Господа нашего! Ну, входите, гости нежданные…

Дама открыла своими ключами входную дверь и оглянулась на парня и девушку. Видимо, они оба не ожидали, что посетить Дом Чертковых для них окажется так просто. Известно ведь, что Николая Сергеевича, потомка графа Григория Александровича Черткова, не пускали в Дом ряды «честных» охранников. Потомку именитых русских меценатов удалось всё же ненадолго проникнуть в особняк с обещанием, что не будет снимать фотоаппаратом внутренние залы. Узнав об этом, Давид загорелся любопытством и пожелал, если повезёт, в первую очередь рассмотреть диковинные залы особняка Чертковых. А тут сама госпожа Фортуна подкинула в экскурсоводы обаятельную женщину и та, без каких-либо запрещений и протокольных увещеваний собралась показать почти неизвестным посетителям те помещения, от которых у неё есть ключи!

Давид, прежде чем переступить порог, оглянулся и спросил у дамы:

– Простите, мы с Виленой не заметили во дворе ни одного охранника. Они, вероятно, внутри дома?

– Давид, не задавай глупых вопросов, – перебила его Бусинка. – Лучше бы спасибо сказал за то, что нам покажут легендарный дом изнутри.

– Ах да, – махнула рукой нынешняя хозяйка дома. – Простите, совсем забыла представиться. Меня зовут Ларисой Степановной или просто Лялей. А вы – Давид и Вилена, я правильно поняла?

Парочка синхронно кивнула. Лариса Степановна закрыла входную дверь и, обернувшись к гостям, продолжила:

– Сейчас у здания нет реального хозяина, и вход для кого бы то ни было запрещён. Но с вашим посещением, я чувствую, всё изменится. Ни внутри, ни снаружи охранников нет, да и платить-то им некому. Американскому потомку графов Николаю Сергеевичу не дают вложить в ремонт и реставрацию наследия предков ни копейки. Днём здесь бываю только я и то не всегда. Так что вам просто повезло.

– Как! – вскричал Давид. – Я же вчера вечером пришёл осмотреть этот дом, но меня у ворот чуть не загрыз какой-то мужик, представившийся охранником!

– Вчера вечером? – Ляля вся превратилась в слух. – Пожалуйста, расскажите об этом подробнее.

– Зачем? – пожал плечами парень. – Я не знаю, если тот мужик не охранник, то зачем же ему здесь ошиваться в ночное время?

– Вот именно, зачем? – кивнула Ляля. – А вам, молодой человек, этот «охранник» не показался немного странным?

– Странным? – Давид на секунду задумался. – Вообще-то да, именно странным! Он из подворотни Дома кинулся на меня, как волк нападает на добычу. Я просто чудом увернулся от его нежных объятий.

– Да, действительно чудо, что я вас живым вижу, – согласилась Ляля, как будто её собеседник действительно должен был превратиться в чью-то добычу. – От лап этих архантропов мало кто уворачивается.

– Как?! – вскричала Вилена. – Как?! Убийцы в самом центре Москвы охотятся на людей, а вы об этом говорите, как о чём-то обыденном?

– Простите, девушка, – возразила нынешняя хозяйка Дома Чертковых. – По-вашему, я должна всплеснуть руками, заахать, заохать и вызвать наряд милиции, то есть полиции? Глупо. Ваш приятель попал под внимание представителя сатанинской секты, охотящейся за манускриптами из библиотеки Ивана Грозного.

– Что?!! – в унисон ахнули гости.

– Что слышали, – горько улыбнулась Лариса Степановна. – Я думала, что они охоту только на меня открыли. Однако они готовы нападать на всех, кто хоть чуть-чуть причастен к библиотеке Чертковых. Дело в том, что в некоторых старинных манускриптах из графской библиотеки говорится о нынешнем месте нахождения библиотеки Ивана Грозного. Но сомневаюсь, что вообще имеется описание или таинственная карта, где обозначено место истинно русского сокровища, иначе царскую библиотеку давно бы уже нашли. И, скорее всего, нашли бы эти архантропы, потому что у них есть не только удивительное чутьё, которое так необходимо кладоискателям, а так же умопомрачительные возможности влияния на нынешнюю российскую власть и вытекающая отсюда вседозволенность. Вот почему я удивилась, что вам, Давид, удалось легко унести ноги от охотника.

– Но что им надо?! – возмущённо воскликнул парень.

– Что им надо? Этот вопрос интересует не только вас, молодой человек, – ответила Ляля. – Я, пожалуй, догадываюсь, что этим прохвостам надо, только вы первый из многих, кто задал этот вопрос. И, наверное, я вам отвечу. Хотя мои сведения вряд ли помогут. Но мудрецы издревле говорят, что владеющий информацией – уже вооружён и сможет найти нужное решение в критический момент.

– Спасибо, утешили, – скривил губы Давид.

– Ладно, хватит кукситься, – одёрнула парня Бусинка. – Не так всё плохо как может показаться. Лучше вспомни, зачем мы сюда пришли?

– Да, верно, – согласился парень.

– Я не отказываюсь от своего предложения ознакомиться с домом, – подхватила Лариса Степановна. – Только в некоторых местах паркет пола уже разобран, то есть, разворован и поэтому не обращайте внимания, если можно.

– Да, конечно, – согласились гости.

– Вот здесь, – Ляля провела парочку в соседнюю комнату, раньше происходили деловые встречи. Недаром эта комната названа графом Чертковым «Арабской курильней».

Своды комнаты были покрыты мелкой ажурной лепниной золотистого цвета на тёмном фоне, создавая впечатление ажурной решётки, сквозь которую проглядывает ночное небо. Чуть ниже по стенам начинались ряды керамических плиток такого же золотистого цвета, украшенных резьбой и неповторимым арабским рисунком, в котором меж замысловатой вязью угадывалась фантазия мусульманского художника, ограниченного изображением вязи и пытающегося ажурными переплетениями разноцветных линий донести до зрителя всю красоту непоказанного мира. Пол в курительной комнате был выложен бордовыми квадратными плитами, на которых арабская вязь квадратных рисунков превращалась в круги. Казалось, от самого центра, величиной в тёмно-красное пятно диаметром около двух метров, расходились по комнате разноцветные круги. Круги изображали какую-то таинственную клинопись, но в каждом круге – разную. Будто арабский художник кинул камень на ровную поверхность воды и, пока круги разбегались по водной глади, успел всё зарисовать и потом отобразить в камне. У стен сохранились несколько низких деревянных диванчиков с кривыми ножками. Видимо, курильщики садились на эти деревянные диванчики, обложенные тысячью маленьких подушечек. Перед гостем ставился кальян с первоклассным гашишем и, когда посетитель сделает пару затяжек из бурлящего кальяна, можно было начинать деловой разговор.

Следующая комната называлась «Охотничьим залом». Здесь, как и следует в охотничьих комнатах, домиках и залах, светло-жёлтые стены были украшены белой лепниной, в которой ясно читались живописные фрески со сценами различных охотничьих забав. На стенах, очевидно, должны были висеть головы кабана, оленя и, может быть, льва, но меж стенными шпалерами остались только пустые места с тёмными пятнами. Вероятно, присутствующий атрибут охотничьего зала очень понравился кому-то из правительственных мародёров, и дано было указание содрать чучела со стен и отправить «куда надо». Хранятся ли экспонаты Дома Чертковых «где надо» никто уже ответить не сможет, но без них охотничья комната выглядела очень сиротливо. Хорошо хоть у паршивых воришек хватило ума не испоганить настенные композиции. Но, судя по всему, фрески без присмотра и ухода тоже долго не проживут. В некоторых местах краска на картинах уже вспухла раковыми пузырями, а кое-где лепная мозаика охотничьих битв уже обвалилась. Спасала Охотничий зал восточная стена, где меж трех огромных окон висели на стенах два таких же огромных зеркала, украшенными рамами из лепнины. Казалось, человеку даётся выбор в какое окно уставить свой любопытствующий взор: либо он глядит на открывающийся за окнами город, либо заглядывает в Зазеркалье. Паркет на полу был снят подчистую. Видимо, об этой комнате предупреждала Ляля. Сейчас остаётся только догадываться, какой же удивительный паркет украшал раньше «Охотничий зал» Дома Чертковых! Уходя из этой комнаты, Давид непроизвольно оглянулся: горькая оскомина скривила его губы. Ему было до боли за державу обидно, что страна так и осталась в лапах быдла, живущего по принципу «отнять и разделить».

Но следующий «Белый зал» с кружевной лепниной ничуть не успокоил скорбное состояние Давида. Скорее наоборот. В «Белом зале» явно трудился великий скульптор своего времени, возможно даже не один. По стенам от пола до сводчатого потолка виднелись ажурные барельефы из гипса, белого мрамора, гранита и базальта. Это было неописуемое зрелище. Огромное зеркало – от пола до потолка – привлекало пронзительной глубиной отражения. Возможно, это было настоящее Венецианское зеркало XIX века, таких в наше время уже почему-то не делают. Рама у зеркала была тоже выполнена из лепнины. Меж греческих муз гнездились русские пятикрылые птицы Сирин, символы любви и радости. Из-за дорических колонн, подпирающих стены наподобие пилястров, тут и там выглядывали испуганные нимфы и лукавые амуры.

Меж колонн из различного белого камня виднелись целые картины мифического быта Древней Греции. Но среди муз, сатиров и героев тут и там проглядывали не только русские птицы любви, а также русские богатыри, красавицы в венцах с букетиками цветов и лентами в руках. А в белоснежной лепнине потолка на тёмно-синем фоне угадывался русский длинноволосый старец, сидящий рулевым на пароме через широкую полноводную реку. Этого старца можно было бы назвать Хароном, а реку Стиксом, потому что у ног старца виднелись человечьи черепа и кости. Но на коленях старца лежали русские гусли, и одет он был в заплатанный кафтан русского купца. Значит, это был паромщик Данила, а река называлась Смородиной.

Только и этот зал не обошёлся без отметин люмпен-пролетариата, дорвавшегося до власти. Носы у многих скульптурных фигур были отбиты. Кое-где гипсовая лепнина под чьими-то ударами обрушилась на пол и в некоторых местах так и осталась не убранной. А на пароме перевозчика Данилы виднелась надпись из охры: здесь был… Кто был пассажиром у перевозчика Данилы, осталось неизвестным, потому что половину надписи кто-то уже заботливо стёр. Но почему только половину?

Печальная усмешка опять искривила губы Давида, но он ни слова не сказал. Ляля ввела гостей в следующий зал. Прямо скажем, зал пострадал от внимания гегемонов намного меньше, чем предыдущие. Может эта грандиозная комната была дальше от входа, а может у архантропов-большевиков просто не хватило смелости разрушить сводчатые чёрные двери в «Готическом зале». Лишь прекрасный паркет во многих местах был поцарапан. Видимо поэтому его оставили нетронутым.

Стены здесь были инкрустированы кружевными аппликациями, вырезанными из целикового морёного дуба. По стенам на одинаковом расстоянии были размещены двустворчатые двери-обманки, в которых вместо стекла виднелись вставленные зеркала. Хотя все зеркала давно не протирались, но глубина отражений в них просвечивала. То есть сами зеркала изготовлялись явно не на фабрике «Большевичка». Можно даже с уверенностью предположить, что это тоже уникальные венецианские изделия. Почему венецианские? Да просто потому, что никто ещё во всём мире не научился делать такие чистые и глубокие зеркала. А венецианские мастера легко справлялись с этим.

Готические треугольники в верхней части дверей, в основном, отражали рисунок распахнутых орлиных крыльев, меж которыми вместо туловища и головы птицы красовался замысловатый цветок в круге. Рамой к удивительной аппликации являлись ветви, вырезанные из морёного дуба с листочками, подложкой к которым тоже послужили зеркальные вставки. Но все они наглядно отличались от больших зеркал, вставленных в створки дверей-обманок. Инкрустированные ветвями деревьев стены заканчивались вверху настоящим готическим сводом. Но ветви деревьев и лиан не достигали самой вершины потолка. Как раз там, где начинался готический излом, на каждой стене красовалось по довольно большой царской короне. Все они выполнены были из того же морёного дуба, но поражали наблюдателя точностью резьбы. Лишь в одном месте угол с лепниной обвалился, обнажая наборный деревянный потолок, на котором и выполнялась лепнина.

– Это самая лучшая комната, в которой побывало много разного люда, но никто из строителей светлого коммунистического будущего не осмелился разбить зеркала ни здесь, ни в остальных залах, – отметила Лариса Степановна. – Я специально держу комнаты в неприбранном виде, поскольку один вид нереставрированных комнат отгоняет ненужных претендентов от покупки особняка.

– Что? Были и такие? – удивился Давид. – При живых наследниках кто-то хочет экспроприировать чужое имущество?

– Эх, молодой человек, – покачала головой Ляля. – Прошу вас, не забывайте в какой стране вы живёте. Здесь возможно многое. Только вот не удаётся пока найти настоящего мецената. Вернее, однажды удалось. Николай Сергеевич Чертков нашёл заинтересованных лиц, готовых вложить безвозвратную ссуду в культурное наследие России, но наше могучее правительство смотрит на это немного по-своему.

– То есть, как это?

– А вот так: и сам не ам, и другим не дам! Русские пословицы очень чётко определяют сущность человека, или старающегося быть похожим на человека. Пусть комнаты пока стоят в неприбранном виде, это не разрушит их красоты.

– В чём вы видите красоту? – возразил Давид. – В «Белом зале», например, кружевные сплетения камня, да и сами барельефы так побиты, что вызывают только чувство сострадания художникам, потратившим некогда время и талант впустую.

– Вы искренне считаете, что труд художников прошлого пропал даром? – удивилась Лариса Степановна. – Вы просто не учитываете, что «природа должна быть очеловечена, освобождена, оживлена и одухотворена тем же человеком. Судьба людей зависит от судьбы природы. Человек должен вернуть камню его душу, раскрыть живое существо камня, чтобы освободиться от его каменной давящей власти. Омертвевший камень тяжёлым пятном лежит в человеке, и нет иного пути избавления от него, кроме освобождения камня.

Наша эпоха самая не архитектурная и самая не скульптурная из всех эпох мировой истории. Но воплощённая красота пластична. Красота – не только цель искусства, но и цель жизни. Красота – великая тайна. Творец ждёт о творения красоты не менее, чем добра. В художнике-теурге[51] осуществится власть человека над природой через красоту. Ибо красота – великая сила, и она мир спасёт».[52] И всё, что создано, обязательно будет восстановлено, только не надо спешить, ибо поспешишь – людей насмешишь.

Давид слушал краткую лекцию о красоте, открыв рот и, когда Ляля закончила выступление очередной пословицей, искренне рассмеялся. Вилена, в отличие от своего спутника, внимательно выслушала наставления нынешней хозяйки дома и удовлетворённо кивнула:

– Возможно, вы правы. Чем меньше будет здесь всякого сброда, тем скорее отыщется настоящий реставратор.

– Интересно – как? – ядовито хмыкнул Давид. – Ты полагаешь, что какой-то призрачный меценат вмиг озарится идеей реставрации и примчится сюда, теряя тапочки?

– Но ведь ты примчался! – возразила Бусинка.

– Давида интересует другое, – перебила девушку Ляля. – Он всецело охвачен поисками пропавшей библиотеки Ивана Грозного. Вот и старается всеми правдами и неправдами осмотреть помещение. Единственно, что он не учёл, – судьбы уникального литературного сокровища и особняка графов Чертковых неразрывно связаны. Поиски следов библиотеки привлекут сюда нужных художников и меценатов.

– Вы полагаете? – переспросил парень. – Но скажите честно: откуда вам стало известно о моих поисках следов царской библиотеки?

– Никакой магии здесь нет, – улыбнулась Ляля. – Всё очень просто. Когда я сама начала говорить об этом, то жаль, что у меня не оказалось в руках зеркала. Если вы оба в этот момент посмотрели бы на себя, то расхохотались бы от вида сгорающих от любопытства физиономий.

– Да, – промямлил Давид и озадачено почесал себя за ухом. – Вам палец в рот не клади, откусите.

– Вот и остерегись, – усмехнулась Ляля. – Еду, еду – не свищу, а наеду – не спущу!

– Хорошо, – махнул рукой парень. – Уговорили. Только вот подвалов вы нам так и не показали, хотя обещали!

– Не вопрос, – согласилась Лариса Степановна. – Но вы помните, что не от всех дверей у меня есть ключи. Покажу то, куда есть вход, а дальше уж извините.

– Дальше? – насторожился Давид. – Вы сказали – дальше?

Ляля загадочно усмехнулась и покачала головой:

– Который раз меня удивляет молодое население столицы. Будто не москвичи вовсе. В наше время вся школа на Кастанаевской улице, где я училась, знала, что центр столицы с незапамятных исторических времён богат подземными ходами. Вероятно, ходы начали появляться ещё в то время, когда Кремль был деревянным. Потом сеть подземелий расширилась настолько, что задолго до возникновенья метро, под столицей можно было пройти из одного конца в другой незаметно для окружающих.

Кунцево, где я родилась, тогда считалось не Москвой, но метро до «Пионерской» уже ходило. А рядом с Кунцево – район Крылатское. Оно тоже было пригородом. Более того, Крылатское раньше было Крылецким, то есть забугорные гости останавливались поначалу у нас и ждали, пока им разрешат явиться на поклон к Государю. Не знаю, как в других районах, но у нас все пацаны знали какие и где есть подземные ходы под центром столицы. Знали даже, где и сколько бочек с порохом оставил в подземельях Кремля Наполеон.

– Вы из Кунцево? – перебил хозяйку Давид. – Представляете, я тоже.

– Прекрасно, земляк, – улыбнулась Лариса Степановна. – Так вот, часть здешних подземелий использовала для себя Лубянка. Дом Чертковых недалеко от гнезда чекистов и наивно было бы предполагать, что фундамент дома никаким боком не коснётся подземных галерей. Конечно, там лет сто, а может больше никто не ходит, но наличие соседних подземелий сказывается до сих пор. Во дворе дома, где находится музей Маяковского, в прошлом году велись какие-то серьёзные грунтовые работы и, как результат, часть подвальной стены в нашем здании просто рухнула.

– Как несущая стена подвала может рухнуть? – не поверила Вилена. – Это противоречит всем законам строительства и физики.

– А вот сейчас спустимся – сама увидишь, – пообещала Ляля. – Зрелище, конечно, живописное. Но об этом вы должны знать, поскольку в первую очередь необходимо заделать дыры в фундаменте.

С этими словами Лариса Степановна повела гостей вниз по крутым каменным ступеням. Лестница, видимо, была из самых древних, поскольку светло-серый камень был повсюду испрещён выбоинами, которые в базальте появляются не за один десяток лет. Худосочные лампочки слабо освещали дорогу, но идти было можно.

В восточном крыле дома подвальные помещения были в хорошем состоянии и могли послужить складскими помещениями, а западная часть была практически урезана. Небольшой зал кончался стеной, в которой стояли несущие колонны, удерживая верхнюю ленту фундамента. Видимо эта стена отгораживала подвал дома от внешних пустот. Подвальные колонны прекрасно выполняли своё предназначение, а вот кирпичная кладка меж ними кое-где пошла трещинами и в двух местах возле потолка виднелись дыры, будто за стенами дома действительно были какие-то пустоты.

Давид с молчаливого разрешения хозяйки подкатил к стене старую бочку, влез на неё и попытался заглянуть в один провал, потом во второй. Но в темноте за стеной ничего нельзя было рассмотреть. Если там и существовали подземные пустоты, коридоры или карстовые пространства, то можно просто догадываться о застенном мире. Однако разглядывая темноту за вторым провалом, Давид немного задержался, залез в карман, вытащил зажигалку, зажёг её, просунул руку как можно дольше в провал и пытался что-то разглядеть.

Потом он спрыгнул с бочки, подошёл к Ляле и спросил:

– А вот здесь, на северо-западе здания, не было никакого помещения?

– Может, и было, – пожала плечами Ляля. – Только эта часть дома всегда считалась монолитной.

– Вот как? Любопытно.

– Что любопытно? – поинтересовалась Лариса Степановна. – Что вы там увидели, молодой человек?

– Да так, – пожал плечами парень. – Жалко, что не было фонарика, а с зажигалкой ничего не рассмотришь.

Покинув подвал, гости стали прощаться, но Ляля их просто так не отпустила. Она повела молодежь в свой кабинет, находящийся в крыле, изначально предназначенном для слуг, и напоила гостей великолепным травяным чаем.

– Ну, какого ты мнения о нашем вояже? – решила узнать у парня Вилена, когда они снова шагали к метро по Мясницкой улице.

– Знаешь, девочка моя, – Давид даже остановился и в упор посмотрел на девушку. – Там, в подвале, одна комната просто заделана.

– Как так?

– А вот так! – отрезал парень. – Я с помощью зажигалки сумел рассмотреть, что в комнате полно деревянных сундуков! Я не ошибся: там стоят деревянные сундуки грубой работы, но без обивки, без металлических полос. Когда-то их втащили в эту комнату, а потом заделали стену, будто там ничего нет. Как думаешь, что там спрятано?

Глава 7

Октябрьские сумерки окутали осенний Таганрог чуть приметной дымкой, какая в других краях проявляется только по утрам. Казалось, природа Приазовья своей необычностью осенних дней хотела показать всему внешнему миру, что на Азовском море необычные не только наступающие сумерки, но и всё жители, чтущие свой край и, ни за какие коврижки не желающие променять его на гранитно-помпезную вычурность столицы Государства Российского.

У большого окна довольно просторной комнаты таганрогского Дома для Приезжих стояли двое мужчин в офицерских мундирах и о чём-то непринуждённо беседовали. Собственно, Домом для Приезжих этот особняк стал после того, как в нём побывал Великий князь Николай Павлович, который останавливался в Таганроге на пару дней.

Вот тогда-то местное градоначальство и нашло прямое применение полутораэтажному особняку из пятнадцати комнат, отстроенному сотником Семёном Николаевым. Сам казачий сотник, приобретя на улице Греческой довольно обширный участок земли, наказал двум архитекторам построить на участке особняк, в котором не стыдно будет поселиться самому градоначальнику. Дом получился отменный, хоть и не очень большой. На него почти сразу же положил глаз действующий в это время градоначальник Папков и вынудил сотника продать особняк за бесценок. Сам же оформил продажу Государству уже от своего имени не много не мало – за пятьдесят две тысячи рублей. Это на те времена была довольно значительная сумма. Местные чиновники не знали, что им делать с насильно проданным особняком, но все сомнения разрешил приезд брата российского императора.

Со второй декады 19-го века Дом для Приезжих приютил много именитых посетителей. Даже сам царь в 1818 году изволил остановиться здесь. Дом Александру Благословенному понравился. Более того, он обещал «отцам города» ещё когда-нибудь посетить Таганрог, потому что здешний климат и сам город несказанно понравились императору своей простотой и добротой. И вот сейчас, через семь лет, Государь решил исполнить обещание.

Нынешнему градоначальнику возвестили, что император пребудет в гостях не менее восьми месяцев, ибо императрице Елизавете Алексеевне желательно будет подлечиться от терзающих её болезней. К тому же, «отцам города» была выделена довольно крупная сумма для приведения Дома в приличный вид. Градоначальник и чиновники успешно справились с заданием, закончив ремонт как раз к приезду Государя. К сожалению, император изволил явиться без царицы. Приезд Елизаветы Алексеевны ожидался со дня на день, в конце сентября.

Первым посетителем изволил быть к русскому царю губернатор Новороссии князь Воронцов. Именно с ним беседовал в этот вечерний час император.

– Ах, князь, – Государь неуверенно покачал головой. – Ах, князь, вы полагаете, что моя поездка в Крым необходима именно в это время?

– А как же, Ваше Величество? – удивился Воронцов. – Отсюда рукой подать до Крыма. Я уже распорядился подготовить несколько дворцов для показа. Ведь царской семье необходимо иметь свою резиденцию для отдыха. Это хорошо, что вам понравился дом в Таганроге, но, я думаю, династия Романовых должна иметь резиденцию в Крыму. К тому же, владыка базового Свято-Георгиевского монастыря архимандрит Агафангел ждёт вас. Судя по всему, он желает обсудить с вами какие-то важные вопросы.

– Да-да, vouz aviez raison,[53] – вздохнул Александр. – Три года назад я встречался с ним в Венеции. Он тогда произвёл на меня неизгладимое впечатление.

– Ещё бы, – улыбнулся князь Воронцов. – Вы тогда наградили греческого монаха Типальдо наперсным бриллиантовым крестом! У меня, к слову сказать, такого нет.

– Но вы далеко не священник, друг мой, – парировал Государь. – Позвольте мне награждать царской милостью тех, кто этого заслужил. По моей просьбе монаха рукоположили в архимандриты, и обер-прокурор Святейшего Синода Голицын назначил монаха настоятелем Свято-Георгиевского монастыря лишь за то, что ему известны исторические факты, которые святым людям сообщает только Господь!

– Уж не про греческий ли клад вы изволили вспомнить, Ваше Величество? – осведомился князь. – В пещерном монастыре Святого Георгия много подземных коридоров, но до сих пор ещё никто из кладоискателей не наткнулся на следы измышленного сокровища. Мне кажется, что это только миф, пришедший к нам из Византии, не более.

– Вы думаете, миф? – глаза императора задорно блеснули. – А если сокровище предначертано только для избранных? А если оно есть, и было завещано нам аланами? Что вы на это скажете, любезный?

– Я теряюсь, Ваше Величество… Но вам-то оно зачем, Государь? – пожал плечами князь. – Впрочем, вот ещё одна причина посетить Крым. Уж там, вы знаете, есть на что посмотреть. В Крыму можно увидеть не одну такую секвойю, – Михаил Семёнович показал Государю на растущее за окном толстое узловатое дерево.

– В моём саду, – улыбнулся император, – нет ни одной секвойи. Это обыкновенная шелковица. А такой мощный ствол у неё потому, что дереву, дай Бог, около пятисот лет.

– И она до сих пор плодоносит? – удивился князь.

– Конечно, – кивнул Государь. – Я обратил на неё внимание ещё в первый свой приезд. Более того, нашумевший в Петербурге Пушкин использовал это дерево, как прообраз дуба, возле которого «…кот учёный всё ходит по цепи кругом». Он здесь останавливался вместе с Раевским. Вы читали сказки этого любимца петербуржских красоток?

– О да, Ваше Величество, – помрачнел князь. – Мне больше всего нравятся его favoris de chien.[54] Ещё у Пушкина есть другая сказочка, но уже про меня: «Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным, наконец».

– Ах, нет, не обижайтесь на Пушкина! – рассмеялся император. – Это сумасбродный поэт. Мало ли что он скажет?!

– Я человек чести, Ваше Величество, – генерал-губернатор поджал губы. – И мне следовало бы вызвать словоблуда на дуэль. Несколько лет назад в Одессе господин Пушкин ухлёстывал за моей супругой Еленой Касаверьевной, а потом распустил по всему свету сплетню, что моя дочь Софья не от меня, а от него…

– Ну, будет, будет, – одёрнул Михаила Семёновича царь. – Не вздумайте мстить Пушкину. Поэт, он и есть поэт. Помяните моё слово, ему вернутся все эти сплетни, но уже с другой стороны. Так что не вздумайте учинять вольнодумство. Я не одобряю ваших настроений. Самая верная борьба со светскими сплетнями – это полное к ним безразличие. Поверьте, это проверено на собственном опыте. Кстати, вы не знаете, архимандрит Агафангел успел выучить русский язык? В Венеции моим толмачом при беседе с монахом был князь Александр Николаевич Голицын, а при третьем лице доверительного разговора не получается к моему величайшему сожалению.

– Не извольте беспокоиться, Ваше Величество, – поспешил ответить князь. – Монах вот уже год, как стал игуменом пещерного Свято-Георгиевского монастыря, русский язык знает отменно. Даже литургии совершает на церковно-славянском. Причём, монастырь является единственным базовым для всего Черноморского флота. На линкорах и крейсерах выходят в море вместе с командой тринадцать иеромонахов. Я лично проследил, чтобы в монастырь этот были выбираемы монашествующие, отличающиеся нравственностью и поведением. И чтобы отстранены были всякие поводы к невыгодным отзывам на монашествующих того монастыря. Севастопольский Георгиевский монастырь самое удобное место для определения непременного пребывания иеромонахам, ибо оный стоит в десяти верстах от Севастополя. В месте, изобилующем источниками хороших вод, виноградниками и фруктовыми садами.[55]

– Вот и ладно, – удовлетворённо вздохнул император. – А на сей час, Михаил Семёнович, я попрошу вас оказать мне помощь.

– Что пожелаете, Ваше Величество.

– Мне надобно tout de suite[56] прибить крюк в стену, чтобы повесить вот эту любопытную картину.

– Но, Ваше Величество, – князь Воронцов даже чуть не поперхнулся. – Не извольте сомневаться, я прибью крюк. Только не лучше ли это выполнит тот же плотник?

– Не лучше! – упрямо мотнул головой Государь. – Я сам хочу вбить крюк. Вас же попрошу только помочь повесить картину.

Тут же в подтверждение своим словам император принялся сам вбивать заготовленный крюк в стену, стоя на оттоманке. Признаться, Государь справился с поставленной перед собой задачей не хуже плотника. Затем князь Воронцов помог ему повесить на стену картину и оба отошли, чтобы полюбоваться на полотно издалека.

– Я полагаю, Елизавета Алексеевна тоже не откажется приучаться к жизни вне дворцовых стен, – Александр коротко глянул на князя. – Она на этих днях прибудет и первое, куда я её поведу, это на местный рынок. Признаться, далеко не безынтересно гулять среди народа и самому что-то покупать. А в Крым… в Крым мы с вами отправимся во второй половине октября.

– Хорошо, Ваше Величество, – кивнул князь. – Всегда к вашим услугам.

Так и вышло. В конце сентября Таганрог встречал прибывшую сюда императрицу. На следующий день в Доме для Приезжих, официально именуемого теперь, как Вотчина Императора, состоялся бал. А городское начальство даже не поскупилось на живописные фейерверки. Судя по всему, императрице выбранное самодержцем место понравилось. Да и не могло не понравиться, поскольку климат Таганрога всегда славился мягкостью температурных перепадов и воздухом, приправленным удивительными запахами осенних трав.

Государь решил поездку в Крым отложить до двадцатого октября, потому что к этому времени в Таганрог должен был вернуться Фёдор Кузьмич, личный камергер императора. Поскольку Фёдор Кузьмич был родом из этих мест, то не утерпел и отпросился на пару недель к родственникам в столицу Донского казачества Черкасск. Император же не желал отправляться в путь без своего камергера.

К тому же, Фёдор Кузьмич бывал раньше в Крыму и мог пригодиться при выборе места для царской резиденции. Фёдор Кузьмич казачьего роду-племени изначально удивил Государя своим умом, сметливостью и простой человеческой мудростью, за что удостоен был дворянского звания и угодил в царские камергеры.

Смешно сказать, но казак-камергер принимал в решении государственных проблем немалую роль. Это, безусловно, вызвало ревность у многих приближённых к царю вельмож. Например, тот же Аракчеев, несмотря на свою уравновешенность характера и холодный ум, относился к Фёдору Кузьмичу, как к чему-то необходимому в мебельной царской гарнитуре. Но, к счастью, Аракчееву помешали быть при царе свои собственные неурядицы, и Государь решил отправиться в путь с Фёдором Кузьмичом.

В двадцатых числах октября камергер вернулся к таганрогскому двору царя и сразу же включился в работу. Пока император вместе с прибывшей ко двору Елизаветой Алексеевной посещали Азов и устье Дона, они с князем Воронцовым разработали и представили Государю предполагаемый маршрут путешествия. За десять-двенадцать дней предстояло посетить Симферополь, Алупку, Ливадию, Ялту, Бахчисарай, Евпаторию, Севастополь, Балаклаву и Свято-Георгиевский пещерный монастырь. Посещение мужского монастыря князь Воронцов умышленно вставил в конец путешествия, ибо Государь хотел обстоятельно пообщаться с игуменом Агафангелом, а это могло вылиться в несколько лишних дней. Чуть не испортил путешествие граф Витт, прибывший к императору с докладом о тайном обществе заговорщиков. Он возглавлял систему политического сыска в Государстве Российском и через своего агента получил известие о существовании антимонархического общества на юге страны. Князь Воронцов с отличавшей его прямотой высказался о неуместном либерализме Государя по отношению к заговорщикам, но, в то же время успокоил царя тем, что все члены общества давно известны и в ближайшее время они не смогут причинить беспокойства.

Александр Благословенный сделал вид, что успокоительные речи на него подействовали, и отдал распоряжение о выступлении в путешествие по Крыму на следующее утро. Тут же по всей Вотчине Императора прокатилась волна суматох, волнений и беспричинной суеты. Царица вместе с фрейлиной Валуевой и княжной Волконской занимали восемь комнат дворца, Государь две комнаты в другом крыле. А меж женской и мужской половиной находился зал для приёмов и походная церковь. Вот здесь-то и сталкивались волны женской заботы о муже, проснувшиеся в царице, и мужская беспечность, свойственная императору с детских лет.

Но все волнения благополучно кончились. Государь отправился в путь, сопровождаемый придворными и обозом. Царица стояла на крыльце царского дома и, прячась от фрейлин, перекрестила мужа вослед, что было у неё впервые в жизни. Она до сих пор никогда не испытывала чувства щемящей тоски и невозвратной грядущей потери, какие испытывала сейчас.

Царь изволил отправиться в путь верхом. Он обернулся в седле и помахал рукой царице, что тоже случилось впервые. Так Государь не прощался ни с кем, даже отправляясь в поход в 1812 году. Но, ни император, ни императрица не придали сейчас этому происшествию никакого внимания. Всё это вспомнится несколько позже, ведь человеческая память не позволяет исчезнуть неприметно никаким жизненным происшествиям.

Но дорога в Симферополь не отпечаталась в сознании царя ничем примечательным. Не поразил и сам город, поскольку походил на множество уездных и губернских городов, разве что лишь несколько двухэтажных особняков задержали внимание императора на несколько минут. А вот в прибрежной зоне отдыха Александра поразил средневековый армянский монастырь Сурб-Хач и Генуэзская крепость с Судаке. Отметил он также имение князей Гагариных в Партените, но из всех осматриваемых мест русскому царю больше всего понравилась усадьба в Ливадии. Забегая вперёд, можно отметить, что именно Ливадия стала резиденцией русских царей в Крыму.

Гораздо больше времени Александр уделил Севастополю и обосновавшемуся там русскому Черноморскому флоту. Поскольку сам город на несколько дней стал для императора местом пребывания, то он по вечерам часто отправлялся на прогулки по побережью. В такие минуты император желал побыть один. Видимо, государственные заботы и здесь не оставляли его.

Всего в десяти верстах от Севастополя находился Свято-Георгиевский монастырь и Государь выразил желание побывать там, тем более, что путешествие в монастырь заранее намечалось, но крымские путешествия подходили к концу, а игумен Агафангел так и не увидел своего благодетеля.

Но, переговорив на одном из крейсеров с находящимся там иеромонахом, Александр Благословенный на утро следующего дня тронулся в путь. Только никому из императорской свиты не позволено было сопровождать царя. В пещерный монастырь он отправился только со своим камергером Фёдором Кузьмичом.

По прибрежной дороге двое путешественников верхом на конях добрались-таки до мыса Фиолент, над которым высоко в скалах приютился с незапамятных времён мужской монастырь. Оставив коней на берегу у коновязи, гости принялись подниматься на крутую скалу. Восемьсот ступеней вели вверх к площадке, где перед гостями предстала стена пещерного монастыря, облицованная под цвет породы базальтовыми плитами. Внутрь монастыря вела всего одна небольшая сосновая дверь, красовавшаяся в середине скальной облицовки.

За дверью располагалась прихожая или попросту сени, из которых один коридор вёл на открытое пространство монастырского двора, другой в пещерные кельи монахов, а третий в подземный храм Покрова Богородицы. На монастырском дворе была выстроена ещё одна церковь, но это место в довольно большом пещерном гроте было оборудовано в храм ещё язычниками таврами, аланами, потом переделано греками для поклонения Деметре и только после этого монастырь стал православным, но не сразу.

Греки, принявшие христианство и переделавшие пещерный храм согласно чину христианской церкви, попросили заступничества у Византийской церкви, и только по восшествии Александра Павловича на престол Свято-Георгиевский монастырь перешёл в одну большую епархию русской церкви «Екатеринославскую, Херсонскую и Таврическую».

Часто монашеская братия молилась домашней церкви Дмитрия Солунского, находящуюся в доме настоятеля, но основные литургии всё же проходили во вновь отстроенной церкви Святого Георгия. Храм представлял собой здание с одним куполом, установленным на круглый световой барабан, то есть абсиду с широкими полукруглыми окнами. У входа посетителей встречали четыре белоснежные колонны, поддерживающие двускатную крышу с треугольным фронтоном. Большие прямоугольные окна с чугунными рамами украшали подоконники из белого мрамора. Крыша и купол были покрыты железом и выкрашены зелёной краской.

Внутреннее убранство храма поражало красотой и неожиданным для пещерного храма богатством иконостаса. Двухъярусный позолоченный иконостас был вырезан из сандала. Среди настенных росписей обращали на себя внимание образа семи священномученников херсонских и святителей Николая, Спиридона и Митрофана. Многие иконы были богато украшены стразами, рубинами и бирюзой. Нимбы Спасителя, Богоматери и святых, элементы риз и кресты в Деисусном чине иконостаса были изготовлены из серебра или покрыты позолотой. В алтаре в позолоченной раме находилась икона Святой Марии Магдалины. Серебряные буквы над Царскими вратами доносили до прихожан глубокие и вечные слова ирмоса Сретения Господня: «Утверждение на Тя надеющихся, утверди, Господи, Церковь, юже стяжал еси честною Твоею Кровию».

Архимандрит Агафангел встретил царя на пороге своего дома в видавшем виды подряснике, но с бриллиантовым наперсным крестом на груди. Он спустился с крыльца и поспешил навстречу посетившему монастырь дорогому гостю. Путая русские и греческие слова от волнения, он пытался объяснить, что не ждал гостей. Вернее, ждал, но отчаялся уже надеяться на прибытие Александра Благословенного.

– Рад, несказанно рад нашей встрече, – улыбнулся император. – По сему, благословите меня.

Неожиданно для всех Государь опустился перед пастырем на колени и подставил голову под благословение, сложив руки на груди крестом.

– Ах, Ваше Величество, – обескуражено пробормотал архимандрит Агафангел. – Впору я должен вам кланяться, а не вы мне.

Игумен благословил царя, поднял его с колен и заглянул в глаза:

– Смею отметить, Ваше Величество, что в глазах ваших не утих ещё тот внутренний огонь, дающий право человеку на жизнь земную.

– Вот и славно, – согласился Государь. – А я смею отметить, что греческий монах Типальдо не расстаётся с нашим подарком – наперсным крестом. И ещё меня радует, что отныне могу общаться с вами без толмача, ибо нам есть о чём поговорить, вы не находите?

– О да, Ваше Величество, – кивнул архимандрит. – Я помню наши встречи во Флоренции, но до сих пор считаю, что вы наградили меня бриллиантовым крестом незаслуженно. Ведь я всего лишь рассказал вам существующую в нашем роду семейную легенду о неисчислимых сокровищах в Киммерийском царстве тавров и аланов.

– Но вы до сих пор не знаете одного интересного обстоятельства, связанного с сокровищами, – заметил император. – Род Романовых тоже имеет отношение к этому сказочному богатству. Найти его сможет только избранный Богом для прославления Славы Всевышнего.

– Неужели этим избранным будете вы, Ваше Величество? И в чём заключается прославление Славы Всевышнего? Нужны ли нашему Творцу деньги – страсть человечества?

– Не знаю, не знаю, – пожал плечами Государь. – Вроде бы, самодержцу престола Российского не след гоняться за кладами и колдовскими сокровищами, ан недаром сказано, что найти сказочное богатство суждено только избранному. Мне, как самодержцу и Государю, никакие сокровища не нужны будут. Я их лучше вам на обустройство монастыря оставлю.

Более того, я три года назад посылал в ваши края художника-пейзажиста Карла Кюгельхена, который не только превосходный художник, а ещё несколько лет изучал в Египте учения Гермеса Трисмегиста и умеет виртуозно обращаться с астролябией. Так вот. Проехав по Крыму, Кюгельхен нашёл-таки место, о котором рассказывали вы и которое мне, если поможет Господь, удастся, наконец, отыскать. Но самое интересное я вам ещё не поведал…

Беседуя, игумен Свято-Георгиевского монастыря и самодержец Всея Руси гуляли по открытому двору монастыря, находящемуся на трёх уровнях. Собеседники шли по среднему, самому обширному уровню, где находилась церковь Святому Георгию, дом настоятеля, и глубокий колодец, над которым под небольшим козырьком висел колокол. Неподалеку от колодца была доставлена в монастырь и сложена куча обточенных мраморных плит. Вот на этих кирпичах из красного египетского мрамора и задержался взор Государя.

– Это мрамор для будущего фонтана, – ответил тут же архимандрит на незаданный вопрос. – Всё, что можно, я делаю для обустройства монастыря.

– Похвально, похвально, – царь удовлетворённо кивнул и снова обратил взор на игумена. – Я вижу, что ничуть не ошибся в вас, владыка.

– Я один ничего не смог бы сделать без помощи обер-прокурора Святейшего Синода Александра Николаевича Голицына, – именно он назначил меня игуменом в этот монастырь, именно он дал повеление выделить монастырю некоторую сумму денег на постройку монастырской церкви и прочие потребства. Сей мрамор будет использован для создания фонтана.

– Похвально, похвально, – снова повторил император. – Только позвольте закончить мысль, которую я вам ещё не поведал. Так вот. Александр Николаевич назначил вас сюда по моей просьбе. Только говорилось вовсе не об этом монастыре, а об одной из уже действующих церковных обителей в Крыму. Но сам Господь распорядился и через обер-прокурора направил вас быть отцом данной обители. К тому же, посланный мной художник определил место предсказания. Это именно здесь!

– Как же так?! – воскликнул игумен. – Как же так?! Прошу, пройдёмте сей же час в мой кабинет. Там я держу старый манускрипт, в котором мы можем найти ответ.

– Тот документ, который вы показывали мне в Венеции? – поинтересовался Александр.

Игумен, молча, кивнул и припустился, чуть ли не вприпрыжку к своему дому. Император, несмотря на свой высокий рост, едва поспевал за ним. Архимандрит взбежал на крыльцо, рывком распахнул дверь и стал подниматься по лестнице на второй этаж, где и находился кабинет настоятеля. Войдя в кабинет, архимандрит Агафангел открыл крышку большого сундука, окованного полосами железа, и принялся рыться во многих свитках, хранящихся в сундуке.

Император вошёл следом и на пороге опешил. Кабинет игумена был настоящей библиотекой, на полках которой виднелись довольно старинные и, безусловно, ценные фолианты. Такого количества книг Александру Благословенному не приходилось увидеть даже в домах европейских вершителей мира, в гостях у которых ему пришлось бывать во время создания Священного Союза. Несомненно, что греческий монах многие книги привёз с собой. Монастырь получил настоящего хозяина, который за год сумел преобразить обитель до неузнаваемости. И Черноморский флот под неусыпным наблюдением корабельных пастырей стал более дисциплинированным и действующим! Видимо, прав был министр просвещения Александр Голицын, что для развития ума необходимо не разделять духовного просвещения от народного, и благочестие было признано основой истинного просвещения.

Но год назад Александр Благословенный заинтересовался делами Александра Николаевича именно по причине благочестия. Знаменитый мемуарист Ф. Ф. Вигель вспоминает о Голицыне ещё более пристрастно: «Не краснея, нельзя говорить об нём, более ничего не скажу: его глупостию, его низостию и пороками не стану пачкать сих страниц».

Император лично проверил все наговоры и сплетни, которые оказались не такими уж дутыми. В результате Голицыну предписано было оставить должности обеих министерств, сохранив за собой звание только главноначальствующего над почтовым департаментом. Но всю эту придворную грязь архимандриту Агафангелу знать было ни к чему, поэтому император не стал очернять восхищений делами бывшего обер-прокурора.

– Вот же! Вот! Я нашёл это! – игумен протянул Государю документ, исписанный киноварью.

Александр взял в руки манускрипт, но ничего не понял, так как на пергаменте были запечатлены буквы древнегреческого алфавита. Повертев свиток, он вернул его игумену и выразительно пожал плечами.

– Ах, да, – опомнился пастырь. – Сейчас я прочту то, что нам нужно.

Вскоре он отыскал место, где, по его мнению, были указаны наставления для искателя сокровищ.

– Вот здесь написано, – игумен от усердия водил пальцем по строчкам. – Вот здесь написано, что «путь к сокровенному лежит на лунной дорожке и когда Утренняя звезда позволит проснуться Огненному исполину, надо найти дверь в чреве Нептуна. Уастырджи поможет ищущему».

– Ну и что? – не понял император. – Что здесь должно указывать на место, где зарыты сокровища?

– Знаете, Ваше Величество, – игумен перешёл почти на шёпот, будто кто-то мог подслушать их беседу. – Знаете, я уже год состою настоятелем этой обители, но не искал сокровища в подземных коридорах, вероятно, только я один. Слухи о каких-то древних кладах монастыря давно живут на мысе Фиолент, поэтому неудивительно, что ваш художник-астролог вычислил это место.

– Может быть и так, – не стал возражать император. – Но ведь никто нам не запрещает посмотреть, где и как пробегает здесь лунная дорожка, о которой говорится в тексте. Вероятно, это всё же на поверхности моря. А цифр в тексте никаких нет?

– Нет, Ваше Величество, – покачал головой монах. – Только в конце надпись из неразборчивых букв и несколько нулей.

– Как! – воскликнул Государь. – И вы молчали, любезный!! С вашей стороны это непростительная ошибка.

– Но я даже не мог подумать, – растерянно защищался владыка. – Я и подумать не мог, что наблюдать лунную дорожку на море необходимо только в определённое время.

– Теперь мы знаем, – заключил Государь, не обращая внимания на стоны отца Агафангела. – Смотреть на лунную дорожку надо в 0 часов 0 минут, то есть в полночь.

– И что будет?

– Будет то, что обязательно должно было случиться! – у царя в глазах прыгали лукавые огоньки. – Непременно будет! Я это чувствую!

До полночи оставалось не так далеко, но для владыки и Александра Благословенного время замедлило свой бег. Маятник настенных часов работал как положено, а вот стрелки, казалось, застыли на одном месте и назло всему окружающему миру не хотели двигаться. Нехотя и с большим скрипом часовой механизм всё-таки передвинул стрелки ближе к полуночи. Тогда владыка Агафангел предложил пойти на край скалы мыса Фиолент, чтобы с обрыва полюбоваться на лунную дорожку.

Церковный пастырь в сопровождении императора чуть ли не на ощупь принялись пробираться к обрыву. Идти в темноте им приходилось потому, что как назло в этот момент небо над побережьем Чёрного моря затянуло тучами. Луна, прячась за облаками, никак не могла пролить свой свет на землю, но двое романтиков упорно пробивались к цели. Путь к обрыву покрывала чахлая белёсая трава и такой же белёсый кустарник, растущие только на мысе Фиолент. Как ни странно, но трава и кустарник немного разгоняли мрак, поэтому идти по белёсой траве было легче. Царь давно уже заметил странную особенность крымской земли, но расспрашивать настоятеля об этом не стал, потому что грек сам только год жил в монастыре и вряд ли мог знать прихоти крымских растений.

Когда царь и монах оказались одни на скалистом обрыве мыса Фиолент, и уже исчезала последняя надежда, что природа, наконец, сжалится над упорными кладоискателями, ночные грозовые тучи вдруг расползлись в стороны, и к побережью по неспокойному морю протянулась лунная дорожка.

– Глядите, глядите, – император схватил игумена за руку. – Глядите! Господь сжалился над нами и всё-таки показал нам лунную дорожку. Видите, совсем недалеко от берега дорожка затрагивает огромный подводный камень. Что это? Маленький остров?

– Нет, Ваше Величество, – отозвался владыка. – Вернее, да. Именно на этом каменном островке Святой Георгий явился, будто маяк, отчаявшимся в спасении греческим морякам. Недаром у аланов его называли Уастырджи, что в переводе на русский звучит как Георгий. Здесь, на вершине скалы, где сияя благодатным огнём, стоял архангел, моряки на следующий день воздвигли семиметровый крест.

– Да, я видел, – кивнул Государь. – Этот крест виден был бы и сейчас, но тучи снова спрятали от нас ночное светило. Простите, как вы назвали Святого Георгия по-алански?

– Уастырджи.

– Вот-вот. Именно он нам поможет, как сказано в вашем документе. Надеясь на покровительство Святого Георгия, я со своим адъютантом Фёдором Кузьмичом ближе к утру подплыву на лодке к месту на скале-острове, отмеченному светом лунной дорожки.

– Бог с вами! – воскликнул архимандрит. – Это выходит за рамки всяческих приличий! Я просто не разрешу вам делать глупости!

– Ах, полноте, владыка, – одёрнул его император. – С детских лет мне запрещалось делать глупости, и я так по ним соскучился, что удержать меня не сможете даже вы. Лучше распорядитесь, чтобы лодка к утру находилась на берегу в том месте, где начинается монастырская лестница.

Чуть свет к этому месту по длинной каменной лестнице спустились Фёдор Кузьмич и Государь. У лодки их поджидали двое монастырских послушников, но император отправил обоих назад с наказом поблагодарить архимандрита Агафангела за предоставленную добротную посудину.

– Конечно, не моё дело, Государь, – проворчал Фёдор Кузьмич, – только зря вы отправили послушников.

– Нам вдвоём легшее будет, – отрезал царь. – К тому же, тебе казаку управиться с лодкой не составит труда. Или обленился уже и забыл, что ты не всегда был царским камергером?

Фёдор Кузьмич ничего не ответил, усадил царя в лодку, оттолкнул посудину от берега, запрыгнул сам и сел на вёсла, будто бы всю жизнь только этим и занимался. Солнце ещё не показывалось из-за горизонта, но грозовые тучи над морем развеялись и бледнеющие звёзды обещали скорое наступление нового осеннего дня. До скалы от берега было не больше четверти кабельтова,[57] и казак-камергер быстро преодолел это расстояние.

Император принялся осматривать скалу, но в утренних сумерках ничего разглядеть не смог, хотя море было спокойным. Вероятно, не видно ничего было ещё от поднимающейся над морем дымки. Такое иногда бывает на Чёрном море, особенно в конце осени. И только когда первый проблеск восходящего светила показался над горизонтом, висевшая недалеко от этого места утренняя звезда, будто бы отразила солнечный лучик, и тот на несколько мгновений осветил скалистый бок острова Явления.

Государь потребовал ближе подгрести к этому месту и почти сразу же утреннюю тишину черноморья прорезал крик восхищения:

– Гляди, Фёдор, гляди!

Фёдор Кузьмич послушно взглянул на скалу, куда показывал пальцем Александр Благословенный, но сперва ничего не разглядел. Однако всего через минуту его острые глаза различили выбитый на базальте символический знак восходящего солнца, раздвоённого посередине вертикальными линиями, уходящими под воду. Символический рисунок был выполнен у самой поверхности воды. Может быть, поэтому его ещё никто не приметил.

– Так, – Александр хлопнул ладонью о борт лодки. – То, что мы ищем, должно быть под водой именно в этом месте! Надо нырять.

– Но я не хочу нырять в холодную воду, Государь! – взмолился Фёдор Кузьмич. – Да и что всё-таки мы здесь ищем?

– В этом месте хранятся сокровища древних аланов, которые необходимо истратить на прославление Церкви Христовой, – пояснил император. – И нырять тебя никто не заставляет. Без тебя справлюсь.

– Что вы, Государь, что вы! – завопил казак. – Если желаете, я нырну, только скажите, что там должно быть?

– Нырять тебе не придётся, – упрямо повторил царь. – Ибо сокровище будет дано только в руки избранному, то есть мне. Поэтому нырять буду сам. Вот почему я не хотел брать с собой монастырских послушников. J`en ai le frisson que d`y penser,[58] если это сделает кто-то другой!

– Государь…, – пытался было возразить царский камергер, но мысль его так и осталась не озвученной, поскольку жёсткий взгляд императора наложил печать молчания на язык Фёдора Кузьмича.

Александр быстро скинул с себя мундир и остался в одном исподнем. Потом попросил камергера подвести лодку ближе к скале, на которой был изображён символ для входящего, и нырнул в уже освещённую осенним солнцем воду. Брызги холодной воды попали в лицо казаку, и он невольно вздрогнул. Потом достал из кармана большой клетчатый платок, вытер лицо и осуждающе покачал головой. Ему казалось, что ничего путного из затеи императора не выйдет, но Государь не любил когда ему перечат, поэтому Фёдор Кузьмич решил не трогать и не торопить ход событий. Всё равно долго в такой холодной воде царь находиться не сможет.

Так и получилось. Голова Александра показалась над поверхностью воды. Он судорожно схватился за борт лодки, но подниматься не стал. Более того, отдышавшись, император вдруг произнёс:

– Мы на верном пути, друг мой. Там, похоже, подводный вход внутрь острова. Правда, вода холодная. Но я сейчас попробую всё-таки нырнуть в эту пещеру и посмотреть что там.

– Помилосердствуйте, Государь! – взмолился камергер. – Виданное ли дело, чтобы император Государства Российского какие-то клады высматривал?! Да и в пещеру-то нырять не надобно. Лико не получится? Тогда как назад? Пожалей меня, Александр Павлович!

Мольба казака была такой жалостной, что император даже улыбнулся:

– Ничего, не дрейфь Фёдор Кузьмич! Мы с тобой чего только в жизни не повидали!

Сказав это, Александр снова нырнул. Но на этот раз его не было довольно долго. Фёдор начал беспокоиться и принялся скидывать с себя одежду, намереваясь отправиться вслед за царём на его поиски. Только купаться в холодной воде казаку не пришлось. Голова императора снова показалась над поверхностью моря чуть вдалеке от лодки. В несколько сажёнок Александр доплыл до посудины, ввалился через борт и затих на дне лодки. Камергер кинулся к нему. Но поскольку ни полотенца, ни сухой простыни для растирки у него не было, то решил разогреть императора старым казачьим способом. Фёдор Кузьмич вытащил из кармана походную фляжку, отвинтил крышечку и влил содержимое в рот императора. Тот закашлялся, вскочил и чуть не опрокинул лодку. Но всё обошлось: Александр сел на корме и, держась рукой за грудь, недобро посмотрел на камергера:

– Что за гадость ты в меня влил, любезный?! От такой дряни сразу окочуриться можно!

– Фи, Ваше Величество, – пожал плечами камергер. – Что за слова: «дрянь», «окочуриться»? Вы в каких жидовских конюшнях таких слов нахватали? А во фляжке у меня настоящий Донской самогон. Любого на ноги подымет!

Фёдор Кузьмич демонстративно отвинтил крышечку и приложился к горлышку фляжки. Затем крякнул, вытер губы рукавом и протянул фляжку императору:

– Не изволите ли ещё глоток для сугреву, Ваше Величество?

Государь осторожно взял фляжку, понюхал горлышко, но пить не стал. Видимо, запах у самогона всё-таки претил вкусам императора. Он вернул фляжку камергеру и велел грести к берегу:

– Давай, Фёдор Кузьмич, давай греби. В монастыре нас игумен Агафангел и обогреет, и напоит, и накормит. Ты не представляешь, какую мы ему радость везём!

– Что вы там видели, Ваше Величество?

– Видел! Много чего видел! Представляешь, под водой действительно вход. Вход в подводный грот. И там светло! Свет проникает в грот через скальные трещины в двух местах. Грот небольшой. Но там, на базальтовом полу свалены полуистлевшие ковры, золотые кубки, потиры и другая церковная утварь. Стоят сундуки, но в них я заглядывать не стал. Видимо, наследие из Византии, а не от греков.

– Почему из Византии? – поинтересовался казак.

– Потому что там много прекрасных икон в золотых окладах, – пояснил Государь. – У греков таких не было. Тем более у аланов. К тому же, меня поразила одна икона, явно не православного толка. Там изображён святой с пёсьей головой! Такого не может быть!

– Почему не может быть, Государь? – усмехнулся Фёдор Кузьмич. – Это икона Святого Христофора. Я давно о ней слышал. В нашей станице, которая считается столицей Донского казачества, об этом любят посудачить бабушки длинными зимними вечерами.

– Я тоже слышал, – признался император. – Моя бабушка, Екатерина Великая, ещё в детстве рассказывала мне об этом, но я не верил. Списывал всё в раздел бабушкиных сказок. Оказывается бабушкины сказки во всех слоях общества – не такой уж большой вымысел.

– Истинно так, – царский камергер тряхнул головой. – Нам сей час быстрее надо добраться до монастырской кельи. Я разотру вас, укутаю в тёплую простыню, и вы сможете поделиться своими соображениями с архимандритом Агафангелом.

– Отнюдь не против, – согласился император.

Обратный путь занял довольно небольшое время, но уже на лестнице при подъёме в монастырь, Александра прохватил жуткий озноб. А когда оба кладоискателя ввалились в отведённое на их нужды жильё, царские зубы выбивали чечётку такого звучания, что позавидовать мог бы любой профессиональный музыкант.

Глава 8

Вилена недоверчиво покосилась на своего спутника. То, что ей рассказал Давид о закупоренной комнате в подвале Дома Чертковых, было, на первый взгляд, находкой, вызывающей любопытство. Только почему Давид сразу ничего не сказал об увиденных сундуках? Ведь нынешняя хозяйка Дома добровольно показала им подвал, даже высказала свои соображения по поводу подземной Москвы. Неужели Ляля не помогла бы им обследовать запечатанную комнату?

– Лариса Степановна в этом особняке выполняет какую-то свою обязанность, – будто отвечая на незаданный вопрос, поразмыслил вслух Давид. – Конечно, мы должны быть благодарны ей за неожиданный экскурс. Знаешь, мне кажется, вовсе не Николай Сергеевич Чертков назначил её в администраторы.

– Действительно, – подхватила Бусинка. – Графа самого не пускали в собственный дом! Дескать, ваши предки давно подарили всё государству!

– Вот-вот, – согласился Давид. – Только хозяева у этого дома появляются не имеющие ничего общего с Россией. Кто мешает реставрировать здание сейчас? Граф готов был выделить средства! Одно время – Лариса Степановна подтвердила – в Доме Чертковых хотели устроить учебное заведение. Но почему ничего не устроили? Мне кажется, продолжается соблюдение большевистских заповедей – экспроприация, а попросту воровство.

– Даже если это так, ты всё равно ничего никому не докажешь, – пожала плечами Вилена. – Только заработаешь ещё с десяток врагов на свою голову. Оно тебе надо?

– А кому надо?! – взъерепенился Давид. – Кому надо молчать, когда родину твою продают с молотка и объявляют, что всё происходит на законных основаниях? Я молчать не собираюсь! Я русский!

– Хорошо, хорошо, – Вилена даже остановилась, повернула Давида лицом к себе и погладила по голове. – Хорошо. Успокойся. Если хочешь, мы сейчас выйдем на клумбу, где когда-то стоял памятник Дзержинскому, и начнём орать о Кремлёвских лиходеях, о депутатах, продавшихся американским архантропам. Можно ещё вспомнить про одностороннее разоружение, навязанное нам той же Америкой. Как думаешь, долго мы орать будем?

– Да не собираюсь я ничего орать, – досадливо отмахнулся Давид. – Надо дело делать, ибо сказано Иисусом Христом: судите Меня по делам Моим.

– Согласна, – кивнула Вилена. – Только объясни сначала, в чём ты видишь суть дела? И что реально мы с тобой сейчас сможем сделать?

– Реально? – переспросил её парень. – Вот с этим я и хотел обратиться именно к тебе.

– Ко мне?

– Да-да, к тебе, – Давид подарил девушке настороженный колючий взгляд, будто Вилена была бойцом лагеря противника, но по случаю безвыходного положения обратиться было больше не к кому. – Ты проговорилась, что знакома с московскими диггерами. Или я что-то путаю?

– Нет-нет, всё так, – подтвердила Бусинка. – Я поняла. Ты хочешь, чтобы ребята показали нам вход под землю в центральном районе? А точнее, в районе Лубянки?

– Ты поразительно догадлива, – усмехнулся Давид.

– Хорошо, – в глазах девушки опять прыгали лукавые огоньки. – Хорошо, я договорюсь сегодня же. Для этого нам надо опять вернуться ко мне домой, взять записную книжку с номерами телефонов и посидеть с полчасика на дозвонах. Идёт?

– Если нет ничего лучшего, то я согласен.

– Твоего согласия не достаточно, – перебила парня Бусинка. – Ты должен пообещать мне, что не будешь возражать против моего участия в путешествии по подземным лабиринтам.

– Ещё чего, – фыркнул Давид. – То, что ты называешь путешествием, скорее всего, выглядит как военная вылазка с полной выкладкой. Соображаешь?

– Я готова выложиться!

Это заявление, произнесённое с искренним желанием не быть причисленной к ненужному балласту, развеселило Давида до слёз. Но он не стал объяснять девушке, что такое «полная выкладка», а просто согласно кивнул. Во всяком случае, без Вилены быстро связаться с диггерами не получится, а под землёй, возможно, она не окажется обузой.

Во всяком случае, наша парочка снова отправилась на квартиру к Вилене и та, не откладывая дела в долгий ящик, связалась-таки по телефону с одним из своих знакомых экстремалов Дмитрием Казанкиным. Тот, узнав о сути вопроса, сразу посоветовал напрямую связаться с Вадимом Михайловым – одним из лучших исследователей московского дна. О встрече договорились тут же. К вечеру Давид и Вилена уже ехали на свидание с диггером-профессионалом.

Вадим Михайлов, не мудрствуя лукаво, пригласил желающих с ним познакомиться к себе домой. Жил он недалеко от Киевского вокзала, так что в метро без пересадок и переходов доехали довольно быстро.

Хозяин квартиры открыл дверь почти сразу после звонка, будто дожидался гостей у двери. Квартира диггера не отличалась ничем особенным, разве что на стене возле письменного стола были наклеено множество цветных и чёрно-белых фотографий подземных коридоров, пещерных гротов, карстовых провалов и вертикальных колодцев.

– Это всё находится под Москвой? – удивилась Вилена, разглядывая живописную экспозицию.

– Да, почти всё, – кивнул хозяин. – Я начал заниматься изучением московских подземелий ещё со школьных времён. Когда мне было двенадцать лет, мы с друзьями из соседнего двора любили залезать в старый подвал заброшенного дома, находившегося неподалёку. Мы изучали его постепенно и вот однажды обнаружили лестницу, ведущую глубоко вниз. Спустившись по ней, попали в длинный, но с высоким потолком коридор, по стенам которого виднелись, насколько хватало света, деревянные полки. На них везде стояли стеклянные сосуды различных форм и размеров. Мы разглядели, что в этих склянках были заспиртованы странные существа. Согласитесь, такая находка никого не оставит равнодушным. Как выяснилось позднее, в подвале размещалась часть не до конца вывезенного склада Института океанологии.

Кстати, вот несколько фотографий оттуда. Мы как завороженные бродили по обнаруженной нами кунсткамере, разглядывая различных уродцев. Помню, фонарик был тогда только один на пятерых. У остальных горели самодельные факелы из газет. Выбравшись наружу и наперебой обсуждая находку, мы поклялись друг другу, что создадим настоящую экспедицию спелеологов, которая займётся исследованием подземных трущоб советской цивилизации.

И могу похвалиться, что практически все мы остались верны своей клятве. Просто я этим занимаюсь более плотно, чем остальные, вот и выбился в председатели колхоза диггеров. Но сколько нам войн с внешним правительством пришлось перенести, даже вспоминать не хочется. Практически всегда натыкались на «не положено» потому, что «не покладено». А кто и что положил или поклал – это к делу не относится.

– Вы только что сказали «с внешним правительством», – прервал хозяина гость. – Это как понимать?

– Так и понимайте, – усмехнулся Михайлов. – Потому что внешняя Москва и внутренняя, то есть андеграунд, две огромные разницы. Скорее всего, два разных мира, ничуть друг на друга не похожих.

– Да уж, мы с Давидом как-то раз столкнулись с одним из жителей подземного мира, – подтвердила Бусинка. – Это путевой обходчик в метро на Лубянке.

– Оба-на! – обрадовался Вадим. – Если уже сами кое-что видели, то с остальным легче будет. Мы на сегодняшний день уже открыли двенадцать подземных уровней и двадцать четыре подуровня. Причём, на каждом своя жизнь, свои призраки, монстры, хохрики и просто жители.

– Жители? – перебил его Давид. – Вы хотите сказать, что сейчас под Москвой имеются подземные жители?

– К сожалению, они были всегда, – отрезал Вадим. – Совсем недавно пришлось показывать МЧСовцам как пройти в подземелье на Дорогобужской улице. Один отряд сверху штурмовал завод за колючей проволокой, выпускающий исключительно игрушки, а второй из-под земли.

– Детские игрушки – за колючей проволокой? – усомнилась Вилена.

– Вот именно! – подхватил Михайлов. – Эта улица находится на западе Москвы, недалеко от МКАД. Под вывеской «игрушки» там оборонщики собирали зенитно-ракетные комплексы «Игла». Выполняли секретную работу гастарбайтеры из Средней Азии, то есть жители зарубежья. Естественно, что их оттуда не выпускали, а деньги за выполненную работу делили меж собой наши доблестные генералы.

– Вы что? – удивился Давид. – Хотите сказать, что вместо Суворовых и Кутузовых у нас теперь торгаши вроде Лейбы Бронштейна?

– А как вы хотели? – хозяин квартиры даже чуть повысил голос, отстаивая свою точку зрения. – Когда Мишка Горбачёв по прозвищу Меченый в 1989 году на Мальте подписал Капитуляцию, все как по команде пустились торговать оружием. Пример подал даже не Ельцин, а Евгений Ананьев. Этот проходимец превратил «Росвооружение» в прекрасную еврейскую лавочку, где любой террорист может купить по случаю самолётик или бомбочку. Достаточно вспомнить, что в августе 1998 г. американский журнал «Defensе Business» включил Евгения Ананьева в список 40 бизнесменов и политиков, пользующихся наибольшим влиянием в мировом военно-промышленном комплексе. Причём, Ананьев – единственный россиянин в этом перечне!

По его примеру и остальные принялись торговать Россией вплоть до президента. Когда человек видит выход из любого положения только в применении N-ной суммы валютного мусора, то сам тут же становится этим бумажным мусором.

Я не собираюсь произносить здесь государственно-политические речи, думаю, у каждого русского есть свои взгляды на кучку правящих страной архантропов после победы исторического материализма. Хочу лишь заметить, что вы собираетесь никуда не выезжая посетить страну с другими нравами, политикой и ценами на жизнь.

– Лекций читать не надо, – возразил Давид. – Только если вы посвятите нас в краткую историю Государства Подземного, то мы будем благодарны и, думаю, лишняя информация никому ещё не мешала.

– Никому, – согласился Вадим. – Тогда позвольте предложить вам по чашечке кофе?

Гости не отказались и хозяин, отправившись на кухню, быстро приготовил для всех настоящий кофе, бутерброды с сыром и колбасой, водрузил импровизированный полдник на поднос и доставил в комнату.

– Теперь вам будет удобнее слушать, – сказал в заключение хозяин, отхлёбывая кофе маленькими глотками из большой фарфоровой чашки, украшенной затейливым рисунком с золотой ниткой.

– Ещё бы, – согласился Давид.

– Итак, – начал Вадим. – История московских подземелий уходит корнями в глубокую поза-поза-прошловековую древность. Не подумайте, что стараюсь напустить пафосный туман, но это одна из самых тёмных тайн России в прямом и переносном смысле. К тому же, эти тайны тщательно оберегают, где надо и кто надо. Они ничуть не заинтересованы, чтобы информация просочилась во внешний мир.

– Многообещающее начало, – фыркнул Давид.

– Ага, – согласился Михайлов. – Я тоже так думаю. Но строительство первых подземных катакомб города началось, чуть ли не с самого основания Москвы. Однако создание наиболее значительных лабиринтов и тоннелей принято относить к пятнадцатому веку, эпохе правления Ивана Грозного. Тогдашние правители изрыли всю Россию вдоль и поперёк. Была организована целая сеть подземных ходов, соединяющих удельные княжества. Своеобразное государство в государстве, скрывающее в своих недрах множество загадочных историй и неизвестных, то есть криптографических фактов. Это ещё один таинственный Китеж-град, в котором сокрыты клады наших предков.

По сегодняшний день мы успели исследовать сети древних крепостных подземелий Кремля и Китай-города, подземные ходы Боровицкого холма под домом Пашкова, Чертолья, храма Христа Спасителя, монастырей – Новодевичьего, Симонова, Донского, Чудова. Потом взялись за Солянку и Замоскворечье. Однако не можем до сих пор найти подземные ходы под Москвой-рекой, о которых упоминается в исторических документах. Известно, например, что в XVII веке по повелению царя Алексея Михайловича мастер Азначеев неоднократно предпринимал попытки строительства хода под рекой. Несколько из них были закончены неудачей, но вскоре мастеру-мужику вдруг было пожаловано дворянство. Сами понимаете, это небывалая честь по тем временам.

Но самая легендарная тайна подземелья Кремля – библиотека Ивана Грозного, слава о которой ещё при жизни царя прокатилась по всей Европе. Знатные иностранные гости специально приезжали в Москву, чтобы ознакомиться с тем или иным фолиантом из уникальной коллекции. Однако сам Государь не каждого допускал к знакомству с рукописями. Может излишне оберегал, может ещё что, но через семнадцать лет после смерти хозяина библиотека благополучно исчезла. Я общался со многими историками и большинство уверенно говорят, что это сокровище спрятано именно в подземельях Кремля. Сами понимаете, что я и мои ребята зажглись идеей отыскать библиотеку. Более того, нам даже разрешили, но о каждой своей вылазке мы обязаны были докладывать куда надо и кому надо.

Я честно скажу, что работать под взглядом внешних довольно неудобно, поэтому мы, вероятно, ничего и не нашли.

Но был и такой, не зарегистрированный где надо случай. Двигаясь по подземелью в районе Боровицких ворот, мы увидели в стене небольшую дверь с маленьким отверстием и решили просунуть туда телеглаз. На мониторе высветились сундуки, походившие по описанию к сундукам государевой библиотеки. Ну, думаем, всё – нашли! Но внезапно произошло обрушение свода. В результате где-то был повреждён газопровод, и началась сильная загазованность подвала. К тому же, обвал повторился. Оказывается, во внешнем мире в этом месте находился старый полуразрушенный дом, который окончательно рухнул именно в то время, когда мы натолкнулись на любопытную находку. Более того, двое из моих ребят были серьёзно ранены. Их просто чудом удалось вытащить из подземелья. Поэтому никто об этом месте не знает – некогда было. А через пару дней я случайно узнал, что в исчезнувшей библиотеке есть фолианты Чёрной магии, за которой и охотились иностранные гости.

По моим предположениям библиотека хранится в нескольких местах, но когда кто-нибудь оказывается на верном пути, с ним могут случиться непредвиденные истории, попадать в которые не советую.

Вы, насколько я понял, тоже нашли что-то похожее?

Судя по тому, как оба гостя стушевались и не могли сразу ответить на прямой вопрос, губы Вадима Михайлова тронула чуть заметная ехидная усмешка. Давид, заметив, что они с Чижиком произвели на хозяина не очень хорошее впечатление, поспешил всё исправить насколько возможно:

– Видите ли, Вадим, мы с Виленой действительно нашли никому не известную комнату, но к Кремлёвским подвалам она не имеет никакого отношения. Хотя, честно скажу, через провал я разглядел что-то похожее на такие же деревянные сундуки. Только мы никакие не кладоискатели. Дело в другом. Мы ищем возможности вернуть России её достояние. Библиотека графов Чертковых – не менее ценное сокровище по сравнению с библиотекой Ивана Грозного. Она тоже разбита на несколько частей, но сам дом и большая часть книг пока недоступны для русского читателя, хотя Дом Чертковых завещан Государству Российскому, как бесплатная народная библиотека.

– Вот это уже ближе к истине, – удовлетворённо кивнул Вадим Михайлов. – Не вы первые обращаетесь ко мне за помощью быть проводником в московских катакомбах, но чаще всего заказчики начинают врать, что-то выдумывать, изворачиваться. Таким я отказываю сразу. Вы же всё-таки признались о цели путешествия, и я рад помочь. Но с вашего позволения скажу ещё несколько слов о подземельях.

Мы исследовали не только подземку средневековья. Представьте, после смерти Ивана Грозного подземное строительство не прекратило своего существования. Государь даже не мог предположить, каких грандиозных масштабов достигнет его начинание в XX веке. Метро, водостоки и прочие подземные коммуникации – это лишь малая видимая часть того, что было сооружено под столицей за последние семьдесят лет.

В том же московском метрополитене существует много засекреченных мест, которые были запланированы задолго до возникновения метро. Я покажу вам несколько бункеров, если интересно. Ещё Никита Хрущёв когда-то заявлял о наличии целого подземного флота, термоядерные корабли которого идут под землёй со скоростью пешехода.

Ещё я ничего не рассказал вам о неолитических пещерах, находящихся на десятом уровне. Далее – Московское море, находящееся в гигантских карстовых плоскостях. А на последнем двенадцатом уровне размещены некоторых экспериментальные проекты. Но об этом поговорим позже. Наиболее впечатляющими кажутся подземелья необозримой глубины и огромные рукотворные шахты. Их дно упирается в непробиваемую базальтовую стену, за которую человеку проникнуть попросту невозможно. Там постоянно висит туман. Туда стекают водопады гораздо мощнее Ниагарского.

– И всё это находится под Москвой? – поразилась Вилена. – То есть у нас под ногами?

– Именно так, – улыбнулся Вадим. – Повторяю, если заинтересовались, покажу, но потом. Прежде перейдём к вашему делу. Под землю нам лучше спуститься на станции Советской.

– Мне кажется, в метрополитене нет такой станции, – заметил Давид. – Во всяком случае, я не слышал.

– Есть, ещё как есть, – усмехнулся Вадим. – Вход в неё должны были пробурить с Тверской площади прямо за спиной памятника Юрию Долгорукому, но по каким-то «правительственным» соображениям эта станция была заморожена и сейчас работает как огромный запасной бункер на случай военного положения. Только те, кто следит за бункером, даже не предполагают, что брошенным помещением могли к тому же воспользоваться другие.

Из подземных жителей там мало кто появляется. Возможно из-за соседства с Моссоветом, но у меня там есть собственная комната, где целый гардероб резиновой одежды, а также респираторы, противогазы и даже кислородные маски с баллонами на шесть часов непрерывного пользования. А за шесть часов можно так далеко уйти, что никаким омоновцам не отыскать.

– А как же туда входить, если нет входа? – удивилась Бусинка.

– Во-первых, входы и выходы есть везде, – отрезал Михайлов. – Во-вторых, не каждому россиянину нужно знать о том, что для них никогда не пригодится.

– Интересно, – хмыкнул Давид. – Такие умозаключения у вас появились, вероятно, после того как появилась комната рядом с Моссоветом? Что ж, власть – болезнь очень заразная и дай Бог, чтобы мы с Виленой её не подхватили.

– Я понимаю ваш сарказм, – насупился Вадим. – Но действительно есть знания, для хранения которых простой человеческий мозг не готов. За примером далеко ходить не надо. Это та же библиотека Ивана Грозного, где хранятся фолианты Чёрной магии. Недаром библиотека по каким-то неведомым обстоятельствам вдруг исчезла и никто её пока найти не может. Если же эти книги вдруг объявятся, то сомневаюсь, что ничего плохого не произойдёт. Ангелы охраняют нас от ядовитой чёрной энергии.

Кстати, об энергиях. В подземельях столицы вы сможете полюбоваться монстрами, возникшими именно из сгустков отрицательной энергии, выделяемой человеком. Подземный мир для них, как болото для лягушки. Но слов моих вы не поймёте, пока всё сами не увидите.

Диггер Вадим Михайлов повёл гостей к обещанному входу. Доехав до Охотного ряда, все трое вынырнули из метро и прошли по Тверской улице вверх до памятника Юрию Долгорукому. Дойдя до площади, Михайлов повернул направо к церкви бессребреников Космы и Дамиана, находящуюся в начале Столешникова переулка. Зайдя в церковь, всё трое поставили свечки перед иконой Казанской Божьей матери и после недолгой молитвы вышли на улицу.

– Спасибо, что поняли меня, – поблагодарил Вадим новых знакомых. – Я перед любой экспедицией всегда стараюсь хоть свечку поставить, потому что заступничество Богородицы никогда не помешает.

– Да чего уж там, – отмахнулся Давид. – Нельзя иначе. Мы тоже православные и отнюдь не против молитвы.

– Вон, за площадью напротив нас дом стоит, видите? – спросил Вадим. – В нём жил до недавнего времени Аджубей, директор концерна «Известия» и Лазарь Моисеевич Каганович, именем которого был изначально назван московский метрополитен.

– Постойте, метро принялись строить в тридцатых годах, – вспомнила Вилена. – Так что же, ваш Лазарь Моисеевич при жизни был отмечен таким немалым вниманием народа?

– Ну, таки он же Лазарь Моисеевич, – грассируя на еврейский лад, произнёс Вадим. – У властвующих жидо-масонов важно отметить себя за всё совершённое ещё при жизни. Вероятно, его именем назван был подземный мир Москвы потому, что именно он собственноручно включил рубильник взрыва храма Христа Спасителя, повторяя при этом: «Задерём подол матушке России!». Но, к счастью, в подвале этого дома есть вход в царство Кагановича.

– То есть, на тот свет? – уточнила Бусинка.

– На тот, именно на тот свет! – отметил Вадим. – Но я уже настолько привык к тому миру, что не пойму, где же мне лучше живётся: там или здесь?

– Наверно всё-таки здесь, – рассудительно сказал Давид. – В ином случае вы давно бы уже туда переехали с концами и показывались здесь только, скажем, в магазин за хлебом.

– Точно, – согласился Вадим. – Но вот мы и пришли.

Михайлов принялся спускаться по лестнице в подъезде, ведущей в подвал фешенебельного сталинского дома. Давид и Вилена последовали за ним. Дверь в подвал оказалась открытой. Вадим щёлкнул выключателем и все трое прошли через подвал к одной из торцевых стен, в которой виднелись двери складских помещений.

Но комнаты были пустые. Лишь в одной из них стоял какой-то трансформатор, занимая почти всё пространство подвальной комнаты. Вадим протиснулся за трансформатор. Давид с Виленой последовали за ним и увидели, что позади трансформатора чернеет узкий провал вниз.

Михайлов уже спустился туда и вскоре включил свет. По узкой металлической лестнице парень с девушкой спустились в длинный коридор, который вывел их в огромное подземное помещение со сферическим потолком и такими же стенами. В углублениях стен было несколько дверей. Одна из них открылась, и там показался Вадим.

– Нам сюда, – махнул он. – Проходите, знакомьтесь с моей берлогой.

– Вы пошли вперёд, чтобы включить свет, – призналась Вилена. – А я, грешным делом, подумала, что вы заманили нас в какую-то западню…

– Западню? – удивился Вадим. – Я не занимаюсь ни похищениями, ни погоней за денежным мусором, ни чем-либо ещё криминальным. И не пригласил бы вас сюда, если б вы мне не понравились. Зачем в своём доме обзаводиться врагами? К тому же, во внешнем мире достаточно злобы. Она уже проникает в наш мир в виде сгустков отрицательной энергии. И не все жители подземного мира защищены от воздействий этой энергии. Так что не слишком отдаляйтесь от меня, иначе я просто не сумею вас избавить от неприятных ситуаций.

– Такое возможно? – осведомился Давид.

– В этом мире возможно всё, – усмехнулся Михайлов. – Собственно, во внешнем мире тоже творится немало гадостей, но он вам более привычен. А здесь вы ещё пионеры или первопроходцы.

– Представь, председатель этого колхоза диггеров ждёт от нас, пионеров, что мы скажем «Всегда готовы!», – обратился к Бусинке Давид. – Ты готова?

– Всегда готова, – отрапортовала девушка и помпезно подняла руку в пионерском приветствии.

– Ну, будет вам юродствовать, – заворчал Вадим. – Лучше входите вон туда, выбирайте комбинезоны и респираторы. Можно даже по противогазу захватить, не помешает.

– Почему?

– Потому, что мы идём в район Лубянской тюрьмы. А там многотысячные братские могилы пропавших безвести.

Веское замечание хозяина подземки заставило пару диггеров-неофитов более серьёзно отнестись к путешествию по андеграунду столицы. Не сговариваясь, они решили следовать совету Вадима и не терять его из вида.

В комбинезонах Давид и Вилена смахивали на высадившихся из межпланетного корабля астронавтов: серебряная одежда, такого же цвета респираторы и капюшоны, на которые к тому же были одеты каски, производили неизгладимое впечатление. У Вадима Михайлова в отличие от гостей был оранжевый комбинезон с таким же заплечным рюкзаком и кожаным ремнём, к которому были прикреплены несколько поясных коробочек.

Хозяин подземки придирчиво осмотрел гостей, покачал головой и приказал поверх комбинезонов надеть на ноги болотные сапоги. Такая экипировка устроила Вадима и он махнув рукой гостям, отправился по тоннелю. Давид и Вилена пытались не отставать от него.

Лучи фонарей на касках метались по забытому тоннелю метрополитена и вскоре выхватили из темноты лестницу, уходящую вбок. Михайлов, молча, показал гостям на ступеньки лестницы, опять махнул рукой и принялся подниматься в боковой коридор.

Новый пешеходный туннель встретил путешественников стаей недовольных крыс. Вилена испуганно взвизгнула и прижалась к Давиду. Вадим открыл один из поясных подсумков, достал оттуда термитный патрон, поджёг его и бросил в середину крысиного стада. Те сразу запищали и принялись удирать от разбрасываемых патроном жгучих искр.

Проход вскоре очистился, и путешественники пошли дальше. Вдруг дорогу им перегородили кузова нескольких иномарок. Как легковые машины попали в андеграунд – было непонятно, но машины были разобраны чуть ли не до винтика.

– Вот это ещё одни житель подземки, – ткнул Вадим в кузова машин. – Немного дальше по коридору был довольно широкий въезд в подземелье, и его пришлось засыпать, иначе угонщики поселились бы здесь навечно. Отсюда можно попасть к Сенатской и Собакиной башням Кремля, но мы спустимся в канализационный коридор и пройдём по нему почти до самой Лубянки. Так что советую не забывать про респираторы.

– А иначе нельзя? – поинтересовался Давид.

– Основные пути к Лубянской тюрьме давно замурованы, – отрезал Вадим. – Хорошо, что ещё не всё замуровали. Спускаемся в колодец.

По колодцу канализации путешествие было довольно неприятным, но спокойным. Здесь даже крысы не показывались. Но перед самым выходом к Лубянским гротам, путешественникам пришлось преодолевать настоящую подземную реку. Вода в этом сливе была чистая и горячая. Видимо, через этот слив в Москву-реку скидывались водные отходы из какого-то предприятия. Но никаких предприятий, фабрик и промышленных объектов в центре Москвы не наблюдалось. Значит, эта тёплая река была ещё одной тайной подземелья.

Наконец трое диггеров выбрались на довольно обширную площадку. С неё в разные стороны разбегались коридоры. Судя по тому, что Вадим несколько минут соображал по какому коридору идти дальше, эту часть подземелий он знал плохо.

– Точно, нам дальше идти по этому тоннелю, – вспомнил дорогу Вадим. – Я не люблю пятачок Лубянской тюрьмы, потому что здесь не только хохрики появляются, а настоящие призраки.

– Настоящие? – глаза Вилены вспыхнули любопытством. – Ой, как интересно!

– На самом деле интересного мало, – возразил Вадим. – Интересного мало потому, что явления призраков в подземном мире просто так не случаются. Это ведь души безвинно казнённых здесь во времена сталинского тоталитаризма. Привидения не всегда ведут себя тихо. Чаще нам приходится удирать от них, так что по коридору пойдём в пристёжке.

Михайлов достал альпинистский трос с карабинами, пристегнул себя и заставил пристегнуться Давида с Виленой. Тем ничего не оставалось, как слушаться руководителя экспедиции. Коридор скоро вывел их к провалу, преодолеть который можно было только по узенькой тропинке, плотно прижавшись к стене.

– Я же говорил, что связка понадобится, – буркнул Вадим.

Ребятам нечего было возразить, да и не хотелось. Оба соображали, какие ещё альпинистские трудности и рогатки им подарит подземелье Москвы? Провал остался позади и вскоре путешественники наткнулись на настоящую стену из силикатного кирпича.

– Откуда здесь это, – решил узнать Давид.

Вадим оглянулся и спокойно ответил:

– Вот это одна из стен Лубянских подвалов. Я думал, вы догадались. Но это неважно. Нам отсюда вправо. Только осторожнее. Там открытая могила…

Так и оказалось. Впереди возле стены показалась вырытая в тридцатых годах траншея, куда НКВДэшные отморозки вытаскивали и сбрасывали умерших в тюрьме или скончавшихся от пыток заключённых. Яма оказалась наполнена доверху, но засыпать могилу никто не собирался. Скелеты людей лежали в беспорядке и за прошедшие годы были начисто обглоданы крысами.

Все трое прошли мимо траншеи с покойниками осторожно, будто боялись потревожить умерших в неволе людей.

– По-моему, вам нужно куда-то сюда, – Михайлов ткнул пальцем на показавшуюся впереди стену с такой же кирпичной, как у Лубянской тюрьмы кладкой.

– Давид! Это наш подвал! – воскликнула Вилена. – Смотри! Несущие столбы фундамента заложены кирпичом.

– Вижу, Бусинка, вижу, – кивнул Давид. – Вы действительно вывели нас к той самой стене, только снаружи, – объяснил он Вадиму. – Может быть, поможете проникнуть в замурованную комнату подвала?

– Хм-м, – подал голос Вадим. – А зачем я, собственно, вас сюда привёл? Поймите, я тоже не кладоискатель, но такие приключения стараюсь не пропускать, поэтому и телеглаз с собой захватил.

– Телеглаз?! – ахнули в унисон Давид и Вилена.

– Да, так, – кивнул Михайлов. – И вы сейчас поможете мне его подготовить.

Он достал из небольшого, казалось бы, оранжевого рюкзачка прибор телеглаза, аккумулятор и плоский монитор. К ним прилагалась миниатюрная камера на длинной и гибкой металлической трубке, которую можно было просунуть в любое отверстие.

Настроив прибор, Вадим просунул его в дыру, где по предположениям Давида находились деревянные сундуки. Монитор сначала ничего не показывал, будто для телеглаза не хватало дневного освещения. Но вдруг на экране стали возникать прямоугольные коробки зелёного цвета. Михайлов даже присвистнул. Волнение хозяина подземки передалось его гостям. Вилена и Давид с любопытством, сопровождающимся неизменными мурашками по спине, вглядывались в плоский экран монитора.

– Ну, ребятки, – подал голос Вадим. – Ну, ребятки, мы, кажется, наткнулись на такие же сундуки, что попались нам в Боровицком холме.

– Вот те раз, – удивилась Вилена. – Такие же? Вы не ошибаетесь? Если это царская библиотека, то почему она спрятана в разных местах? Книги, скорее всего, должны быть замурованы в одном месте.

– Это кто вам сообщил такую глупость? – усмехнулся Вадим. – Сам Иван Васильевич или его верный пёс Малюта Скуратов?

– Будет вам, – обиделась девушка. – Я высказала только предположение, потому что клад, по сути, закапывается в одном месте. Сокровища, будь то монеты, драгоценные камни или же уникальные книги прячутся не для поиска, а для того, чтобы клад нельзя было обнаружить даже самым дотошным кладоискателям, ибо сам хозяин, либо его потомки должны чётко знать место, где для них хранится завещанное сокровище.

– Что ж, вполне логично, – согласился Давид. – А ты не предполагаешь, что у настоящего клада могут быть несколько двойников?

– Ваш приятель прав, – подал голос Вадим. – Царь Иван Васильевич был очень подозрителен и вполне вероятно подготовил хранилище для книг в нескольких местах. К тому же, он мог просто расчленить библиотеку и замуровать её в разных комнатах.

– Вспомни, что сказала Ляля, – поддержал Михайлова Давид. – Сатанисты пронюхали об имеющихся в царской библиотеке фолиантах Чёрной магии, а это для них долгожданная победа, потому как будет получена ожидаемая власть над всем миром.

– Знаешь, дорогой, – глаза Бусинки превратились в две ехидные щёлки. – По-моему, власть американских архантропов над внешним миром уже давно установлена. Вспомни, в XIX веке банкир Морган сказал любопытную фразу: «Дайте мне во власть центральный банк любой страны, и я в самое короткое время поставлю эту страну на колени перед Вашингтоном». А какой центральный банк в любой стране не принадлежит сейчас Вашингтону?

– Китайские банки сторонятся от такой дружбы, – резюмировал Вадим. – И ещё финансовое противостояние крупных арабских банков.

– Разве что иракские и китайские, – согласилась Вилена. – Остальные банки вместе с правительствами стран пляшут под дудочку дядюшки Сэма.

– Ох, Бусинка, любишь ты ложку дёгтя преподнести в самое неподходящее время! – воскликнул Давид. – Мы здесь собрались обсуждать проблемы мирового кризиса, устраиваемого американцами? Нет? Вот и давайте заниматься тем, за чем пришли. Но как мы будем ломать стену? – обратился он к Вадиму. – Я как-то не подумал монтировку или ломик захватить.

– Я подумал, – вздохнул Михайлов, всем своим видом показывая, дескать, что бы вы без меня делали! На это ребятам нечего было возразить, да и не хотелось. Меж тем хозяин подземелий вытащил из того же рюкзачка небольшую дрель-перфоратор, включил её и принялся долбить стену в том месте, где сверху уже свалилось несколько кирпичей.

Вскоре дыра в стене превратилась в довольно большой проём, через который можно без проблем проникнуть в тайную комнату. Деревянные ящики, поставленные друг на друга почти до самого потолка, блестели пузатыми боками и приглашали полюбопытствовать, что же прячется у них внутри. Только Михайлов, выключивший дрель, но не успевший её спрятать, застыл в необычной позе.

– Что случилось, Вадим? – спросил Давид.

– Тихо, – цыкнул на него хозяин подземки. – Замрите!

Ребята застыли, почувствовав какую-то надвигающуюся опасность.

Где-то очень далеко слышался угрожающий шум, будто подземный бульдозер продирался по коридорам подземелья и крушил все стены, попавшиеся у него на пути. По звуку нельзя было определить, что же это такое, но Михайлов, опираясь на собственный опыт, уверенно произнёс:

– Где-то водопровод прорвало. Вода, судя по звуку, скоро будет здесь. Так что на сей раз наше исследование откладывается.

Вдруг женский писк и возня заставили мужчин обернуться. Недалеко от них Вилену схватил за горло какой-то человек. В свету фонарей Давид увидел и узнал того самого охранника, который напал на него возле Дома Черткова несколько дней назад. Парень сделал шаг к агрессору, но тот остановил его хриплым приказом:

– Стоять!! Или я твоей сучке глотку перережу!

Только тут мужчины заметили в руках у насильника довольно большой тесак, острой стороной приставленный к горлу девушки.

– Стоять! – скомандовал ещё раз охранник. – Я тебе говорил, что нечего шляться возле нашего дома! – обратился он к Давиду. – Но своей находкой вы нам помогли, поэтому живите пока. А тёлку твою я с собой заберу…

Возможно, разбойник ещё хотел что-то сказать, но не успел. Сзади ему в спину ударил мощный водяной поток, вырвавшейся на волю. Свирепая водяная стихия сметала всё на своём пути. Не избежали этого и Давид с Вадимом Михайловым, но их поток отбросил чуть в сторону, а разбойника, не отпускающего Вилену, пронесло мимо мужчин куда-то в темноту.

– Бу-си-и-ин-ка!! – заорал что было силы Давид. – Бу-си-и-ин-ка!

– Тихо ты! – прикрикнул на него Вадим. – Своей девушке ты никаким воплем не поможешь. Нам надо сначала выбраться отсюда.

Тут только Давид почувствовал, что Михайлов успел схватить его за шиворот и удержал от бешенного потока воды.

– Давай поднимемся в нишу, – скомандовал Вадим.

Под потолком тоннеля в этом месте виднелась чёрная дыра. В неё-то чуть ли не силком Михайлов затащил Давида, бросил на пол и уселся сам. Давид тоже сел и осветил своим фонарём нишу, спасшую их от водяного потока. Здесь в незапамятные времена тоже был туннель, но чьи-то заботливые руки заложили проход аккуратно подогнанным кирпичом. Наверное, с той стороны даже нанесли штукатурку на новую стену, чтобы скрыть вход в подземелье. Михайлов тоже осмотрел стену и заворчал:

– Попали мы с тобой, Давид, как куры в щи.

– Кур в ощип, – поправил его парень.

– Не всё ли равно? – продолжал ворчать Вадим. – Все наши инструменты унесло это половодье, так что продолбить стену нечем.

– Может быть, вода скоро спадёт? – предположил Давид.

– Ага, – ядовито усмехнулся хозяин подземки. – А мы будем ждать у моря погоды. Такие прорывы, чтобы ты знал, бывают в подземном царстве не слишком часто, но бывают. Сейчас затоплен, скорее всего, весь район. Вода идёт под давлением, значит прорыв серьёзный. Но это и хорошо. На такие аварии вызывают МЧС быстрого реагирования. Только всё равно вода не спадёт дней двадцать-тридцать, а то и больше. За это время мы просто задохнёмся здесь, даже противогазы не помогут.

– У меня уже нет противогаза, – сконфужено признался Давид.

– Тем более, – отметил Вадим. – Значит, нам нужно постараться разобрать заложенный проход с этой стороны. Нож ты ещё не потерял?

Давид пошарил по поясу и обнажил финку, у которой на одной стороне были зубья пилы.

– Вот и хорошо, – обрадовался Михайлов. – Давай поддевать каждый кирпич с разных сторон. Труднее всего будет вытащить первый кирпич, а там… в общем, давай работать. Не получается только у того, кто ничего не делает.

Глава 9

Стоит ли говорить, что Фёдор Кузьмич применил все с детства заученные врачебные навыки, чтобы привести Государя в надлежащий вид. Игумен Агафангел несколько раз пытался прорваться в келью, где колдовал над царским здоровьем его камергер, но тот всякий раз вежливо оттеснял настоятеля в коридор и обещал, что император с часу на час придёт в себя и, конечно же, уделит время хозяину монастыря.

Архимандрит Агафангел на время успокоился и решил потерпеть. Но терпеть ему пришлось до следующего дня, когда в храме Святого Георгия совершалась утренняя Литургия. Император вместе с Фёдором Кузьмичом явились на богослужение, и Александр Благословенный попросил настоятеля исповедовать его перед отбытием из монастыря.

Постоянных насельников монастыря было немного, но даже в меньшинстве монахи так сумели отрепетировать церковное песнопение, что любая профессиональная хоровая капелла позавидовала бы этим отшельникам. Вероятно, каждый из них представлял, будто бы поёт в последний раз. Особенно проникновенно у них получился ирмос «Иже херувимы». Государь, слушая монашеское пение, даже прослезился. Сам он не знал наизусть устава богослужения, но даже ему что-то показалось странным. И когда он после Евхаристии был приглашён на исповедь, то первым делом решил узнать у настоятеля, в чём суть странности?

Услышав такой вопрос, игумен улыбнулся и попытался успокоить императора:

– Ничего особенного, Ваше Величество. Просто я, как настоятель этой обители, считаю, что отходить от веками проверенного канона не следует. И введённые в церковный обряд патриархом Никоном новшества в 1666 году не совсем соответствуют истине.

– Вам известно, что заключается в истине? – удивился Александр. – Вернее, что есть истина?

– Истина – это всегда то, чего нельзя утаить, – пояснил пастырь. – Такого же мнения и пророк Серафим Саровский.

– Да, я был у него не так давно.

– Вот как? – удивился архимандрит. – Тогда вы, может быть, заметили у старца лестовку?

Игумен показал императору висевшие у него на левой руке необыкновенные чётки. Кожаный ремешок сплетённой в круг лестовки состоял из множества бусинок, но заканчивалась она двумя треугольниками, расположенными один над другим. Причём, оба треугольника были с оборотом.

– О да, именно так, – подтвердил Государь. – Лестовку Серафим Саровский всегда носил с собой.

– Это особые чётки, оставленные православным христианам Василием Великим, – продолжил настоятель. – Но никто из новоделов, последовавших за реформатором Никоном, не молится по лестовке. Этот удел оставлен только для старообрядцев.

– А вы не боитесь Священного Синода?

– Нет, Ваше Величество, не боюсь, – глядя императору прямо в глаза, ответил настоятель. – Я грек и знаком со многими течениями христианства. Недаром, перебираясь в Россию, я принял миропомазание православия и новое имя – Агафангел. Ведь богослужение, не исковерканное на свой лад человеческими умами, осталось только у сторонников старой веры. Поэтому любой пастырь молится Богу так, как требует его совесть. Об этом мы ещё поговорим на досуге. Теперь же, чем я могу облегчить вашу душу?

– И то верно, – согласился царь. – Я верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, а не сотворена, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и вополотившагося от Духа Свята и Марии Девы вочеловечьшася…

Покаяться же хочу во многих сомнениях своих. Иногда даже в желании оставить предначертанный мне путь Помазанника Божия. В последнее время я чаще стал обращаться с молитвою к Вседержителю, но грешен помыслами, делами и не умением чего-то исправить…

Государь долго сознавался игумену в своих прегрешениях и сомнениях, а тот слушал исповедника внимательно, чуть склонив голову и закрыв глаза. Видимо, так пастырь лучше воспринимал смятения души кающегося и мог найти достойный выход из создавшегося положения.

– Вы, Государь, неосознанно боитесь испытать участь многих из вашего царского рода. В частности, боитесь, что удел, выпавший на долю вашего батюшки, окажется и вашим. Уверяю вас, когда получите известие, то сам Господь поможет вам, но даст испытание.

– Я уже получил известие, владыка, – поднял на настоятеля глаза император. – В Париже я бывал на мистериях у госпожи Ленорман. Как-то раз в её зеркале я чётко увидел себя самого, затем на мгновение мелькнул образ великого князя Константина, которого затмила внушительная фигура другого брата – Николая. После этого я чётко увидел знакомые улицы Петербурга, какой-то хаос, развалины, трупы. Но самое страшное ожидало меня в столице. В прошлом году во время наводнения затопило дворец. А когда вода схлынула, в моей спальне обнаружили крест, занесённый течением с какого-то кладбища. И мне действительно Богом дан выбор: либо на царском троне превратиться в труп и превратить Петербург в сплошное кладбище, либо наконец-то отмолить смерть отца и в молитвах провести остаток дней своих, ибо это не только крест, а ещё жизнь настоящая…

Когда Александр замолчал, архимандрит Агафангел положил епитрахиль на голову императору, стоявшему перед ним на коленях, и произнёс:

– Прежде подумайте, готовы ли вы нести крест свой, ибо обратного пути нет, и не будет? Отпускаются грехи рабу Божьему Александру…

Игумен закончил молитву, поднял с колен императора и заглянул ему в глаза:

– Готовы ли вы принять меня после трапезы? Мне думается, нам есть о чём поговорить.

– О да, владыка, – кивнул Александр. – Я привёз вам с острова Явления хорошие вести. Хорошие вести и свои смятения.

После Литургии гости отправились в трапезную, перекусили и вернулись в свою келью. Настоятель монастыря тоже не заставил себя долго ждать. Сразу же с порога он горящим взором уставился на Александра. Тот немного помедлил, но совсем не из-за того, что желал помучить монаха. После добровольного купания в осенней воде, император, ни разу до того не болевший, чувствовал себя не совсем хорошо. Он бы давно уже отправился в Севастополь, где в особняке, предоставленном царю градоначальником, его ждали врачи Джеймс Виллие и Штофреген, которые быстро пособили бы Государю справиться с неожиданным недугом.

К тому же, архимандрит Агафангел ещё ничего не знал о том, что обнаружил император в подводном гроте. Не знал об этом и Фёдор Кузьмич, хотя последнего страсть любопытства терзала больше, чем других. Это и понятно, потому что уже на обратном пути Александр Благословенный обмолвился казаку о своей находке, но больше ни слова от него камергер не услышал.

И вот сейчас он затаился в углу кельи, как заяц, прячущийся от свирепых охотников. Но Государь на присутствие камергера не обращал внимания. Он предложил настоятелю присесть на стул, сам же, выпив воды из стеклянного стакана, зашагал по келье чуть ли не строевым шагом. Поскольку места было мало, император всё же остановился у окна, повернулся лицом к игумену и посмотрел ему в глаза:

– Вы правы были, владыка, мне, вероятно, не следовало заниматься детскими шалостями кладоискательства. В результате мне нездоровится. Но я выполнил предначертанное избранному и нашёл то, о чём мы с вами долго беседовали. С той стороны, где лунная дорожка касается острова Явления, над самой водой в базальте выбит символ восходящего солнца. На середине светила сделаны две глубокие зарубки, уходящие под воду. Моё предположение, что это указатель входа, оказались верными. Почти сразу же я обнаружил под водой вход в подземный грот.

Вынырнув там, я в одной из ниш обнаружил несколько сундуков, обитых железом, в открытых ящиках лежала церковная золотая утварь, воинские шестопёры, хоругви, топоры с золотой насечкой, книги в серебряных переплётах, инкрустированные драгоценными каменьями и возле стен стояло множество икон. Но одна из них воистину поразила моё сознание. На ней был изображён пёсьеголовый святой! Я ещё с детства слышал россказни о пёсьеголовых святых, но пока не увидел сам, мне, честно сказать, верилось с трудом в такую фантасмагорию. Я думаю, что всё это церковное богатство прибыло сюда из Византии.

– О нет, Ваше Величество, – возразил настоятель. – Конечно, я не видел икону, только у меня есть большие подозрения в её греческом происхождении.

– Какой же настоящий грек откажется от прославления своего рода, – улыбнулся император. – Только по моим родовым данным здесь была спрятана часть приданного Софьи Палеолог. Когда Константинополь рухнул, она с отцом бежала в Рим. К тому же, свадьба с русским царём была уже недалёким будущим. Видимо, царевна отправила на Русь не одну такую посылку тайком от батюшки. Император Константин не был скупцом, но в Риме ему тоже жить предстояло на какие-то вывезенные из рухнувшей империи драгоценности. Весь вопрос: почему эта церковная утварь не была доставлена в столицу? Так или иначе, эти богатства были предназначены для развития русской церкви, поэтому вам, владыка, следует с братией потрудиться и достать из-под воды Богом посланную дань. Да будет так. И ещё, о моём участии в обнаружении клада не должна знать ни одна живая душа. Надеюсь, это не слишком невыполнимая просьба?

– Безусловно, Ваше Величество, – поклонился владыка. – Признаться, вы меня озадачили наследием, но эта задача не так уж невыполнима. Трудники и послушники монастыря помогут мне в скором времени решить эту задачу без лишней огласки. Другое дело кинокефал.[59] Мне известны некоторые исторические факты о пёсьеголовых.

– Интересно, – проявил любопытство Государь. – Пока мой камергер будет готовить нас к отбытию, не изволите ли вы поделиться известной вам информацией?

– Конечно, Ваше Величество, конечно, – согласился архимандрит Агафангел. – Подобные существа встречаются в этнографических преданиях различных народов. Что здесь правда, что вымысел, судить вам, но на мой взгляд специфические свойства преданий не могут быть объяснены общими соображениями.

Итак, первым, описавшим народ собакоголовых, был Геродот. Он предполагал, что такое племя живёт в Ливии меж заливом Габес и озером Шотт-Джерид. Вполне возможно, эти известия, обнародованные Геродотом, имели устные истоки, так как в этой местности действительно были найдены наскальные рисунки, изображающие подобных существ.

Одно из самых ранних сообщений о псоглавцах принадлежит Ктэсию, жившему в конце V и начале IV века до Рождества Христова. Он утверждал, что собакоголовые живут на севере Индии и описал кинокефалов как определённый народ в Индии. По его утверждениям, численность этого народа была около 120 000. К тому же, женщины собакоголовых беременели только раз в жизни, а дети рождались с седыми волосами. Но эта черта приписывается также к легендарным аланам, жившим среди сарматских племён в этих местах.

– Так может быть, это после них остались сокровища? – перебил рассказчика император.

– Но у сарматов и алан никогда не было икон, – возразил игумен. – К тому же, слова Ктэсия повторяют Мегасфен, Плиний Старший и Солин. Такие упоминания не могли пройти незамеченными и Аврелиан Августин, крупнейший христианский мыслитель задался вопросом: так как род людской согласно Библии происходит из рода Адама, а затем и Ноя, возможно ли существование подобных чудовищных народов? Сам Августин так и не смог решить эту задачу и обошёлся довольно занятным определением: того, что пишется о каких-либо народах, вовсе нет; или, если есть, то народы эти не суть люди; или, если они – люди, то происходят, конечно же, от Адама.

Услышав это, Александр искренне расхохотался до слёз. Игумен тоже улыбался. Во всяком случае, ему удалось развеселить Государя, а это несомненная победа над напавшим на него недомоганием.

Как показала дальнейшая история, – продолжил Агафангел, – легенда о кинокефалах развивалась в тех рамках, которые ей задала античная традиция. Исидор Севильский, автор первой христианской энциклопедии, поместил кинокефалов в раздел, посвящённый различным чудовищным народам, населяющим мир. Поэтому кинокефалы стали принадлежать хоть к чудовищным, но народам, обитающим в Индии. Хотя Исидор отмечает вслед за Августином, что их лай выдаёт скорее зверей, чем людей.

Немалые труды к освещению жизни кинокефалов приложил Адам Бременский. Он взял и переместил свод легендарных известий из Индии в Балтику, так как кроме кинокефалов Адам рассказывает и о других традиционных индийских чудесах, находящихся, по его словам, именно в Балтийском регионе. Многие историки убеждены, что Адам, опираясь преимущественно на устные сведения, взял да и решил блеснуть эрудицией и начитанностью. Но его начитанность сыграла с псевдоисториком злую шутку: проштудировав христианскую энциклопедию Исидора Севильского и некоторых других авторов, Адам Бременский убедил самого себя, что он чуть ли не сам видел и общался с кинокефалами. Также совершенно поразительным выглядит упоминание о балтийских амазонках, жёнах кинокефалов. Хотя учитывая традиционное перемещение амазонок в Причерноморье, при перемещении кинокефалов, все соседние легенды могли уехать с ними.

Я уже упоминал, что легенды о пёсьеголовых людях были распространены у множества народов. Но Восток знал и традиционную легенду о кинокефалах при помощи одного из популярнейших романов Средневековья, как на Западе, так и на Востоке – «Александрии», который описывал походы Александра Великого на Восток. На его страницах придаётся особый акцент чудесам Востока, мистике и колдовству. В арабском мире легенда о кинокефалах была широко известна. При этом, эта легенда хорошо вписывалась в подобные арабские легенды о полулюдях-полузверях, которые рождались от совокуплений людей с животными. Подобная легенда о людях с собачьими головами была известна и в Китае. Я не слишком утомил вас, Ваше Величество?

– Ничуть! – воскликнул император и закашлялся. Отдышавшись немного, он продолжил:

– Я, наконец, вспомнил, где сталкивался с упоминанием пёсьеголовых. В детстве «Александрию» мне необходимо было проштудировать во время обучения. Я сначала отнёсся к ней, как к ненавистному учебнику. Но, столкнувшись с описанными там фактами, я увлёкся и довольно быстро освоил эту книгу. Но вы, как священник, неужели считаете, что вся история сложена из легенд? Это же уму непостижимо!

– Конечно нет, Государь, – успокоил его пастырь. – Не забывайте, я грек от роду и нашей стране всегда был близок Египет. Я в детстве сподобился побывать в Египте, изучить его религию и понять, что это наше ранее христианство.

– То есть как?

– Очень просто, – улыбнулся Агафангел. – Допустим, крест анкх и равнозначный крест существовали в Египте ещё во времена Гермеса Трисмегиста. В одном из храмов я видел изображение ладьи, перевозящей через реку души умерших, при этом нос у корабля имеет вид головы собаки. Символика этого изображения связана с древнеегипетскими представлениями о том, что днём возрождённые души вместе с душой Осириса плывут в небесах в ладье Солнца. Согласно древнеегипетским представлениям Осирис встречал души в образе Анубиса, которого изображали в виде собаки или с головой собаки. Анубис – это близнец Гора, а Гор у христиан носит имя Святого Георгия. Анубис же получил имя Святой Христофор и первоначально изображался с головой собаки. В переводе с греческого имя Христофор буквально означает «ведущий Христа».

– Я сейчас попытаюсь описать вам виденную мной икону, – перебил архимандрита Государь. – Там изображена собачья голова Святого Христофора. А сам он облачён в красную мантию. Фигура окружена сиянием Солнца. Святой смотрит на Бога, который находится в диске Солнца и протягивает руки к собачьей голове Христофора.

– Да, именно об этой иконе я подумал, когда услышал, что вы нашли её, – удовлетворённо кивнул игумен. – У ранних христиан, так же, как и у древних египтян, человек с головой собаки напрямую связан с Богом. Сходство изображений Богородицы, Святого Георгия и Святого Христофора с древнеегипетскими изображениями Исиды, Гора и Анубиса показывает близость раннехристианских и древнеегипетских представлений.

– Выходит, русы, арии, ванны и другие наши предки – выходцы из Египта? – удивился Александр.

– Наоборот, – поправил его монах. – Даже наши древние философы неоднократно упоминают о том, что греческий бог Аполлон раз в год ездил на родину в Гиперборею, навестить близких. А Гиперборея, как известно, находилась прямо за Рипейскими горами.

– Уральскими?!

– Уральскими их стали называть совсем недавно, – заметил настоятель. – Даже Михайло Ломоносов и ваша бабушка называли их Рипейскими. И получается, что раннехристианская символика проникла сначала в Египет вместе с переселением народов, а затем, как Новый Завет из уст апостолов, снова вернулась на Русь.

– Невероятно! – обескуражено замотал головой Александр. – Вы, владыка, рассказываете такие вещи, после которых поневоле голова пойдёт кругом. Я думаю, церковную утварь вы достанете из подводного грота. Но за одно то, что на Черноморском флоте Государства Российского с церковными делами справляется настоящий мудрец, мне как императору, не следует оставлять пастыря без внимания. По приезде в Таганрог сразу же пошлю в Священный Синод прошение о посвящении вас в митрополиты.

Настоятель Свято-Георгиевского монастыря как мог, выразил благодарность Государю, ещё раз уверил, что послушники помогут в ближайшее время овладеть посланным Богом сокровищем и пошёл провожать гостей до ворот.

Ранее царь хотел ещё пару дней побыть в монастыре, где беседы с настоятелем возвращали его к нормальной жизни. Но осеннее купание неожиданно плохо сказалось на состоянии самодержца, и решено было отбыть в Севастополь незамедлительно. Царских коней послушники подвели к той же лестнице. Камергер и Государь сели в сёдла и Александр ещё раз помахал рукой архимандриту Агафангелу, стоявшему высоко над ними возле дверей в пещерный монастырь.

– Запомни, – император глянул в упор на Фёдора Кузьмича. – Если доктор Виллие и его сотоварищ будут спрашивать, скажешь, что я застудился ещё по дороге в монастырь из-за скудной одежды, поэтому долго там находиться не мог.

Прибыв в Севастополь, Государь сразу послал за врачами, но велел собираться в дорогу, ибо пора было возвращаться в Таганрог. Доктора вначале хотели пустить кровь императору и советовали отлежаться несколько дней, но тот, будто капризный ребёнок, не соглашался на отверзие крови, на принятие пилюль и твердил, что возвращаться надо непременно назавтра, что время уже упущено и это может плохо кончиться.

Государя, конечно же, никто не понял. Даже Фёдор Кузьмич мог только догадываться о замыслах царя. Но воле монарха перечить никто не отважился и наутро царский поезд двинулся в путь. Губернатору Новороссии Воронцову всё же удалось уговорить императора сесть в закрытый экипаж, потому как и погодные условия оставляли желать лучшего, и неожиданная простуда Александра могла плохо кончиться.

Когда половина пути до Таганрога уже была позади, со стороны Гуляйполя императорский поезд нагнала открытая коляска, в которой фельдъегерь Масков доставил Государю срочные депеши из Петербурга. Посыльный настоятельно просил известить царя о депешах. Споры с лейб-медиками и гвардейцами услышал сам император и вышел из экипажа.

Александр Благословенный старался никогда не откладывать дела «на потом» и тут же ознакомился с доставленными фельдъегерем депешами. Судя по тому, как помрачнело лицо императора, хорошего в письмах было немного. Во всяком случае, Государь велел Маскову следовать за поездом в Орехов, который виднелся впереди на берегу небольшой речушки Конка. Но император не сел в обратно экипаж, а потребовал себе осёдланного коня, вскочил на него и дал шпоры. Все, кто был верхом, устремились за императором в Орехов. Кучера царского поезда тоже принялись настёгивать коней, но догнать верховых было пустой затеей.

Ямщик, доставивший фельдъегеря Маскова пред светлые очи Его Величества, тоже пытался не отстать от царского поезда. Но, то ли породистым коням не понравились ласки кнутом, то ли сам ямщик не смог сдержать вожжи, а коляска одним колесом вдруг попала в ухаб. Кони даже не заметили этого, а коляска вылетев из колдобины по инерции завалилась набок. Сидевший в ней фельдъегерь не ожидал такой оказии и вылетел пулей на дорогу. Только падение его закончилось не очень удачно: ударившись головой о камень, Масков сломал себе шею и мгновенно потерял сознание.

Всё это видел император, который уже был на другом берегу речушки. Государь придержал коня, сокрушённо покачал головой и послал лейб-медика Тарасова, чтобы тот помог елико возможно незадачливому посыльному.

В Орехове для Государя не нашлось достойного дома, и царский поезд остановился на постоялом дворе. Император сразу же вызвал к себе Фёдора Кузьмича и запёрся с ним в нумере на долгое время. Сопровождавшие царя дворяне подивились такому срочному и секретному совету, но мешать не следовало, хотя из-за двери иногда слышался гневный голос Государя:

– Я тебе уже битый час твержу, Фёдор Кузьмич, ошибки быть не может! По моём возвращении в Таганрог какое-то Южное тайное общество во главе с Паулем Пестелем должно совершить на меня нападение с летальным исходом! Генерал-лейтенант Иван Осипович де Витт никогда не посылает не проверенных писем! Я этого Пестеля ещё по Вятскому пехотному полку помню. Он был настоящим полковником, и я лично выделил ему за верноподданную службу три тысячи десятин земли.

– Не в коня корм, Ваше Величество, – усмехнулся камергер. – Ещё ваш батюшка вовремя понял, что масонам и всяческой забугорной нечисти доверять не след! А вы им – земли! ордена! вотчины! Вот и доигрались в бирюльки.

– Во что?..

– В бирюльки, – повторил казак. – Но не об этом сей час речь будет. Я мыслю, что владеющий информацией – уже вооружён!

– Именно! Не об этом у нас речь! – гневно воскликнул император. – Несколько дней назад игумен Агафангел предсказал мне, что если придёт известие, я должен быть готов нести крест свой! А это – либо гражданская война и тысячи ни в чём не повинных, отдавших жизнь за царя и отечество, либо оставление мной царского престола во Славу Божию! Я же не единожды говорил об этом, Фёдор Кузьмич. Ну, как же ты не помнишь?

– Да помню я всё, Ваше Величество, помню, – отмахнулся камергер. – Но как вы всё преподнесёте императрице Елизавете Алексеевне и Марии Фёдоровне, матушке вашей?

– Матушке я сегодня же отпишу в Петербург, а с Елизаветой Фёдоровной по приезде поговорю. Только ты немедленно объяви всем, что состояние императора с простудой ухудшается. Да, чуть не забыл! Наведайся к фельдъегерю Маскову. Он где-то под присмотром лейб-медика Тарасова. Доложи мне, как он и будет ли жить?

– Что вы, Ваше Величество?! – чуть не поперхнулся камергер. – Тарасов уже докладывал, что жить посыльный, скорее всего, будет. Вот только до конца жизни прикован к постели окажется. Так уж ему повезло упасть.

– Вот и ладно, – обрадовался император. – Семье фельдъегеря надо выписать пожизненный пенсион, а сам он, если не жилец, то послужит «императорским телом» на время перевозки. В Петербурге его заменят на умершего Струменского. Кстати, в депешах было известие о кончине унтер-офицера, так что лучшего совпадения обстоятельств нам не сыскать. На отпевании можно спокойно открыть гроб, так как Струменского недаром прозвали Александром II. Вот и пусть после смерти послужат во благу Отечества.

– Отечества?

– Да, ты не ослышался, Фёдор Кузьмич, – кивнул головой император. – Именно Отечества нашего, так как мой брат Николай может быть довольно жёстким по отношению к заговорщикам и прочим смутьянам. Именно поэтому я настоял на семейном совете, где решено, что трон Государства Российского должен достаться Государю от рождения, а не по очерёдности появления на свет Божий. Константин уже обосновался в Варшаве. Ему среди поляков легшее живётся. Вот и пусть каждый сидит в своих санях, а я же удалюсь в храм Божий послушником к моему духовнику Серафиму Саровскому. Пока он жив, может быть, научусь молиться по-настоящему, а не только как велит канон. Сходи в конюшню, вели ямщикам закладывать. Утром выезжаю в Таганрог.

– Погодь, Ваше Величество, – обескуражено возразил камергер. – А как же Масков? Или прикажешь закопать фельдъегеря живым?

– Окстись, Фёдор Кузьмич! – воскликнул Александр. – Не ты ли только что мне докладывал, что посыльный присмерти? Вот и организуй на местном кладбище свежую могилку с крестом, на котором обозначь фамилию фельдъегеря. Есть ли во гробе покойник – никто проверять не осмелится. Ну, в общем, делай, как положено. Я тебя больше не задерживаю. Laissez moi.[60]

Когда Фёдор Кузьмич отправился выполнять приказание, то весть об отъезде Государя незамедлительно стала известна всем жителям Орехова. Но до поры никто не знал, что поздним вечером на местном погосте кладбищенский сторож Никодим под присмотром Фёдора Кузьмича соорудил свежую могилу с «прахом» покойного государева фельдъегеря Маскова.

Утром, чуть свет, царский поезд покинул Орехов. Впереди ждал Таганрог и объяснение с царицей Елизаветой Алексеевной. Впрочем, предварительно Государь уже разговаривал об этом с женой. Но весь предыдущий разговор состоял из «хорошо бы было бы оставить трон», а такие мечты для женского сердца – пустой звук. Необходимый совет императрица тоже дать не могла, и Александр в очередной раз убедился в народной мудрости, что женщины бывают чаще опасны, чем полезны.

Государь, к сожалению, только после восшествия на престол и помазания задался целью выработать способность выражать себя в необычных ситуациях. Это, скорее всего, была борьба с собственными комплексами и знанием, что за это можно в любую минуту погибнуть.

Император больше нигде не останавливался, но въезжая в приазовский город Александр почувствовал едва уловимое изменение ауры Таганрога. Казалось, в воздухе таится непредвиденная опасность, когда из-за угла любого здания какой-нибудь гимназист, наслушавшийся жидовских проповедей, швырнёт в царский экипаж бомбу. Это неуютное состояние души передалось всем царским сановникам, сопровождающим Государя. Всё началось, конечно же, после Орехова и гибели фельдъегеря Маскова. Немногие адъютанты были осведомлены, что тело посыльного не похоронено в уездном городе, что его зачем-то везут с собой в Таганрог, но эта тайна создавала всеобщую напряжённость, будто впереди притаилась вражеская embuscade,[61] где предстоит тяжелейшее сражение.

Елизавета Алексеевна встретила закончивших крымскую экспедицию царских чиновников стоя на крыльце Императорской Вотчины в довольно простом наряде, но тревога, сквозившая в глазах сопровождающих Государя, немедленно передалась ей.

– Qu`est – ce qui c`est passe?[62] – в первую очередь осведомилась императрица.

– Ах, не извольте беспокоиться, Елизавета Алексеевна, – ответил Государь. – Наша поездка закончилась Викторией,[63] но у нас есть о чём поговорить. Только позже, позже…

Император спустился с крыльца, сделал знак Фёдору Кузьмичу и, отведя его в сторону, хотел дать какие-то указание, но совершенно случайно взгляд его упал на вековую шелковицу, находящуюся от собеседников метрах в десяти. Глаза Александра застыли, в них даже появился какой-то стеклянный отблеск, а дыхание стало прерывистым, будто на него неожиданно свалилось удушье. Государь опёрся правой рукой о плечо камергера, а левой показал в сторону могучего дерева. Фёдор Кузьмич с опаской взглянул в ту же сторону, только ничего не увидел. Александр наконец-то откашлялся и смог членораздельно говорить:

– Там, – Государь снова указал на могучую шелковицу. – Там, под деревом, только что стоял мой батюшка!..

– Опять? – Фёдор Кузьмич понял, что царь не шутит и побледнел не хуже самодержца.

– Он говорил! Он повторил ту же фразу! – вскричал император и снова закашлялся.

– Призрак? – уточнил камергер. – Что он говорил?

– Он произнёс ту же фразу: «Будет тебе царствовать, сын мой, пора Богу послужить… Я тебя прощаю, несмышлёныша, токмо не замай родину, не разрушай державу…». Это не простой знак!

– Да, – согласился Фёдор Кузьмич. – Что же делать?

– Сам видишь, Фёдор Кузьмич, у меня выбора не осталось!

– Но безвыходных положений не бывает…

– Знаю, знаю, – перебил камергера Государь. – Ты станешь сей час приводить меня в чувство извечным жидовским нравоучением: из каждого безвыходного положения имеются, как минимум, два выхода. Но ты забываешь, что Россия – не еврейская страна и здесь другой устав жизни. А жидам можешь передать, что в чужой монастырь с талмудскими законами не приходят. Правильно говорил старец Серафим Саровский, что русским нужно бояться не внешнего врага, а внутреннего.

– Я не жид, а казак, Ваше Величество, – обидчиво возразил камергер. – Просто в любой ситуации нужно найти хоть какой-нибудь выход. Если вы находите решение исчезнуть из мира правильным, то мне осталось только помочь вам с приготовлениями, проследить, чтобы лейб-медики дали правильное заключение и благословить в путь-дорогу.

– И это верное решение, Фёдор Кузьмич, – обрадовался Александр уступничеству камергера. – Ещё я хочу быть у старца Серафима Саровского послушником Фёдором Кузьмичом. Не возражаешь?

– Почту за честь, Ваше Величество, – поклонился царю камергер. – Но как вы сможете тайно всё выполнить? Ведь обязательно поползут слухи и если вас разоблачат какие-то очумелые чиновники, то мирового скандала не избежать.

– Вот об этом я тебя и прошу, Фёдор Кузьмич, – государь даже склонился к лицу камергера и зашептал. – Нынче же объявишь всем придворным, что Государь чувствует себя крайне плохо, ибо простудился при поездке в Георгиевский монастырь. И, поверь, это не будет неправдой. Я действительно чувствую себя довольно плохо. Поверь, я никогда ничем не хворал, а тут – на тебе, афронт после купания.

– А как же Елизавета Алексеевна?

– С ней я побеседую отдельно, – обещал Государь. – Лучше распорядись, чтобы лейб-медики принялись готовить тело фельдъегеря Маскова для перевозки в Петербург. Поскольку он на меня ничуть не похож, придётся тебе позаботиться о том, чтобы на пути следования ни у кого не возникло сомнений. А Елизавета Алексеевна… позволь, я к ней зайду сей же час.

Камергер отправился выполнять пожелания императора, а сам Александр поднялся на крыльцо и последовал в комнаты на половине императрицы. Войдя в будуар, он увидел жену сидящей в кресле и читающей какую-то книгу. События последних дней подбрасывали Государю множество различных ознаменований, но Александр не переставал им удивляться. Государыню за чтением книги он мог представить себе только в мечтах, однако результат благотворного влияния воздуха Таганрога был налицо. Во всяком случае, императора устраивало именно такое объяснение происходящего.

– Comment vous sentez-vous?[64] – осведомился император.

– Je me sens mal,[65] – ответила Елизавета Алексеевна. – J`ai mal tres fort a la tete. Je voudrais consulter un medicin.[66]

– Я пришлю вам Джеймса Виллие, – обещал император. – Он ездил со мной в Крым и не откажется помочь вам. Но прежде нам необходимо обсудить одну неотложную проблему. Мы однажды говорили об этом, поймите меня.

– Je ferai tout mon possible,[67] – кивнула императрица.

– Надеюсь вы помните, последние десять лет меня не оставляют мысли о передаче трона и Государства Российского моему брату, – начал Александр. – Я неоднократно говорил вам об этом и просил отнестись к моим мыслям с возможной деликатностью, ибо изложенный вам ранее план необходимо привести в исполнение в ближайшие несколько дней. Несколько раз во сне являлся ко мне батюшка и просил оставить державу на попечение братьев, а самому познать пути покаяния. И вот по приезде в Таганрог мне было ещё одно видение. C`est un grand signe![68]

– Я понимаю, – склонила голову Елизавета Алексеевна. – Когда-то coup d`etat[69] так взбудоражил ваше воображение, что вы боитесь этого всю свою жизнь. Но если неизбежен ваш уход от власти, то что же будет со мной?

– Ах, не волнуйтесь, mon ami,[70] – улыбнулся Государь. – Вы останетесь здесь сколько пожелаете. А если возникнет нужда вернуться в Петербург, то наш дворец всегда в вашем распоряжении. Я по сему случаю уже успел дать необходимые указания. Что же касается меня…

– Именно так! Неужели вы полагаете, что дальнейшая ваша жизнь мне будет неинтересна?

– Спасибо за заботу, – Александр даже склонил голову. – Спасибо за заботу, но меня ожидает другое предназначение. Мой брат Николай будет изредка наведываться к вам, если угодно, и делиться кое-какой информацией о моей стезе. Несколько дней мне понадобится для подготовки. Вас же я прошу отныне и в дальнейшем подтверждать болезненное состояние императора, и что болезнь с каждым днём прогрессирует. Остальное выполнят мои друзья.

– Друзья?!

– О да, друзья, – подтвердил Государь. – Ибо подданные, чиновники и даже слуги способны на предательство, а настоящий друг жизни не пожалеет, но выполнит просьбу. Засим разрешите откланяться.

Император поклонился Елизавете Алексеевне, и направился было к двери, но царица поднялась с кресла.

– Ваше Величество, – дыхание у императрицы участилось, она болезненно закашлялась, но быстро справилась с одолевавшим её недугом. – Ваше Величество… Александр, вы, если можете, простите за грехи мои вольные и невольные. Иногда человек бывает настолько слаб, что отдаётся грехам своим не задумываясь… Простите меня…

Государь обернулся к царице и слушал её, склоняя голову к правому плечу. Когда же короткая тирада Елизаветы Алексеевны закончилась, он грустно улыбнулся, подошёл к императрице и двумя пальцами правой руки поднял её подбородок:

– Бог простит и я вместе с ним! Вы же не держите на меня никакой обиды и молитесь о здравии раба Божьего Александра…

Через две недели, в ночь, когда Государь России после тяжёлой, но короткой болезни испускал дух, часовой у ворот в утреннем мареве увидел, как мимо него проплыло привидение ликом похожее на царя, только в длиннополой крестьянской рубахе и накинутом сверху добротном кафтане. Солдат с перепугу перекрестился, но поднимать шум не стал. Потом вспомнил, что привидение, хоть и в крестьянской одежде, только обуто было в добротные яловые сапоги! К тому же у привидения на спине висел заплечный мешок. Ежели это больной царь, то зачем ему ночью бродить без мундира? А ежели привидение, то зачем ему купеческие сапоги?.. И заплечный мешок привидению не нужен. Только кто их знает, призраков-то, что им нужно?

На эти вопросы часовому вряд ли кто смог бы ответить, а он просто постарался забыть это видение, будто дурной сон. Мало ли что часовому может привидеться, когда он чуть-чуть вздремнул на часах?!

Глава 10

Многочасовая беспрерывная работа по разборке кирпичной стены была уже позади. Вадим и Давид сумели всё-таки постепенно разобрать запечатанный проход и попасть в подвальное помещение какого-то московского дома. Это было как раз вовремя, потому что фонарь на каске Давида уже светил слабенько. У Вадима ещё работал, но очевидно аккумулятор тоже нуждался в подзарядке.

Ввалившись в подвальную комнату, оба некоторое время лежали неподвижно на полу. Первым поднялся Вадим. Обследовав помещение и найдя только одну дверь, окованную железом, он сокрушённо покачал головой и обернулся к Давиду. Тот, казалось, просто прилёг отдохнуть после длительного изнурительного похода. Вадим, может быть, позволил бы напарнику ещё немного отдохнуть, но пока сам не знал: насколько силён прорыв водопровода и не начнёт ли вода затапливать подвал? Тогда выхода уже не будет. А сейчас одному из спасающихся от наводнения диггеров можно пролезть в слуховое оконце, которое находилось под потолком подвального помещения. Вадим оценил комплекцию напарника и решил, что Давид, если снимет комбинезон, то сможет протиснуться в эту единственную щель, найти по ту сторону двери живых людей и открыть подвал.

Растолкав задремавшего парня, Михайлов попытался толково объяснить ему суть дела, но видя, что тот ещё плохо соображает, в приказном порядке поставил его перед заданием. Либо человек с детства первым делом усваивает, что приказы родителей, воспитателей и вообще начальства не обсуждаются, либо сознание интуитивно требует кнута, но Давид после внушения чётко знал, куда его должен подсадить Вадим и что после этого следует сделать.

Пролезание в слуховое оконце заняло не так много времени. Вадиму слышно было, как Давид кубарем скатился по ту сторону стены по какой-то мебели, но после этого звуки затихли, и долгое время ничего не было известно. К счастью, за дверью зазвучали голоса, звякнул металлический засов и дверь начала медленно открываться. Перед Вадимом возник мужчина, открывший тяжёлую дверь, а за его плечом виднелось лицо женщины, любопытные глаза которой стремились разглядеть попавшего в мышеловку диггера.

Третьим в подвал вошёл Давид, на котором уже были одеты настоящие мужские брюки. Видимо, мужчина, которого отыскал напарник Михайлова, поделился своей запасной одеждой. В подвальном помещении, оказывается, был свет, и вошедший мужчина первым делом нажал кнопку выключателя.

– Вот он, Светлана Ефимовна, – указал Давид на своего напарника. – Я, как видите, ничуть не солгал.

– Интересно, – оценивающе взглянула на Вадима женщина. – А где же манускрипты?

– Какие манускрипты? – насторожился Михайлов.

– Да вот ваш приятель рассказал, что вы ищете библиотеку Ивана Грозного и нашли уже какие-то бумаги, – объяснила Светлана Ефимовна. – Я, конечно же, сразу вызвала Сергея Ивановича, и мы пришли вызволять вас из плена. Так, где же бумаги? Нам тоже интересно вплотную соприкоснуться с историей Государства Российского.

Вадим Михайлов понял, что Давид пустил в ход всю свою изобретательность и обаяние, чтобы заинтересовать «спасателей». Но старания его оказались излишними. Неужели бы эта женщина и мужчина не согласились выручить попавшего в неприятную ситуацию человека? Во всяком случае, так думал сам Вадим. Но ложь, произнесённая «во спасенье» вызывала другую ложь. Кто знает, к чему это нагроможденье может привести? Поэтому Вадим попытался всё свалить на взбесившуюся стихию:

– Видите ли, Светлана…

– Ефимовна.

– Да-да, Светлана Ефимовна, – продолжил Михайлов. – Вы, как я полагаю, являетесь здесь каким-то начальником?

– Ах, простите, я забыла представиться, – смутилась дама. – Я – Стрижнева Светлана Ефимовна, директор Государственного музея Владимира Маяковского.

– Так мы попали в музей Маяковского?

– Именно так, – подтвердила директриса. – Мы, конечно же, поможем вам в силу наших возможностей, только разрешите хотя бы взглянуть в найденные вами манускрипты. Я историк и давно интересуюсь пропавшей библиотекой.

– Дело в том, что мой рюкзак и всё, что в нём было, унесло вырвавшимся на волю потоком воды, – нашёл оправдание Вадим. – Но мой напарник несколько преувеличил нашу находку. Скорее всего, мы натолкнулись на архивы Лубянки, либо на часть книг из библиотеки Черткова, которую граф подарил городу и народу, но которую до сих пор не дают народу для ознакомления.

– Но это тоже весьма интересно! – воскликнула Светлана Ефимовна. – Такое, уж поверьте, не каждый день случается.

– Ещё бы, – согласился Вадим. – Только в связи с постигшим нас несчастьем, позвольте отложить ваше знакомство с найденными материалами до лучших времён. Я провёл в подземном мире Москвы не один год и с уверенностью могу сказать, что после такого потопа вряд ли что уцелеет. Но если нам удастся что-либо найти, мы обязательно покажем вам. Договорились?

Светлана Ефимовна досадливо поморщилась, но согласилась. Меж тем Вадим подарил Давиду уничтожающий взгляд и тот стыдливо потупился. Михайлов сразу же постарался перевести разговор на подобную, но совсем другую тему. Он принялся исповедоваться Стрижневой в своих диггерских переплётах и жаловаться на власть, чиновники которой вместо помощи всегда ставили палки в колёса.

После того, как нежданные гости были напоены чаем с баранками и вареньем, Светлана Ефимовна предложила спасшимся свою машину. Что ни говори, а на транспорте доехать к Вадиму домой никак не помешало бы. Там можно было спокойно «почистить пёрышки» и обсудить план дальнейших действий.

Оказавшись дома, Михайлов в первую очередь отправил в ванную своего гостя, а потом уже нырнул сам и долго плескался, отмывая подземную грязь. Давид в это время сидел на кухне и ждал хозяина, попивая кофе.

Исчезновение Вилены его беспокоило мало. Давид почему-то был уверен, что девушка не погибла, что Вадим Михайлов поможет вытащить её из столичной преисподней. Вот только очередное нападение «охранника»! Вспомнилось, Лариса Степановна говорила, что никаких охранников в Доме Чертковых нет. Значит, это кто-то из интересующихся библиотекой Черткова… или Ивана Грозного? Во всяком случае, Михайлов знает, куда сливаются подземные воды. Недаром он упоминал о каком-то подземном водопаде, превосходящем величиной Ниагарский!

Выйдя из ванной, Вадим выслушал тактические соображения напарника и удовлетворённо кивнул:

– Очень хорошо, что вы верите в удачу! Она всегда нам нужна. Девушка ваша вряд ли погибла. Это вы правильно заметили. Но отыскать её будет не так-то просто.

При этих словах лицо Давида вытянулось и Вадиму стало жаль этого романтического парня. Но говорить неправду «во спасение» ему не хотелось. Во всяком случае, Давид правильно определил, что место, где нужно искать девушку, известно Вадиму. Весь вопрос, окажется ли там унесённая стихией? И ещё: ни в коем случае нельзя забывать так называемого «охранника». Потоки воды унесли обоих! Вряд ли они под напором водяных струй долго цеплялись друг за друга, но их могло выбросить в одно и то же место. По сути, сама девушка разбойнику не нужна, но мало ли для чего она могла понадобиться? От этого тоже отмахиваться было нельзя.

– В общем, так, – Вадим деловито готовил завтрак и, не откладывая дело в долгий ящик, сообщил свои соображения. – В общем, так, пока вы отмывали заслуженную грязь, я успел навести справки по телефону и мне сообщили, что район затопленным будет не меньше месяца. Авария серьёзная, но это к делу не имеет никакого отношения. В сторону Кремля вода не проникла, но вот Лубянка, Сретенка, Мясницкая, Маросейка и несколько других улиц будут затоплены долгое время. Вода уходит под Рождественским бульваром. Нам лучше всего в подземелье проникнуть с Трубной площади.

– Но ведь Трубная гораздо ниже по уровню, – возразил Давид. – И, если московское подземелье – сеть капиллярных сосудов, то как же вода может сохраняться на более высоком уровне, а низкие избавляются от затопления?

– В этом и секрет московской подземки, – объяснил Михайлов. – Я уже говорил, что там другой мир, другие законы. Вы не интересовались, какой сейчас день?

– Отлично помню, – пожал плечами парень. – Совсем недавно Пасха была. Мы с Виленой как раз познакомились на Красную горку, то есть через неделю после Воскресения Христова. На следующий день мы познакомились с усадьбой Черткова и её управляющей. Потом искали начальника Московский подземелий, то есть мечтали с вами познакомиться. Вчера спустились в переходы на Тверской площади. Значит, сегодня двадцать восьмое апреля.

– Вот и нет, – поправил его Михайлов. – Сегодня уже двадцать девятое. Можете навести справки по городскому телефону.

– Подождите. Это просто невозможно! – воскликнул Давид. – Вы, вероятно, шутите?

– Ничуть, – мотнул головой Вадим. – Очередной раз повторяю, что подземный мир – это совсем другое измерение. Там и время иногда бежит быстрее, чем здесь. Я этого не стал говорить вам потому, что в такое трудно поверить на слово. Теперь же можете сами убедиться либо по телефону, либо в интернете.

– Но как так получилось, что мы потеряли целые сутки?

– Это ещё мало, – уверил его Михайлов. – В подземельях время иногда выкидывает такие фортели, страшно становится. Помните, что древние говорили: «Среди неизвестного в окружающей нас природе самым неизвестным является время, ибо никто не знает, что такое время и как им управлять».[71]

– Что же можно ожидать от временных петель? – удивился Давид.

– Вы правильно отметили – «временные петли», – согласился Вадим. – Там можно провалиться в прошлое и перенестись в будущее, как мы. Я даже составил свою теорию насчёт четвёртого измерения пространства.

– Интересно.

– Время, по моему определению, имеет цикличность. Причём цикл даёт возможность предвидеть будущее и воспроизвести прошлое. И цикличность временных сил создаёт для нашей планеты определённый ритм. А ритм – это и есть жизнь.

Возьмём из общеизвестных наших понятий хотя бы бытиё. С уверенностью можно сказать, что всякое бытиё – физическое, биологическое и психическое протекает в определённых ритмах. Но если происходит разрушение ритма, то неизменно наступает смерть.

Само слово Космос означает упорядоченная Вселенная. А подземный мир – это такая же Вселенная, но другая, параллельная, если хотите. Вне ритма и внешнее и подземное пространство превратится в хаос.

Но объединяет оба мира календарь индейцев Майя и наш Юлианский. То есть, в наших силах объединить вечность и время, дух и материю. Надо только всегда помнить, что нельзя в чужом мире диктовать свои привычные для нашей жизни правила. Ведь в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Не правда ли?

– Собственно, мне нет до этого дела, – отрезал Давид. – Важно, что вы знаете, куда можно спуститься под землю, как не попасть в ненужные временные петли и где нам искать Бусинку.

– Я не стал раньше спрашивать, но почему вы иногда называете Вилену Бусинкой? – полюбопытствовал Вадим.

– Просто Бусинка – это её домашнее прозвище.

– Ага, довольно мило, – кивнул Михайлов. – Но к делу. Мне на подготовку потребуется часа три-четыре. Вы, если хотите, можете куда-нибудь съездить и заняться своими делами. Но через четыре часа я вас жду на Цветном бульваре возле старого цирка. А точнее, между кинотеатром и цирком имеется проход во дворы. Нам туда.

Распрощавшись с Михайловым, Давид отправился в редакцию своей газеты, но задерживаться там не стал. Просто счёл нужным сообщить, что его несколько дней на работе не будет. Главный редактор Сергей Соколов как всегда был в разъездах, а его заместители ограничивать Давида в действиях не имели права.

Вадим и Давид встретились в условленное время. Михайлов принёс с собой два рюкзака с инструментами и спецодеждой. Отдав один из них Давиду, он махнул рукой и отправился вглубь дворов в сторону Петровских ворот. Вскоре они вышли на 3-ий Колобовский переулок. Михайлов указал на мрачное здание в виде каре с крепкими старинными воротами и пропускным пунктом:

– Пришли. Нам сюда. Сейчас не знаю, что здесь находится, а вот до исторического материализма это была тюрьма.

– Что?! – Давид чуть не поперхнулся, услышав любопытную новость. – Тюрьма в центре столицы?

– Да-да, – подтвердил Михайлов. – Причём, женская. Но для нас важно проникнуть в подвалы этого присутственного помещения. В проходной скажем, что мы по делам в канцелярию. Надо только паспорт показать.

Вадим оказался прав. На проходной охранник старательно записал паспортные данные пришедших в большой циркуляр и пропустил. Посетители прошли к центральному входу, но в тамбуре подъезда при помощи монтировки открыли дверь, ведущую в подвал, и юркнули туда.

Подвал бывшей тюрьмы оказался многоэтажным. Спустившись на самый нижний этаж, мужчины переоделись в комбинезоны, надели каски, включили фонари и осветили пространство под лестницей. Там посреди заветного подлестничного хлама в полу обнаружился квадратный люк. Диггеры открыли его и принялись спускаться по крутой лестнице в довольно глубокий колодец.

К счастью, лестница всё же кончилась и мужчины оказались на площадке, из которой в разные стороны убегали подземные туннели. Где-то шумела вода, и слышался пронзительный шум пролетающего по рельсам метро электропоезда. Было довольно сухо. Но расслабляться не стоило. Мужчины сразу сделали связку из альпинистского каната и не спеша шли по одному из коридоров. Затем последовал спуск в ещё один вертикальный колодец. И ещё. И ещё.

Давид уже перестал считать пройденные коридоры, шахты и туннели. Он знал, что без Михайлова ни туда попасть, ни оттуда выбраться невозможно, поэтому просто доверился напарнику и, молча, преодолевал выпавшие на его долю испытания.

Поскольку он диггерских навыков не имел, то ему, оказалось, довольно трудно привыкнуть к подземному путешествию. К тому же, туннели, колодцы и шахты ничем друг от друга практически не отличались. Наконец мужчины вышли к настоящей карстовой пещере, где вековые сталагмиты росли из пола, а сталактиты свешивались с высокого потолка.

– Ух ты! – воскликнул Давид. – Настоящая пещера!

– Это только начало, – успокоил его Вадим. – Дальше я смогу вам показать настоящие пенаты Хозяйки Медной горы.

– Ой, ли? – усмехнулся Давид. – Откуда в московской подземке уральская Хозяйка?

– Я думал, вы поэт, – обиделся Вадим. – У романтиков и поэтов образы всегда перекрещиваются. А здесь, в подземных коридорах столько всякого разного, что впору бы свихнуться. Однако я и мои друзья всегда остаёмся романтиками.

Давиду стало немножечко стыдно за необдуманное высказывание, и он решил заработать реабилитацию, прочитав напарнику одно из своих стихотворений:

– Сизая луна по серебру

северного неба. Полнолунье.

Дикие собаки на юру

воют нескончаемые руны.

Струны сосен туго натянув,

ветер подвывает осторожно.

Скупость скал напомнила Гурзуф —

зимний, настороженный, тревожный.

Ложный свет невидимой звезды

я ищу на выгоревшем небе.

Пролегли нездешние мосты

в самую невиданную небыль.

Болью не стихающей плывет

свет луны на бледном небосклоне.

Но никто с собой не позовет

и коней по круче не погонит.

От погонь за эхом я охрип

и теням застенчивым не верю.

Ах, верните запах первых лип,

первый всхлип и первую потерю.

Вадим, удивлённый неожиданной декламацией, бросил косой взгляд на своего спутника, но ничего не сказал.

– Я решил прочитать это, как иллюстрацию к этому дворцовому гроту, – объяснил Давид. – Каюсь, андеграундная Москва действительно похожа на дворец. Но здесь должна быть наша собственная хозяйка. Неужели мы хуже Бажова и не сможем рассказать про свою, Московскую Хозяйку Базальтовых Подземелий?

– Хорошо, – согласился Вадим. – Вот и начинай прямо сейчас. За материалом ходить далеко не надо. Придумай сказку о спасении прекрасной царевны из лап варваров.

– Но ведь здесь никаких варваров.

– Увидишь ещё, – пообещал Михайлов.

– Как?! – воскликнул Давид. – Вилене действительно угрожает опасность?

– А что вы хотели? – ядовито хмыкнул подземный чичероне.[72] – Но мы постараемся вытащить нашу девушку. А стихотворение хорошее. Сам написал?

Давид буркнул что-то нечленораздельное, поскольку упоминание Вадима об опасности напрочь разрушило довольно безмятежное состояние души. В голову полезли всякие страшилки и уверенность, что с Бусинкой ничего не может случиться растаяла как дым, как утренний туман. К тому же, показалось странным обращение диггера, и Давид решил исправить положение:

– Мне кажется, нам давно пора перейти на «ты». Не против?

– Только «за», – ухмыльнулся Вадим. – Но, по-моему, это уже давно произошло автоматически.

Михайлов поднялся с камня и начал надевать свой рюкзак. Давид последовал его примеру. Впереди мужчин ожидало не какое-то банальное приключение, а самое настоящее боевое задание для разведчиков штрафного батальона. Почему штрафного? Потому что Давид до сих пор уверенный, что с его девушкой ничего страшного не может случиться, потерял не только уверенность, но и надежду. Вадим, видя, как сильно парень переживает, попытался успокоить напарника:

– Ну, чего набычился? Успокойся, пока мы вместе, то вытащим твою девчонку, куда бы она ни попала. Тем более, что попала она, скорее всего, в Ключевое озеро.

– Это где?

– Это ещё далеко под нами, – Вадим для наглядности ткнул пальцем себе под ноги. – Туда обычно идёт сброс воды, если случается такой вот прорыв в системе водоснабжения, либо канализации. Ключевым мы называем озеро потому, что в нём любая вода, попавшая туда, каким-то образом очищается и сбрасывается в подземные шахты уже очищенной.

– Своеобразный водоотстойник?

– Во-во! Только природный, – кивнул Вадим. – В подземном мире можно наблюдать действительный круговорот воды в природе. Даже жизни.

– Что, здесь были случаи реинкарнации?

– Реинкарнация – это только первоначальная стадия, – усмехнулся Михайлов. – Здесь можно увидеть вещи и посерьёзнее.

– Например?

– Знаешь, Давид, когда будет свободное время, я тебе всё подробно расскажу, – обещал Вадим. – И даже больше. Идёт? Вот и отлично. Нам ещё много надо успеть сделать…

Михайлов не договорил. И не потому, что он поперхнулся, а просто то самое место, где только что стоял напарник Давида, вдруг опустело! Вадим застыл, не веря своим глазам. Помогла парню прийти в себя только альпийская связка: канат, пристёгнутый к поясу Давида, был предельно натянут, и заканчивался в нескольких метрах от него прямо в воздухе!

Давид лихорадочно соображал: как же такое может быть?! Ведь, следуя учению материализма, такого не может быть, потому что не может быть никогда!

– Но почему не может? – вслух подумал парень. – Вадим недаром рассказывал мне про петли времени, которые могут просто заарканить. Может быть, его затащила именно петля времени?

Парень осторожно потянул за натянутый канат. С той стороны, где исчезала верёвка, тоже кто-то потянул. Давид резко дёрнул на себя связку. С невидимой стороны поступили так же. Это наталкивало на определённые соображения. Если с невидимой стороны были зеркальные рывки верёвки, то там кто-то есть. И этот кто-то – Вадим Михайлов. Ведь карабин на другом конце каната был пристёгнут к поясу Вадима. Тогда почему зеркальные рывки?

Давид осторожно подошёл к тому месту, где исчезал канат. Воздух был прозрачен и фонарь на каске выхватывал из мрака чёткие базальтовые стены. Казалось, ничего такого быть не может, но канат почти полностью исчез из поля зрения. Давид решился протянуть руку и потрогать невидимое пространство. Пальцы руки ничего не ощутили, лишь по коже пробежало мимолётное чувство холода, будто мужские пальцы коснулись студёной ключевой воды. Кончики пальцев исчезли в никуда и вдруг… с той стороны Давид почувствовал такие же человеческие пальцы. Ладони осторожно продвигались навстречу друг другу и, наконец, всё завершилось крепким мужским рукопожатием.

Может быть, так долго бы продолжалось, но Давид чуть ли не бессознательно рванул невидимую руку на себя и чуть не вскрикнул от такого же рывка. Только либо Давид оказался весьма сильнее противника, либо петля времени исчезла, но в следующее мгновенье из-под пространства на парня вылетел Вадим. Оба кубарем покатились по полу пещеры.

Отдышавшись, Давид спросил:

– Что это? Та самая петля времени?

– Ещё какая, – подтвердил Вадим. – Однажды в Китае из пещеры вышел маленький мальчик. Он говорил на каком-то незнакомом языке. Случайно удалось узнать, что мальчик говорил на давно забытом древнекитайском наречии. Да и одет-то он был под стать тому времени. Китайские учёные чуть ли не год исследовали мальчика, но он ничего кроме древнего наречия не знал. Когда интерес к найдёнышу немного ослаб, он удрал из института и пустился бежать к той же пещере, откуда пришёл.

Мальчика больше не видели. Зато нашли архивные записи об одном из сыновей императора, жившем в начале Средних веков. Там было зафиксировано, что мальчик на какое-то время исчез из дома, похищенный демонами. А когда вернулся, то стал рассказывать про демонов, которые летают на железных птицах и катаются на самодвижущихся повозках. Может быть, много бы ещё рассказал царевич, только Далай-лама присудил мальчика к сожжению на костре, ибо полагалось пресечь демонические навыки, полученные им в неведомом царстве.

– Занятно, – хмыкнул Давид. – А тебя куда занесло?

– К счастью, не в прошлое, а в недалёкое будущее.

Михайлов немного помолчал, потом продолжил:

– Да, в будущее. В недалёкое. Думаю, что теперь я точно знаю, где нам искать нашу девушку. Какое сегодня число?

– Двадцать восьмое апреля.

– Ну, точно, иначе быть не может, – уверенно произнёс Михайлов, будто сомневался в чём-то и пытался самого себя уговорить поверить во что-то увиденное. – Петля времени унесла меня в недалёкое будущее, то есть дня на два три вперёд. Естественно, что этого ещё не было, но информационная матрица, на которую записывается примерное будущее, уже готова.

– Вот как? – скептически сузил глаза Давид. – И кем, позвольте узнать, такая матрица составляется?

– Творцом.

– Всего лишь, – опять усмехнулся Давид. – Он сам сообщил тебе об этом?

– Зря ты так, – укоризненно покачал головой Михайлов. – Я думал, что воцерковлённому православному человеку не надо объяснять прописные истины. Однако именно тебе необходимо доказательство, что Вседержитель рисует примерную картину будущего. За человеком лишь остаётся свобода воли: принять, не принять или вообще изменить готовую информацию. Поэтому люди всегда обращались, и будут обращаться к гадалкам, провидцам и экстрасенсам, которым дано видеть информацию.

Вот тогда-то человек сам превращается в Творца, то есть настоящего Сына Божия, потому что может согласиться с предложенным вариантом, а может диаметрально перестроить будущее на свой лад. До сих пор только материалисты вопили во всеуслышание, мол, такого не может быть, потому что быть не может. Но они одинокими не остались. Тебе неплохо было бы ознакомиться с Евангелием от Фомы.

– Неверящего? – подхватил Давид. – Но его же нет!

– Невероятно! – воскликнул Вадим. – Уверяю, был! И Фома, и Евангелие от Фомы. Более того. Тебе известно, когда и как составлялись Евангелия?

– Я полагаю, именно при жизни Иисуса Христа.

– Не совсем так, – возразил Михайлов. – Слыхал ли ты, чтобы кто-то, где-то рассказывал о жизни Иисуса Христа до тридцати лет? Ведь в Евангелие, по сути, описаны последние три года жизни Сына Человеческого.

– Почему? – удивился Давид. – В Евангелии от Иоанна описывается, как родители впервые привезли мальчика в Иерусалим на праздник Пасхи. Тогда Иисусу было всего двенадцать лет. Он всенародно обличал в храме саддукеев и фарисеев. Все удивились, откуда у ребёнка такой ум?

– И далее написаны были апокрифы, – подхватил Вадим. – Евангелие от Фомы, от Марии, где разные свидетели, либо сподвижники описывают жизнь юного Сына Божия. К сожалению, многие из апокрифов утеряны, а оставшиеся не были канонизированы на Никейском соборе, поэтому к ним мало кто обращается. Но они всё-таки существуют.

– Да, я не знаком с этой литературой, – вздохнул Давид.

– Только в том-то и беда, что все существующие «свидетельства» написаны много позже пребывания Сына Человеческого на земле. Никто или почти никто из именитых летописцев не вспоминает о том, когда мальчик учился в монастыре ессеев, не упоминают его паломнической поездки на Тибет, а оттуда – в Аркаим, столицу Сибирского царства Десяти Городов или Семиречья. Никто даже не упоминает о том, что Иисус умел писать и сам иногда заносил свои мысли на пергамент.

– Ого! – воскликнул Давид. – Ты, я вижу, дал волю своей фантазии и хочешь внести в историю Евангелия много таких вещей, проверить которые просто-таки невозможно. Ведь Сын Божий – это не какой-нибудь агент 007 из Голливуда. Против исторически неподтверждённых материалов восстанет весь нынешний христианский мир, не боишься? К тому же католическая инквизиция постарается затащить на костёр такого витию, посмевшему замахнуться на неприкасаемое.

– Я понимаю твои опасения, – горько улыбнулся Михайлов. – Ещё как затащат. Недаром инквизиторы до сих пор хвастаются, что всего за сто пятьдесят лет сожгли более тридцати тысяч опознанных ими еретиков. Но никто из них не упоминает о том, что первая реальная церковь возникла только 140 году новой эры. Её основателем был богатый судовладелец Марцион. Он полностью отвергал Ветхий Завет и впервые обозначил все воспоминания апостолов словом Евангелие, то есть Благая Весть. Но признавал только труд апостола Луки. В его церкви появилось первое Священное Писание, где очень большое внимание уделялось апостолу Павлу. По мнению Марциона христианство должно вытеснить всё, связанное с еврейскими традициями Ветхого Завета, в том числе и книги пророков.

Он говорил, что Иисус явился, чтобы указать Новый путь, но не оглядываться на старый. За это Марцион, как первый основатель церкви Христовой и первый еретик был отлучён официальной церковью в 1141 году. А всякое упоминание о нём считается с тех пор богохульством.

Почти в то же время, кажется в 180 году Ириней Лионский выпустил пятикнижие «Против ересей», в которых впервые были собраны вместе только четыре Евангелия, существующие поныне. Также впервые Ириней Лионский даёт понять, что объединённая и централизованная Церковь является мерилом истины. Всякая децентрализация являлась свидетельством заблуждений. Под этот ярлык угодила и Россия, несмотря на то, что христианство на Руси зародилось не от князя Владимира, внука княгини Ольги, а от апостола Андрея Первозванного. Вспомните, некоторые гарные украинские парубки до сих пор не отрицают, что Киев-град зарождён был с лёгкой руки Андрея Первозванного, воздвигнувшего крест на киевской возвышенности.

К тому же, стоит вспомнить о Никейском соборе. Он, вроде бы, состоялся в 320 году. Именно на нём были сформированы критерии, по которым впоследствии стали отбираться тексты Нового Завета, а остальные рукописи обозначались как еретические апокрифы. Всё противное Никейским догмам подлежало уничтожению.

– Ты, председатель колхоза московских диггеров, отменно владеешь историческим материалом! – хмыкнул Давид. – Похоже, в архивных анналах подземелий Кремля тайно докопался до сути религий различного толка и готов эту информацию преподнести народу как небольшой атомный взрыв местного значения, не задумываясь при этом, что может произойти переворот сознания у большей части населения планеты. Этого в первую очередь не допустит католическая церковь, ибо «разделяй и властвуй», но не покушайся на догмы. Может, ты готов объявить преступниками, еретиками и стяжателями власти все известные ныне конфессии?

– Ну, не все конечно, – пожал плечами Михайлов, – но довольно многие совершают преступления «во славу Божию». Скажем, те же иезуиты и масоны, прикрываясь крестом и именем Божьим, до сих пор совершают настоящие убийства, попирая шестую Заповедь – Не убий! Иезуиты отличились тем, что ранее с 1234 года они были известны как орден доминиканцев, основанный Домиником де Гусманом. Чувствуешь?

– Что именно?

– Фамилия настоящего заинтересованного лица ни о чём не напоминает? – Вадим взглянул на собеседника. – Гусман – испанский еврей, поставивший своей целью уничтожение всех еретиков попавших в его лапы. Но костры «святой» инквизиции наибольшее распространение получили только в пятнадцатом веке. Кстати, французы тогда же радовались сожжению Жанны д`Арк, ведьмы, избавившей страну от английской интервенции.

А масоны, бывшие тамплиеры, впервые проявили себя уничтожением катаров.

– То бишь, еретиков? – ядовито усмехнулся Давид.

– Да, если клан катаров, где люди воспитывали детей исключительно с любовью к ближнему, можно назвать еретическим, – подтвердил Вадим. – Катары принимали в свою веру любого, кто отказывался от погони за властью, насилия и поклонения Золотому тельцу. Развалины их последней крепости Монсегюр в Пиренеях между Францией и Испанией сохранились по сегодняшний день.

Но масоны после сожжения Жака де Моле, тамплиеровского гроссмейсера, никогда уже не были отдельным органом социального значения. В ложи масонов входят люди различных сословий, каст и верований. Да-да, я не оговорился. У этого вида человекоподобных каннибалов одна задача: поставить весь мир на колени и контролировать дыхание каждого, живущего на земле. Поэтому для достижения цели у них все средства хороши.

Недаром же промасонская еврейская Америка 11 сентября 2001 года «позволила» совершить террористический акт бен Ладену. После этого Усаму бен Ладена объявили террористом номер один, а ФБР и ЦРУ вместе с правительством США получили возможность безнаказанно хозяйничать в любой стране нашей планеты, прикрываясь борьбой с терроризмом. То есть в силу вступил старый иезуитский приём: делать собственные делишки, прикрываясь чем-то значимым, например, крестом.

Тут уж выбор за народом: либо всю жизнь дрожать перед насильниками, либо делиться с желающими услышать, фактами, случайно попавшими к вам в руки.

– Хорошо, хорошо, – согласился Давид. – Но мы немного отвлеклись. Не желаешь ли поработать провидцем и предсказать наше будущее?

– Именно для этого петля времени выдернула меня отсюда на какое-то время, – Вадим для наглядности даже поднял вверх указательный палец правой руки. – Ты в курсе, что ожидается послезавтра?

– Нет. Ведь я же не провидец, не Екклесиаст.

– Я сейчас не об этом, – отмахнулся Михайлов. – Тебе известно, что будет с 30-го апреля на 1-е мая?

– Наверное, ночь? – нерешительно предположил Давид.

– Да, ночь, – подтвердил Вадим. – Но какая?! В эту ночь раз в три года вся нечистая сила собирается на Лысой горе и устраивает шабаш.

– Это под Киевом?

– Одна Лысая гора находится именно под Киевом. Предания гласят, что до принятия христианства на этой горе совершались языческие обряды. Казнили на ней также тех, кто выступил против княжеской власти. Ещё одна гора – это Броккен. Самое интересное, что находится она почти в центре Германии. Погода на вершине горы всегда очень холодная. Дуют сильные ледяные ветра, идёт снег даже в тёплое время года. Впрочем, для нечистой силы снег не помеха. Она всегда собирается на горе в ночь с 30-го апреля на 1-е мая. Эту ночь называют ещё Вальпургиевой. Слыхал? Исключения бывают лишь в тех случаях, когда на 30 апреля выпадает суббота: шабаш никогда не организовывается Сатаной в ночь с субботы на воскресенье, ибо получится, что нечистая сила славит Воскресенье Христово.

Также местом сборища инфернальных насельников является гора Блокула, которая находится в Швеции. Причём, со всех сторон её окружает морская вода. У этой горы есть свой смотритель – демон по имени Антессер. Именно он доставляет гостей на вершину, и только Люцифер является туда сам.

– Любопытные исторические факты, – заметил Давид. – Если они только действительно исторические.

– Скоро ты в этом сам убедишься, – парировал Вадим. – Никто до сих пор не предполагал и даже подумать не мог, что шабаш иногда справляется в московском подземелье.

– Что? Что ты такое говоришь?! Ты в своём уме?!

– Просто констатирую факты, ибо мне было видение мистерии, состоявшейся в одном из пещерных гротов подземной столицы. То есть ещё не состоявшейся, но намеченное на Вальпургиеву ночь. Я также видел там нашу девушку. И только от нас зависит: достанется ли она Сатане или останется с тобой.

– Ты видел Бусинку?! – вскричал Давид. – Где она?

– Я же говорю, – принялся терпеливо объяснять Вадим. – Вилена, скорее всего, попала на самый низкий уровень подземелий Москвы. Он заселён не только нечистой силой. Как и во внешнем мире, там хватает командиров во всех инстанциях. Я уже вскользь упоминал о секретных военных разработках, которые ведутся именно на этом уровне. Проникнуть в цеха практически невозможно. Работающих там гастарбайтеров никуда не выпускают и неизвестно – выпустят ли когда-нибудь. Там же обитают постоянные подземные жители и ведут примерно такую же жизнь, как московские бомжи.

– Но что они едят?

– О, еды там на всех хватает, – усмехнулся Вадим. – Скажем так, на празднике Вальпургиевой ночи приносится в жертву девушка. Сам Сатана занимается с ней сексом на виду всех присутствующих. Потом несчастную обычно разъедают и не её одну. В жертву также приносится ещё несколько девушек. Видимо, для нечистой силы кусочек женского тела гораздо вкуснее, чем, скажем, хорошо прокопченный балык из осетра или шашлык из барашка.

– Странно, мы с Виленой тоже об этом слышали. Но ты так подробно рассказываешь о предстоящем пиршестве, будто сам не раз принимал участие в подобных оргиях, – скривил губы Давид.

– Я просто владею нужной информацией, – возразил Михайлов. – Известно ведь, что человек, владеющий информацией – уже вооружён. Или я не прав?

На это его собеседнику нечего было возразить, и он лишь скорчил очередную кислую мину.

– Ничего, ничего, – попытался успокоить его Вадим. – Я ведь говорил, что увидел только предполагаемую часть будущего. А как в действительности станут развиваться события – не знает даже Всевышний.

Глава 11

Осень – далеко не «пышное природы увяданье», как сказал о ней один нашумевший поэт. Фёдор Кузьмич отлично помнил этого правдолюбца, которого до сих пор читала и чтила вся православная Россия и которого «прославил» граф Александр Христофорович Бенкендорф, потому что увидел в трудах этого искателя истины новую ступень многогранного русского языка. Прав ли Александр Христофорович – покажет будущее, но сейчас, живя несколько лет послушником под крылышком святого старца Серафима Саровского и потом, обучаясь в Наровчатских пещерах Пензенской области, Фёдор Кузьмич не раз слышал о неспокойном поэте. Что ему не хватает? – не мог понять никто. Даже сам Фёдор Кузьмич задумывался над жизнью и творчеством нашумевшего искателя, но не нашёл никакого ответа, удовлетворяющего сознание.

В своей прошлой жизни Фёдор Кузьмич тоже что-то искал, даже пытался привести в порядок своё состояние души, но нигде не мог обнаружить покоя, пока не попал на аудиенцию к Серафиму Саровскому. Только побеседовав со старцем, Фёдор Кузьмич понял, для чего рождён и что должен исполнить в этом мире. Способность выражать себя в необычных ситуациях – борьба с собственными комплексами и знание, что за это можно погибнуть, не главное. Слава Богу, если кто-то из живущих начинает понимать суть своего существования и определяет цену жизни. А цена по Законам Божьим невелика – сплошные потери, ибо только тогда человек начинает ценить упущенное, и только тогда не старается причинить боль другим.

И хотя человек начинает понимать, что награда жизнью от Бога – это предварительное соглашение на неизбежную смерть, но в то же время приходит осознание, что за то незначительное время он обязан завершить своё предназначение, иначе жизнь погибает беспричинно потраченной. Стоит ли тратить Божественное время, не зная, куда и зачем ты идёшь? И Фёдор Кузьмич уже знал точный ответ – стоит! Потому что только так может человек понять истину и успеть сделать хоть что-то не для погибели, не для процветания зла, а для благости сущей.

Лесная малоезжая дорога, каких немало было протоптано по лесам Пермской губернии, огибала перелесок и устремлялась к уральскому Красноуфимску. Этот город в преддверье Уральских гор был назван так потому, что основную крепость в давние времена русичи выстроили на Красной горке. Фёдор Кузьмич ехал в город верхом на лошади. Но поверх холщовой рубахи и штанов, заправленных в настоящие кожаные сапоги, он надел старенький, но удивительного покроя подрясник. Собственно, и покроя-то особого не было, просто подрясник бедного странника был сшит из батиста, материи очень редкой и дорогой. Достаточно сказать, что не каждый архиерей мог позволить себе носить такой подрясник, а тут бедный странник… Хотя какой же он бедный, когда на лошади? Лошадка под ним была так себе, но ведь не пешком же он шёл!

Эти, или примерно такие мысли роились в голове кузнеца, куда пришлый странник заехал, чтобы подковать лошадь. Радушный кузнец пригласил перекусить незваного гостя, чем Бог послал, а сам отправил мальчонку-помощника к околоточному, дабы тот проверил странника. Мало ли кто по Руси шастает?

Фёдор Кузьмич не успел ещё допить чай, как к кузне подкатил на пролётке урядник: странник – странником, а проверить надобно. Ведь не стал бы кузнец Трофим просто так мальца посылать.

И всё бы хорошо, может быть, кончилось, только ни пачпорта, ни документов каких у странника не оказалось. И не мог сказать он: откуда приехал, куда путь держит, да и подорожной у него не было. Стало быть, конь краденый. И какой же он монах-странник без подорожной?! Это выглядело довольно странно, поскольку любой игумен снабжал в дорогу странствующего монаха положенными документами. В дорожной котомке странника были только две иконки: благоверного князя Александра Невского и Пресвятой Богородицы Казанской. Здесь тоже была оказия: иконка Александра Невского была хорошего письма Ярославской школы, а оклад Казанской Богородицы украшали одиннадцать драгоценных камней, хотя у странников такое не редкость. Уральского урядника нельзя было удивить самоцветами, поскольку на Урале камней множество, но откуда у нищего странника дорогие иконы?

Посему служивый решил забрать монаха-перехожего в околоток. Пусть с ним разбирается фельдфебель или же околоточный надзиратель.

Задержанного монаха принялся допрашивать сам околоточный, поскольку не каждый день попадаются такие странники. Допрос длился долго и кончился тем, что околоточный распорядился реквизировать коня у монаха, но оставить подрясник с иконами. Нательный крест, иконки, а тем более подрясник – вещи святые, кто ж такое отбирать будет. А за то, что монах нипочём не хотел называть откуда и куда он ехал, не помнил ни своего настоящего имени, ни родителей, дескать, забыл напрочь, то околоточный с великодержавного разрешения титулярного советника Красноуфимска прописал для острастки страннику двадцать плетей за бродяжничество.

К тому же, уездный судья, поскольку задержанный был в годах и не соответствовал для службы в армии, велел отправить бродягу с каторжанами сорок третьей партии в Томск на поселение.

Тот не возражал и выдержал плети без единого вскрика. Околоточный, наблюдавший за экзекуцией, только покачал головой, но, ни слова не сказал.

Каторжане отнеслись к монаху, как к своему. К тому же, странник после двадцати плетей идти сам не мог и урядник распорядился, чтобы болезному выделили место на телеге в обозе сорок третьей партии.

Впереди была Сибирь. Фёдор Кузьмич лежал на левом боку и смотрел на подступающие к тракту осенние перелески. Горьковатый запах осин доносился из лесу, как напоминание о том, что жизнь причисленного к каторжанам не сулит молока и сахара. Но Фёдор Кузьмич считал, что легко отделался. Коня забрали? Ну и пусть. Зато иконы в целости сохранности! Даже подрясник оставили. И выправили какие ни на есть документы. Правда, расписываться монах не умел и урядник попросил расписаться за него мещанина Григория Шпынёва. В тот же день странник обратился к уряднику с просьбой:

– Cher ami…,[73] – и осёкся.

Тот подозрительно покосился на монаха и переспросил:

– Проголодался, ли чё ли? Так неча хфранцузского шаромыжника из себя корчить. Только хфранцузы так побирались, когда из России драпали. Ну, что ж, вот тебе горбушка, луковка и два яйца. Не обессудь, чем могу…

Надо сказать, русский шаромыжник очень доволен был выделенным пайком, потому как не ел уже давно. Однако сам себе сделал замечание: никаких слов на иностранных языках! Категорически! Иначе более дотошный пристав станет докапываться – писать не умеет, а (х)французский знает! И неприятностей не оберёшься.

Долго ли, коротко ли, а каторжный этап дополз-таки в Боготольскую волость Томской губернии. Заключённых разогнали по баракам, а Фёдора Кузьмича разместили в ночлежке охранки. Но отдохнуть с дороги не дали. Обер-полицмейстер явился за Фёдором Кузьмичом и растолкал ничего не понимающего арестанта.

– Хватит спать! – рявкнул обер-полицмейстер. – В бараке один из каторжных представиться удумал. Так он вместо священника тебя потребовал! Чем же ты, арестант, им так угодил за время этапа?

– Да ничем, – пожал плечами монах. – Я когда вставать с телеги смог, то ходил меж кандальников, помогал, чем мог, хлебом делился, только и всего. К болезному не меня, а батюшку позвать надо. Не по-христиански это – умирать без священника.

Через несколько дней тот же обер-полицмейстер с пересылки объявил Фёдору Кузьмичу, что тот причислен к селу Зерцалы Боготольской волости Ачинского уезда, но сейчас его определили на жительство в Краснореченский винокуренный завод.

– Будешь там учётником, всё польза какая, – сообщил обер-полицмейстер.

Фёдор Кузьмич был несказанно рад: ведь всё, что ни делается – от Бога! Сатана может подобраться к человеку, только когда тот сам от Бога отворачивается.

Работа учётчика оказалась несложной. Правда начальник винокуренного завода знал, что Фёдор Кузьмич владеет грамотой, но на это попросту никто не обращал внимания.

Всё же, монах мог принести гораздо больше пользы людям. Благо, что он мог это и принялся делать. Сначала осторожно, потом более открыто начал ходить по семьям рабочих и купечествующих с тем, что обучал детей грамоте, Слову Божьему, географии. А некоторых девочек даже наставлял по предмету общественного этикета. Больше всего это понравилось не девочкам, а их родителям. Шутка ли! Маленькие девочки вели себя настолько прилично, что могли сойти за великосветских дам.

Взрослые принялись запросто приходить в гости к Фёдору Кузьмичу, а некоторые обращались к нему за советом. И за несколько лет он заработал не только народное уважение, а все до единого не величали его никем, а именно старцем!

Однажды к старцу заглянул сибирский казак Семён Сидоров с какими-то бытовыми вопросами. Казак и раньше не раз обращался к Фёдору Кузьмичу. Советы старца настолько выручали Семёна, что иного советника ему уже не хотелось. А в этот раз Сидоров пришёл к старцу не столько за советами, сколько за тем, чтобы тот дал согласие на постройку отдельной монашеской кельи в станице Белоярской. Семён приметил, что Фёдор Кузьмич стремится к уединению, а на винокуренном заводе такого не сыщешь. Старец, конечно же, не возражал, только удивился:

– Я, Семён, заплатить-то ничем не смогу. Какая тебе от этого выгода?

– Ты, Фёдор Кузьмич, не обижай меня! – надулся казак. – Я ведь знаю, что за свои труды ты ни с кого денег не берёшь, разве что едой. Но это у нас на Руси и без всякой оплаты положено. Даже в сказке Иван-дурак говорит бабе Яге: ты, мол, сначала напои меня, накорми, спать уложи, в баньке попарь, а уж потом про дела спрашивай. Так вот. Я могу на окраине станицы, аккурат недалеко от леса, поставить тебе келью-избушку. Не хоромы какие, а своя крыша над головой будет. Ну, что, согласен?

На том и порешили. Только через пять лет после прибытия в Сибирь Фёдор Кузьмич смог жить по-человечески. За ним уже не было полицейского надзора, и он мог в любое время уединиться в своём домике-келье. Но чаще всего старца там не было, потому что, переходя из дома в дом, он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным Писанием, историей, географией. Взрослых он удивлял религиозными беседами, рассказами из отечественной истории, о военных походах и сражениях. Причём, вдавался в такие мельчайшие подробности, будто присутствовал в битвах сам, что вызывало у слушателей недоумение: откуда старец мог знать такие тонкости? Однажды тому же казаку Семёну Сидорову он обмолвился:

– Ты, Семён, зря сетуешь на указы императора. Ему виднее, как защитить Государство Российское. Много битв ещё впереди. А отец Серафим Саровский часто говаривал: «Тогда у нас будет Православное Царство, когда отбиты будут три масонских нашествия, прославлен в лике святых последний царь и преданы земле сатанинские мощи».

– Что ты такое говоришь, Фёдор Кузьмич! – взъерепенился казак. – Какой последний царь? Россия погибнет без Самодержца! И какие такие сатанинские мощи?

– Так говорил старец Серафим, – повторил Фёдор Кузьмич. – Ещё он сказал, что будет некогда Царь, который его прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечёт за то, что восстанут против этого Царя и Самодержавия, но Бог Царя возвеличит. Я думал, что восстание дворян в двадцать пятом – та самая великая смута, ан нет. С этой смутой император Николай сумел справиться. И не он будет прославлять Серафима Саровского, которому даровал Господь прозрение, потому старец видел будущее нашей Родины на несколько сотен лет вперёд.

– Иди ты, – не поверил казак. – Кто ж тебе сказал про пророчества старца?

– Он сам, – кротко ответил Фёдор Кузьмич и замолчал.

– Выходит, нам всегда надо быть готовым к войне? – продолжал размышлять вслух Сёмин. – Выходит, неча ждать мира, когда всяк пытается кого-то убить и ограбить? Выходит, Бог оставил нас ждать пришествия жидов, что б те русаков в рабство продавали?

Старец тяжко вздохнул, подошёл к Семёну и погладил его по голове:

– Пути Господни неисповедимы. А мы… а мы обязаны жить в мире и молить Господа о спасении страны нашей. Что невозможно человеку, то возможно Богу, ибо не оставить Он народ наш жидам на поругание.

Сибирский казак Семён Сидоров много повидал на своём веку. Бывал и в сражениях, и в походах. Много встречал бродяг, родства не помнящих, но вот такого никогда не видывал. Этот монах, появившийся неизвестно откуда, был особенный. Его редкие умственные качества вызывали уважение не только у казака. Многие жители дальних деревень уже приходили в станицу Белоярскую, чтобы только посмотреть на старца, послушать его речи.

А жил он скромно. В красном углу под иконами были сколочены две лавки и поставлен стол, на котором стоял самовар для гостей. Ближе к дверям, возле стены, стоял деревянный лежак, застеленный рядном, а меж лежанкой и дверьми была сложена небольшая печка, но для такой маленькой кельи-избушки тепла от неё хватало.

Костюм старца в неприхотливой жизни ничуть не отличался от убранства в избушке. Он одевал обычно грубую холщовую рубаху, подпоясанную жиденьким ремешком, такие же штаны и обыкновенные кожаные туфли без шнурков. Иногда поверх рубахи одевался длинный тёмно-синий суконный халат, а зимой обязательной одёжкой служила долгополая сибирская доха.

Фёдор Кузьмич отличался аккуратностью, одежда его была всегда чистой, и в жилище своём он не выносил никакого беспорядка. У себя в избушке он принимал всех, приходящих к нему за советами, и редко кому отказывал в приёме. «Отказниками» обычно были люди неопрятные или в грязной, давно не стиранной одежде. Таких он сразу же посылал на речку и давал кусочек мыла. Мало кому из крестьян хотелось быть принародно опозоренным, поэтому к старцу все шли, будто в церковь.

Но однажды и у него случился казус. К числу посетивших старца Фёдора Кузьмича причислен был владыка Макарий, епископ Томский и Барнаульский. А вторым из именитых гостей решил стать владыка Афанасий, епископ Иркутский, который подкатил к избушке старца в коляске, запряжённой парой рысаков. На козлах, исполняя обязанность кучера, слуги и охранника сидел отставной солдат гвардейского Семёновского полка Оленьев.

Фёдор Кузьмич, как обычно, вышел на крыльцо, чтобы встретить гостей. В это время владыка Афанасий как раз подходил к крыльцу, но был напуган криком своего кучера:

– Это же царь! Это царь наш, батюшка Александр Павлович! – с этим криком отставной солдат кинулся к избушке и даже оттолкнул могутным плечом епископа. Подлетев к крыльцу, Оленьев вытянулся во фрунт и отдал хозяину кельи честь по-военному:

– Служу Царю и Отечеству!

Фёдор Кузьмич отшатнулся в сторону, но не упал. Затем, оправившись, он в упор посмотрел на отставного и произнёс:

– Мне не следует воздавать воинские почести. Я бродяга. Тебя за это возьмут в острог до конца дней своих.

С этими словами старец повернулся, вошёл в келью и закрыл за собой дверь. Сколько ни стучал епископ Иркутский, ничего не получилось. Так и пришлось ему в этот раз уехать ни с чем.

На следующий день старец вышел к народу, как ни в чём не бывало, и приветливо улыбнулся одной из деревенских почитательниц, которая стояла возле крыльца, держа в руках большой пирог, испечённый крестьянкой специально для старца.

– Фёдор Кузьмич, – обратилась к нему женщина. – Я вот пирог с нельмой для тебя испекла, только боюсь, будешь ли кушать?

– Отчего же не буду? – спросил старец. – Я вовсе не такой постник, за кого ты меня принимаешь. Я только жирного и сладкого не ем, но всегда радуюсь тому, что Господь посылает.

Он принял из рук женщины завёрнутый в холстину пирог, а та, осмелев, но понизив голос, чтобы остальные не слышали, прошептала:

– Я ж хотела за благословеньем к тебе, батюшка!

– Ох, да не батюшка я, – отмахнулся Фёдор Кузьмич. – Но знаю, с чем пожаловала. Ребёночка хочешь?

– Хочу, батюшка, вот те крест! – женщина принялась усердно креститься. – Только Господь не даёт нам с мужем наследника.

– Не так всё! Не так! – воскликнул Фёдор Кузьмич. – А ну-ка ступай за мной.

Он прошёл к себе в келью, а селянка робко пошла за ним. В избушке старец принялся шарить по полкам, где у него в туесках и склянках хранились травы и отвары. Выбрав одну из склянок, он протянул её женщине:

– В воскресенье сходите с мужем в церковь, исповедуйтесь, причаститесь, а придёте домой, выпейте этого взвару. А дальше сами знаете, что делать надо. И будет у вас наследник. Через год будет. А как же иначе?

Если бы все были такими вот посетителями, Фёдор Кузьмич, верно, радовался бы за русский народ. Но явился как-то к нему митрополит Иркутский Тихон и принялся выяснять: не от дьявола ли знания старца в лечебных травах? Не бесовской ли силой изгоняет он бесовские болезни? И почему старец живёт без покаяния и причастия?

Фёдор Кузьмич сперва улыбнулся – ведь такие же обвинения саддукеи предъявляли Христу Спасителю. Однако владыке нужен был обстоятельный ответ. Это старец и сделал. Он рассказал митрополиту, что на исповедь и причастие ездит раз в месяц, а исповедует его настоятель кладбищенской церкви в Красноярске. Митрополит на этом успокоился и вместе со своим келейником Антоном отъехал восвояси.

Старец проводил их, но когда вернулся в избушку, в Красном углу не оказалось иконы Казанской Богородицы. Взять образ Божьей Матери никто не мог. Разве что келейник иркутского владыки. Но ничего не поделаешь. Старец загрустил и в этот день из кельи не выходил. А на другой день коляска митрополита Тихона снова подкатила к избушке старца. Владыка вышел из неё, ухватив за шиворот своего келейника, и размашистым шагом отправился в келью Фёдора Кузьмича, волоча за собой келейника.

Прямо с порога владыка огласил келью не совсем священническими выражениями в адрес своего келейника:

– Ты, Фёдор Кузьмич, прости за недогляд, но вчерась у моего бывшего келейника оказалась редкая икона Богоматери с одиннадцатью драгоценными каменьями по ковчегу. Говорит, что икону-де ему кто-то из прихожан подарил, а кто не помнит. Но этот образ Девы Марии я у тебя видывал. Твоя ли это икона?

Митрополит положил на стол икону Богородицы и уставился на Фёдора Кузьмича, ожидая ответа. Тот долго молчал. Потом перекрестился, взял в руки икону Казанской Божьей Матери и поцеловал её.

– Нет, не моя это икона, – смиренно ответил старец. – Видимо правду бает твой келейник, а ты сразу взашей его. Негоже так, владыка.

Митрополиту нечего было ответить на такую отповедь и он, пряча глаза, так и уехал ни с чем. Но история на этом не кончилась. Через день к старцу снова пожаловал келейник митрополита. С собой у него была та самая икона Богородицы, завёрнутая в чистое полотенце. Келейник с порога бросился старцу в ноги и возопил:

– Прости меня, Фёдор Кузьмич! Прости, Христа ради! Не знаю, что нашло на меня. Бес, наверно попутал. Прости, если можешь!

– Бог простит, – ответил старец. – И я вместе с Ним.

Келейник митрополита немного успокоился, освободил от полотенца образ и положил на стол.

– Только ответь мне, Фёдор Кузьмич, – не успокоился он. – Скажи, зачем ты сказал неправду митрополиту Тихону? Ведь ложь – один из самых страшных грехов?!

– А затем и взял на себя этого грех, дурья твоя башка, чтобы душу твою Сатане не отдать. Понял теперь? Ну, иди с Богом.

Этот разговор старца с греховодником случайно услышала девочка Саша, приезжавшая к старцу из села Зерцалы. Родители отпускали девочку к старцу, и она с какой-нибудь оказией часто бывала у него.

– Фёдор Кузьмич, батюшка, – обратилась девочка к старцу. – Я слышала из сеней, как только что каялся тут келейник митрополита иркутского. Неужто ты просто так отпустил его, и наказывать не стал?

– Не стал, дитятко, не стал, – подтвердил Фёдор Кузьмич. – Человек с малых лет должен учиться прощать другим содеянные грехи, ибо, если мы не простим, то как же Господь с этим справится? Вот и ты учись прощать.

– Учусь, батюшка, учусь, – обрадовано заявила девочка. – Даже родителям моим нравится твоё обучение. Я так много узнала, читать и писать научилась, даже по-французски говорить! Вот только мечтаю: увидать бы мне царя-батюшку – и боле ничего мне в жизни не надобно.

– Хочешь царя увидеть? – переспросил старец и на несколько минут задумался. – Ладно. Будет тебе царь. Ты уже девочка достаточно взрослая, так что родители могут тебя на некоторое время отпустить. Благо, жатва ещё не скоро. Вот и успеешь съездить.

– А куда, батюшка?

– Поедешь в Почаевский монастырь. Это не близкий путь, поскольку монастырь находится в Тернопольском уезде. Но доберёшься. Подойдёшь к настоятелю и спросишь, как, мол, увидеть паломницу графиню Остен-Сакен. Игумен сведет тебя с графиней, передашь ей грамотку, которую я напишу, а она, глядишь, что-нибудь да придумает. Родителям скажи, что я благословил на поездку и пусть тебе подорожную выправят. Поняла? Вот и славно. Ступай себе с Богом.

Девочка сделала всё так, как велел старец. Родители, конечно же, отпустили девочку съездить в Почаевский монастырь: паломнические поездки всегда приветствовались. Но Александра отсутствовала довольно долго. Около полгода ушло на эту поездку. Хотя, по большому счёту, что такое полгода?

Во всяком случае, девица вернулась домой жива-здорова и сразу же отпросилась к Фёдору Кузьмичу.

Тот в отсутствие Александры переселился в Зерцалы. В станице Белоярской спокойную жизнь ему портил сосланный из Петербурга за какую-то мелкую провинность отец Иоанн Александровский. Священник, прибыв с этапом в Белоярскую и, увидев старца, ужаснулся и поклонился Фёдору Кузьмичу в ноги:

– Буди здрав, Государь! Благослови раба Божьего Иоанна, молиться за тебя!

Старец резко обернулся в сторону коленопреклонённого священника, долго не мигая, смотрел на него, затем поспешно скрылся в келье со словами:

– Чудны дела Твои, Господи! Ничто со же не сокроется от Тебя!

Селяне стали одёргивать священника, дескать, Фёдор Кузьмич никакой не Государь и давно здесь живёт, но священник не отступался:

– Я нашего Государя много раз видел на службе в Александро-Невской лавре и не могу ошибиться! Он это, наш почивший Государь!

Старец не показывался из кельи несколько дней, но и потом при случайной встрече отец Иоанн каждый раз с почтением кланялся Фёдору Кузьмичу. Такое почитание и забродившие тут же слухи очень тяготили старца. Он решил не задерживаться боле в станице Белоярской, поскольку в это же время появилась возможность переселиться в Зерцалы. Уважение и почитание в народе к Фёдору Кузьмичу было немалым, поэтому многие зажиточные крестьяне стали звать его к себе, но старец выбрал избушку беднейшего крестьянина Ивана Малых. Тот только что избавился от выписанного срока каторжных работ и жил с большой семьёй. С ними Фёдор Кузьмич прожил до весны, а когда потеплело, крестьяне-станичники соорудили для старца новую келью из старого овечьего хлева.

В Сибири часто бывает, что десять месяцев царствует зима, а в остальные – лето. Но станичники расстарались, и бывший овечий хлев мог спасти старца от любого холода. Вот здесь-то его и отыскала вернувшаяся из паломнического путешествия молодая ученица.

– Батюшка! – закричала она с порога. – Батюшка! Фёдор Кузьмич! Я вернулась!

– Вижу, Сашенька, вижу, детка, – обрадовался старец и усадил девицу на лавку, которую вдоль стены ему приладили станичники – всё, как в настоящей избе. Девица уселась в красном углу под иконами, куда посадил её хозяин, и принялась рассказывать, разбавляя свои девичьи восторженные речи хорошим чаем, которым угощал её Фёдор Кузьмич.

– До Почаевского монастыря дорога долгая, – начала Александра свой рассказ. – Но я почти не устала, хотя добиралась четыре недели. Оказывается, Почаевский монастырь был захвачен базилианскими униатами, и они жили там сто одиннадцать лет, но в 1831 году обитель была возвращена в православие самим императором Государства Российского Николаем Павловичем. Настоятелем монастыря стал Амвросий Волынский. Он принял меня, как родную дочь и позаботился, чтобы графиня Остен-Сакен обратила на меня внимание.

Она тоже оказалась доброй и милостивой. Забрала меня с собой в Кременчуг. Там в её усадьбе я жила несколько месяцев, как гостья дворянского сословия. Поначалу я противилась, чтобы за мной ухаживала служанка графини, но она попросила уступить, дескать, это её прихоть. Я согласилась и жила как барыня, но всё же чувствовала себя неуютно. И вот как-то раз к ней приехал другой гость. Я даже сначала не поняла. Но оказалось, что графиню посетил сам Государь! Я так обрадовалась! Так обрадовалась!

Николай Павлович был со мной обходительным кавалером, но очень интересовался моей деревенской жизнью. А когда я начала рассказывать о тебе, Государь так заинтересовался, что мне много раз пришлось пересказывать всё, что я знаю о своём учителе.

– Ну, и что же ты ему обо мне рассказала? – поинтересовался Фёдор Кузьмич. – Небось, выдумала чего?

– Не-а, ничего я не выдумала! – засмеялась девушка. – Сказала, что сам Господь мне послал такого учителя.

– Скажешь тоже, – отмахнулся старец. – Учитель приходит только тогда, когда ученик готов воспринять благодать Божью.

– Вот и я говорила, что мой учитель – благодать Господа нашего, – подхватила девушка слова своего собеседника. – Тем более, что ты, батюшка, так на брата нынешнего императора похож, что мне страшно становится.

– Не болтай чепухи! – оборвал её старец, но девушка упрямо мотнула головой.

– Нет, батюшка Фёдор Кузьмич, ничего я не выдумываю! У графини в Кременчуге есть портрет бывшего императора Александра Благословенного. И вы с ним похожи как две капли воды. Это ли не чудо, посланное Всевышним?! И Государь на портрете правую руку также держит, как ты.

– Ну, хорошо, хорошо, – успокоил девушку старец. – Мало ли, на кого я похож и кто похож на меня. Все мы – дети Божьи, так что удивляться тут нечему. Только не говори больше никому об этом, пожалуйста.

– А родителям?

– И родителям тоже, – обернулся к ней Фёдор Кузьмич и внимательно посмотрел девушке в глаза. – Очень тебя прошу.

– Хорошо, – согласилась Александра.

Старец поспешно вышел на улицу, а Саша так и осталась стоять в келье. Ей показалось… Нет, не показалось! Старец вышел из дома, чтобы девушка не заметила крупных слёз, катившихся у него по щекам. Да шила в мешке не утаишь.

В селе Зерцалы старец прожил около десяти лет, и народная молва о нём растеклась по всей Западной Сибири. Более того, к Фёдору Кузьмичу стали наведываться именитые гости. Даже архиереи. Собственно, священничество не забывало отшельника со дня прибытия в Сибирь: его навещали именитые епископы и митрополиты, но такого внимательного отношения, как сейчас, к старцу раньше не было.

Избушка, переделанная из овина в келью, не могла вместить всех желающих, и однажды зажиточный крестьянин Иван Латышев из села Краснореченского построил специально для Фёдора Кузьмича домик в лесу над обрывом недалеко от своей пасеки. Конечно же, такая келья пришлась по сердцу Фёдору Кузьмичу, ибо он любил молитвы совершать в одиночестве, но и здесь гости не забывали посещать старца. Одним из таких стародавних посетителей оказался архиерей Афанасий Иркутский. Иван Латышев сам часто заглядывал к старцу и был удивлён немало, когда нечаянно услышал разговор меж священнослужителем и Фёдором Кузьмичом:

– Je voudrais inviter…,[74] – прозвучал голос прибывшего в гости архиерея.

Но старец тут же перебил его:

C`est bien dommage, mais je suis oblige de refuser.[75]

– Вы не послушали даже, куда я вас хотел пригласить, – изумился владыка Афанасий.

– Это не важно, – непреклонно отвечал Фёдор Кузьмич. – Спаси Бог моего бесценного друга Ивана Григорьевича за это восхитительное убежище. Не стою я его доброты и милости Божией. Я здесь спокоен. Народа ходит меньше, и я один со своими преступными воспоминаниями и с Богом.[76] Поэтому отсюда я никуда не поеду. Во всяком случае, в ближайшие дни.

– Но ведь вам, как человеку, как христианину, необходимо таинство исповеди и причастия. Или я ошибаюсь?

– Почему вы считаете, что я нигде не исповедуюсь? – Фёдор Кузьмич отвечал вопросом на встречный вопрос архиерея, и Латышев остановился в сенцах, досадуя, что пожаловал не вовремя. С одной стороны Иван пришёл, чтобы угостить именитого гостя свежим мёдом, а с другой стороны не хотелось прерывать серьёзный разговор. Латышев осторожно поставил миску с мёдом на лавку, вытер ладонь, испачканную мёдом, о подол рубашки и прислушался:

– Я давно уже бываю в Красноярске у батюшки, что ныне состоит настоятелем кладбищенской церкви, – продолжал старец рассерженным голосом. – Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, небо удивилось бы. Если же бы я сказал, кто я, удивилась бы земля.[77]

Иван подивился ответу Фёдора Кузьмича, и совсем было намеревался потихоньку уйти, но эта фраза заставила его задержаться в сенях. Он никогда не задумывался о происхождении старца, откуда тот родом, ни о чём-то ещё. Впрочем, какие жизненно-бытовые вопросы могли быть причастны к жизни святого человека? Фёдора Кузьмича сибирские крестьяне давно уже принимали, как за посланца Божия, чтобы тот помогал страждущим и молился за них.

– Фёдор Кузьмич, не извольте беспокоиться, – стал успокаивать старца архиерей. – Никто вас неволить не собирается. А поскольку вы исповедуетесь и причащаетесь, то я заеду к красноярскому губернатору и попрошу, чтобы оставил он вас в покое.

– Губернатор! – вскричал старец. – Ах, не знает он, что стоит мне только гаркнуть слово в Петербурге, то весь Красноярск содрогнётся от того, что будет![78] Но… упаси меня Господь от таких деяний.

– Я же говорю, Фёдор Кузьмич, – снова принялся успокаивать старца епископ Афанасий. – Я же говорю, что лично позабочусь о вашем благополучии.

– J`avais besoin de l`entendre,[79] – произнёс старец уже более спокойным тоном. – Я надеюсь на вашу помощь.

– Не извольте беспокоиться, Фёдор Кузьмич!

Тон и обращение, используемые епископом в разговоре, были настолько чудны, что Иван Григорьевич решил потихоньку удалиться, не мешая важному разговору, но снова задержался.

– Я сейчас свободен, независим, покоен, – продолжал старец. – Прежде нужно было заботиться о том, чтобы не вызывать зависти, скорбеть о том, что друзья меня обманывают, и о многом другом. Теперь же мне нечего терять, кроме того, что всегда останется при мне – кроме слова Бога моего и любви к Спасителю и ближним. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа.[80]

– Именно я понимаю вас, Фёдор Кузьмич, ибо мой путь в архиерейство – тоже не сахаром усыпан, – покачал головой епископ. – Я сын бедного причётника и в семинарии, да и после в академии мне приходилось значительно туго. Достаточно упомянуть мои переводы богословских трактатов на греческий и, наоборот, без благословения пастыря! Но всё обошлось тогда. Более того, через несколько лет после декабрьской смуты я был определён ректором и профессором харьковского коллегиума.

– Вам-то грех жаловаться, владыка, – улыбнулся Фёдор Кузьмич. – Про вас епископ Никодим говорил как-то: «Удивительная ревность! Еще удивительнее крепость телесная. Он это делал, отслуживши литургию в Томске, и прямо из церкви – сюда. Приходили уже в 8 часов вечера». Или не прав епископ?

– Ох, не знаю, может, не прав он или же правду бает. Но, как Христос сказал: «Судите Меня по делам Моим».

– Верно, владыка, верно, – согласился старец. – Но будет у меня просьба небольшая. Можно?

– Чем могу, Фёдор Кузьмич, чем могу.

– Я сей момент напишу письмецо небольшое барону Дмитрию Остен-Сакен. Так вот. Я слышал, что вы скоро в снова в Харьков собираетесь. И по пути не смогли бы посетить барона в Прилуках и передать моё письмо?

– Конечно, Фёдор Кузьмич, это никакого труда мне не доставит, – согласился епископ Афанасий. – Всё будет сделано, как вы просите.

Глава 12

Вилена настолько была напугана неожиданным нападением неизвестных сил, что сначала приняла свирепые спасительные воды за начало Апокалипсиса. Потом, когда её оторвало от насильника и закрутило в бешеном вихре водоворота, она сообразила, что всё не так просто. Можно сказать, свыше ей было послано пусть временное, но спасение. Фонарь на каске не погас и время от времени выхватывал из мрака подземелья то своды, нависшие низко над поверхностью, то какие-то огромные залы, построенные руками человека. А один раз поток протащил девушку по самому настоящему ущелью. Вилена несколько раз стукалась головой о скалы и если бы не каска на голове, то наша красавица была бы давно размазана по всему подземному ущелью.

Мысли путались в голове, словно там отразился как в зеркале проносящийся по тоннелям водный поток. Но одна из них всё-таки изволила вспыхнуть в сознаньи гаснущей спичкой:

– Кажется, я жива и даже не тону!

Оказалось, что не тонула Вилена только потому, что в комбинезон была вмонтирована спасательная жилетка, которая вздулась и удерживала человека на поверхности, как поплавок. Скорее всего, это была выдумка диггеров, и она спасла девушке жизнь. Тут где-то впереди послышался адский шум, будто весь Ниагарский водопад собрал свои неистощимые звуки в стеснённых гротах и шахтах подземного города. Так и оказалось. Струи воды с невероятным грохотом падали вниз. Как далеко было дно водопада и сколько придётся лететь, Бусинка сообразить не успела. Да и надо ли? Её, как щепку в половодье, закружило, завертело и смело в пропасть.

Человеческое сознанье – странная вещь. Иногда оно напрочь отказывается помогать хозяину вспомнить маленькую, но очень нужную истину, иногда наоборот подбрасывает столько информационного мусора, что человек пугается и хватается за голову. В этот раз сознанье просто отключилось и спасло Вилену от полного расстройства психики. Хорошо, что жилет оказался крепким, и когда девушка плюхнулась в озеро с большой высоты, он вытащил её на поверхность. Из озера вода тоже куда-то уходила по тёмным коридорам и шахтам, но, опять же, Провидение спасло Бусинку от дальнейшего изматывающего путешествия по водным просторам подземелий. Девушка зацепилась за камень, выступающий из воды, сначала комбинезоном, а потом сработало инертное чувство самоспасения.

Когда она сумела осмысленно оглядеться, то с удивлением обнаружила, что атмосфера огромного грота с водопадом обладает каким-то внутренним свечением, будто воздух в этих местах был настолько насыщен электричеством, что непроизвольно светился. Свечение было очень похоже на сумерки внешнего мира.

– Тьфу ты, – досадливо сплюнула Вилена. – Я уже чувствую себя чуть ли не хозяйкой Семи холмов Московии. Своё родное болото начала уже называть «внешним миром» с лёгкой руки Вадима Михайлова!

Но тут внимание девушки было привлечено соседним берегом. Камень, за который зацепилась Вилена, торчал из-под воды, как морская скала. В море скалы выглядывают из воды в основном рядом с берегом. Здешний камень решил не изменять привычке морских собратьев, и берег озера маячил недалеко впереди, метрах в пятнадцати. Вилена оглянулась. Сзади вспененные струи водопада виднелись в пещерном сумраке метрах в пятидесяти. Слева и справа пространство не просматривалось за туманно-пепельной дымкой. Оставалось воспользоваться единственным на этот момент фактом существующего берега и попытаться доплыть до него. Бусинка боязливо отпустила спасительную скалу и, что есть силы, поплыла к берегу. Вообще-то девушке только казалось, что она плывёт. В действительности Вилена просто барахталась, как щенок, не научившийся ещё плавать. Но у девушки вовремя проснулось собачье чутье, и она доплыла-таки до заветного берега.

Выползая на берег, Бусинка почему-то подумала о несуществующем горячем чае, но мечты наши чаще всего так и остаются мечтами. Отдохнув немного, девушка решила отправиться на исследование незнакомого берега. Фонарь на каске она уже давно выключила – как знать, может свет скоро понадобится ей гораздо больше, чем сейчас? К тому же, природная способность человека осваиваться в любой природной ситуации, помогла вовремя. И нельзя было забывать о насильнике, которого, вероятно, тоже сбросило водопадом в подземное озеро. Если агрессор остался жить, то нежелательной встречи с ним надо было избежать.

Вилена, щурясь от непривычного сумеречного света, пошла к выступавшей из мрака базальтовой стене. Вправо скалу омывали воды озера, а вот влево мимо отвесного базальта можно было пройти по ровному песчаному берегу.

– Что ж, если нет выбора, то приходится довольствоваться данностью, – подбодрила себя Вилена и отправилась по берегу вдоль базальтовой стены.

Неизвестно, на что рассчитывала девушка, но её уже привыкшие к темноте глаза вдруг увидели настоящий электрический свет, проникающий в приозёрное пространство из узкой щели в скале.

Девушка сбавила ход, но всё-таки продолжала потихоньку пробираться к свету. – Ведь электричество – это люди, – думала она, – а там, где люди, можно отыскать дорогу наверх… Наверх?..

Чижик непроизвольно улыбнулась этой двусмысленности, но щель в базальте, испускающая электрический свет, была совсем рядом и представилась возможность заглянуть туда, чтобы познакомиться с подземными жителями.

Мысль о подземных жителях, пришедшая в голову девушке, оказалась ничуть не сумасшедшей, потому что в пещере, освещаемой какими-то продольными пластинами, ничуть не похожими на привычные светильники, виднелись люди. Настоящие!

Бусинка попыталась протиснуться в щель, но защитный комбинезон мешал, будто не хотел пускать девушку в незнакомое общество. Тогда она, недолго думая, скинула защитную одежду, спрятала её тут же под камнем и принялась протискиваться туда, где свет, где люди. Это ей, как ни странно, удалось, видимо инстинкт самосохранения иногда помогает человеку преодолеть непреодолимое. Правда оставшаяся на ней одежда превратилась в сущие лохмотья. Но это Вилену ничуть не беспокоило. Ей казалось, что одеждой можно будет разжиться среди подземных жителей, а самое главное, ей даже в лохмотьях не было холодно.

Вид пещеры, освещённой электрическими пластинами, был довольно живописный. Меж настоящих сталагмитов росли миниатюрные сосны, кедры и даже кипарисы! Видимо, климат пещеры позволял всем видам растительности развиваться в обозримом пространстве. А пространство было действительно обозримым. Таких огромных пещер Вилена ещё никогда нигде не видела! Мало того, что на базальтовом полу здесь повсюду был насыпан чернозём, но насыпан он был довольно давно, потому как тут успели вырасти деревья, кустарники, цветы, и даже жухлая прошлогодняя трава и мох проглядывали сквозь молодые зелёные стебли таких же трав, которые растут во внешнем мире. Вот только вместо голубого неба тут были серые скалы, по которым вместо солнца были разбросаны ленточные и прямоугольные светящиеся пластины.

– Ты от кого прячешься? – услышала Вилена женский голос.

Она резко обернулась и увидела перед собой нагую женщину, но в шляпке со страусовым пером. Оказывается, возле стены пещеры была протоптана довольно широкая тропинка, а Бусинка пряталась за камнем, но своим телом перегораживала тропинку, поэтому обнажённая гостья подземелья и потревожила её.

– Я понимаю, ты, вероятно, не хочешь составить никому компанию, но у нас ведьмам разрешается гулять в одиночестве.

– Кому?! – ахнула девушка.

– Ведьмам, – невозмутимо повторила незнакомка. – Видимо, ты из новеньких. Ну, ничего, привыкнешь. Я, если ты не знаешь, избранная.

– Какая избранная?

– Ну, ты вообще темнота, – хмыкнула незнакомка. – Надеюсь, знаешь, что на шабаше избранная девушка должна стать женщиной на глазах у всех, когда сам Люцифер овладеет ей прямо на праздничном алтаре?

Вилене удалось быстро овладеть собой. Признаться, полученная информация шокировала её, но нельзя было показывать своей растерянности. Бусинка напрягла память, вспомнила всё, что знала о проведении праздника шабаша и почти неожиданно для себя выпалила:

– Значит, я скоро попробую тебя на вкус?

– Как попробуешь? – взбеленилась красавица-незнакомка. – На какой вкус? Я ничего не знаю об этом!!

– Так кто же из нас новенькая? – наседала на неё Вилена, отвоёвывая звание бывалой ведьмы. – Ты правильно заметила, не люблю я в бабской компании рассуждать под каким соусом подадут приготовленное мясо девушки, отдавшейся Сатане, поэтому не спешила присоединяться к остальным.

– Как под соусом? – красавица чуть не плача уставилась на собеседницу. – Под каким соусом? Мне говорили, что надо быть царицей бала, что господин за это выполнит любое моё желание!

– Сказка стара, как жизнь, – усмехнулась Вилена. – Разве ты не слышала, что Сатана – обезьяна Бога и ничего не может сделать самостоятельно.

– Но как же?..

– Так же, – перебила её Бусинка. – Похоже, новенькая здесь – это ты. Так?

– Так, – призналась девушка. – Что делать? Я не хочу быть съеденной! Не хочу умирать!

– Ничего, – Вилена попыталась придать голосу уверенность. – Мы удерём с тобой тем же путём, каким ты сюда проникла.

– Но меня привезли! – воскликнула незнакомка. – Верхом на свинье! Мы спускались по огромному водовороту, а попали сюда.

– Ничего, не всё ещё потеряно, – Бусинка на минуту задумалась, потом вспомнила про щель в скале. – Можно вылезти вот сюда. Только осторожнее! Щель узкая и смотри не поцарапайся.

– А ты останешься?

– Нет, я с тобой, – успокоила девушку Вилена.

Встреча с неожиданной незнакомкой была удивительной. Бусинка и раньше слыхала о ведьмах, шабашах, о нечистой силе, но в это трудно было поверить, не коснувшись, не пощупав, не ощутив и не узрев. А здесь… вероятно, шабаши теперь проводятся в подземельях столицы, потому что никакая Лысая гора не гарантирует от проникновения посторонних зрителей. Даже в московских глубинных галереях появился неожиданный посторонний посетитель в лице Вилены.

И хорошо, что у нашей искательницы приключений не оказалось с собой какого-нибудь телефона с вмонтированной фотокамерой. Тогда Бусинка всенепременнейше начала бы фотографировать подземную тусовку хотя бы для того, что кому-то доказать существование жизни в московских подземельях. К счастью, новая знакомая успешно избавила Вилену даже от мысли принять участие в сомнительных оргиях.

Девушка принялась протискиваться в базальтовую щель, вручив Вилене на сохранение свою модельную шляпку со страусовым пером. Та, естественно, не преминула примерить головной убор. Вот только зеркала рядом не было. Вдохнув, и положив шляпку на камень, Бусинка хотела последовать за своей новой знакомой и вылезти из этого экстравагантного места для тусовок, но была сметена в сторону стадом каких-то неприятных животных, похожих на крыс, бешено пронёсшихся мимо по пещерной дорожке.

Обиженно повизгивая, Вилена отползла за камень, поднялась на ноги и пыталась рассмотреть мчащееся мимо стадо. В следующий момент по спине у девушки запрыгали неприятные боязливые мурашки. Она увидела перед собой именно крыс, только очень больших размеров. Самая маленькая из стада была размером с хорошую взрослую собаку. Стадо мутантов пронеслось мимо. Но крысы удирали из пещеры не просто так. Оказывается, их выгоняли кнутами несколько кучерявых малоросликов. Эти существа походили на человека, как две капли воды, только оскал у каждого карлика заставлял содрогнуться.

Заметив Вилену, прятавшуюся за камнем, двое карликов направились к ней.

– Королеве не положено здесь находиться, – произнёс один из них.

– Но я никакая не королева, – возразила Вилена.

Только карлики, не слушая стенания девушки, водрузили на её голову шляпку со страусовым пером, подхватили под руки и потащили вглубь пещеры. На обочине дорожки, по которой карлики тащили Вилену, сидели такие же мутанты, но более очеловеченные. Здесь можно было увидеть господ во фрачных парах, но со свиными рылами, настоящих пантер, с женскими головами, красивых парней-сатиров с копытами вместо ног, обнажённых женщин с головой льва, сиамских близнецов-мужчин, сросшихся спинами и много-много других человекозверей, перенёсших по каким-то природным законам все ступени мутации.

Двое карликов-ангелочков с размаху зашвырнули Вилену в полутёмный грот и захлопнули за ней дверь из толстых решетчатых прутьев. Девушка упала на пол, сильно ударившись левой рукой, и вскрикнула. Потом, очнувшись, Бусинка отползла к стене и села.

Некоторое время в гроте стояла тишина, но всё же, девушка в этой подземной тюрьме оказалась не одна. К ней подползла какая-то худосочная тощая старуха и попыталась костистой рукой погладить по голове. Вилена опять взвизгнула и прижалась спиной к стене пещеры.

– Не бойся, красавица, – прошамкала старуха. – Меня давно бы уже съели, если б не похудела.

– Вероятно, вы соблюдали диету? – нашлась Вилена. – Так похудеть можно только с помощью докторов из внешнего мира.

– Ты права, – захихикала старуха. – Я сама – бывший доктор. Но как-то увлеклась сайентологией и довела себя до такого вот похудания.

– Постойте-ка, – нахмурилась Вилена. – Сайентология – это американская сатанинская религия, а не средство для похудания.

– Точно так, девица-красавица, – хрюкнула старуха. – Да только я ведь желала ребёночка от самого Сатаны, а он…, а он… вот поэтому истощала я. Моё тело даже на праздничный пир теперь не годится. А ты, я вижу, свежая, аппетитная – самый цимис…[81]

Старуха опять протянула когтистую лапу к волосам девушки и глаза её при этом вспыхнули, как две крохотные зелёные лампочки. Тонкие дряблые губы ещё раз беззвучно шевельнулись, и изо рта старухи пролилась тонкая струйка слюны.

Вилена сильнее прижалась к скалистой стене, но бежать отсюда было некуда. Осталось надеяться, что всё-таки Господь не оставит бедную девушку на съедение старухе-вампирше и пошлёт какую ни на есть помощь.

Так и случилось. Решетчатая дверь лязгнула засовом и в подземную камеру ввалилась ещё какая-то женщина.

– Ну-ка, убери от неё немытые лапы! – рявкнула вошедшая. – Брысь! Знай своё место!

Худосочная старуха метнулась в другой конец грота, забилась там в уголок и затихла. Меж тем вошедшая прикрыла за собой дверцу и сделала несколько шагов к Вилене. Когда эта женщина с порога прикрикнула на старуху, девушке показался знакомым её голос. Но такого просто не могло быть, потому что в подземном царстве свои порядки, свои жители и свои законы. Бусинка никогда, даже во сне не сталкивалась с подобными кошмарами.

Однако в приближающейся женщине девушка узнала свою недавнюю знакомую из Дома Черткова. Правда, на ней была надета то ли римская тога, то ли просто женская комбинация, но это была та самая Лялька, нынешняя хранительница графской усадьбы.

– Лариса Степановна? – спросила Вилена, вытаращив глаза на женщину.

– Ага, – кивнула та. – Да закрой рот, дурочка, а то проглотишь меня с потрохами.

– Вы?.. Но как же это?!

– Удивляешься не только ты, – усмехнулась Ляля. – Я тоже была ошарашена, увидев тебя в зиндане, куда должны были запереть невесту Люцифера.

– Это она и есть, – подала голос костлявая старуха из своего угла. – Вон и шляпка со страусовым пером…

– А шляпка у тебя откуда? – Ляля, прищурив глаза, в упор взглянула на пленницу. – Только не говори, что в местном бутике отхватила.

– Почему в бутике? – удивилась Бусинка. – Я помогла выбраться из пещеры девушке, а сама не успела. Крысы чуть с ног не сшибли.

– Ты уже успела и с крысами познакомиться! – всплеснула руками Ляля. – Не покусали?

– Нет, – успокоила её Вилена. – Им не до того было. Целое стадо неслось галопом по дорожке! Они удирали от таких херувимчиков хищного вида…

– От айрисов?[82]

– …не знаю. Может быть, и от айрисов. Я в первый раз в вашем царстве и не знаю ни правил, ни жителей, ни мистерий, которые здесь совершаются.

– Ах, да, – махнула рукой Лариса Степановна. – У меня в сознаньи никак не укладывается в цепочку твоё присутствие и предстоящая мистерия. Впрочем, если ты сама об этом вспомнила, значит, уже знаешь кое-что. Так?

– Не совсем, – призналась Вилена. – Я знаю только то, что когда-то где-то вычитала, но не более. Кое-что рассказала девушке, которая оставила мне эту шляпку с пером. Не удивительно, что она решила удрать. На таких мистериях, я думаю, не очень-то весело.

– Ой, девка! – схватилась за голову Ляля. – Ты хоть соображаешь, что наделала?

Удравшая девица предназначалась самому Сатане! Он на глазах у всех должен её лишить девственности, а она забеременеть с первого раза. Если этого не случается, девушку обычно приносят в жертву. А ты наверно уже давно не девственница?

Вилена непроизвольно покраснела от такого вопроса, но справилась с собой и постаралась спокойно узнать, в чём дело:

– Но причём тут я? Если здесь происходят какие-то мистерии с вашем участием, то я далеко не горю желанием принять участие.

– Тебя уже и спрашивать никто не станет, – отрезала Лариса Степановна. – Отпустила уже готовую девственницу, приняла из её рук венец царицы и хочешь, чтобы всё прошло мимо тебя? Нет, дорогая моя, придётся заменить беглянку. Ляжешь на брачный камень, как миленькая! Вот только…

От слов недавней знакомой у Бусинки перехватило дыхание, и она несколько минут не могла ни вздохнуть, ни охнуть. Потом, немного оправившись, она попыталась подать голос:

– Вы что-то не договорили, Лариса Степановна? Умоляю, спасите меня! Зачем вы станете отдавать меня насильнику? Я ведь вам ничего плохого не делала! Неужели ничего человеческого в вас не осталось?!

– Вот именно! – перебила стоны девушки её знакомая. – Вот именно! Я давно уже потеряла веру в этого ублюдка Люцифера. Кстати, у него тоже несколько имён, как и у тебя.

– Но я никогда не кланялась Сатане! Я ему в рыло плюну!

– Кланялась, не кланялась – какая разница? – Ляля снова обрезала крики девушки. – Раньше не кланялась – теперь поклонишься. Только тебе знать бы надо, что любой демон, дух, ведьма или колдун боится креста, а у тебя, я вижу, цепочка на шее. Если это нательный крестик, то очень хорошо, что его до сих пор не увидели…

– Я увидела! – радостно сообщила из своего угла тощая старуха. – Я увидела, и сообщу кому надо!

– Вот провокаторша, – заворчала Лариса Степановна и прошла в угол, где пряталась старуха. – Я отнимаю у тебя речь во имя Аморуля и Тайнехи!

Голос при этом у Ларисы Степановны понизился настолько, что стал походить на пропитый мужской бас. Вилена с ужасом наблюдала происходящее. С кончиков пальцев Ляли сорвалось несколько искр и отпечаталось на лице прижавшейся к стене старухи. Та завизжала диким поросячьим визгом, но вскоре затихла и только поскуливала. Видимо, такое хирургическое или энергетическое вмешательство в действительности лишило старуху голосовых звуков.

Закончив расправу, Ляля вернулась к Бусинке.

– Признаться, ты со своим парнем мне очень понравилась там наверху. Я не очень-то хочу отдавать тебя на расправу, но тебе придётся поучаствовать в мистерии потому, что на каменное ложе поместить больше некого. Дьявол на алтаре никогда не должен прикасаться к девушкам, уже прошедшим дефлорацию, иначе он просто лишится ануса. Но, думаю, до этого не дойдёт.

– Чего он может лишиться? – любопытные глазёнки Бусинки весело засверкали, несмотря на всю серьёзность положения.

Глядя на неё, Ляля тоже улыбнулась, тряхнула головой и продолжила:

– Ты, деточка, оставь свои мысли про запас. Глядишь потом и рассказик какой ни на есть напишешь. А сейчас просто запоминай. Сними крестик с шеи, держи в ладони, а когда Сатана попытается влезть на тебя, ты цепочку с крестиком намотай ему…

– …на анус? – продолжила Вилена.

– Ну, наконец-то разобрались, – расхохоталась Ляля. – Я с детства любила над мужиками поиздеваться. Может быть, это у нас с тобой самая наглядная веселуха получится, кто знает?

– Но вам-то зачем такие страсти? – удивилась Бусинка. – Вы, как я понимаю, тоже принадлежите к какому-то клану ведуний, колдунов, магов, ведьм или упырей?

– Знаешь, милочка, – голос у Ларисы Степановны вдруг стал жёстким. – У каждого свои причины довольства или недовольства своим начальством. А ты никогда не задумывалась, что подложить свинью самому Люциферу – это наивысшая ступень самооценки? Человек, если он ещё человек, способен на что-то решительное, то он уж не настолько плох, как обычно принимается и понимается. Думаешь, если я здесь, то в жизни наверху у меня всё хорошо и сладко? В этом мире никогда не бывает благополучия. Представь: только человек чего-нибудь добился, только поверил в свои силы, ан нет, тут же находится другая сила, которая заставляет ломать всё, чем ты до безумия гордилась.

– Хорошо, – кивнула Вилена. – Что я сейчас должна делать?

– Сидеть здесь. Но тихо. Я пришлю за тобой, когда надо будет. Но не выпускай крестик из рук.

С этими словами Лариса Степановна вышла из камеры предварительного заключения, и на какое-то время в подземелье стало относительно тихо. Вдруг из угла, где свернулась клубочком костлявая старуха, раздался какой-то шорох. Вилена уже стала привыкать к внеземному освещению и, приглядевшись, различила возле старухи нескольких крупных крыс, похожих на тех, что пробегали под кнутами айрисов. Первым желанием девушки было прогнать хищниц, ведь крысы запросто могли загрызть скорчившуюся старуху.

Но в следующий момент девушку охватил омерзительный скользкий ужас. Из-под тряпья, прикрывающего тело старухи, тоже выползла большая крыса. Но эта была гораздо крупнее остальных. Неужели старуха могла превратиться в крысу? Или это какая-то мутация подземных жителей? Вопросы, как взбудораженный осиный рой проносились в голове девушки, но ни на одни из них она ответить не могла. Меж тем стадо крыс прибывало и, наконец, они под предводительством самой крупной крысы-мутанта двинулись в сторону девушки.

Память тут же перенесла Вилену в далёкое прошлое, когда она в Третьяковке впервые увидела картину Константина Флавицкого «Княжна Тараканова». Девушка так была потрясена увиденным, что, вернувшись домой, тут же набросала балладу, посвящённую смерти авантюристки… или всё же настоящей дочери Елизаветы Петровны:

Крепки крепостные ворота и глыбы гранитные – в рост.

Коль скоро посадят кого-то, то выход один: на погост.

Здесь узники чахнут и верят в скончаемость горя и тьмы.

И дремлет тюремщик-тетеря в незыблемом мраке тюрьмы.

Княжна Тараканова к двери: – Тюремщик, ну, что ты там сиднем сидишь?

Мне было виденье – грядёт наводненье, я вижу нашествие крыс!

Тюремщик лениво прошамкал: – Иди ты – гляди ты кака волхова, —

смахнул таракана на пол, – зараза, ан тоже живёт однова…

Едва по задворкам забористый ветер завыл, отпевая живых,

тюремщик очнулся, тюремщик приметил: острог непривычен и тих.

И лихо не бродит в глубоких подвалах, не лязгают стражи штыки,

и крысы не хрюкают в драках и сварах, лишь бури безумной шаги

к стене подбираются ближе и ближе, лишь где-то запела вода…

И снова из камеры слышится: – Вижу – грядёт наводненье. Беда!

– Вот ведьма, накликала всёжа-ки бурю, так жди – дожидайся беды, —

и он, озабоченно брови нахмуря, по лестнице вверх – от воды.

А вон и подвальные рыжие твари хвостами метут ступеня.

Хоть то на потопе, хоть то на пожаре – бегут от воды и огня.

Княжна Тараканова к двери: – Тюремщик, тюремщик, открой!

А по полу, зубы ощеря, крысиный испуганный рой.

Она на лежанку – вода подступает, а крысы ползут и ползут,

и – к ней разъярённой оскаленной стаей… – О, Боже, меня не спасут!

О, Боже, не мало ли я нагрешила за этот терновый венец?

Её оставляют последние силы, никто не поможет… конец…

И вдруг прошептала: – Тюремщик-Малюта, во храме за мя помолись.

Я слышу в последние эти минуты другой отвратительный писк.

Я вижу в России нашествие смуты, нашествие смуты и крыс.

И вот написанное когда-то возвращалось к девушке мистической реальностью. Крысы уже подобрались к самым ногам стоящей у тюремной стенки несостоявшейся невесты Сатаны. Ведь такое стадо крыс сможет обглодать человека в считанные минуты!..

Одна из хищниц уже успела укусить Вилену за ногу и та инстинктивно вскрикнула. Даже не просто вскрикнула, а завизжала, как почувствовавший нож поросёнок. Крик девушки прокатился далеко по подземным коридорам. Вполне возможно, что в этих подземельях ещё никто никогда так не кричал. Тонкий девичий визг сменился на незатихающий стон женщины, почувствовавшей близкую кончину. Вероятно, так стонали средневековые несчастные, приговорённые к сожженью на костре заживо, и так же взывала к потусторонним силам Жанна д`Арк, отдавшая жизнь служителям дьявола и спасшая родину от нашествия иноземных завоевателей.

Крысы быстро взбирались вверх по комбинезону. И когда одна из них добралась до обнажённой девичьей шеи, Вилена, почувствовав рядом противный трупный запах, просто потеряла сознание. Крик оборвался. Кто знает, много ли времени понадобилось крысам, чтобы расправиться с лёгкой добычей, но девушка ещё не сыграла свою роль в этом спектакле жизни. Скорее всего, подручные Ларисы Степановны услышали зов о помощи, а может просто настало время, но решетчатые тюремные двери открылись и несколько айрисов вошли в камеру. Видимо, у них хватило сноровки отбить девушку у крысиного стада, потому что хищники в панике бросились удирать. Но в узкие дыры невозможно пролезть всем сразу и айрисы просто принялись насмерть колоть пиками разбуянившихся крыс. Не избежала бесславной кончины и самая большая крыса, то есть мутирующая старуха, видимо гены плейотропии существовали у неё в организме с рождения. Недаром на вид она была костлявой до такой степени, что живыми оставались только глаза. А когда произошла мутация, то бывшая старуха стала самой большой из крыс и, наверное, была бы избрана королевой этого стада, если бы не нападение на королеву бала. Такой выходки айрисы простить не могли и закололи пиками несостоявшуюся королеву крыс.

Расправившись с подземными грызунами, они завернули Вилену в большую простыню из чёрного атласа и потащили куда-то по замысловатому подземному лабиринту. Бессознательное состояние спасало девушку от сумасшествия, потому что вряд ли она спокойно смогла бы перенести постоянное ощупывание тела тащившими её айрисами.

Наконец в одном из гротов носильщики бросили девичье тело на огромный квадратный камень и убрались по своим делам. Следующими за Вилену принялись две женщины, одеждой похожие на кухарок или монахинь в белых подрясниках. Однако высокие поварские колпаки у них на головах отсутствовали. Вместо этого женщины были закутаны в белоснежные платки по самые глаза. Они деловито перевернули девушку на спину, принесли ушат тёплой воды и омыли её. Затем защёлкнули на запястьях рук и на лодыжках ног кандалы, вделанные в камень.

Следующими косметологами были двое мужчин в таких же белых подрясниках и накинутых сверху клеёнчатых фартуках. Оба деловито принялись растирать девичье тело ароматными маслами и благовониями. Один из них заметил судорожно сжатую в кулак правую руку невесты, попробовал разжать, но у него ничего не получилось. К счастью, его старания были прерваны вспыхнувшим дополнительным светом на высоком потолке пещеры. Ленточные светильники испускали холодный люминесцентный свет. Но в отличие от земных неоновых разноцветных огней, он не резал глаза.

По воздуху огромного грота тут и там стали проплывать серебристые шарики, потрескивающие в полёте такими же серебристыми искрами. Видимо, это были сгустки какой-то редкой, но очень нужной биологической энергии, потому что гости, начинающие стекаться под своды пещеры, ловили на ходу эти шарики и с видимым удовольствием поглощали приготовленное для них угощение.

Гостей понаехало довольно большое количество. Многие расхаживали просто нагишом, а некоторым хватало только камышовой повязки на бёдрах. Но были и такие, будто в этом месте должен был состояться фуршет на государственном уровне с присутствием царственных особ, поэтому мужчины во фрачных парах, а женщины в бальных платьях, украшенных по подолу множеством драгоценностей, тоже присутствовали.

Айрисы застилали плоские камни белоснежными скатертями, и тут же организовывали что-то в виде «шведского» стола. Гости почти тут же набрасывались на выставленную еду и поглощали всё, чем их угощали, не дожидаясь начала мистерии. Возможно, здесь было так принято, потому что айрисы старались вовсю. На одном и том же столе можно было найти хорошо прожаренную тушку кабана, запечённых уток в яблоках, осетров, тушёных под соусом «Марешаль» и обложенных трюфелями, рябчиков и перепёлок с пережаренными кусочками тыквы и отваренном в молоке картофелем вместе с болгарским перцем, набитым грецкими орехами. На больших серебряных подносах высились горы нарезанных фруктов, а в отдельных фаянсовых блюдах плавали различных сортов яблоки, вымоченные в белом вине.

Меж горами аппетитной снеди и шедеврами кулинарного искусства стояли кувшины с красным вином и коньяком, выдержанным в ясеневых бочках. Такой коньяк необыкновенным ароматом привлекал присутствующих. Из гостей знающих и ценящих редкие напитки, многие спешили отведать именно этот коньяк. Айрисам чаще всего приходилось отправляться за добавкой горячительного напитка.

Но в центре большого стола, среди напитков, поднимающих адреналин, стоял большой стеклянный кувшин, но котором был нарисован крест! Можно было предположить, что в сосуде налита святая вода, но зачем она здесь? Во всяком случае, никто из присутствующих старался не прикасаться к злополучному кувшину с крестом. Все старались просто не замечать его и отдавали честь другим закускам и ароматному спиртному.

Народу с каждой минутой в пещере прибавлялось, но чувствовалось, что все чего-то ждут. Или кого-то. И вот, наконец, по одному из туннелей к собравшимся вышел обыкновенный человек в необыкновенной одежде.

При появлении Владыки Тьмы все гости на мгновение замерли. С нескрываемым трепетом и почтением смотрели они на своего властителя, разглядывая одеяние. На его тело была надета камиза[83] из китайского шёлка. Поверх неё накинуто безрукавное блио[84] из тонкого атласа с вышивкой золотой канителью по подолу, воротнику и напуском, нависшим над широким кожаным поясом. Голову мужчины покрывал огромный берет чёрного бархата с приколотым к нему страусовым пером. В довершение всего к правому плечу застёжкой-фибулой был пристёгнет короткий плащ, типа римского полудаментума с меховой оторочкой по краям.

Мужчина царственной походкой прошёл к алтарю, возле которого стоял массивный трон с высокой резной спинкой, и опустился на него, высоко задрав камизу.

Под сводами огромной пещеры прокатился вздох облегчения, будто для гостей явление хозяина представлялось самым главным эпизодом в предстоящей мистерии. Перед троном сразу возникла живая очередь: все присутствующие должны были подойти к хозяину, поцеловать анус и правую руку.

Нельзя сказать, что сия часть мистерии не нравилась окружающим. Наоборот. Первыми к поцелую частей тела хозяина устремились присутствующие дамы. И они, видимо, очень назойливо старались этим выразить свою преданность, потому что нескольких дам айрисам пришлось силком оттаскивать от хозяина. Это своеобразное приветствие затянулось на довольно длительное время, так как демонов, ведьм, колдунов, ведуний и прочей нечисти собралось великое множество.

Наконец приветствие окончилось, и за алтарём заиграл струнный музыкальный оркестр. Но кроме арф, клавесинов и скрипок музыку поддержали несколько флейт и кларнетов. А к трону подошла наша знакомая Лариса Степановна и по знаку владыки уселась на ступеньках. Как ни осмеивают журналисты отчётно-выборные собрания, но без этого не обошлось и здесь.

Владыка Тьмы указующим корявым перстом указывал на какую-нибудь ведьму или из толпы собравшихся, та подходила к нему и отчитывалась о проделанной работе. Главный дьявол выражал либо одобрение, либо недовольство. Но любое проявление недовольства хозяина было чревато необратимыми разрушительными последствиями. Самое лёгкое наказание – проштрафившаяся ведьма или колдун исчезали из поля зрения, превращаясь в небытиё.

Однако некоторых владыка благосклонно прощал и выбирал из присутствующих попечителя, который был обязан следить за набедокурившей нечистью до следующего шабаша. Если же попечитель не мог уследить за хулиганом, то перед троном наказывали обоих: попечитель должен был насмерть загрызть подопечного на глазах у всех. А потом, чаще всего, и сам терял голову от молниеносного удара меча, с которым палач хозяина прятался позади трона.

Таких наказанных спасти не могло уже ничто, даже Бог, несмотря на то, что Он Всемогущий. Скорее всего, Господь никогда не влезал в разборки нечистой силы. Ведь истинная мудрость в том и состоит, что каждый должен заниматься своим делом, поэтому Всевышний никогда не вникал в суть происходящего на шабаше.

После серьёзного «разбора полётов» наступил час молодых, то есть перед владыкой выстроились только что вступившие на путь поклонения Люциферу. Хозяин доставил себе труд лично побеседовать с каждым и давал им отеческие наставления. Это считалось как бы посвящением в ведовство: неофит овладевал тайной силой и получал щит заступничества от других сил. Затем каждый из неофитов исполнял под музыкальную какофонию танец на кресте, который бросался ему под ноги. После этого неофит плевал на крест и во всеуслышание произносил десять дьявольских заповедей, горевших огненными буквами на стене за алтарём:

Люби Люцифера и почитай его.

Признавай Богом только его.

Поноси Иисуса кощунственными словами.

Презирай и ненавидь своих родителей.

Убивай, грабь и всегда ругайся матом.

Развратничай и совращай малолетних.

Воруй и обманывай.

Давай деньги в долг и обирай должников до нитки.

Нарушай клятвы и данное слово.

Возжелай чужую жену, разврати её и завладей имуществом.

Но на этом официальная часть ещё не закончилась. Каждый из вновь обращённых подходил к столу, на котором лежал свиток договора, укалывал большой палец правой руки, лежащим тут же ножом и делал отпечаток большого пальца на свитке.

Снова заиграла фривольная музыка. Дьявол хлопнул в ладоши и на площадке перед троном неофиты выстроились в круг лицами наружу – спиной внутрь круга. Весёлая часть шабаша началась с танца вновь обращённых. Хоровод двигался против часовой стрелки всё быстрее и быстрее, поскольку темп музыки увеличивался. Наконец, цепочка танцующих разорвалась. Ведьмы и колдуны в изнеможении попадали на пол, но вовсе не за тем, чтобы передохнуть. Прямо перед троном Владыки Тьмы вновь обращённые принялись спариваться, оглашая пространство сладостными ахами и охами.

Остальные гости заволновались. Видимо, каждому из них не терпелось поддержать новеньких, но в этот момент Люцифер поднялся с трона и поднял вверх правую руку. Музыка сразу оборвалась. Прекратить сексуальные утехи пришлось и новеньким, но все надеялись, что это ненадолго.

Сатана направился к жертвеннику, где прикованная к поверхности лежала его невеста, которая должна была стать королевой шабаша. Владыка Тьмы хотел начать действо всеобщего непотребства, задрал камизу, вновь обнажая свое тело, принялся пристраиваться к распятой для него на камне девушке, но вдруг что-то произошло. Одна рука девушки оказалась свободной, и она что есть силы кинула чем-то в Люцифера. Девушка, видимо, старалась попасть в область сатанинской гениталии. Это у неё получилось, потому что Люцифер заверещал на всю пещеру настоящим поросячьим визгом. Человеческое лицо Владыки Тьмы превратилось в волосатое кабанье рыло, он отпрыгнул от жертвенника и закружился на месте. Потом, испустив ещё один оглушительный визг, бросился удирать куда-то по подземному коридору.

Глава 13

Надо сказать, что ученица Фёдора Кузьмича девица Александра превратилась с годами в статную девицу, но не оставляла своим вниманием старца и часто наведывалась к нему, соревнуясь с Иваном Григорьевичем в ухаживании за отшельником. Что ни говори, а женское умение вести хозяйство всегда брало верх. Латышев сдался, но всегда приветливо встречал гостью. А та сначала бралась за уборку кельи, будто бы и не уезжала. Потом они с Фёдором Кузьмичом садились пить чай. К трапезе старец всегда надевал свой старый длиннополый халат синего цвета. Видимо, этот цвет был у него любимым.

Но в этот раз с чаем пришлось повременить. Фёдор Кузьмич сидел за столом в Красном углу и ждал ученицу, которая замешкалась где-то во дворе. Но тут Александра вбежала в избу с известием:

– Батюшка! Трапезничать придётся немного погодя. От Краснореченского сюда подымается какой-то мужик.

– Пешком? – осведомился старец.

– Пешком. А как же ещё? – удивилась девушка. – Он скоро будет здесь. Хоть и в горку, а идёт – за ним не угонишься.

– Ну, что ж, – гостям всегда рады, – кивнул старец. – А чай наливай-ко давай! Гость нам не помеха. Ежели добрый человек, то с нами почаёвничать не откажется.

Александра принялась хозяйничать вокруг стола. И, когда уже разливала чай по фаянсовым чашкам, – подарок Ивана Латышева – в дверь громко постучали. Девица отправилась встречать гостя. Немного погодя она ввела в избу крепкого мужика в полукафтане из тонкого сукна и добротных яловых сапогах. Мужик вошёл в келью старца, склонив голову, чтобы не стукнуться о дверной косяк. Вошедши, перекрестился на иконы в Красном углу и поклонился хозяину:

– Доброго здоровьица, Фёдор Кузьмич! Пришёл я челом бить, так что не серчай, ежели что не так.

– Ну, будет, будет! – одёрнул гостя Фёдор Кузьмич. – Мне челом бить не надобно, я те не царь. А вот садись-ко, мил человек, попей с нами чаю на семи травах. За трапезой-то всё и расскажешь, какая печаль тебя мучит.

Александра ловко пододвинула к столу табуретку и налила гостю чая. Тот снова перекрестился, сел за стол и покосился на большое блюдо с сотовым мёдом, стоящее в центре стола.

– Вот и ладно, – кивнул старец. – Испей чаю-то. Александра! – позвал он девушку, решившую не мешать разговору мужчин и вышедшую в сени. – Александра! Ты что это, голубушка забыла гостю ложку подать. Ему, небось, медку тоже вкусить хочется. Да и сама с нами садись за стол. Ведь она же нам не помешает?

Вопрос был задан пришедшему мужику исключительно для того, чтобы посмотреть – кто пожаловал к старцу в гости и с чем.

– Конечно же, я не против, – степенно кивнул гость. – С красивой девицей не грех и чаю попить. Она не помешает нашему разговору. А дело у меня, Фёдор Кузьмич, вот какое. Не знаю, помнишь ли меня, но я ещё в Зерцалах к тебе в гости заглядывал. Семёном Феофановичем меня величают.

Фёдор Кузьмич нахмурил высокий лысый лоб и произнёс:

– Да, да, припоминаю, ты купец Хромов. Мне пришлось твоего первенца от болезни избавлять. Так что ли? Здоров ли сын твой?

– Здоров, батюшка, здоров. Господь милует! Но у меня ещё двое подрастают. Так вот. Поскольку ты, Фёдор Кузьмич, грамоте обучен, то не согласишься ли за моими детками присмотреть? Я тебе в моём доме на Монастырской улице флигель подарю. К тому же, возле Томска есть у меня заимка. Она тоже твоя будет, только не отказывайся.

Предложение было воистину неожиданным. Даже Александра от удивления ахнула. Но старец молчал. Семёну Феофановичу надо отдать должное: он не стал ходить вокруг да около, а вывалил всё, как есть. Но Фёдор Кузьмич молчал.

Потом вдруг в упор посмотрел на свою ученицу и спросил:

– Что скажешь, Александра?

– А что я? – отмахнулась девушка. – Женщине не к лицу давать советы мужчине, только…

– Что?

– Только я не отказывалась бы. Семёна Феофановича, купца первой гильдии, в Томске каждая собака знает, как честного человека. Недаром он такое уважение среди народа имеет. Причём, в Томске ты, батюшка, сможешь многих деток Слову Божьему обучить. Да и мне сподручно будет к тебе ходить. А то в станицу Краснореченскую ездить – шутка ли?..

Слова Александры, видимо, были для старца очень нужны. Не потому что он сомневался в своих мыслях, а просто иногда необходима поддержка близкого человека даже в самых простых с виду решениях.

– Ну, что ж, – склонил старец голову. – Видимо, от судьбы не уйдёшь, да и незачем, поскольку – Александра правильно подсказала – я могу многих деток на путь истинный наставлять.

С этого момента начинается новый путь жизни томского старца Фёдора Кузьмича. Доподлинно известно, что у каждого человека на жизненном пути случаются неожиданные повороты судьбы. То есть любому из нас, пришедшему в этот мир, предоставляется возможность испытать себя задолго до того, как нужно будет предстать пред Божьим Престолом, где накопленные, а тем паче, награбленные слитки монет будут тяжким балластом для души, желающей подняться вверх по лунному лучу.

В Томске Фёдор Кузьмич регулярно посещал церковные службы в домовой церкви архиерейского дома, а чуть позже повадился бывать в церкви Казанской иконы Пресвятой Богородицы. На службах старец старался никому не мешать и не попадаться на глаза, хотя с его ростом это было довольно трудно. Обычно он занимал место ближе к двери в правом приделе храма. Но однажды именно там его обнаружил Томский епископ Порфирий и сразу сделал предложение Фёдору Кузьмичу молиться в его личной молельной рядом с алтарём.

Старец, молча, пожевал губами, что он делал только в неприятных нервных ситуациях, но ответил спокойно:

– Я простой православный христианин. Зачем же вы, Владыка, хотите отделить меня от остальных? Не след никому отделяться от ближних, ибо сие есть наущение Диавола.

– Я знаю, – не отставал епископ. – Ты, Фёдор Кузьмич, окормлялся у протоиерея кладбищенской церкви Петра Попова, а также бывал на исповеди у томских иеромонахов Рафаила и Германа, но ни один из них не согласился поведать твою тайну. А тайна у тебя есть, старец, потому что русский народ не станет дарить свою любовь, кому попало!

– Сии священнослужители лишь блюдут тайну исповеди, что предписано Богом, а не Синодом, – смиренно отвечал старец. – А во мне никакой тайны нет, разве что когда я с Богом остаюсь. Но это только Он знает. Я сейчас свободен, независим, покоен. Прежде нужно было заботиться о том, чтобы не вызвать зависти, скорбеть о том, что друзья меня обманывают, и о многом другом. Теперь же мне нечего терять, кроме того, что всегда останется при мне – кроме слова Бога моего и любви к Спасителю и ближним. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа. Вот и вся моя тайна.[85]

Это случилось весной и прихожане, слушая беседу епископа со старцем, не переставали удивляться умению Фёдора Кузьмича вести беседу с сильными мира сего. Епископ Порфирий был человеком, не терпящим возражений. Это трудно представить для любого священнослужителя, однако этот пастырь тем и отличался, поэтому прихожане его побаивались. Но, беседуя со старцем, епископ настолько успокоился, что, казалось, сам ангел Господень пожаловал к владыке, чтобы успокоить его.

Была середина мая и в это время со старцем в церкви находилась Александра. Девушка не мешала разговору, однако напряжённо прислушивалась. Когда епископ Порфирий оставил Фёдора Кузьмича в покое, Александра подобралась к старцу поближе. Она во время службы находилась на левой женской половине и старалась никому не мешать. Но сейчас литургия уже кончилась и девушка безбоязненно прошла на мужскую половину, тем более, что Фёдор Кузьмич всегда занимал место недалеко от двери.

– Сегодня день твоего тезоименитства, батюшка, – обратилась девушка к старцу.

– Господь с тобой, девонька! – перекрестился Фёдор Кузьмич. – Сегодня день тезоименитства князя Александра Благоверного.

– Вот. Я это и хотела сказать, батюшка, – поправилась Александра. – Только ты так любишь этот праздник, что я удивилась, почему ты забыл про него сегодня.

– Вовсе нет, – отмахнулся старец. – Сейчас, после того, как мы подойдём к кресту, начнётся молебен во славу Благоверного князя Александра Невского. А когда молебен закончится, настоятель попросил меня остаться на праздничную трапезу. Останешься со мной.

– А можно?

– Конечно, девонька моя, тебе можно, – кивнул старец. Он поднял голову, посмотрел на расписанный потолок церкви и закрыл глаза.

– Знаешь, какие торжества были в этот день в Петербурге? – спросил её Фёдор Кузьмич и сам же ответил:

– Стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было электрическое и газовое освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие. Люди умели радоваться настоящему празднику…[86]

– Я думаю, батюшка, – решилась высказать своё мнение девушка. – Я думаю, сегодня тоже будет весёлый праздник. Недаром сам настоятель позаботился пригласить тебя. Только я не хотела бы, чтобы за трапезой был наш епископ Томский.

– Ну, будет, будет, – одёрнул её старец. – Запомни, в этом мире всяк на своём месте. Вот ты уже на парней засматриваешься. Замуж, поди, хочешь? О принце мечтаешь?

– О принце, не о принце, а хорошего человека встретить хотелось бы, – краснея, призналась Александра.

– Вот и ладно, – кивнул старец. – Выйдешь ты замуж за красавца офицера. Любить он тебя будет, как никого на свете не любили. Только и ты ему тем же отвечать должна. Поняла?

– Поняла, батюшка, поняла, – совсем засмущалась девица.

Предсказание батюшки сбылось, но несколько позже. Трапеза в день тезоименитства князя Александра Благоверного оказалась не хуже петербуржских застолий, тем более, что на праздник с благословения настоятеля полагалось подавать всё самое лучшее. Здесь можно было увидеть целиком запеченных севрюжек, перепелов в чесночной подливе, запечённых на вертеле кусочков изюбря под винным соусом, но самым главным украшением стола были сибирские муксун и нельма, приготовленные по особым поварским рецептам. Во всяком случае, вряд ли царский стол был когда-нибудь богат такими угощениями. Правда, у царских поваров тоже было чем похвастаться, но там чаще всего заглядывались на европейские кушанья, забывая, что на родине гораздо больше угощений и разносолов.

Во время трапезы церковный хор исполнял духовные песни. И отдельно регент объявил:

– А сей час мы исполним казачью песню «Ездил Белый русский Царь», посвящённую нашему царю-батюшке Александру Благословенному.

Певчие затянули любопытную песню о победоносном походе русской армии на Париж.

Фёдор Кузьмич, слушая песню, даже прослезился. Потом подозвал регента и сказал:

– Зря ты, брат мой во Христе, не поминаешь в песне Кутузова. Без него нам не побороть было бы французов. Царь Александр этому полководцу сначала завидовал. Но когда французы подходили к Москве, император Александр припал к мощам Сергия Радонежского и долго со слезами молился угоднику Божию. В это время он услышал ангельский голос Александра Невского, который приказным порядком сказал ему: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы французов». Так что поминать Кутузова надо обязательно…

А когда Сашенька провожала старца до дома, то по дороге спросила:

– Откуда, батюшка, ты знаешь, что сказал Святой Александр Благоверный царю Александру?

– А как бы без помощи своего ангела-хранителя мог справиться русский царь с нашествием басурманов? Без помощи ангела-хранителя мы, девонька, в этой жизни ничего не значим, хотя каждый мнит себя Сыном Божьим.

Придя домой, старец отпустил Александру, а сам прилёг на широкую деревянную скамейку, покрытую льняной простынёй. Фёдор Кузьмич привык спать на таком ложе, и оно не показалось неудобным. Тем более, что спать хотелось с недюжинной силой.

– Я уже два с половиной года у вас, батюшка, а всё ещё в послушниках хожу, – подступил к Серафиму Саровскому высокий мужчина в богатом батистовом подряснике. – Моя жена, Елизавета Алексеевна, уже представилась и молитвенник должен обрести уверенность в себе, чтобы ничто не мешало молитвам, возносимым Господу. Монашество хочу принять, ибо грехов на мне столько, что век не отмолить!

– Монашество через смирение приходит, чадо, – отвечал старец. – А ты хочешь всё сразу – и дело с концом, хоть отходную читай. Нет, брат, дело не в том, сколько раз на дню ты Богородичен тропарь споёшь или сколько кафизм прочтёшь. Вспомни Иисусову молитву: тогда перед храмом Божьим стоял мытарь, всю свою жизнь отнимающий у людей деньги, и фарисей, которому отдавал мытарь отнятое всё до последней лепты.

– Спасибо, Господи, что Ты любишь меня! – вскричал фарисей. – И что избавил меня от такой вот доли, как у этого…

Фарисей плюнул в сторону мытаря и продолжал:

– Я Тебе, Господи, всегда десятину отдаю и думаю, что Ты поддержишь меня в благих начинаниях.

Мытарь, стоя рядом с фарисеем, не мог найти себе оправданий. Он знал, что хоть и не для себя отнимает деньги у братьев своих, только иногда он лишал бедных последней надежды на покупку лепёшки, чтобы накормить детей и чтобы самим не умереть с голоду. Мытарь знал свои грехи, но искренне хотел покаяться перед Богом и бросить мытарство, поэтому он ничего не мог сказать, кроме:

– Господи! Прости меня грешного!

Как думаешь, послушник, кому поможет Господь?

– Батюшка! – послушник упал перед старцем на колени. – Батюшка! Вы же знаете мой грех, который не прощается ни в этой жизни, ни в Царствие Небесном. Но как я могу с чистым сердцем молиться Господу нашему, коль не могу заслужить пострига?

– Ох, чадо, – отмахнулся отец Серафим. – Кабы дело было только во мне, то я давно бы тебя зачислил в братию нашу, ибо монастырь наш хоть и женский, да мужские руки всегда надобны. Сам-то не жалеешь ли о Петербурге?

– Нет, батюшка, не жалею! – мотнул головой послушник. – Мой брат Николай весомо справился со смутьянами. Я бы так не сумел.

– Это не злодеи были, – тяжело вздохнул старец. – Пройдёт более, чем полвека, когда настоящие злодеи поднимут свою голову. Будет это непременно… Господь, видя нераскаянную злобу сердец их, попустит их начинания на малое время, но болезнь их обратится на голову их и на верх их, снидет неправда пагубных замыслов их…

Земля русская обагрится реками крови и много дворян убиенно будет за Великого Государя и целость Самодержавия Его. В зарождение Антихриста произойдёт великая продолжительная война и страшная революция в России, превышающая всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее. Бунты: Разенский, Пугачёвский, Французская революция – ничто по сравнению с тем, что будет с Россией. Произойдёт гибель многих верных отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей, осквернение церквей Господних, уничтожение и разграбление богатства добрых людей. Реки крови русской прольются, но Господь помилует Россию и приведёт её путём страданий к Великой славе.

На земле русской будут великие бедствия. Православная вера будет попрана. Архиереи и другие духовные лица отступят от чистоты и равнославия, и за это Господь тяжко их накажет…[87]

– Когда же настанет это тяжкое время? – робко спросил послушник.

– Я уже говорил, что это не на завтра, – вздохнул старец. – Страшное время грядёт на Россию. Я, убогий Серафим, три дня и три ночи молил Господа, чтобы Он лучше лишил меня Царствия Небесного, а их бы помиловал, но Господь ответил:

– Не помилую их, ибо они учат учением человеческим и языкам. Чтут Меня, а сердце их далеко от Меня в Великой Дивеевской тайне.

Мне, убогому Серафиму, от Господа Бога положено жить гораздо более ста лет, но так как к тому времени архиереи так онечестивятся, что нечестием своим превзойдут архиереев греческих во времена Феодосия Немнейшего, так что главнейшему догмату веры Христовой и веровать уже не будут. И Господу Богу богоугодно взять меня, убогого Серафима, до времени от сея превратной жизни и по сем воскреснуть. И воскресение моё будет, аки семи отроков в пещере Афонской во дни Феодосия Немнейшего.[88]

– Отец мой, – взмолился послушник. – Ежели вы покинете меня здесь, то как же мне молиться за Родину нашу без наставлений духовника моего?

– Всё будет, как Господу нашему угодно, – возразил старец. – Но ты, чадо, научись пока на исповеди не скрывать от духовника о делах своих. Иначе и молиться не научишься.

– Да как же так! – смутился послушник. – Я ничего от вас, батюшка, не скрывал, и скрывать не собираюсь. В Таганроге сделал всё, как вы благословили.

– А что ж не поведал о том, что по дороге в Таганрог заезжал в столицу Донского казачества Новочеркасск?

– Да, было дело. Но откуда вы?.. – послушник испуганно перекрестился. – Я не думал, что сие посещение упоминать надобно.

– Господу нашему всё надобно, – наставительно поправил неофита Серафим Саровский. – А тебе, чадо, не лишне будет знать, что донцы до сих пор чтут почившего в Бозе Государя Императора Александра Благословенного. Третьего дня был у меня атаман войска Донского Дмитрий Ефимович Кутейников. Ты, чадо, как раз в скиту был, так что увидеться не пришлось, да и не надобно этого. Но Кутейников просил благословить Наследника Его Императорского Высочества, Великого князя Александра Николаевича Атаманом всех казачьих войск, а в том числе и главного – Донского.

– А как же сам Кутейников?

– Атаман был назначен шефом Атаманского полка, – пояснил старец. – Но он доволен таким положением, поскольку войсками империи должен править один Атаман.

– Значит, племянник стал Атаманом?

– Да, и я послал ему своё благословение, – подтвердил Серафим Саровский. – Но Кутейников рассказал также, какие почести донцы оказывали почившему Государю Императору. У гроба его держали караул лейб-казаки и атаманцы. Лейб-казаки сопровождали тело своего Государя, которого они защищали под Лейпцигом, до самого Петербурга. Донцы во время войны много раз общались с Государём Императором, и весть о его кончине быстро пронеслась по Тихому Дону. Уже тогда сложилась у казаков песня-сказание о Александре Благословенном. Я попросил, чтобы мне сделали список текста. Вот он.

Старец открыл небольшой сундучок, где хранились бумаги, и достал оттуда пергаментный свиток.

– Видишь, какой список мне сделали! Казаки даже ради убогого Серафима постарались. Так что читай это вслух. Ещё раз хочу услышать плач казаков.

Послушнику ничего не оставалось делать, как развернуть список и прочесть написанное:

Ты наш батюшка, светел месяц!

Ты не светишь по-старому, а по-новому!

Покрывали тебя тучи грозные, непогожие!

Как у нас было на святой Руси,

В кременной Москве, в соборе Митревском,

Как ударили в большой колокол, —

Православный Царь Александр преставился!

Как и сделали ему кипарисный гроб.

Обили его золотою парчой,

На часах стоит млад донской казак.

Расступись, мать сырая земля!

Расколись ты, дубовая доска!

Ты встань, проснись, православный Царь,

Государь ты наш, Александр Павлович!

Погляди, посмотри свои войска Донские,

Они в строю стоят, обучаются,

Они делают не по-старому, а по-новому!

Послушник замолчал. Старец остро глянул на него, потом пошёл к печке, где на шестке[89] стоял чугунок с картошкой. Тут же стояла кастрюля с утрешним отваром из брусники. Отец Серафим налил черпаком в глиняную кружку отвара и повернулся к послушнику:

– На-ко, чадо, отпей взвару. Видать проняла тебя казацкая песня. Но хорошо, что добром поминают.

Пока послушник пил отвар, держа кружку обеими руками, потому что его прохватил озноб, старец что-то обдумывал. Даже наморщил лоб. Потом посадил послушника на лавку в Красном углу, сам сел рядом и заговорил:

– Я ведь мало знаю про казаков. Рассказал бы. Говорят, они в войну показали хфранцузским нехристям где раки зимуют.

– Раки? Ах, да. Раки, – кивнул послушник. – Без войска Донского Кутузову пришлось бы туго…

Сентябрьская Москва догорала. Удушливый дым пожарища стелился далеко по Подмосковью, но по ночам становилось холодно, и едкий запах скрадывался для того, чтобы воскреснуть утром. Завоевателям России практически негде было укрыться и разжиться хоть какой-нибудь пищей. Голодные и оборванные они начали гибнуть от неожиданно вспыхивающих болезней.

Меж тем русская армия усиливалась ополчением, а самое главное – настроение у русских было довольно-таки бодрое, не показушное. Все желали наступления на французов и верили в то, что Богородица укроет Москву своим омофором и спасёт от гибели. И верно: по войскам ополченцев пронёсся слух о том, что сама Царица Небесная явилась перед Наполеоном и приказала убираться из сгоревшего города. Так это было или нет, сказать трудно, только французский император велел спешно готовить отступление, но на прощание взорвать Кремль, дабы помнили россияне, что с Францией шутки плохи. В подземельях Кремля были заложены сотни пороховых бочек и оставлены бомбардиры для исполнения взрывов, но, ни одна бочка не взорвалась, а бомбардиры исчезли.

В конце сентября французы оставили Москву, а уже в первых числах октября русская армия тронулась из Тарутина. Поздним вечером, почти что в ночь русские шестью колоннами выступили на отсечение авангарда Мюрата, находившемуся в шестидесяти верстах от основной армии Наполеона.

Русские колонны должны были одновременно на рассвете подойти к французскому лагерю и атаковать его. Но в тёмную осеннюю ночь под пронизывающим холодным ветром русские пехотинцы задержались в пути. Тем более, что пушки постоянно увязали в грязи и требовалось гораздо больше времени на преодоление пути, и только казачья колонна графа Орлова-Денисова к назначенному часу пришла на место. Казаки вытянулись длинною лавою на опушке густого ольхового леса.

Светало. Ветер бил укрывшихся под деревьями казаков голыми ветвями и швырялся последними листьями. К тому же под самое утро принялся накрапывать мелкий и нудный дождь. Граф Орлов-Денисов спешился и тревожно измерял шагами опушку леса. Пора было начинать наступление, но основных русских колонн ещё не было видно.

Французский лагерь просматривался хорошо, но, поскольку находился ближе к реке, был покрыт утренним туманом. Вскоре французы начали просыпаться и без сёдел и оружия вели коней на водопой. Граф вытащил из кармана луковицу часов, открыл крышку, взглянул, а заодно посмотрел и на восток, откуда должны были показаться русские войска, но там неприметно было никакого движения.

Тогда граф решил что-то для себя, перекрестился и воскликнул:

– Ну, с Богом!

Казаки мигом оказались в сёдлах и пятьдесят казачьих сотен ринулись из леса на пробуждающийся бивак французской армии. Полусонных солдат добивали на месте, поджигали палатки и зарядные ящики, что сразу вызвало большую панику. Французы всё же в середине своего лагеря моментально организовали линию обороны, и пришедшие в себя кирасиры устроили контратаку. Бой разгорался нешуточный, потому что Мюрат принялся постепенно вводить в сражение свои полки, но тут подоспели русские колонны и стали теснить французов. Оборонная линия продержалась недолго, и французы кинулись отступать.

Это первая победа при Тарутине решила исход войны в нашу пользу. Да, это была именно первая победа со времени перехода французских войск через Неман. И эту победу принесли русским войскам донские казаки. Причём, Тарутинское сражение показало и русским, и французам, что армия Наполеона уже не в силах бороться с русскими ополченцами.

Как при наступлении Наполеона на Русскую землю донцы наседали на французов и всюду теснили их, так и при отходе врага казаки постоянно преследовали французскую армию, досаждая молниеносными наступлениями.

Как-то середине октября Наполеон отправился верхом с конвоем в сопровождении генералов Раппа и Коленкура осмотреть поле только что проигранного ими сражения под Малоярославцем. Они не отъехали даже на версту от бивака своей гвардии, как император увидел у деревни Городня выходящую из леса стройную колонну. Верховые ехали ровными отделениями, и Наполеон подумал, что это идёт французская конница. Но вдруг колонны принялись перестраиваться во фронт и растекаться по полю. Показались зловещие казачьи пики.

– Государь! Это казаки! – в испуге закричал Коленкур.

– Не может быть, – не поверил Наполеон. – Вы в своём уме, генерал? Здесь не может быть никаких казаков.

А казачья лава уже неслась к дороге.

Генерал Рапп схватил под уздцы лошадь императора, дал шпоры своему коню и пустился наутёк.

– Да это же наши, уверяю вас, – пытался на скаку возражать Наполеон. – Никаких казаков быть не может возле императорской ставки!

– Это казаки! – снова крикнул перекошенным от страха ртом генерал Рапп.

– О, мой Бог! – воскликнул Наполеон.

Видимо до него, наконец, дошло, что это действительно были донцы. Император выхватил шпагу и помчался к лагерю, оставив конвой для прикрытия своего отступления. Но удрать Наполеону не удалось бы, потому что донцы наступали несколькими полками. Спасло французского императора то, что атаману Платову есаулы доложили о большом количестве французской артиллерии, находящейся неподалёку. Донцы захватили и увезли с собой одиннадцать орудий, а оставшиеся двадцать девять вывели из строя.

С первых дней ноября начались сильные морозы, и посыпал обильный снег. Наполеоновскую армию заставили идти тем же путём, которым французы шли на Москву и который был разорён. Нигде нельзя было найти ни продовольствия, ни фуража. К тому же, настоящая русская стужа увеличивала страдания французов. Казаки находили целые биваки замёрзших людей, а в одном из лагерей напали на гревшихся у костра.

На огне стоял большой котёл, в котором варилась человечина! Господь наказывал бравых французов голодом за разорённую страну так, что они принялись поедать друг друга. Но и казакам приходилось не сладко. Полки таяли. В тысячном Атаманском полку осталось только полтораста человек.

Но эти оставшиеся так неутомимо гнали бежавших из России французов, что те принялись сдаваться любому русскому мужику с ружьём. Пленных уже не брали. Зачем они? У французов отбирали оружие и отпускали на все четыре стороны. Бывшие французские солдаты принимались бродить по окружным деревням и с протянутой рукой обращались к русским крестьянам: «Шер ами, шер ами-и-и», – звучало в самых непредсказуемых местах русских поселений. С той поры французов помнят в народе только как шаромыжников.

Казаки же отбирали у сдающихся в плен французов священные сосуды из церквей, серебряные оклады, содранные со святых икон, и честно сдавали всё это в какой-нибудь попавшийся по дороге храм или армейским маркитантам. Однажды маркитант Литовского полка Щеглов заприметил у подъехавшего казака большой мешок, перекинутый через луку седла, и спросил:

– А тут у тебя нет ли чего продажного, станичник?

– Нет. Это церковное серебро, – ответил тот. – Я обещал пожертвовать его в какую-нибудь церковь. Боже сохрани, чтобы я попользовался хоть одним золотником.

– Отдай тогда на нашу церковь, – предложил чиновник.

– Это ладно. Бери! – махнул рукой казак, снял тяжёлый мешок с седла и передал маркитанту. А потом беззаботно свистнул и уехал, не назвав даже своего имени.

Этот случай стал известен Государю Императору, потому как чиновник Литовского полка сам поведал об этом при случае и передал всё собранное им серебро в руки адъютантов Его Императорского Величества.

Таких ценностей собралось достаточное количество, и Государь Александр Благословенный приказал отлить из этого серебра тяжёлую решётку в сорок пудов весом, которая стоит по нынешний день вдоль главного амвона Казанского собора в Санкт-Петербурге. Любопытно, что на решётке выкована надпись: «Усердное приношение войска Донского».

В России с середины октября начались жестокие морозы. Реки, ещё не замёрзшие, поражали чёрной водой, текущей меж заснеженных берегов. Эта тяжёлая правда контраста очень сильно действовала на французов. Практически все мосты были снесены осенним ледоходом или испорчены местными жителями. Отряд итальянцев под командованием вице-короля подошёл в конце октября к реке Вопи и не нашёл моста. Но паника среди отступающего врага была уже настолько сильной, что солдаты принялись переходить реку вброд. Переходить пришлось по пояс в воде, но это не остановило итальянцев. Стараясь поскорее преодолеть природное препятствие, они пытались выбраться на противоположный крутой берег. Люди скатывались назад в реку, ушибались и тонули. Беглецы спешили переправиться ещё потому, что в туманной дали короткого осеннего дня слышались частые выстрелы. На хвосте отступающих были те же казаки. Итальянцам пришлось бросить обоз и артиллерию, чтобы хоть как-то спастись от преследования. Но итальянская армия была ещё довольно многочисленна и ближайшее к переправе село Духовщина итальянцы оккупировали полностью. Атаман Платов во главе войска Донского на следующий день выбил итальянцев из Духовщины и погнал остаток армии к Смоленску. Сам вице-король с остатками войска успел укрыться за стенами Смоленска, но уже серьёзной опасности от итальянской армии не было. Атаману Платову за бои под Вопью и Смоленском было пожаловано графское достоинство.

Перед новым графом стояла задача: заставить безоглядно удирать самого стойкого и мужественного маршала Наполеоновской армии герцога Эльхингенского, князя Московского Мишеля Нея. Эта личность заслуживает особого внимания, потому как даже сам Наполеон, не щедрый на похвалы, назвал Нея храбрейшим из храбрых.

Прав был историк Фабер. Вспоминая о маршале, он писал: «Революция, исключившая множество людей из армии, поставила на их места других для неё надобных, на которых бы они никогда без неё не были. Адвокаты, купцы… сержанты и капралы… поставлены были в предводители французского войска… Мишель Ней – это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне».[90] Такие мысли всегда важны были для Александра Благословенного, он пытался не пропускать высказывания историков.

В начале ноября граф Платов вошёл в Смоленск, из которого только что вышел Ней. Поскольку отступающие были довольно близко, то реально было сей же час преследовать армию французов. Атаман с двенадцатью полками шёл по глубокому снегу, по узким дорогам, а иногда и просто по полю наперерез маршалу Нею. Французский полководец вёл свои полки по самому берегу Днепра, выставив вправо и влево от колонны стрелковые цепи. Но это не помогло. Недалеко от села Гусиного на поляне меж двумя лесами Платов нагнал Нея, обстрелял французов из пушек и рассёк колонну на две половины. В то же время часть казачьего войска с невероятными усилиями пробилась через лес и вышла в голову отступающей колонны. Завязалась нешуточная битва, но французы, испуганные натиском казаков, принялись разбегаться в разные стороны. Маршал Ней верхом на крестьянском мерине кинулся в самую гущу побоища и закричал:

– Солдаты! Неужели вы предпочтёте постыдный плен славной смерти за императора и Францию?

Полководца любили солдаты, и только одна фраза заставила их собраться в строй и быстрым маршем атаковать лес. Но в лесу уже никого не было. Солдатам также пришлось продираться через лес, бросая по пути ранцы, и лишь далеко за полночь добрались они до села Дубровны. Только недолго разрешили отдыхать французам в ещё недожжённом селе. На рассвете за околицей атаман Платов развернул строй своих донцов и выгнал беглецов из села.

В середине ноября Наполеон принялся переправляться через реку Березину и опять Платов шёл по пятам за французским войском. Это испугало даже самого Наполеона и в почтовой карете, записавшись под именем Коленкура, он бросил войско и укатил в Париж. Теперь бегущую французскую армию прикрывал только Ней. Но, переняв опыт врага, Ней бросил обозы и всю артиллерию для того, чтобы спасти людей. Он шёл так быстро, что русская армия не поспевала, и в результате французов преследовал только атаман Платов с конными полками и пушками, поставленными на полозья.

В конце ноября произошла любопытная стычка меж убегающими французами и донцами. Маршал Ней взял ружьё и во главе своего отряда пытался отбить преследование, но французы разбежались, а сам Ней был отпущен казаками только потому, что никаких знаков различия на мундире у него уже не было, да и сам мундир был похож на тряпьё парижского клошара.[91]

К тому же, вся французская армия выглядела, как толпа оборванных нищих, голодная и обмёрзшая. Правда, Ней ещё пытался обороняться в Ковно, где были пушки и неизмученные немецкие войска. Но немцы при приближении русских войск перепились и разбежались, а двести верных гренадёров старой имперской армии остались с Неем в Ковно. Только русские не стали брать город, а просто обошли его и двинулись на запад. Нею с гренадёрами пришлось лесами пробираться туда же. Это были последние остатки французской армии, перешедшей Неман. К Рождеству ни одного француза не осталось на Русской земле.

Глава 14

В это время взявшие на себя роль спасателей Давид и Вадим дремали в одном из гротов московского подземелья. Вадим, давно уже изучивший, но снова и снова изучающий подземный город, проснулся от тихого механического шума и мелкого содрогания почвы. Казалось, микроскопическая волна землетрясения прокатилась по галереям андеграунда, но тут же утихла.

Давид тоже проснулся и резко сел. В отличие от своего спутника он не услышал ничего. Вернее, услышал, но внутренним чутьём. Услышал тем самым подсознанием, которого, как утверждают материалисты, в человеке нет и быть не может.

– С Бусинкой что-то случилось! – сразу сказал он. – Вадим, нам уже давно пора отыскать то место, где по твоему предположению может оказаться Вилена. Я чувствую, ей грозит опасность! Серьёзная!

– Ну, тихо, тихо, – попытался успокоить коллегу Михайлов. – Всё самое плохое уже случилось. Но мы оба знаем, что девушка жива. Значит, её обязательно притащат на мистерию морлоков.

– Кого? – не понял Давид.

– Морлоков, – поморщился Вадим. – Неужели Герберта Уэллса в детстве не читал?

– Читал. Но что за морлоки?

– Уэллс написал роман «Машина времени», где герой попадает в коммунистическое будущее нашей планеты, – принялся объяснять Михайлов. – Однако и у коммунизма есть обратная сторона медали: простые рабочие, инженеры, механики и просто чернь переселились под землю. Во внешнем мире осталась только элита. Но вот курьёз! Элита стала настоящей пищей для подземных жителей. Морлоки выползали во внешний мир только ночью и утаскивали какого-нибудь элитарного обитателя на очередную трапезу. Остальные в страхе прятались и молили Всевышнего, чтобы он позволил прожить на земле хотя бы на один день больше, чем прожил уже съеденный сосед.

Так вот. Я давно говорил, что писатели почти всегда являются предсказателями. Жители московского андеграунда – настоящие морлоки. Правда, человекоедением, то есть каннибализмом ещё не балуются, но это уже не за горами. И на подземный шабаш соберутся не только ведьмы и колдуны внешнего мира. Подземные жители тоже не отказываются от таких развлекалочек. Тем более, что под землёй никаких парков с американскими горками пока ещё нет, значит, любое представление для местных – забава, которую пропускать никто не собирается. Вот мы туда в общей толпе и проникнем.

Нам только надо по пути заглянуть в один из подземных заводов, где давно уже разрабатываются так называемые «подземные лодки».

– Что разрабатывается? – переспросил Давид, думая, что ослышался.

– Подземные лодки-самоходы, – повторил Вадим. – Я пару минут назад почувствовал звуки и содрогание почвы, которые могла испускать готовая к плаванью подземная лодка. Если аппарат уже изготовлен, то вполне возможно, что он нам понадобится.

– Позволь, – поспешил возразить Давид. – Ты предлагаешь украсть испытуемую модель подземной лодки, использовать её по собственным нуждам и все обитатели завода, то есть морлоки, спокойно позволят нам прокатиться? А ты, естественно, умеешь управлять аппаратом, как велосипедом?

– Ну, будет, будет, – оборвал коллегу Михайлов. – С системой подземной лодки я уже давно знаком. Больше того, сам тайком подкинул несколько деловых замечаний изобретателям. Это два брата и они очень хотели бы вернуться во внешний мир.

В России им спокойно жить не дадут, так что, если аппарат готов к подземному плаванию, то Андрей и Лёшка с удовольствием удерут с этого секретного предприятия вместе с аппаратом. И вскоре в какой-нибудь Америке станут известными на весь мир два новых брата-изобретателя по примеру братьев Райт, выдумавших паровоз.

– Позволь не согласиться, – возмутился Давид. – Братья Райт просто присвоили изобретенье братьев Черепановых, которые на несколько десятков лет раньше создали действующую модель паровоза, но в России.

– Да, да, я знаю об этой версии, – кивнул Вадим. – Только нам сейчас некогда развивать дискуссии. Важно, что новые Черепановы помогут быстро выбраться наверх. Шахта, по которой нам надо идти, довольно широкая, сможешь идти рядом. А я, если интересно, расскажу кое-какие исторические факты этого изобретения.

– Идёт, – согласился Давид.

– Первый документ, свидетельствующий о создании подземной лодки, относится к 1908 году, – начал Вадим. – Из него следует, что английский инженер Драйвер не только разработал идею и создал модель такого подземного первопроходца, но так же, как братья Черепановы, построил действующий образец, который получил имя сабграундина.

При испытании лодка углубилась всего на пять метров. Затем у неё сломался один из загребающих ковшей. Три года у инженера ушли на создание нового аппарата, в принцип движения которого был положен «штопор». Новая сабграундина смогла опуститься под землю на девять метров, но неожиданно взорвался паровой котёл. Инженер погиб, и дальнейшие работы по созданию подобных машин были прекращены.

Но через четверть века изобретатель фон Берн запатентовал немецкий вариант подземохода. Изобретение приняли, засекретили и отправили в архив. Только через семь лет граф Клаус Шенкфон Штауфенберг, будущий руководитель заговора против Гитлера, случайно наткнулся на архивные материалы. Именно в это время генштаб Третьего рейха разрабатывал операцию «Морской лев» по вторжению на Британские острова. Подземная лодка могла послужить высадке десанта на крупные морские базы Великобритании и обезоружить её. Изобретателя разыскали и предоставили ему все условия для работы, но англичанам повезло, потому что сам Гитлер был заинтересован в создании реактивных снарядов «ФАУ-1» и «ФАУ-2», уже готовых к массовому производству, поэтому проект разработки подземных лодок был прекращён.

Остался не запрещённым только конструкторский отдел института «Аненэрбе», которым распоряжался Генрих Гиммлер. В этом отделе немцы всё-таки разработали действующую модель штопорной субграундины, получившей название «Змей Мидгарда», но в военных действиях этой суперлодке участвовать не пришлось.

Наши конструкторские бюро НКВД в 30-е годы тоже разрабатывали подобные аппараты. Конструктор Треблев, Кириллов и Баскин также создали действующий подземоход. Прообразом машине послужил живой зверёк крот, но первые испытания в рудниках на Урале показали ненадёжность конструкции, поэтому всех инженеров, участвовавших в создании механического крота, расстреляли.

Но реальные работы по созданию советского подземохода начались только в хрущёвских шестидесятых при участии профессора Бабата. В общем, на Украине в засекреченном КБ создали несколько моделей «Боевого крота», но на испытаниях в Уральских горах «Крот» почему-то взорвался.

Разработки, как водится, заморозили. Но в 1968 году в Париже неожиданно нашлись чертежи Герберта фон Штрассе, по которым разрабатывалась модель субграундины. Обнаружил их историк Франсуа Ландузье и повёз в Англию, поскольку правительство Великобритании очень заинтересовалось этими документами.

И всё же через Ла Манш жаждущему награды историку переплыть не удалось. Паром взорвался. В гибели судна британская жёлтая пресса обвинила ЦРУ, однако историю быстро замяли. Оказалось, что на нашем подземном заводе очередную субграундину собрали именно по чертежам фон Штрассе. Только вместо электродвигателя в ней применили небольшой атомный реактор. Этот «Крот» сможет развивать скорость до семи километров в час. Представляешь?

– Смутно, – признался Давид.

– Ладно. Отложим на будущее, – согласился Вадим. – Если всё произойдёт, как я сумел прочитать в подпространстве, то придётся удирать сломя голову. Поэтому нам необходимо убедиться, что модель готова к работе.

Что наша девушка невольно попала на мистерию, в этом я твёрдо уверен. Только вот где она конкретно и как можно будет освободить пленницу, решать придётся на месте. Мистерия будет проходить в пещере, рядом с подземным Московским морем. Там как раз огромный водопад, я уже говорил об этом. Жители внешнего мира в основном будут прибывать со стороны водопада, а местные со стороны Испытательного завода, где мы сейчас находимся.

Айрисы Сатаны постараются, конечно, заделать все дырки и трещины в скалах, только голь всегда на выдумки богата. Мне такая изобретательность напоминает нас молодых, когда под любыми предлогами московская молодёжь пыталась проникнуть в какой-нибудь театр на спектакль или оперу и всегда проникала. Но эта мода, к счастью или сожалению, канула в Лету с изобретением домашнего телевидения.

Меж тем туннель, по которому продвигались Вадим и Давид, закончился глухой стеной. Казалось, такого просто не может быть, потому что природные коридоры никогда не заканчивались тупиками. Здесь же перед глазами путешественников стояла нерушимая базальтовая стена. Давид беспомощно посмотрел на Михайлова, а тот, заметив растерянный взгляд своего спутника, загадочно ухмыльнулся, скинул со спины рюкзак и несколько минут занимался изучением его внутренностей.

– Вероятно, ты, – подал голос Михайлов. – Вероятно, ты, Давид, обескуражен тем, что человек, знающий московские подземелья как свои пять пальцев, завёл тебя в никуда?

Молчание Давида красноречиво подтвердило слова председателя подземки. Вадим ещё раз улыбнулся и вытащил из рюкзака небольшой металлический пенал. На торцевой стороне пенала имелась кнопка, которую Михайлов нажал, и возле выключателя загорелась зелёная лампочка.

– Это вовсе не глухая стена, – объяснил диггер своему спутнику. – Это обманка из пенополиуритана. Сейчас мы от неё избавимся.

Произнося эту фразу, Вадим водил металлическим пеналом по базальту, как миноискателем. В одном месте зелёный огонёк сменился на красный. Михайлов прилепил скотчем коробочку к скале и предложил Давиду отойти на несколько метров.

– В этом месте есть дверь в цех Конструкторского Бюро, – пояснил Вадим. – Мой прибор высокими ультразвуковыми волнами разрушит затвердевшую пену. Нам в это время лучше находиться поодаль. Так безопаснее.

Диггеры отошли от стены метров на десять. Сильные фонари, прикреплённые к каскам, хорошо освещали место действия. В свалившейся вдруг из-под пространства пещерной тишине невозможно было произнести ни слова. Давид пытался о чём-то спросить товарища, но слова гасли налету, будто мотыльки, попавшие под пламя свечи. Явление было удивительным, мистическим и даже отдавало фантастическими сочинениями Жюль Верна. Только от факта никуда не денешься. Однако, это ватное состояние пространства продлилось всего несколько минут и рухнуло вместе с осколками фальшивого базальта, изображавшего тупик. На освободившемся пространстве обозначился квадратный металлический люк. Проблема теперь стояла в том, как открыть обнажившуюся дверь?

– Не вопрос, – отозвался Вадим. – Эти люки здесь вмонтированы на аварийный случай и любопытно, что не открываются изнутри.

– Зачем же их вообще делали? – удивился Давид.

– В этом вся соль вопроса! Гастарбайтеры сами не смогут открыть ни один люк. А вот если хозяева милостиво подумают о спасении рабочих, то охрана быстро вытащит нужные пробки из подземной бутылки.

– По сути, эта лаборатория – пожизненная каторга? – уточнил Давид.

– Именно так! – Михайлов даже изобразил что-то в виде бурных и продолжительных аплодисментов, переходящих в овацию. – Именно так! Поэтому конструкторы «Крота» Андрей и Лёша давно мечтают отсюда удрать. Но удирать с пустыми руками – профанация. Они хотят прихватить с собой уже смонтированный, но ещё не опробованный аппарат, который создаёт вокруг себя торсионное поле, вследствие чего прохождение под землёй становится возможным без особых проблем.

В наших Вооружённых силах была только одна подобная субмарина, вернее торпеда «Шторм», создающая вокруг себя газовое облако. Этими торпедами был вооружён наш затонувший в 2001 году «Курск». Но странное дело, по данным фактам расследования оказалось, что «Курск» был подбит точно такой же торпедой!

– Не может быть! – воскликнул Давид.

– Все думали, что не может, однако факты диктовали другое, – отрезал Михайлов. – Наши КГБэшники арестовали тогда американского шпиона Эдмонда Поупа, который у изобретателя торсионного поля для торпед Анатолия Бабкина хотел выкупить изобретение. Такая торпеда под водой может развивать скорость до 500 км/час. Представляешь?

– Смутно.

– Вот и мы не могли поверить. Но шпиона Поупа арестовали и присудили ему 20 лет отсидки в российских лагерях.

– Да уж, здесь он наверняка поймёт, что Россия и Америка – две большие разницы, – уверенно подытожил Давид.

– Не поймёт, – хмыкнул Вадим. – Потому что шпион отсидел всего девять месяцев и по какому-то указу «сверху» был интернирован в США. Туда же попали чертежи и несколько изготовленных секретных торпед, одной из которых был подбит «Курск». Очень большое внимание к этому делу тогда проявлял новый президент нашей страны, как ни странно. Более того, когда оставшихся в живых подводников можно было ещё спасти, этот новый президент запретил спасательные работы и укатил «отдыхать».

– Выходит, правильно говорят, что рыба с головы гниёт?

– Ещё как правильно! Мы давно уже общаемся с изобретателями. Это довольно неплохие ребята, которых подвело собственное самомнение. Конструкторы думали, что станут работать в настоящем КБ, что им предоставят нормальные условия для работы и существования. А попав сюда, они поняли, наконец, что угодили в лапы наследников Лейбы Бронштейна и Ульянова-Бланка, которые никогда добром не откажутся от власти и всё население будут загонять в кандалы рабства.

– Но, если они удерут в Америку, – предположил Давид. – Тамошние масоны тоже не дадут жить и работать на благо человечеству. Везде и всегда поощрялись только труды на войну или так называемую оборону. Получается, человек рождается только для того, чтобы сеять как можно больше зла?

– Ты верно мыслишь, – согласился Михайлов. – Я и сам не пойму, кто из них страшнее: американские жидо-масоны или русско-советские жидо-коммунисты?

Пожалуй, американцы надёжнее, если придётся выбирать из двух зол. Во всяком случае, они своей державой и народом уже не торгуют. Хотя… многие из эмигрантов постоянно продолжают возвращаться в Россию. Почему, если в Штатах всё хорошо?

Кстати, в Америке можно спокойно запатентовать своё изобретение. Только тоже работать не дадут. Всякая власть – скотское насилие над человеческим сознанием, в каком бы виде она не была представлена.

За разговором Вадим не оставлял начатое дело и открывал дверь, поворачивая вделанное в неё металлическое колесо-задвижку. Вскоре эта своеобразная дверь поехала в сторону, и наши путешественники спокойно проникли внутрь секретного КБ. За открывшейся крышкой люка виден был коридор, в конце которого диггеров ждало освещённое пространство.

Выбравшись из норы, диггеры осмотрелись. Перед ними простирался каньон с протекающей по дну небольшой речушкой. Возле речки на довольно большом пространстве располагалась лаборатория. На самом видном месте далеко внизу виднелась длинная конструкция, похожая на рукотворную машину в виде сигары. В тупом конце аппарата зияли четыре круглых сопла, а острый конец «сигары» венчала спиралевидная насадка. Видимо за счёт этого бура аппарат должен был просверлить собой грунт. Площадку, на которой монтировался аппарат, видно было довольно хорошо. На скальном «небосклоне», нависшим над подземным каньоном, красовались сплошные ленты каких-то неизвестных источников света, похожих на люминесцентное освещение. Во всяком случае, свет был не навязчивым и позволял разглядеть предметы на значительном расстоянии. Но с другой стороны это вызывало опасность для гостей, потому что на глаза рабочим показываться не стоило.

Отвесная скала над площадкой была испещрена множеством круглых отверстий. Как сообщил Вадим, скалу украшали окна, за которыми находились жилые и производственные помещения морлоков. На площадку к сконструированному аппарату можно было спуститься по тропинке, протоптанной на крутом склоне. Видимо, металлическую дверь поставили совсем недавно, и местные жители раньше выходили через этот вход в другие подземелья. Почему же территорию секретного завода понадобилось закупоривать, да ещё маскировать вход под непроходимый тупик?

– Мы пришли в неурочное время, – подал голос Михайлов. – Сейчас слишком много рабочих копошится возле «Крота». Видимо, его действительно готовят к реальному испытанию. Если оно начнётся раньше, то ничего хорошего у нас не получится с диверсией на мистерии шабаша. Мы двигаемся гораздо медленнее, чем айрисы, и просто не сможем от них убежать по коридорам московской подземки.

– Хорошо, – согласился Давид. – Тогда, может быть, постараемся отыскать твоих знакомых. Если они будут знать, что мы здесь, то смогут задержать отправление «Крота» на некоторое время?

– Это мысль! – согласился Вадим. – Тем более, нам всё равно необходимо увидеться с конструкторами. Они работают внутри пещеры, что на противоположном склоне пропасти. Туда можно пробраться во-о-он по той тропинке, ведущую к отдельному входу, – Михайлов указал на еле заметную тропинку, протоптанную среди камней.

Диггеры принялись осторожно спускаться на дно ущелья. К счастью, рабочее время было в разгаре, и на гостей никто не обратил внимания. Перейдя вброд речушку, диггеры принялись подниматься на склон, но никакой двери или пещеры в отвесной стене не оказалось.

– Дальше куда? – удивлённо спросил Давид.

– Дальше? – хмыкнул Михайлов. – Дальше у них та же секретная секретность, с которой мы только что столкнулись при входе в Конструкторское Бюро.

Вадим легко вдавил выпуклость у пятки скалы внутрь, механическая замаскированная под породу дверь отъехала в сторону, и перед гостями открылся вход. Недолго думая, они юркнули в грот и дверь аккуратно закрылась. Но в пещере, куда попали диггеры, никакого освещения не было, поэтому им снова пришлось включать фонари на касках.

Пространство в скале было небольшим. Видимо, эта пещера специально выдалбливалась вручную с коридорами, лабораториями, хозяйственными и прочими помещениями. Из прихожей витая лестница поднималась наверх. Диггеры, стараясь не создавать лишний шум, стали подниматься и вскоре вынырнули из-под земли в довольно большое квадратное помещение, очень похожее на кубические конструкции внешнего мира. Во всяком случае, на двенадцатом уровне подземного города ни одного такого помещения больше не было.

Посредине квадратной залы потолок подпирал широкий столб, вокруг которого были прилеплены небольшие диванчики. Возле диванчиков стояли журнальные столики. Стены квадратной комнаты были обставлены различными виданными и невиданными приборами, а возле одной из стен торцом к ней стояли два обычных письменным стола. Видимо, столы специально поставили спаренными, потому что двое мужчин, находящихся в комнате, сидели лицом друг к другу. Оба на шум со стороны лестницы синхронно повернули головы, синхронно встали и почти синхронным шагом поспешили навстречу незваным гостям.

– Вадим? – узнал один из мужчин пожаловавшего к нему гостя.

– Как хорошо, что ты успел! – подхватил другой.

– Мы запускаемся! – в унисон отрапортовали оба.

– Привет, ребята! – поздоровался с ними Михайлов. – Здорово, что вы помните меня. Ещё лучше, что вы заканчиваете работу. Но только не говорите оба сразу, я вас уже как-то просил об этом.

– Хорошо, – в унисон кивнули оба. Потом посмотрели друг на друга и снова повернулись к гостям.

– Вот и славно, – Вадим с явным неудовольствием покачал головой и продолжил:

– Я ещё не представил своего друга. Это Давид, профессиональный диггер не только по опыту, но и по моральным принципам, поэтому он в нашей команде лишним не окажется.

– Но…, – пытался возразить один из хозяев кабинета. – Но места в субграундине уже все распределены. Как же…

– Никак, – перебил его Вадим. – Я же помог вам обзавестись нужными приборами и картами для расстановки маршрута? Вот и вы не возражайте против лишних пассажиров. Более того, с нами будет ещё один член команды. Это девушка.

– Девушка? – растеряно произнёс один из конструкторов. – Вот Андрей считает, что женщина на борту – это плохой знак!

В подтверждение этих слов коллега изобретателя, молча, кивнул головой. Вадим Михайлов тяжко вздохнул и добавил:

– Я уже сказал вам, что эти пассажиры не будут лишними. Когда я взялся составить для вас план побега, ошибки были? Всё происходит, как и раньше. Я говорил, что аппарат должен быть готов к майским праздникам и порядком помог в подготовке побега. До сих пор всё получалось только потому, что вы чётко выполняли мои предписания. А сейчас необходимо захватить парня и девушку. Возражения имеются?

– Вообще-то никаких, – уныло согласился Андрей. – Мы, конечно, можем их разместить в грузовом отсеке. А где девушка? Ведь стартуем через два часа.

– Два часа?! – ахнул Вадим. – Вы без меня решили опробовать аппарат? А как же наш договор?

– Это не мы, – подал голос Алексей. – Это Андрею был звонок сверху. Он, лопух, радостно отрапортовал, что субграундина готова к запуску. И скоро должно прибыть начальство.

– Значит так, – жёстко скомандовал Вадим. – Срочно что-нибудь выведите из строя. Какой-нибудь прибор. Начальство как приедет, так и уедет. Конечно, Андрею достанется по шапке, но с болтуна и взятки гладки. Тем более, сегодня стартовать нельзя. Поисковики и радары у государственных спецслужб будут отключены только завтра, первого мая после праздника Вальпургиевой ночи. Усекаете?

– Но почему?..

– По кочану, – обрезал Вадим. – Я вам несколько раз объяснял, что за годы, проведённые вами здесь, во внешнем мире многое изменилось, хотя… Хотя у власти всё те же американские архантропы, торгующие страной. «Праздник отдохновения» у них наступает именно после Вальпургиевой ночи. Не знаю, откуда это пошло, только пока остаётся неизменным порядком. Поэтому нам шевелиться до «послепраздника» нельзя. Договорились? Вот и ладно.

Михайлов принялся доставать из своего рюкзака ещё какие-то бумаги, которым очень обрадовались конструкторы. Оба они, Андрей и Алексей, были чем-то похожи друг на друга: либо у них в корнях были позабытые в советских суматохах родственные связи, либо многолетняя совместная работа сделала их похожими, как братьев-близнецов. Иногда некоторые фразы они, не сговариваясь, произносили синхронно, у обоих белые халаты были испачканы с правой стороны чуть выше кармана, даже глаза изобретателей были одинаковыми и оба не могли смотреть собеседнику в лицо.

Эта, казалось бы, маленькая деталь наводила на мысль о том, как попали сюда конструктора? Видимо, у обоих были определённые серые пятна в биографии, иначе удрать из КБ им бы всё равно удалось когда-нибудь, каким тюремно-режимным это Конструкторское Бюро не было бы. Но до сего времени сбегать они с подземного завода не хотели.

Во всяком случае, Вадим Михайлов подвернулся изобретателям вовремя. Тем более, он сумел доставить сюда навигационные приборы, необходимые для прокладки маршрута и географические карты существующих подземелий Европы. Нельзя утверждать, что именно в Европу сбегут конструкторы. Скорее в Америку, потому что помойка Соединённых Штатов принимала и переманивала мыслящих людей из всех стран мира, желая стать Центром Вселенной. То есть, с миру по нитке и вместо страны недоразвитых архантропов США смогут вскоре представить на общее обозрение законопослушных граждан своего государства, умам которых могли позавидовать многие правительства.

После краткого прощания с конструкторами, Давид с Вадимом двинулись тем же путём к открытому входу в КБ. Путешествие по коридорам этого уровня на сей раз не заняло много времени. Вскоре они оказались на довольно открытом пространстве. С одной стороны виднелся берег подземного моря. Но никаких водопадов не наблюдалось, хотя сильный шум падающей воды доносился откуда-то издалёка. Фонари на шлёмах диггеров были не настолько сильны, чтобы осветить подземные пустоши величиной в несколько сотен метров. Казалось, таких пустот под землёй быть не должно, только карстовая порода очень своеобразна и порой выдаёт такие экивоки, что даже видавшим виды диггерам становится жутко.

Грунт под ногами из сплошного камня перешёл на суглинок и в некоторых местах виднелись песчаные осыпи. Всё бы ничего, да только следы на таком грунте отпечатывались и если сюда нагрянут айрисы, то обнаружить непрошенных гостей не составит труда. Михайлов несколько раз досадливо морщился, но заметать следы было нечем. Это волнение передалось и Давиду.

Вдруг впереди показалась ровная каменистая поверхность, на которой никакие следы не были заметны. Давид и Вадим, не сговариваясь, поспешили туда и…

и свалились в неожиданно открывшуюся яму. Падение на дно ловушки было не с очень большой высоты, но всё же оказалось неприятным. С Давида слетела каска, он ударился головой о камень и несколько минут пролежал без сознания. Но вскоре пришёл в себя, потрогал рукой затылок – на пальцах остались пятна крови.

Недалеко валялась каска, и даже фонарь на ней не разбился. Нахлобучив спасительный шлём, он огляделся. Луч света выхватил из темноты фигуру Вадима Михайлова, неподвижно лежащую метрах в пяти от Давида. Дальше высвечивалась крутая скала, уходящая вверх. Такие же крутые стены были на протяжении всей ловушки, так что выбраться из ямы было проблематично.

Но в первую очередь Давид прополз на четвереньках к Вадиму и повернул того на спину. Диггер очнулся и застонал.

– Плохо дело, – вслух подумал Давид. – Ты как, Вадим, подняться сможешь?

Михайлов снова застонал и открыл глаза:

– Мы конкретно вляпались, Давид. Эта ловушка приготовлена айрисами, слугами Сатаны, чтобы такие лохи как мы не мешали мистерии шабаша. Это мой прокол. Ведь я знал, какие капканы могут наделать айрисы. А сейчас у нас уже нет выбора. Если мы попадём к ним в лапы, то перед тем, как тебе будет позволено умереть, айрисы всласть поиздеваются. Я встать не могу. Видимо, повредил позвоночник. Поэтому тебе надо спокойно вынуть нож и перерезать мне глотку. А потом и себе за компанию. Извини уж, что твою невесту спасти не удалось. Значит, не так карта легла.

– Какая карта?! Ты о чём говоришь?! – закричал Давид. – К чему ты меня подговариваешь? Я сейчас подниму тебя и вытащу отсюда. Затем позову конструкторов, и мы протащим тебя на «Крота». А дальше…

– Дальше не сочиняй, – слабым голосом перебил Вадим, но Давид его услышал. – Закон подземелья довольно суров: подранков не оставляют живыми. Если не айрисы, то крысы разъедят меня до косточки, да и тебя тоже. Так что выход только один, чтобы не быть съеденным заживо.

В глубине души Давид понимал, что Михайлов прав на сто двадцать процентов, но погибать так вот запросто, ни за что, ни про что не хотелось. Поэтому диггер-неофит вскочил на ноги и принялся обследовать стенки круглой ямы, куда они с Михайловым неожиданно свалились. Стенки оказались ровными до умопомрачения гладкими, будто этот стакан-ловушку выпиливали на огромном токарном станке.

– Давид…, – слабым голосом позвал приятеля Вадим. – Давид, подойди, пожалуйста.

Парень послушался, не потому, что Михайлов был самым главным председателем колхоза диггеров, а потому, что надеялся ещё на какое-то чудесное спасение из ловушки. Подойдя к Михайлову, Давид встал перед ним на одно колено и приготовился выслушать какой-нибудь дельный совет. Но тот, молча, протянул ему свой охотничий тесак. Видимо лезвие ножа было настолько проверенным, что ошибок быть не могло.

– Ты ударь меня, – попросил Вадим. – Но полосни так, чтобы сразу перерезать глотку полностью. Так намного легче… И сделай это как можно быстрее, потому что я начинаю чувствовать боль в позвоночнике и скоро от боли начну орать… Пожалуйста… это самое быстрое…

Возможно, Давид и поддался бы на умоляющие просьбы диггера, даже нерешительно пока, но занёс нож для решающего удара. Только эту просьбу ему выполнить не удалось, поскольку сам получил сзади удар по затылку чем-то тупым. Сознание Давида мгновенно отключилось, он уронил тесак и свалился мешком на Вадима.

В глазах у него заплясали разноцветные круги, очень похожие на те, когда кто-то пустит над поверхностью реки плоский камень и считает количество «блинчиков» – сколько раз плоскому камешку удалось отскочить по поверхности воды. «Блинчиков» перед глазами Давида возникало неисчислимое множество, но вдруг в одном из кругов он смутно различил лицо женщины, которую он когда-то в жизни уже встречал. Но где и когда? Парень стал непроизвольно вглядываться в разноцветные круги, разбегающиеся по поверхности таинственного водоёма, но лицо больше не показывалось.

И вдруг, когда надежда увидеть незнакомку почти совсем пропала, он снова увидел зазеркальное отражение дамы в очередном «блинчике». На этот раз Давид узнал её и мог бы поклясться, что эту даму он видел не так уж давно. Только где? Вдруг круги принялись разбегаться в стороны и вскоре исчезли совсем. Не исчезла только дама. Она проявлялась всё ощутимее, и сейчас Давид снова мог поклясться, что явившаяся ему призрачная дама – это нынешняя администраторша Дома Чертковых, с которого и началось незадачливое подземное приключение.

– Ага, очухался, – подала дама голос и даже никуда не исчезла. – Сейчас посмотрим, что с твоим приятелем сделать можно.

Давид пошире открыл глаза и в освещённом пространстве, похожим на стерильно-белый медицинский кабинет, увидел Ларису Степановну в накинутом на плечи зелёном медицинском халате, колдовавшей над чем-то находящимся слева от Давида. Он покосился в ту сторону и увидел лежанку, покрытую терракотовой клеёнкой, на которой лежал без сознания Вадим Михайлов.

– Лялька?.. – вырвался чуть слышный хрип из губ Давида.

– Ага, – оглянулась та и даже сумела улыбнуться. – Точно очухался и даже узнал. Значит, не всё потеряно и будем вас штопать.

– Штопать? – с этим словом сознанье забурлило ключом в ещё не совсем разбитой голове Давида. Ему явственно вспомнилась ловушка и лежащий на спине Михайлов, чуть-чуть не уговоривший своего напарника на… впрочем, вспоминать об этом не хотелось. Но что женщина сможет заштопать, когда у человека сломан позвоночник?

Лялька снова обернулась к Давиду. В руках она держала довольно вместительную чашу… нет, даже ендову, в которой плескалась тёмная жидкость.

– На-ка, выпей для начала, – женщина протянула ендову Давиду.

Тот, морщась от боли в голове, поднялся, сел на лежанке, и заметил, что на нём нет никакой одежды. Парень ничего не сказал, просто накрыл бёдра лежащей тут же простынёй и принял из рук своей знакомой медную посудину, но пить не стал.

– Что это? – выдавил он.

– Пей, тебе говорят! – прикрикнула на него Лялька. – Управы на вас, мужиков, нет, а мне некогда валандаться!

Давид скорее почувствовал, чем понял: на сей раз слушаться надо безоговорочно. Что он и сделал. Напиток оказался густым отваром каких-то трав, с добавлением… парень не мог понять, что добавлено в отвар, но был уверен, что никакой химии в напитке нет.

И ещё: откуда-то свалилась уверенность, что эта женщина, напялившая на себя докторский халат, сумеет вылечить их обоих! Почему эта мысль пришла в голову Давиду, он проанализировать не мог, да и не пытался. Просто знал, что Лариса Степановна сможет поднять Вадима даже со сломанным позвоночником. К тому же, боли в голове уже улетучились, испарились, будто их и не было вовсе. И это только от какого-то отвара!

Давид уже с нескрываемым интересом принялся наблюдать за работой знахарки. Вадим лежал на медицинском столе лицом вниз, а Лялька втирала ему в кожу вдоль позвоночника густой зелёный крем. Михайлов не кричал. Даже вообще не реагировал. Значит, он был без сознания. Но когда Лялька коснулась позвоночника в поражённом месте, больной дёрнулся и застонал.

Следующим действием знахарки было бесчисленное количество иголок, которые Лариса Степановна не просто втыкала под кожу, а вгоняла довольно длинную иглу по самую шляпку в виде кольца. Затем через все кольца воткнутых игл была пропущена тонкая шёлковая нитка, создавшая на поверхности спины вид круговой паутины, сплетённой лесным пауком. Далее, Лялька на минутку покинула медицинский кабинет и вернулась, держа в руках дымящееся паром махровое полотенце. Видимо, в соседней комнате у неё стоял для разогрева специальный автоклав.

Лариса Степановна бросила горячее полотенце на спину Вадима и прижала его обеими руками. Ничего не произошло. Вернее, произошло, но это Давид увидел, когда знахарка сняла со спины больного горячее полотенце. Шёлковая паутина на спине исчезла. Наверное, она просто впиталась в кожу под температурным воздействием. Следующим этапом было извлечение иголок из тела. Оно прошло без заминок. Но больной всё ещё находился в беспамятстве. Знахарка повернула его на спину, положила ладони обеих рук ему на голову и замерла на несколько минут.

Вадим Михайлов довольно быстро очнулся и к удивлению Давида поднялся и сел на столе. Вернее, парень не удивился, а обрадовался, потому что ожидал именно этого результата.

– Если есть какие боли в теле, скажи сразу, – попросила Лариса Степановна. – Я не волшебница и могу ошибиться.

– Нет, нет, – мотнул головой Вадим. – Ничего не болит. Хотя…

– Хотя? – подхватила Лялька.

– Вот там что-то свербит, – Вадим попытался пальцем показать на затылок, но это у него плохо получилось.

– Это гипофиз, – объяснила знахарка. – Голова ещё поболит какое-то время, но потом всё пройдёт. Зато вы забудете про боли в спине.

– Да, точно, – вспомнил Михайлов. – Я серьёзно думал, что у меня сломан позвоночник!

– Был сломан, – поправила Лялька.

– Был?! Но как же так? Ведь это невозможно!

– Невозможно под одеялом на потолке спать, – парировала Лялька. – Только потому, что одеяло постоянно сваливается.

– Но, надеюсь, не будете утверждать, что за час, пока вы со мной возились, все кости срослись? – не сдавался Вадим.

– Нет, не буду, – согласилась знахарка. – Просто надо уметь склеивать кости, а зарубцуются они сами. Это делали почти все колдуны и ведуньи в нашем далёком прошлом. Только инквизиторам всегда мешала медицина. Вот и сжигали всё, что можно. Слава Богу, инквизиторов у нас на Руси недолюбливали, поэтому многие знахари и колдуны уцелели, а с ними и настоящие медицинские знания, какие тот же Авиценна ставил выше всех земных наук. Ну-ка, давайте, любезный, спрыгивайте со стола и пройдитесь по комнате.

Вадим послушно сполз с медицинского стола и с опаской сделал несколько шагов. Потом, заметив, наконец, что на теле нет никакой одежды, он обеими руками стыдливо прикрыл «мужское достоинство» и принялся оглядываться.

– Вы одежду ищете? – усмехнулась Лялька. – Сейчас вам её принесут. Более того, пока я занималась вашим лечением, одежду немного почистили, так что на мистерию вы попадёте при полном параде.

– На какую мистерию? – Михайлов удивлённо вытаращил глаза.

– Мне кажется, – Лариса Степановна сделала паузу. – Мне кажется, что вы с Давидом собирались попасть к нам на шабаш и похитить некую девушку, предназначенную стать человеческой жертвой. Или я ошибаюсь?

– Не знаю, но, конечно, если вы так считаете, то, может быть, обязательно надо будет исполнить…, а если не исполнять, то возможно ничего такого и не наблюдалось…

– Тьфу ты, – сплюнула Лялька. – Что вы мелете, любезный? Я познакомилась с вашим приятелем и его девушкой немного раньше, чем вы пустились в подземное путешествие, поэтому считаю вправе называться их знакомой. Причём, эта знакомая, – Лялька ткнула себя пальцем в грудь, – считает нужным помочь воссоединению молодой пары, но не на жертвеннике, а во внешнем мире. Поэтому сейчас вы оба должны выслушать мои ценные указания и выполнить их с точностью до запятой. Идёт?

Пока Вадим переваривал сказанное, Давид ответил за обоих:

– Конечно, мы согласны. Что надо делать?

– Ничего особенного, – успокоила его Лялька. – Твоя девушка уже пришла в себя и внимательно меня выслушала. Она лежит сейчас на жертвеннике, но, ни руки, ни ноги у неё не прикованы. Когда Люцифер подойдёт к ней для свершения блудного жертвоприношения, то Бусинка воспользуется зажатым у неё в кулачке нательным крестиком.

Этот, казалось бы, маленький символ веры способен вывести из строя самого Сатану. Ему понадобится время на зализывание ран, а вы сможете удрать через лаз за престолом. Девушка просто свалится вам на руки. Тогда хватайте её и удирайте. С шабаша вы унести ноги сумеете. А вот как дальше – это, вероятно, начальник московских диггеров придумает.

Лариса Степановна лукаво подмигнула Вадиму, и тот окончательно поверил, что судьба им прислала помощницу в виде настоящей ведьмы. Дальше всё складывалось по предписанному Лялькой сценарию. Вадим с Давидом медленно шли по коридору, который должен был вывести их прямо под жертвенник. Шли медленно потому, что Вадим ещё опасался за свой позвоночник, но всё было нормально. Правда, пока шли, Давид, молча, пыхтел, но не пытался подогнать впереди идущего: мало ли по какой причине Вадим идёт медленно? Собственно, до начала мистерии времени оставалось довольно много, так что спешить было некуда.

И всё-таки к началу мистерии диверсанты чуть не опоздали, хотя вся их диверсия заключалась в похищении жертвы. Для них, может быть, всё выглядело нормально – пришли освободить девушку, вернуть своё и обломать планы устроителей шабаша. А вот для самого главного устроителя Сатаны-Дьявола-Мефистофеля-Люцифера-Вельзевула и пр., всё выглядело не так уж хорошо.

Начало мистерии состоялось вовремя, даже без всемирно принятого московского пятнадцатиминутного лимита времени. Сначала Председатель собрания миловал и наказывал, как положено, ловил взгляды восхищения от присутствующих дам, особенно от молодых ведьм и неофиток, а вот когда попытался принести самому себе жертву, то жертва вдруг воспротивилась! Такого никто не помнит со времён царя Гороха. Надо же! У какой-то московской пигалицы хватило наглости швырнуть нательным крестом и куда!..

Люцифер то ли от неожиданности, то ли от невиданного девичьего безумства сделал несколько скачков по подземному коридору на четырёх лапах и потерял сознание. А когда слуги самые верные и скверные утащили Председателя в комнату для свиданий и привели в чувство, было уже поздно. Жертвы на алтаре не оказалось! Кто же посмел открыть оковы и выпустить девушку, так и не отведавшую сатанинских ласк?!

В общем, Дьявол находился в дьявольском бешенстве и взбудоражил всех присутствующих. Каждый из них понимал, что если удастся поймать беглянку в московском андеграунде, то награда превысит всё мыслимое и немыслимое. Тысячи висельников, убийц, демонов, ведьм, колдунов и прочей нечисти кинулось обшаривать подземку. А беглецы, к счастью, были уже далеко.

Решительным братьям-изобретателям с трудом, но удалось-таки незаметно протащить всех троих на «Крота» и загрузить в моторный отсек, куда не разрешалось входить никому, кроме конструкторов.

Перед запуском двигателя Андрей заглянул к беглецам и сообщил, что за сбежавшей девушкой охотятся все подземные силы, но через минуту старт. Конструктор ушёл, а минута перед запуском оказалась такой долгой, что можно было в это пространство вместить всю прошедшую жизнь троих беглецов. Но искра зажигания, наконец-то сработала, двигатель нехотя чихнул, и турбина принялась вращаться, с каждой секундой набирая скорость. Аппарат дрогнул и ощутимо двинулся. Все внутренние перегородки задрожали, будто бы металлическую конструкцию охватила нормальная человеческая дрожь.

Время повисло в пространстве неподвижной молекулой, которую нельзя было трогать ни под каким соусом.

Троим беглецам, запертым в отдельном отсеке, казалось, что если кто-нибудь из них пошевелится, либо просто закашляется от поднявшейся вокруг пыли, то «Крот» обязательно сломается, и внутрь аппарата проникнут вездесущие айрисы. Тогда алтарь мистерии шабаша пополнится ещё двумя жертвами. Собственно, и конструкторам избежать наказания не удалось бы, поэтому все причастные к бегству испытывали некоторый диссонанс сознания. В том числе и Лариса Степановна.

Уж она-то переживала за беглянку больше всех. Ещё там, наверху, в Доме Чертковых, Лялька интуитивно почувствовала, что девушка и есть тот самый ключ времён, тот мостик, соединяющий прошлое и настоящее, который необходимо беречь и не давать в лапы нечисти.

Глава 15

Вот уже скоро год, как преставился старец Серафим Саровский. Но незадолго перед кончиной, он призвал к себе послушника Фёдора Кузьмича и благословил отправиться в Пензенскую волость, где между селами Карамалы и Поганки с давних времён существовала пещерная церковь русских монахов-отшельников. Пещерная церковь возникла во времена гонения православных, когда обезумевший от звона золота патриарх Никон устроил небывалую гражданскую… войну? Нет, войной поголовное истребление русского народа назвать нельзя. Даже хан Батый, завоёвывая русские земли, никогда не покушался на церкви и на укрывшихся в них людей.

Никон же, решив подмять под себя царство русское, стал насильственно вводить «щепотную» религию, где каждый прихожанин должен был креститься не двумя перстами, что обозначает человеческое и Божественное начало, а пальцами, сложёнными в щепоть. Причём, принявшие «новую» веру в Пасху должны были совершать крестный ход противусолонь – против солнца, против природы, против Бога. Естественно, такие нововведения почти никому не понравились, и православные принялись бунтовать. Вот тогда-то для бунтарей была придумана изуверская казнь: рубить два пальца на правой руке. А те деревни, которые и после этого не соглашались на «благословение» Никона, сжигали вместе с людьми. Живьём.

Фёдор Кузьмич и раньше слышал о чудачествах патриарха Никона, но никогда бы не подумал, что вторая половина семнадцатого века превратилась в резню людей. Народ только что избавился от нашествия поляков, католиков и другой нечисти Смутного времени, но тут появилась собственная сатанинская нечисть, от которой самым лучшим спасением было бегство в непроходимые Уральские и Алтайские горы. А некоторые из скрывающихся старообрядцев обосновали тайные пещерные скиты. Одним из таких скитов и оказалась глинисто-сланцевая пещера в одном из крутых оврагов, недалеко от села Поганки. Жизнь монахов-отшельников была несладкой, но где же на Руси настоящие молитвенники за русский народ жили припеваючи?

На прощанье старец подарил послушнику лестовку, просил передать письмо монахам-отшельникам и благословил на принятие монашества:

– Ты уж прости меня убогого Серафима, что отклонил твоё постижение в нашем монастыре, но сие можно и должно сделать молитвенникам, не предавшим Слово Божие и не поклоняющимся папе Римскому. Лестовку нам завещал Василий Великий, но совершают по ней молитвы только старообрядцы. Утром, после молитвенного правила, ступай себе с Богом, а я, убогий Серафим, как могу, помолюсь за тебя. Только никогда не забывай казаков, что помогли тебе справиться с супостатами…

Фёдору Кузьмичу не хотелось оставлять старца, но и ослушаться было нельзя. И после монастырского утреннего чтения послушник закинул на плечо котомку с краюхой хлеба, тремя луковицами и Псалтырью, перекрестился на храм Божий и отправился на поиски Наровчатской пещеры.

Долго ли, коротко ли, но разыскал-таки Фёдор Кузьмич Никольский скит, который назывался так потому, что надвратной иконой там был образ Николая Мир Ликийских Чудотворца. Хотя никаких врат у пещерного скита не было, но икона Чудотворца Николая всё же висела в глубине пещеры, вделанная в сланцевую стену, под которой проход по подземному коридору закрывала массивная дубовая дверь, укреплённая широкими металлическими полосами. Значит, врата всё же существовали, а грот перед ними, как сени в крестьянской избе.

Дверь была закрыта изнутри, но снаружи не ней висело большое металлическое кольцо. Видимо, чтобы дверь открылась, необходимо ударить кольцом, что Фёдор Кузьмич и сделал. Ему открыл крепкий бородатый мужик в застиранном подряснике и, узнав, откуда гость пожаловал, препроводил его к настоятелю старообрядческой общины отцу Рафаилу. Тот радушно принял гостя, а, прочитав письмо Серафима Саровского, и вовсе обрадовался.

– Мы, Фёдор Кузьмич, рады всем нашим молитвенникам, не старающимся исправить Божье Слово на свой человечий лад, не подгоняющим под себя религию, – объяснил настоятель. Поживи у нас пока, а потом у нас же и пострижение сотворим. На всё воля Божья. А сей же час братия покажет тебе келью и нашу церковь. Ну, с Богом!..

Вот так началась жизнь послушника Фёдора в скиту старообрядцев. Ранее, в той другой далёкой жизни, он бывал в монастырских пещерах Киевской Лавры. По внутреннему устройству Наровчатские пещеры, в свою очередь, очень походили на Лаврские. В пещерах находились келии для братии и церковь с нишами для престола и жертвенника. На стенах пещерных гротов в разных местах были вделаны хорошего письма иконы и выполнены надписи на старославянском языке.

Жизнь в подземном монастыре была строга, но не настолько, чтобы стать невыносимой. Про старообрядческий скит знали во всех окружных деревнях и люди приходили к монахам с одной лишь просьбой: помянуть их в молитвах Всевышнему. Также крестьяне жертвовали монахам одежду и продукты питания, поэтому скит пришлось расширить и организовать в подземельях нечто похожее на хозяйственный двор. Собственно, монахи не скрывали особо своего существования, но и не афишировали, поэтому о ските и живущих там с семнадцатого века молитвенниках Божьих знали только не болтливые люди.

Фёдор Кузьмич не отказывался от выполнения послушания и с радостью принимал всё, что ему уготовила новая жизнь. Собственно, первые шаги неофита прошли в Дивеевой пустыни у Серафима Саровского, там послушник научился безропотно принимать все тяготы жизни. Но и здесь он по завету отца Серафима не забывал годы, когда русская армия гнала французов до самого Парижа. Вот и сейчас, закончив чтение канона перед мистерией пострижения, он вспомнил прошлое.

Русские войска шаг за шагом продвигались вглубь Германии. Оставленные в тылу на немецкой земле французские полки не могли противостоять русским и беспорядочно отступали. Однако Наполеон затребовал подкреплений из Франции и собирал войска, готовясь перейти в наступление на русских, чтобы одним ударом покончить с русскими и немецкими войсками. К осени 1813 года ему снова удалось собрать громадную армию. Под городом Лейпцигом Император Франции решил атаковать союзные войска.

Утром 4-го октября русско-немецкие соединения пытались атаковать французов, но Наполеон отбросил атакующих и пустил в контратаку сто эскадронов закованной в латы кавалерии. Под волной бронированной конницы погиб до последнего человека целый батальон Кременчугского пехотного полка, а в артиллерийской роте графа Аракчеева вся прислуга была изрублена тяжёлыми палашами и орудия захвачены французами. Стремительным потоком, всё сокрушая на пути ударами сабель и палашей, неслась французская конница. Она без труда прорвала фронтовые линии Второго пехотного корпуса и внезапно появилась у селения Госсы.

Император отлично помнил страшный момент нападения французской конницы, потому что возле этого поселения находился его штаб. Но, несмотря на страшную опасность, у Государя хватило сил не пуститься наутёк, не отступить под бронированной конницей. С холма он смотрел на опрокинутые русские войска и на поддержку, спешащую к ним. Между тем, неприятельская конница была совсем близко. Ещё мгновение-другое и русский царь мог оказаться в плену. Но с другой стороны, если бы царь отступил и поддался панике, то окончательное поражение Наполеона вряд ли произошло бы так быстро.

Выручили Государя Императора, заслонили своей грудью русские лейб-казаки. Да мало того, что защитили, но обратили в бегство и уничтожили всю конницу французскую. Лейб-гвардии Казачий полк стоял тут же у подошвы холма, на котором размещалась ставка Александра I. Во всех походах лейб-казаки сопровождали своего Государя, составляя его почётный конвой.

Дозорным Казачьего полка из-за холма не было видно поле сражения, но поднявшаяся в ставке суматоха могла означать только одно: непредвиденный прорыв французов. Так оно и вышло. Государь подозвал к себе стоявшего поодаль командира лейб-казаков графа Орлова-Денисова и отдал ему приказание срочно вызвать подмогу. Граф немедленно ускакал, а Император обернулся к казачьему полковнику Ефремову, который был самым старшим из командующих после Орлова-Денисова.

– Подымай казаков, полковник! – скомандовал царь, – Сегодня нам нельзя отступать. Выручай! Справишься?..

– Да мы за вас, Государь, головы положим!

Ефремов развернул коня и галопом поскакал к казакам и на ходу закричал:

– По-о-олк! Отделениями по четыре направо! Заезжай, рысью – марш!

Он пронёсся мимо полка, не дожидаясь казаков. Те мгновенно последовали за полковником, пуская коней с места в карьер. Но впереди был небольшой, но болотистый ручей, а по плотине проехать можно было только цепочкой.

Александр наблюдал сверху, как эскадроны рассыпались по берегу и вдруг все кинулись напрямик. Большинство казаков быстро выбрались из болота и полковник, вытащив саблю, перекрестил ей казаков и крикнул:

– Эскадрон! Благословляю!

Казаки ринулись наперерез закованным в медь и сталь французам, а лейб-вахмистр Казачьего полка оказался как раз напротив французского генерала, не новичка в сражениях. Русский царь видел, как опытный француз, обнажив палаш, ринулся на прорыв казачьего строя, но вахмистр не испугался мчащееся забронированное существо. Казаку пригодилось то, что водится только среди донцов: они с конём так хорошо понимали друг друга, что когда француз уже занёс палаш над преградившей ему путь фигуркой, конь казака на всём скаку вдруг остановился и сделал прыжок в сторону, что позволило седоку вонзить пику меж пластинами брони. Пика пронзила бронированного француза насквозь и выбила из седла. А вахмистр, как ни в чём не бывало, стряхнул труп с копья и дал шпоры коню.

Всё это случилось так быстро, что Государь глазом моргнуть не успел. Эскадрон, между тем, уже врезался в ряды французов с таким гиком и рёвом, что кирасиры чуть не поддались панике, но войско врага было гораздо многочисленнее и русских стали давить со всех сторон. Тогда казаки принялись тыкать пиками в лошадиные морды. Французские кони стали подниматься на дыбы, лягаться и совершать прыжки в сторону, что внесло в ряды французов всеобщую сумятицу и смятение.

А тут подоспела гвардейская кавалерия под командованием генерала Шевича, ударили пушки конной артиллерии, с другого фланга на французов наскочили немецкие полки – и враг дрогнул. Потом побежал. Но не всем французам в этот раз удалось унести ноги с поля боя.

Правда, эскадрон лейб-казаков тоже не досчитался многих, но, возвращаясь к ставке, казаки подтянулись и молодцевато проскакали мимо своего обожаемого Государя. Их потные лошади были забрызганы грязью, их алые куртки превратились в лохмотья, их руки и лица были в крови и не только чужой. Многие были бледны от полученных ран, но восторгом горели лица казаков. Молодцевато, как на параде, они проскакали мимо царской ставки.

Чуть позже полковник Ефремов выстроил оставшихся в живых и произнёс:

– Полк! Государь благодарит всех вас за ваш нынешний славный подвиг. Он сказал мне, что всеми вами доволен в душе своей и в сердце; благодарит Бога, что вы из страшного смертного боя возвратились с ничтожною потерей, молит Его, чтобы вы и в будущих ваших подвигах были так же счастливы, как сегодня!..[92]

Вера в Государя Императора и его победу над французским басурманом была настолько сильна в русском войске, что сам Александр, осознавая это, не думал покидать переднего края. Наша армия под его началом бодро и смело продвигалась к столице Французской земли – достославному Парижу. Вечером 13 марта 1814 года, Государь Император остановился на ночлег недалеко от Парижа, в местечке Фер Шампенуаз.

Русские даже не успели обосноваться на ночлег, как показались французские войска. Государь знал, на что способен его личный конвой, и приказал лейб-казакам атаковать французов. Враги живо перестроились в каре и принялись палить залпами по Казачьему полку. Но это не остановило лейб-казаков. Они налетели на ощетинившееся штыками каре и в одну минуту смяли его.

Меж тем, граф Платов также продолжал военные действия недалеко от этого места. Месяцем раньше он подошёл к настоящей военной крепости французов, городу Намуру. Платов обложил город по всем правилам и начал переговоры с осаждёнными. Комендант города на предложение безоговорочной сдачи, ответил:

– Городские рвы наполнятся трупами, река обагрится кровью до самого дна, а города я не сдам!

Получив такой ответ, Платов приказал спешить казачьи полки и выкатить вперёд орудия донской артиллерии. Удачными выстрелами казачьих пушек два орудия крепости были подбиты, а также перебита артиллерийская прислуга, но город всё равно не сдавался. До самой ночи шла артиллерийская перестрелка.

С наступлением сумерек, Платов приказал разложить большие костры при обозах, а затем раскладывать огни всё дальше и дальше от города так, как будто бы подходят новые войска. Потом призвал к себе полковых командиров и сказал им:

– С Божьей помощью я решил в эту ночь взять город приступом. Мы русские и, следовательно, должны ожидать удачи с именем Бога и Государя приступаем к делу…

В это же время в казачьих полках читали следующий его приказ:

«С твёрдым упованием на Бога, с ревностным усердием к Государю и с пламенною любовью к Отечеству совершим в сию ночь приступ к городу Немуру. Со всех полков наряжаются по три, а с Атаманского полка пять сотен пеших казаков с дротиками. У кого есть патроны, тот должен быть с ружьём. Наблюдать тишину; а подступая к городу с трёх назначенных мест, производить беспрерывный крик. У страха глаза большие; неприятелю сила наша неизвестна. Город кругом окован нашей цепью; никто не подаст вести врагу. Вспомните измаильский приступ: к стенам его казаки шли с открытой грудью. Вера и верность увенчались там успехом; и здесь, уповая на Бога, ожидаем несомненно славы и победы. Овладев городом, не чинить жителям никакого вреда, никакой обиды. Покажем врагам нашим, что мы побеждаем супротивников верою, мужеством и великодушием…».[93]

Наступила тёмная ночь. Матвей Платов сидел на камне и дремал. Тут его побеспокоил хорунжий и доложил, что казаки готовы на штурм. Платов встал, перекрестился и сказал полковнику Шпербергу, назначенному командовать спешенными казаками:

– С Божьей помощью ступайте, начинайте. Приближайтесь к городу скрытными путями, тихомолком, чтобы враг и шороху нашего не услышал. Уведомляйте меня обо всём. Подошедши к городу – пустите ракету. Дай Бог, чтобы неприятель сдался без кровопролития. Человек предполагает, а Бог всем располагает; да будет всё по Его святой воле!

Казаки пошли на приступ. Подойдя к городу, они подняли страшный крик, и два орудия донской артиллерии начали обстрел городских стен с близкого расстояния. Французы окрыли беспорядочный ответный огонь, но донские пушки целенаправленно разбивали ворота.

Первый приступ казаков был отбит. Тогда атаман Платов послал на помощь Шпербергу генерал-майора с эскадроном казаков и приказал непременно поджечь ворота.

Казаки почти без потерь пробились к воротам, подложили порох, солому и вскоре весёлое пламя пылающих ворот рассекло темноту ночи. Казаки с криком и гиканьем вновь кинулись на приступ. Им помогали черноморские сотни беспорядочной стрельбой по стенам.

Вдруг среди всеобщей трескотни, пушечных выстрелов и криков раздались резкие звуки трубы. Неприятель трубил о сдаче. План психической атаки, составленный Платовым, сработал!

Атаман предложил городскому гарнизону покинуть стены крепости и выходить для пленения и сдачи оружия. Он обещал, что спокойствие жителей ничем не будет нарушено. И к рассвету всё было кончено.

Атаман вместе с офицерами приносил благодарение Всевышнему, а в это время заря на востоке возвестила о приходе нового дня. Многочисленные пленники городского гарнизона сидели на корточках в казачьем лагере и видели вокруг только небольшой конный отряд донских и черноморских казаков. Платов же позвал к своему шатру коменданта крепости Намура закусить, чем Бог послал.

– А где же ваша пехота? – спросил пленный гость.

– Вот те люди, – атаман показал на своих казаков, – которые штурмовали вас ночью.

– Я должен быть расстрелян за мою оплошность! – завопил французский полковник. – Никогда бы я не сдал города, если бы знал, что тут одни казаки!

– Э, друг мой, – похлопал его по плечу атаман. – Прежде не хвались, а Богу помолись! Напишите-ка лучше Наполеону, что с нашим Государём ополчился на него сам Бог, и мы не желаем зла французам, но хотим только истребить его, нашего заклятого врага.

Торжественно, во главе своего Атаманского полка, вступил в Намур Платов. Жители приветствовали казаков радостными криками: все радовались, что город «страшные» русские грабить не стали. Об этом сражении со всеми подробностями доложили царю Александру, что немало позабавило его.

А 18-го марта под стенами Парижа было последнее сражение.

К утру следующего дня русские овладели всеми валами и рвами Парижа, и к 10 часам утра русский Государь Император Александр I вместе с королём прусским вступил в завоёванный город.

Донским казакам было разрешено стать биваком на Елисейских полях и в городской сад целыми днями ходили к ним жители Парижа посмотреть на доблестных нашумевших казаков. Два года с лишним воевали они. Два года с лишним казаки побеждали непобедимую до той поры французскую армию. Их атаман – граф Матвей Иванович Платов – вызывал особое внимание. Даже англичане пригласили его посетить Лондон и там подарили атаману драгоценную, украшенную бриллиантами, саблю. Англичане так же преклонялись перед храбростью русского и восхищались его умом и сообразительностью. На английских фабриках стали выпускать блюда и чашки с изображением донского атамана и русского императора.

Сам Александр Благословенный никогда не забывал верности казаков, отличившихся в борьбе за освобождение Отечества, но и после, по благословению старца Серафима, не раз вспоминал это время, и благодарил Богородицу, защитившую Москву от извергов. После войны им была подписана грамота войску Донскому. В Высочайшей грамоте войску Донскому за службу 1812 г. значилось:

«Божией поспешествующей милостью МЫ, АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ, Император и Самодержец Всероссийский и пр. и пр. и пр. На Дон в нижние и верхние юрты, нашим атаманам и казакам, войсковому атаману генералу от кавалерии графу Платову, правительству войска Донского и всему оному знаменитому войску, Нам вернолюбезному:

Донское наше воинство в минувшую с французами войну усердием, подвижностью и храбрыми действиями своими оказало важные Отечеству услуги. Поголовное ополчение и прибытие оного в знатных силах к нашей армии было такое поспешное и скорое, которое тогда только бывает, когда совершенная к исполнению долга своего ревность всех и каждого одушевляет и движет. Мужественная и неутомимая бдительность войскового атамана графа Платова, также и сподвизавшихся с ним всех войск сего храбрых генералов, офицеров и всех вообще донских урядников и казаков, много способствовала к преодолению великих сил неприятельских и к одержанию над ним полных и знаменитых побед. Они непрестанными на него нападениями и частыми с ним битвами везде возбраняли ему способы к продовольствию и через то привели всю многочисленную конницу его в совершенное изнурение и ничтожество. Когда потом, после многих бедственных для него сражений, был он победоносным нашим воинством поражён, обращён в бегство и преследован, тогда на пути в новых с ним жарких сражениях отбито у него бывшими под предводительством Нашего храброго атамана графа Платова донскими казаками знатное число артиллерии со многими взятыми в плен генералами их, офицерами и солдатами. Сверх сего неприятель, беспрестанно ими обеспокаиваемый, принуждён был многие орудия свои, со всеми к ним принадлежностями, затоплять в болотах и реках или, не успевая и того сделать, оставлять нам в добычу, так, что в продолжение бегства своего за пределы Российские, претерпел всеконечное и совершенное истребление.

Такие знаменитые заслуги и подвиги Донского войска нашего, коими ознаменовало оно себя под начальством Нам верностью преданного войскового атамана графа Платова, в кампанию 1812 года, и более в продолжение войны во многих битвах, с издания манифеста 13 апреля 1813 года до заключения мирного трактата в Париже, налагают на Нас долг перед целым светом засвидетельствовать и повторить изъявления в помянутом манифесте справедливую Нашу к нему признательность и благоволение. Да сохранится сие свидетельство в честь и славу его в памяти потомков.

В справедливом уважении к сим отличным подвигам знаменитого Донского войска и в знак Монаршего попечения Нашего о его славе, жалуем Мы ему, от лица благодарного Отечества, знамя, отличные деяния войска в незабвенную для России войну изображающее.

Да некогда сыны сынов вернолюбезного Нам войска Донского, преднося пред рядами своими сию святую хоругвь славы и Отечества, вспомнят деяния отцов своих и последуют их примеру.

В довершение всемилостивейшего благоволения Нашего к Донскому войску, Мы подтверждаем все права и преимущества, в Бозе почивающими высокими предками Нашими ему дарованные, утверждая Императорским словом Нашим ненарушимость настоящего образа его служения, толикою славою покрытого; неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодиями, грамотами любезнейшей бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великой 27 мая 1793 года и Нами в 1811 году августа 6-ой день утверждённую и толикими трудами, заслугами и кровью отцов его приобретённую.

Мы надеемся, что таковая признательность Наша вернолюбезному войску Донскому ныне изъявляемая, обратится ему в священную обязанность стремиться с новой ревностью к новым подвигам по первому воззванию Отечества. Пребывая ко всему Донскому войску и к каждому чину и чиновнику оного в особенности Императорской Нашею милостию благосклонны, благоволили Мы подписать сию грамоту собственной нашею рукой и Государственной печатью утвердить повелели».

Нельзя сказать, что Александр часто вспоминал о прошедшем, но эти годы жизни императора тесно переплелись с историей России. И не вспоминать прошлое он бы попросту не смог. Только сейчас минувшее настигло его с небывалой силой и ярко вынимало из архива памяти самые сокровенные воспоминания. Они вспыхивали такими ослепительными образами, что вспоминались даже самые мелкие детали, на которые обычно человек не обращает внимания. Но ничего на этом свете просто так не случается.

Если прошлое каким-то образом возникло в сознании и напомнило о себе, то, может быть, именно сейчас это необходимо. Говорят, что так человек вспоминает своё прошлое перед кончиной. А сейчас? Ведь пострижение в монахи – это крест на всей прошлой жизни. Недаром, ангел-хранитель князь Александр Благоверный очень желал принять постриг, когда возвращался домой из добровольного татарского плена. Владимирский митрополит исполнил пожелание князя и Александр Невский принял постриг монаха-схимника с именем Алексий, но в схимниках князь пробыл всего лишь неделю. И до сих пор в православных церквах его поминают и молятся ему, как Александру Благоверному. Именно своей прожитой жизнью, не проиграв ни одной битвы, побывав несколько раз в добровольном татарском плену, князь Александр Невский освободил Русь на долгие годы от татарских набегов.

Но своё славное имя из прошлого иноку сохранять не хотелось. Та, прошедшая жизнь, это путь исканий, падений и потерь совсем другого человека. За годы послушничества в Дивеево у старца Серафима Саровского и иноческого послушания здесь, в старообрядческом скиту у настоятеля Рафаила, много было понято и пересмотрено. Настоятель скита понимал Александра и не противился оставить за ним имя Фёдора Кузьмича. Тем более, об этом просил в своём последнем письме сам отец Серафим. Протоиерей Рафаил видел, что инок готов к постригу, ибо дальше жить ему предстояло в миру. Конечно, настоятель мог бы предложить Фёдору Кузьмичу остаться в скиту, да только иная стезя была уготована для него. Для этого настоятель и заглянул в келью инока, где тот готовился к пострижению.

Послушник в излюбленном, но уже многажды залатанном батистовом подряснике стоял на коленях перед поставцом, на котором находились иконы Благоверного князя Александра Невского и Казанской Божией Матери. За поставцом в красном углу стоял большой кивот, где размещались иконы Иисуса Христа, Владимирской Божией Матери и Николая Мирликийского, но это был, как бы келейный алтарь, перед которым на поставце размещались иконы местного чина, ведь икона – в сущности, окно, через которое молящийся может заглянуть за край невидимого. Вот и готовящийся к пострижению неофит как раз поминал своего ангела-хранителя:

– …Ангеле Христов, хранителю мой святый, помилуй мя и помолися о мне грешном ко Господу Богу, и помози ми ныне, и в жизни сей, и во исход души моея, и в будущем веце…

Увидев, что у него гости, неофит поднялся с колен и низко поклонился настоятелю.

– Ты прости меня, Фёдор Кузьмич, – начал тот и немного замялся, потому что прерывать молитвенника было не в его правилах. – Вижу, готовишься основательно. Оно и правильно, всё делать надобно, не спеша, но основательно, иначе и начинать нечего. Я зашёл по поводу твоей дальнейшей жизни. Ты после пострига можешь остаться у нас, никто и слова не скажет. Но Прохор Исидорович, Саровский старец, заповедовал отпустить тебя, дескать, в миру монах должен отыскать путь свой.

– Я и сам хотел поговорить об этом, отец Рафаил, – подхватил Фёдор Кузьмич. – Только сей час вспомнил, как сказал Христос в Гефсиманском саду: «Отче Мой! Елико возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты». Ежели суждено мне покинуть скит, то покину его, хоть и с сожалением.

– Не кручинься, Фёдор Кузьмич, – попытался успокоить его настоятель. – Я с братией тоже ухожу отседова в скором времени, потому как урядник из Пензенской жандармерии был намедни в Поганках и спрашивал о ските нашем. Нас, конечно, не выдали, но жандармы всё равно ведь дознаются. Так что лучше уходить к своим. Наши старообрядческие общины есть на Алтае и в Рипейских горах.[94] Ты уже знаешь, наверно, что о будущих проступках поклоняющегося Сатане патриарха Никона, приведшего православие к расколу, ведал за много сотен лет до того Святой Ефрем Сирин, ибо вот его предсказание:

«…Многие из святых, какие только найдутся тогда, в пришествие осквернённого, реками будут проливать слёзы к святому Богу, чтобы избавиться им от змия, с великою поспешностию побегут в пустыни, и со страхом будут укрываться в горах и пещерах, и посыплют землю в пепел на главы свои, в великом смирении молясь и день и ночь. И будет им сие даровано от святого Бога; благодать Его отведёт их в определённые для сего места, и спасутся, укрываясь в пропастях и пещерах, не видя знамений и страхований антихристовых; потому что имеющим ведение без труда сделается известным пришествие антихриста. А кто имеет ум на дела житейские и любит земное, тому не будет сие ясно; ибо призванный всегда к делам житейским, хотя и услышит, не будет верить и погнушается тем, кто говорит. А святые укрепятся, потому что отринули всякое попечение о сей жизни».[95]

Тебе это надо знать, инок, поскольку «…благодать Его отведёт их в определённые для сего места, и спасутся…». Только Господь ведает, что тебе будет предписано исполнить. Но до Рипейских гор отсюда ближе, да и легче найти наши поселения. Только в больших городах равнины ни с кем разговаривать не нужно. Также никому знать не надо, что ты принял постриг у нас, ибо монаха в миру ждёт много неожиданных соблазнов, но если будешь верен избранному пути, Господь поможет тебе. Скоро истекают три года, которые отпущены были отцом Серафимом для твоего воспитания. Ты всё выдержал и показал себя верным православным христианином, поэтому отпускаю тебя с чистым сердцем и совестью перед Господом нашим. Ежели понадобится конь, братие дадут тебе хорошего скакуна. Спаси тебя Христос!

– Мне нужно сразу после мистерии пострижения покинуть скит? – озадаченно спросил Фёдор Кузьмич.

– Конечно нет, – замотал головой настоятель. – Просто меня несколько дней не будет, поскольку надо съездить в Пензу. Там я могу узнать, сколько времени есть у нас всех. Жандармы покинутую обитель не тронут, а вот ежели кто-то здесь останется…

Отец Агафангел замолчал, но это молчание было красноречивее всяких слов. Дверь за ним закрылась, а Фёдор Кузьмич ещё долго смотрел на тяжёлую дверную створку, будто там должны были вспыхнуть буквы Божьего благословения: что делать и куда идти.

Тряхнув головой, Фёдор Кузьмич прогнал нехорошие мысли и снова принялся за чтение канона. Он не знал, сколько времени уже прошло, но в дверь снова кто-то постучал. Оказалось, это двое монахов пришли, чтобы проводить инока в центральную церковь скита. Они принесли иноку сраченцу[96] и подождали за дверью, пока он переоденется.

Подземный скит состоял из нескольких больших гротов, в которых проводились богослужения, но центральный был особенным. Своды грота подпирали две естественные колонны из сланца, за ними находился алтарь, а между этих двух колонн из внешнего мира в подземелье проникал луч солнечного света.

Именно в этом месте должно было состояться пострижение инока Фёдора. Справа от солнечного лучика поставили аналой, на который поместили Псалтырь. Неофит сначала должен был сам прочитать священную книгу, а затем наступала мистерия пострижения, в момент которой читался апостол Павел. Собственно, обо всех подробностях Фёдору Кузьмичу монахи скита рассказывали не один раз, только он сам боялся и чуть ли не дрожал от мысли: вдруг что-нибудь перепутает! Всё-таки мистерия пострижения совершается не просто для формальности.

Инок, дождавшийся благословения на пострижение, прощается с прошлым навсегда, то есть человек, не умирая физически, умирает духовно и отрекается от всех прошлых издевательств над собственной душой. Это каждый неофит должен был понять и принять за годы подготовки к неоглядному служению Всевышнему. Недаром ведь ни одна из религиозных конфессий не производит служителей Господа, будто бы учеников в гимназиях. Обучить этому практически невозможно и настоящим монахом неофит становится только тогда, когда всем сердцем своим примет любовь Иисуса Христа к нашему безумному миру, познает боль, пронзающую сознание и весь внутренний мир человека с такой остротой, какой до той поры никогда не испытывал.

Коридор к подземному храму был довольно узким, и проходить по нему приходилось по одному: монах с факелом, за ним следовал неофит и замыкал шествие ещё один факелоносец. Но не это сей час беспокоило инока. Александр как никогда раньше почувствовал голос убиенного масонами отца, который очень часто являлся к нему во снах. Казалось, темнота коридора расступилась и там, у двери в храм, словно нищий на паперти стоит отец. Правда, он по этому случаю был в рыцарских доспехах, которые при жизни надевал только на Великие праздники, или же на смотр Царского парада. Фигура рыцаря ещё сильнее проступила в неверном свете факелов, но лицо его так и скрывала не отступившая темнота. Александр остановился напротив рыцаря и услышал его голос:

– Меня не печалит, сын мой, что ты оставил державу в руках брата своего. Он справится, ибо от рождения ему дан был талант от Господа. А ты, сын мой, наконец-то решил избавить меня от родительской тревоги о жизни твоей. Тяжко жить, осознавая грех свой и не имея возможности искупить вину свою. Но Господь услышал тебя, сын мой, ибо несть неискупляемого проступка. В будущей жизни никому не твори зла, сын мой. И все обиды гаси безропотно. Только терпение и вера принесёт тебе любовь человеков и только молитва сможет помочь тебе заступиться за них… Иди же, сын мой, да спасёт тебя Христос!

Идущий сзади монах не ожидал, что инок остановится перед входом в церковь и озадаченно спросил:

– Готов ли ты, брат мой, принять мистерию пострига?

Александр, молча, кивнул и перешагнул порог. Трижды перекрестившись, он лёг животом на земляной пол раскинувши по сторонам руки. Диакон обошёл церковь с кадилом и встал в ногах лежащего на полу крестом неофита. Затем, после чтения малой ектеньи, принялся за чтение «Первого соборного послания Святого апостола Иоанна Богослова». Когда чтение закончилось, неофит должен был ползти на животе через весь храм к тому месту, где стоял аналой. Пол до аналоя был застелен рядном, а монахи стояли по обе стороны и создавали видимость коридора.

Неофит полз к аналою, несколько раз останавливаясь. Останавливал его диакон, потому что опять принимался читать апостола Павла. Расстояние от двери до аналоя было невелико, только неофиту оно показалось длиною в жизнь. Возле аналоя ему помогли подняться двое монахов и открыли перед ним Псалтырь. Хоть света от факелов в церкви хватало, только Фёдор Кузьмич начал не сразу. Возможно, ему необходимо было чуть-чуть отдышаться. Но вот под сводами церковного грота зазвучал его голос:

«На Тя Господи, уповах, да не постыжуся в век, правдою Твоею изми мя и избави мя. Приклони ко мне ухо Твое и спаси мя. Буди ми в Бог защититель, и в место крепко спасти мя, яко утверждение мое и прибежище мое еси Ты. Боже мой, изми мя из руки грешнаго, из руки законопреступнаго и обидящего. Яко Ты еси терпение мое Господи, Господи упование мое от юности моея. В Тебе утвердихся от утробы, от чрева матерее моея, Ты еси мой покровитель. О Тебе пение мое выну, яко чудо бых многим, и Ты помощник мой крепок. Да исполнятся уста моя похвалы, яко да воспою славу Твою, весь день великолепие Твое. Не отверзи мене во время старости, внегда исчезати крепости моей, не остави мене. Яко решав рази мои мне, и стрегущии душу мою совещаша вкупе. Глаголюще: Бог оставил есть его, поженете и имеете его, яко несть избавляяи. Боже мой, не удалися от мене; Боже мой, в помощь мою воньми. Да постыдятся и исчезнут оклеветающии душу мою, да облекутся в студ и срам ищущи злая мне. Аз же всегда уповаю на Тя, и приложу на всяку похвалу Твою. Уста моя возвестят правду Твою, весь день спасение Твое. Яко не познах книжна, вниду в силе Господни; Господи, помяну правду Твою единаго. Боже мой, яже научил мя еси от юности моея, и до ныне возвещу чудеса Твоя. И даже до старости и маторства, Боже мой, не остави мене, донедже возвещу мышцу Твою роду всему грядущему. Силу Твою и правду Твою Боже, даже до вышних, яже сотворил ми еси величия; Боже, кто подобен Тебе? Елики явил ми еси скорби много и злы, и обращь оживил мя еси, от бездн земли возведе мя. Умножил еси на мне величествие Твое, и обращь утешил мя еси, и от бездн земли паки возведе мя. Ибо аз исповемся Тебе в людех Господи, в сосудех псаломских истину Твою, Боже; пою Тебе в гуслех, Святыи Израилев. Возрадуется устне мои, егда пою Тебе, и душа моя, юже еси избавил. Еще же и язык мой весь день поучится правде Твоей, егда постыдятся и посрамятся ищущи злая мне».[97]

Два монаха, сопровождавших инока успели уже облачиться в праздничные белые стихари и снова подошли к нему, встав одесную и ошуюю. Оба принялись одевать иноку поверх сраченцы параман,[98] на который сразу же надели деревянный параманный крест.[99] По краям парамана была выполнена надпись: «Азъ язвы Господа моего Iисуса Христа на тѣлѣ моемъ ношу» Один вручил иноку круглое серебряное блюдо, второй положил на это блюдо большие ножницы. После этого инок подошёл к солее, где стоял спиной к нему настоятель. Священник обернулся и Фёдор Кузьмич увидел в руках батюшки Евангелие, которое он прижимал к груди. Тогда инок взял с подноса ножницы и подал их старцу. Тот принял этот дар правой рукой, но не удержал и ножницы с весёлым звоном упали на деревянную солею.

– Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых? – спросил настоятель.

– Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа, – ответил инок, наклонился, подобрал ножницы и подал священнику во второй раз. Тот снова не удержал ножницы и спросил:

– Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых?

Как и в первый раз, инок ответил:

– Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа.

Затем снова поднял ножницы и подал настоятелю. Но тот уронил ножницы в третий раз и также спросил инока:

– Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых?

– Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа, – в третий раз ответил инок, поднял ножницы и подал настоятелю. Священник на сей раз взял ножницы, ближе подошёл к иноку и выстриг у него с трёх сторон по маленькому клочку волос на голове. Затем бросил всё на поднос, который держал стоящий рядом монах, взял с подноса потир с миро и кисточкой начал наносить новому монаху освящение на тело. А когда дело дошло до ног, настоятель окропил и ступни, произнеся при этом:

– Стопы твои – стопы правды и благодеяния.

Далее священник препоясал новообращённого четырёхконечным поясом и вручил ему скуфейку со словами:

– Се шелом спасения.

Но это был ещё не всё. Самым дорогим сердцу нового монаха оказалась лестовка, дарованная ему ещё старцем Серафимом, которая со времени прибытия Фёдора Кузьмича в скит, хранилась у настоятеля. Отец Рафаил вручил ему лестовку со словами:

– Се меч твой и щит твой…

Потом, помолчав немного, добавил:

– А теперь, монах Фёдор, ты должон будешь провести три дни и три ночи в алтаре, читая Псалтырь.

Два монаха в стихарях под руки повели постриженного в алтарь, зажгли большую восковую свечу, положили на аналой Псалтырь и удалились.

Монах Фёдор осмотрелся, ибо в алтарь он попал в первый раз. На стенах висели различные иконы, а на восточной стороне была большая икона, изображающая Иисуса Христа, выходящего из иорданских вод. Высоко над Его головой летел белый голубь – Святой Дух. А ещё выше виднелся престол, где восседал Вседержитель.

Трое суток постриженному придётся нести бдение в алтаре, но за одиннадцать лет общения с монахами, он научился и правильно поститься, и выстаивал в молитвах долгие часы. Лишь иногда ноги отказывали, и Фёдор Кузьмич становился на колени. Так что трое суток бдения были для него, как благодать Божия. Но когда вся братия покинула церковь, вдруг началось такое, во что сам Фёдор Кузьмич никогда бы не поверил, если бы это не происходило с ним.

Свеча горела достаточно ярко и по освещённому пространству алтаря вдруг пронеслись две кошки. Фёдор Кузьмич вздрогнул, но, перекрестившись, не прервал чтение Псалтыря. Только кошки – это было лёгкое начало. Следом за кошачьим мяуканьем сзади послышался топот коней. Звенела сбруя, щёлкала петля ямщика, и кони храпели прямо в затылок. Монах Фёдор в очередной раз перекрестился, перевернул страницу Псалтыря и тут же ощутил удар плетью по спине…

Александра с детства никто не бил. Только единожды на параде отец его Павел Петрович изволил отпустить отроку подзатыльник за то, что он принялся во время парада делать какие-то наставления младшему брату Константину. Оплеуха была несильной, но юному царевичу это показалось таким обидным наказанием, что он долго не мог простить батюшке.

А сейчас удар кнута перехватил дыхание и монах Фёдор был похож на рыбца, выброшенного на лёд. Ему сразу вспомнилось: такие же удары во сне ему наносили шпицрутенами солдаты Семёновского полка. Второго удара не последовало. Видимо, испытание было для того, чтобы монах обернулся и прекратил чтение. Но он упрямо продолжал читать Псалтырь. Где-то на потолке раздался стук. Если бы в этом месте находился чердак, можно было бы решить, что кто-то специально стучит, чтобы отвлечь чтеца от Псалтыри. Сквозь этот стук прорвался удивительно знакомый голос. Он приближался. И вот, прямо возле левого уха голос бабушки позвал его:

– Алекс, Алекс…

Так звала маленького царевича только бабушка Екатерина Великая. Нельзя сказать, что мальчик обожал её, особенно, когда от бабушки исходили нехорошие запахи. Но при царском дворе это был единственный человек, кто хоть как-то любил подрастающего царевича.

Фёдор Кузьмич очередной раз перекрестился и начал читать следующий псалом.

Эта ночь для него выдалась особенно неспокойной, поскольку нечисти необходимо было отвлечь нового монаха от чтения Священной книги, только у рогатых ничего не вышло.

Ближе к утру Фёдор Кузьмич уже настолько освоился с дьявольскими проказами, что не обращал на это никакого внимания. А когда очередной раз закончил читать Псалтырь, прочитал отпуст и направился к стоящему возле стены маленькому столику, на котором стоял стеклянный графин со святой водой. Утолив жажду, монах Фёдор снова принялся за чтение, только нечисть его уже не трогала.

Утром в церковь вернулась братия, чтобы совершить литургию. После молебна монаха снова оставили наедине с Псалтырью, но это уже стало для Фёдора Кузьмича привычным. Впереди ещё две ночи, но они уже не страшили монаха, поскольку самое трудное было позади.

После молитвенного первого бдения монаху Фёдору хотелось добраться до своей кельи и рухнуть на широкую деревянную лавку. Но к нему подошёл настоятель, окончивший утреннюю литургию.

– Я знаю, Фёдор Кузьмич, нелегко тебе было выполнять монашеское бдение, – утвердительно произнёс отец Агафангел. – Нечисть не больно-то радуется прибавлению войска Христова. Отныне ты приобщён к молитвенникам Божьим и помни, что Господь всегда поможет в делах твоих.

– Возносясь духом к Богу, я отрешаюсь от всех мирских наслаждений. Призывая на помощь Бога, я приобретаю то спокойствие, тот душевный мир, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира. Но сам я ещё не ведаю дел моих, – пожал плечами Фёдор Кузьмич. – Ибо по благословению твоему, отец Рафаил, думаю отправиться на поиски становищ старообрядческих за Урал. Вот отдохну только.

– Куда же спешить-то? – покачал головой настоятель. – Тебя никто не гонит. Поедешь, когда поймёшь, что пора. Господь подскажет. Мне сегодня в Пензу надо, я уже говорил, но прежде хочу показать нечто. Тебе, Фёдор Кузьмич, это будет доподлинно интересно.

С этими словами настоятель подошёл к иконе Иисуса Христа, выходящего из Иордана, и потянул её на себя. Икона открылась, ибо служила к тому же дверью в ещё один грот подземной церкви. Священник взял факел со стены. Сделав знак монаху, он перешагнул порог. Фёдор Кузьмич вошёл следом и сначала не понял, что представляет собой эта подземная келья. Пещера была наполнена деревянными сундуками разных размеров, окованных железными полосками. Во всяком случае, монах не ожидал увидеть в потайной комнате за алтарём что-то похожее на хозяйственный склад. Настоятель, заметив недоумение на лице Фёдора Кузьмича, по-детски рассмеялся:

– Вот, поди, как! У старообрядцев в тайной комнате сокровища хранятся! Нет, Фёдор Кузьмич, это не сокровища. Хотя с какой стороны посмотреть. В этих сундуках сложены такие книги, цены которым нет. Но есть и такие, которые на свет Божий вытаскивать нельзя. Здесь много Византийских книг и есть даже свитки, уцелевшие после того, как мусульмане сожгли Мусейон, первый мировой университет. Это библиотека Иоанна Грозного. Но не вся. Я думаю, что в полной библиотеке собраний было много больше, но библиотеку вывозили из Москвы частями. И вот одна из частей попала сюда. Я рад, что ты пойдёшь искать поселение старообрядцев. Я с братией тоже ухожу отсюда. Но об этом хранилище знают немногие. И, если суждено будет отыскать наших, сообщи настоятелю или старейшинам об этом хранилище, да и сам показать можешь. Книги надо отсюда вывозить. Но опять же, не все можно народу показывать. Вот, например, здесь…

Священник открыл один из близстоящих сундуков, и под его крышкой оказалось много книг, переложенных сукном. Настоятель взял одну из них и подал монаху. Фёдор Кузьмич принял тяжёлый фолиант и раскрыл его. Книга оказалась учебником белой и чёрной магии. За ней настоятель показал ещё несколько книг по колдовству и алхимии.

– Как видишь, не все книги бывают хорошими. Но, если хочешь, посмотри сам.

Отец Агафангел оставил монаха в потайном гроте, а тот, забыв про сон, целый день рылся в сундуках и дивился, как такое сокровище могло попасть в подземный скит под Пензой? И только неуклонное требование головы и тела к духовной пище заставило монаха покинуть грот и отправиться дочитывать Псалтирь.

Много позже, уже в Сибири, Фёдор Кузьмич никогда не забывал про тайную комнату старообрядческого скита и решил при удобном случае снова посетить это место, чтобы выпросить у настоятеля книг для себя или для Иркутского монастыря. А если монахи покинули скит, забрать всё и с оказией увезти в Сибирь.

Глава 16

«Крот» уже несколько часов грыз подземное пространство, оставляя позади себя полузасыпанный туннель. Троица беглецов примостилась в хозяйственном блоке субграундины довольно неплохо. Несмотря на то, что места действительно было мало, но каждый нашёл себе уютный уголок. Вадим Михайлов, например, облюбовал место меж двумя ящиками с инструментами, расстелил на полу брезент и попытался задремать. Хотя в исходившем мелкой дрожью аппарате вообще вряд ли чего получилось бы. Тем не менее, Михайлов притворялся уставшим путником, забывшимся сном после трудного дня. А, может быть, и не совсем притворялся, потому что после излечения ведьмиными припарками Ларисы Степановны времени прошло не так уж много.

Бывшему больному просто необходимо было отдохнуть. Но между делом председатель диггеров иногда приоткрывал глаза и любовался на своих знакомых – сладкую парочку воссоединившихся влюблённых. Глядя на них, Вадиму невольно вспомнились строчки из Лермонтова: «…Они, сплетясь, как пара змей, обнявшись крепче двух друзей…». Ну, что ж, хорошо, что хорошо кончается… Хорошо?

– Ещё надо выбраться из подземелья живым, – пробормотал он, потом встал и протиснулся мимо влюблённой парочки к металлической двери-перегородке, за которой находилась рубка управления субграундиной. Там кроме изобретателей, которые сейчас исполняли роль пилотов подземного аппарата, никого не было. Да и не решился бы никто сопровождать «Крота» в испытательном ползке. Но эти мысли оказались той самой ложной фантастической истиной, которую человек часто выдаёт за настоящую. Гремя по железу коридора своими походными ботинками, Михайлов с трудом преодолевал несколько метров, разделяющих основной корпус и рубку. Казалось, пройти небольшое расстояние не составляет труда, но корпус настолько проникся дрожью, что оторвать ногу от пола и сделать шаг приходилось с ощущением прыжка в пропасть. Вадим уже совершил четыре или пять прыжков и оставалось совсем немного, но вдруг боковые двери какой-то дополнительной камеры распахнулись, и в коридор вывалился лысый мужик в общевойсковом мундире с погонами майора. К тому же, у боевика на шее висел израильский TAR-21 с подствольным гранатомётом.

Это для московского диггера оказалось такой неожиданностью, что он чуть было не прозевал ключевой момент. Вадим всё видел, как в замедленном кино: офицер перехватил автомат левой рукой, а правой передёрнул затвор. В следующую секунду очередь из оружия прошила бы насквозь незадачливого искателя приключений, но выручила старая армейская закалка. Михайлов моментально отпрыгнул в сторону, но при этом успел нанести сокрушительный удар в висок офицера. Тот вырубился моментально, даже не успев нажать на спусковой крючок. Вадим превратился в сплошную пружину и расслабился только когда заглянул в нору, из которой появился офицер. Там оказалась радиорубка и в ней, к счастью, никого больше не было. Такие же делают на подводных лодках. Если этот офицер был радистом, то как же братья-изобретатели сумели бы удрать из страны и угнать сконструированную ими субграундину?

Вопросов было много, но прежде всего Вадиму пришлось связать радиста. Поскольку верёвок в рубке было мало, он прикрутил военного прямо к креслу. Потом закинул на плечо израильский «Tavor» и отправился в кабину управления.

– Так, народ! – закричал он с порога на сидевших в пилотских креслах Андрея и Алексея. – Колитесь быстро, кого вы на борт взяли без моего ведома? Думали – всё тихой сапой сойдёт?! И какой курс у вашего земляного червя?

Оба изобретателя испуганно оглянулись на ворвавшегося в рубку диггера и открыли рты, поскольку Вадим выразительно сжимал правой рукой ствол еврейского автомата.

– А что мы? – вопросом на вопрос ответил Алексей. – В последнюю секунду майор Пронин ввалился к нам и чуть ли не под дулом автомата заставил взять его в экипаж в качестве радиста. Видимо, собирался кому-то докладывать наверх о том, как проходят испытания. Хорошо, что мы всех вас в хозяйственный блок спрятали до этого.

– Мы, поднявшись до военных бункеров, хотели устроить фиктивную аварию и отправить майора за помощью. Но, похоже, ты уже успел с ним потолковать?

– Успел, – кивнул Михайлов. – Я его в радиорубке привязал к креслу, но выбросить его в одном из подвалов гражданской обороны – это идея! Только откуда у него израильский автомат? Таких нет, и не было на вооружении российских войск.

– Израильский?

– Автомат?

– С гранатомётом? – зачастили Алексей и Андрей.

– Да, с гранатомётом, – утвердительно кивнул Вадим. – Придётся вашему «радисту» устраивать пристрастный допрос.

Михайлов вышел из рубки управления и отправился навестить майора Пронина, попутно думая, что фамилия странного офицера тоже странная. В тридцатых – шестидесятых годах не нашлось бы такого советского читателя, который не знал бы о подвигах следователя майора Пронина, которого преподнёс читателю Лев Овалов. Известному заграничному Шерлоку Холмсу и миссис Марпл до славы советского инспектора-следователя было, как до Луны пешком. Интересно, а этот майор не потомок ли того самого? Ко всему прочему, оружие у него – явно не табельное. Недаром про майора Пронина ходило множество анекдотов. Вадим вспомнил один из них и улыбнулся:

«Убедившись, что слежки нет, агент 007 прошмыгнул в общественный туалет, вытащил из кармана записку с заданием Центра. Выучив текст, порвал её на мелкие кусочки, бросил их в унитаз и спустил воду… но тут же в ужасе отпрянул: из унитаза на него смотрели умные, проницательные и немного усталые глаза майора Пронина».

Неизвестно, владел ли Михайлов опытом допроса пленных, но на этот раз ему даже соображать не пришлось, каким путём он будет загонять иголки под ногти пленника, потому что, ни иголок, ни ногтей, ни самого пленника в радиорубке не оказалось. Видимо, верёвок было действительно мало, и пленник сумел выпутаться, то есть развязаться.

Но куда он мог скрыться? Ведь в довольно тесном пространстве субграундины спрятаться практически невозможно! И, тем не менее, пленный превратился в беглеца. Возможно, майору Пронину стало обидно за проигранную схватку, и он решил взять реванш.

Как бы то ни было, а положение становилось критическим. Ведь неизвестно, что этому майору втемяшится в голову?!

Михайлов постарался как можно быстрее добежать до рубки управления. Когда он сообщил изобретателям о побеге майора Пронина, те пришли в неописуемый ужас. Субграундина была тут же остановлена и конструкторы присоединились к диггеру, чтобы помочь в поисках сбежавшего. Но искать долго не пришлось. Майор, видимо, попытался подобраться к двигателю субграундины, и наткнулся на прятавшихся в хозяйственном блоке Давида и Вилену. С молодёжью майор цацкаться не стал и чем-то тяжёлым с силой ударил парня по голове. Тот без звука рухнул на металлический пол, а Пронин вытащил нож и, ухмыляясь, подступил к Бусинке.

Та сначала пискнула со страху, но потом замолчала, потому что никто к ней на помощь прийти здесь не сможет. А единственный её друг валяется на полу без сознания. Вдруг субграундина сильно дёрнулась и мотор заглох. Вилена не знала, почему это случилось, но неожиданная остановка аппарата помогла девушке хоть как-то изменить ситуацию. При остановке майор Пронин не удержался на ногах и упал на колени прямо перед Виленой. Та успела отпрыгнуть и, схватив брезент, оставленный на полу Вадимом Михайловым, набросила его на голову нападающего врага. Именно врага, потому что только враг мог ни слова не говоря ударить по голове Давида, от чего тот потерял сознание! Только враг мог, сжимая в руке армейский тесак, идти на девушку!

Однако резкая остановка аппарата диаметрально изменила ситуацию. Майор Пронин не только упал на колени, но также не удержал в руках нож. Это холодное оружие в мгновенье ока подхватила Вилена и тут же, без всякого сомнения, принялась тыкать ножом в накинутый на человека брезент. Она не знала, попала ли куда, но продолжала с остервенением наносить удары, пока истязуемый ей мужик не заорал.

Этот крик разнёсся по всем уголкам неработающего аппарата и, конечно же, был услышан.

Минуты не прошло, как дверь хозблока распахнулась, и на пороге показался Вадим Михайлов в сопровождении изобретателей субграундины. Быстро оценив обстановку, командир московских диггеров ударил майора коротким прикладом автомата по голове. Тот захрипел и рухнул на пол, уже не пытаясь стянуть с себя брезент. Надо сказать, помощь подоспела вовремя, ибо невесть что мог вытворить майор Пронин.

Пока Вадим и Вилена приводили в сознание Давида, изобретатели приподняли брезент и осмотрели офицера.

– Похоже, он не умер, – подал голос Андрей. – И, если появилась возможность, мы хотели бы избавиться от майора.

– Не вопрос, – кивнул Михайлов. – Оставлять чужого на «Кроте» было бы непростительной ошибкой. Мы давно уже, наверное, находимся около поверхности, и выкинуть незваного гостя можно в каком-нибудь блоке гражданской обороны или даже рискнуть подбросить на станцию метро.

– На станцию метро мы хотели бы высадить вас, – возразил Алексей. – А этого проходимца подберут военные или временщики. Погибнуть он не погибнет. Более того, пульс ровный и скоро Пронин придёт в сознание. Так что действовать надо побыстрее. Мы с Андреем сейчас включим обзор внешнего видения и потом решим что и как. А вы пока что свяжите майора и, если волнуетесь за его здоровье, перебинтуйте голову.

Конструкторы отправились к рубке по коридору, громко стуча каблуками. Аппарат сейчас не работал, и шаги мужчин раздавались, будто по коридорам субграундины марширует целый взвод. Вилена брезгливо покосилась в сторону раненного майора и подняла на Вадима глаза:

– Может быть, действительно перевязать его? Здесь возле двери есть аптечка.

– Как хочешь, – пожал плечами Михайлов. – Если есть аптечка, то немедленно тащи сюда нашатырный спирт. Я бы в первую очередь позаботился о Давиде. У него тоже голова пробита. А пробил её этот сукин сын.

– Вилена, ни слова не говоря, отправилась к аптечке и вскоре принялась обрабатывать обоих раненных. Давид, нюхнув нашатыря, почти сразу пришёл в себя и долго кашлял. Бусинка перебинтовала ему голову, и хотела было заняться офицером, но отпрянула, увидев перед собой осмысленный и злобный взгляд очнувшегося майора. Тот лежал, не шевелясь, понимая, что из пут сразу не вырвешься. Но, видимо, обдумывал положение и искал выход. Вадим заметил непроизвольное движение рук Бусинки, будто та пыталась защититься от хищного взгляда, и обернулся к пришедшему в себя офицеру.

– Ага, очухался, – кивнул Вадим. – Теперь послушаем, откуда у тебя еврейский автомат и почему ты заставил конструкторов взять тебя на борт?

– А кто ты такой, чтоб я перед тобой отчитывался? – огрызнулся майор.

– Дед Пихто, – хищно улыбнулся Вадим. – Лучше отвечай, а то пожалеешь, что твоя мамочка аборт не сделала.

Изуверская улыбка Михайлова убедила майора, что здесь с ним шутить не собираются. Он ещё раз, но уже затравленным взглядом, посмотрел на Вадима и на подоспевших из рубки управления конструкторов, потом отвёл глаза в сторону и тихо, но внятно проговорил:

– Нам известно, что эти орлы, – он кивнул в сторону стоявших у двери Андрея и Лёшу. – Нам известно, что они собирались удрать заграницу вместе со своим изобретением. Но такая машина Америке ни к чему. Вернее, оформить патент и продать аппарат можно от Израильского Университета Бар-Илана. Тогда изобретатели получат право быть достойными людьми, их объявят почётными гражданами Израиля и предоставят к получению Нобелевской премии.

– Ничего себе, – присвистнул Вадим. – Ребята, слышали? Своим изобретением вы уже заработали право числиться среди мировых учёных. Но тогда маршрут придётся менять, и вместо Соединённых Штатов Америки вы окажетесь в штате Израиль. Надеюсь, вам известно, что Израиль давно уже считается одним из штатов Соединённых Штатов?

– Собственно, хрен редьки не слаще, – пожал плечами Андрей. – Но я точно знаю, что в Америке среди населения архантропов можно хоть что-то для себя выбить, а наши младшие братья евреи способны только обмануть и загнать в долги. Пример – наша страна. Какой же ненавистью надо обладать, чтобы за каких-то восемьдесят лет правления превратить могучую державу в оборвыша и пропойцу, который играет на скрипке перед дядюшкой Сэмом, чтобы тот не дал помереть с голоду.

– С такими взглядами, ребята, вас Америка не то, что не примет, а неприметно от всех закопает и дело с концом, – покачал головой Михайлов. – Вам надо подаваться в Китай или Ирак. Там хоть те же самые неруси, но уважают умных людей.

– В Ирак? – переглянулись Андрей с Лёшей. – Но там те же американцы!..

– В Багдаде – да, – согласился Вадим. – Но Шумерская страна – не один только Багдад. Если хотите, я вам чуть позже расскажу, куда и как надо обратиться. Но что у нас снаружи? Вы выглядывали?

– Ага, – кивнул Лёша. – Внешнее наблюдение даже выдало распечатку.

И протянул Михайлову несколько листков.

– Вот это номер! – воскликнул тот. – Всё возвращается на круги своя.

Он подошёл к Вилене и Давиду, примостившимся на ящике неподалёку, и наблюдавшим происходящее. Давид взял в руки листы распечатки и принялся рассматривать.

– Смотри-ка, – обернулся он к Бусинке. – Вадим точно говорит, что всё возвращается на круги своя. Мы сейчас в том же месте недалеко от Лубянки, где в подземке стоят разобранные на запчасти машины. Отсюда до дома Черткова пять минут хода.

Вилена внимательно рассмотрела распечатку и согласилась:

– Действительно… только, по-моему, ещё одна машина прибавилась, пока нас не было.

– Верно, – кивнул Михайлов. – Здесь есть где-то недалеко выход на поверхность. Если хотите, можете прямо отсюда отправляться домой зализывать раны. Снаряжение потом вернёте. Я думаю, мы не последний раз видимся.

– Ещё бы, – отозвался Давид. – Если бы не вы, из нас с Бусинкой давно бы уже хозяйственное мыло сварили.

– Ну, Давид, нельзя же сразу всё воспринимать с такой безысходностью. Ведь мы вывернулись!

– Надолго ли? – хмыкнул парень. – Вы, как профессиональный диггер, конечно, знаете, что правительство внешнего мира никогда не оставит безнаказанным вмешательства в его дела, а тем более в военные разработки. А нас с Виленой высчитать и того проще. Тем более, что за нами будут охотиться все инфернальные силы Зазеркалья. Так что положение довольно незавидное.

– И что же вы предлагаете? – поднял брови Вадим. – Удирать вместе с Лёшей и Андреем в счастливое зарубежье? Благодарю покорно. Я русский и за кордоном долго не протяну. А здесь, на Родине… свинья не выдаст, рогатый не слопает… здесь даже стены подземелья помогают.

– То есть, согласны на всегдашний русский «авось»? – не отставал Давид.

– Примерно так. У вас есть предложения лучше?

– Поскольку мы оказались в том же месте, откуда начинали нашу вылазку, то не мешало бы нам закончить начатое.

– То есть как? – удивился Михайлов. – То есть вы предлагаете снова вернуться на поиски подвала с царской библиотекой? Но, даже если мы что-то найдём, у нас просто отнимут найденное. И даже не заплатят положенные двадцать процентов. Какое там! Нас просто никогда не найдут родственники. Лучше спрятаться на какое-то время у друзей, авось пронесёт…

– Стандартное мышление, – констатировал Давид. – Из-за таких надежд троцкистско-сталинским ГэБэшникам удалось уничтожить столько же населения, сколько погибло во Вторую Мировую войну.

– Мы с Давидом решили, что если библиотека будет найдена, то можно поднять шум по всему миру через журналистов, – присоединилась к разговору Бусинка. – Согласитесь, что победителя не судят. И любому правительству будет трудно избавиться от так называемых «кладоискателей».

– Трудно?! Вы полагаете?! – расхохотался Вадим. – Для вцепившихся в трон архантропов ничего трудного не бывает!

Хохот Михайлова раскатился по металлическим отсекам граундины с таким мистическим эхом, смахивающим на сатанинское, которое вызвало озноб у влюблённых. Давид даже чуть отодвинулся от диггера, будто это смогло бы спасти его. Тот заметил телодвижения парня и покачал головой:

– Я понимаю, вы инстинктивно от меня сторонитесь, но не могу предложить вам ничего реального. Что ж, можете попробовать свой вариант с библиотекой. Но, если что-нибудь всё же найдёте, то не спешите обнародовать находку. Свяжитесь лучше с вашей знакомой ведьмой.

– Ларисой Степановной?

– Именно с ней, – кивнул Вадим. – Она точно что-нибудь придумает. А я всё-таки постараюсь спрятаться в своих норах. Тем более, у меня есть где. Здесь, в подземном городе, я не очень-то доступен для расправы, да и друзей у меня в подземках больше, чем во внешнем мире. Андрею с Лёшей действительно будет лучше удрать. Они со мной согласны. А этого майора Пронина мы высадим на уровень ниже. Там чаще появляются служивые оборонки, вот и пускай разбираются с новоиспечённым предателем. Так что каждый выбирает своё.

Вилена и Давид простились со своими новыми знакомыми, которые за короткое время знакомства стали уже не просто знакомыми, а чем-то намного выше и надёжней, чем какой-нибудь «проверенный» годами друг. Во всяком случае, эти люди разного характера и умственного развития были похожи в одном: на них действительно можно было положиться. Раньше в Советской России про таких было свойственно сказать: «я бы пошёл с ним в разведку».

Давид и Бусинка спрыгнули на базальтовый пол пещеры, которую московские воришки превратили в гараж для разборки автомобилей. Всё было как раньше. Даже диггерское снаряжение у парочки – в полной выкладке, но… В этот раз им придётся пройти канализационным туннелем в сторону Лубянского острога без сопровождения Вадима Михайлова. Тот остался в субграундине с тем, чтобы конструкторы подбросили его в одну из подземных галерей, где диггер думал «отлежаться». Сколько на это потребуется времени – месяц? год? или целая жизнь?

Давид и Вилена смотрели, как бока субграундины вдруг принялись вращаться по часовой стрелке вокруг собственной оси, то есть весь аппарат представлял собой огромный самозавинивающийся шуруп. «Крот» прополз по базальтовому дну подземелья, оставляя за собой змеиный след, и принялся вворачиваться в скалу. Уже через несколько минут аппарат исчез из поля зрения, а на том месте, где он втиснулся в породу, остался разрыхлённый грунт, то есть субграундина даже после себя не оставляла туннеля, будто никого здесь и не было.

Давид покачал головой, видимо, наблюдать со стороны продвижение субграундины под землёй – зрелище не для слабонервных. Бусинка же в отличие от своего парня ничуть не переживала за нырнувший под землю аппарат и, чуть скривив губы, сказала:

– Думаю, Господь поможет ребятам выпутаться. Я же лично благодарна Вадиму за то, что он забрал с собой еврейского шпиона.

– Выбросить его здесь, с нами, было бы глупо, – отозвался парень. – Думаю, они найдут для него занятие, чтобы не был балластом на первой в мире субграундине. А нас ждёт всё тот же подвал. Готова?

– Ещё как!

Наша парочка спустилась в канализационную шахту и пробралась к подземному гроту, к нескольким начинающимся отсюда подземным коридорам. Шли в связке, и Давид взял на себя роль авангарда маленького отряда. Вилена пыталась не отставать, потому что без поводыря Вадима Михайлова уверенность покинула девушку.

Грешным делом она даже подумала, что Давид ошибся и пошёл не тем коридором, но вскоре сомненья девушки рассыпались. Впереди показалась приметная в подземелье стена Лубянского острога и не зарытый ров с трупами. Правда, наводнение довольно сильно почистило подземные окрестности Лубянки. Но подвальная стена Дома Чертковых на Мясницкой оставалась целой, лишь под потолком зиял чёрный расширенный провал в помещение, где, возможно, хранились сундуки с книгами. Царская ли это библиотека, или же часть книг от библиотеки графа Черткова – предполагать можно было всё, что угодно. Необходимо самим проникнуть в подвал и убедиться, что это действительно книги, а не что-нибудь иное. По книгам сразу же можно будет определить – какое это собрание, и каких сочинений.

– Ну, что? – обернулся Давид к Бусинке. – Не побоишься залезть первой. Я тебя подсажу, и ты поможешь мне влезть следом, если закрепишь там верёвку. Только сначала посмотри вовнутрь этой заколдованной комнаты – нет ли там кого?

– Там кто-то может быть, кроме нас? – удивилась девушка. – Ведь об этой комнате никто кроме нас не догадывается.

– Кроме Ларисы Степановны.

– Лялька, я думаю, за нас, – возразила Бусинка. – Иначе бы она ни за что не помогла бы нам выбраться с шабаша. У неё есть свои соображения на наш счёт. Может быть, эта женщина является самой отъявленной ведьмой, но главное – она в нашей команде. По крайней мере, на сегодняшний день. Что будет дальше, гадать не следует. В общем, я готова, подставляй руки…

Давид встал спиной к стене, расставил ноги для упора и сомкнул замком руки. Бусинка поставила на них ногу, как на ступеньку, оттолкнулась и легко взобралась в кирпичный пролом. Взгромоздившись на стене, она в первую очередь осветила фонарём, прикреплённым к каске, внутренность таинственной комнаты. Давид не солгал: комната действительно была набита сундуками разного пошиба и калибра. Нагромождённые один на другой, они создавали впечатление, что подвал Дома Черткова завален какими-то сокровищами.

Впрочем, старинные книги – это сокровище, за которым не угнаться никаким ювелирным изделиям. Если действительно в этой комнате спрятана хотя бы часть библиотеки Ивана Грозного, то Вилена и Давид действительно отыскали клад мирового значения.

– Ты чего молчишь, Бусинка? – голос Давида даже чуть-чуть охрип от напряжения. Ему нетерпелось услышать подтверждение наличия мельком виденных им сундуков. А, может быть, страсть кладоискательства всё-таки настигла его и сундуки просто пригрезились? Девушка не стала долго мучить своего парня и, обернувшись, произнесла:

– Я не знаю…, тут такое!.. Ты просто представить себе не можешь!..

– Представляю, – перебил её Давид. – Закрепи верёвку, я сейчас сам посмотрю.

Пока Бусинка закрепляла верёвку, пока перебрасывала подаваемые Давидом рюкзаки, в подземелье Лубянки что-то изменилось. Молодёжь не сразу заметила изменения, но девушка вдруг зябко передёрнула плечами, и Давид тоже почувствовал, что из бокового коридора потянуло настоящим зимним холодом. Направив луч света в этот туннель, Давид к своему ужасу увидел метрах в двадцати от себя длинную фигуру путевого обходчика, которого они с Виленой видели ночью на здешней станции метро. Бусинка тоже посмотрела в ту сторону, и когда её фонарь выхватил из мрака долговязую фигуру привидения, она невольно взвизгнула.

Давид, сдирая ногти, поспешно стал карабкаться на стену, прохрипев при этом:

– Прыгай!

Вилену дважды уговаривать не пришлось. Она мешком свалилась в комнату, уставленную сундуками, и сразу спряталась за одним из них. Буквально через минуту к ней присоединился Давид. Но в руке у него уже красовался альпеншток. Парень при сборах сунул его в рюкзак на всякий случай и сейчас прижимал инструмент к груди, как панацею от всех болезней. Особенно от привидений московского метрополитена.

– Думаешь, он сюда полезет? – шёпотом спросила девушка.

– Без понятия, – таким же шёпотом ответил Давид. – Но, если полезет, я просто так не сдамся.

Такое настроение парня хоть немного успокоило Бусинку. Если Давид будет защищать девушку до последнего, то ещё не всё потеряно. К тому же, православные пророки не раз говорили, что никто из инфернальных существ не может причинить человеку боль, ежели тот сам не согласится на это.

Стена находилась довольно близко от притаившейся парочки, и слышно было, как призрак дошёл до места пролома в стене, как остановился и немного постоял, будто решая – что же делать дальше? Потом принялся шарить за стеной, погромыхивая костями.

Вилена инстинктивно прижалась к своему парню и пыталась засунуть голову ему подмышку, примерно как страус прячет голову в песок. Но парень сам довольно перетрусил, потому как призрак просто так ни к кому не приходит, а этот явился уже второй раз. Значит, они с Виленой что-то сделали не так, что-то должны исправить. Но что? И тут из-за стены послышался скрипучий старческий голос привидения:

– Человек, не ценящий свободу, должен лишиться её…

От стены послышался звук камня о камень… звук повторился… и ещё раз… и ещё…

Давид всё же осмелился включить на каске фонарь и направить луч в сторону пролома в стене. В следующую секунду он даже присвистнул: проём в стене оказался плотно заложен кирпичом. Видимо, призрак подобрал возле стены старые кирпичи и забил ими дыру.

– Вот это номер, – шёпотом возмутился Давид.

– Что случилось?

– Знаешь, этот наш знакомый призрак решил закупорить старый пролом! – опять возмутился парень. – Он почему-то решил, что мы с тобой не ценим свободу воли, данную нам Господом!

– Может быть, не свободу воли, а свободу поступков? – предположила Бусинка. – Ведь недаром же сначала нас смело взявшимся ниоткуда водяным потопом и мы чуть не погибли в подземельях Москвы. Но, не успев выбраться оттуда, мы снова отправились на поиски таинственного клада.

– Так ведь мы же нашли его! – не унимался Давид. – Значит, наша затея – не просто вылавливание струй адреналина в потоке времени. Мы же нашли нужные нашему народу книги!

– Нужные? – скривила губы Вилена. – И кто сказал, что мы нашли книги?

– Вот это да! – опешил парень. – Чего-чего, а таких мыслей я от тебя не ожидал!

– Ладно, успокойся, – отмахнулась девушка. – А то ещё прямо сейчас начнёшь разбор полётов устраивать.

– И начну! – заупрямился Давид.

Но тут какой-то странный звук, донёсшийся с другого конца замурованной комнаты Дома Чертковых, отвлёк его от агрессивного настроя. Звук был похож на скрипнувшую в подземелье дверь и раздавшиеся после этого человеческие шаги.

– Гаси фонарь, – шёпотом скомандовал Давид. – Здесь, видимо, есть вторая дверь, и мы потихоньку выберемся, пока этот человек что-то здесь ищет.

Вилена согласно кивнула и погасила свой фонарь. Наша парочка оказалась в темноте, но надо было пробраться в ту сторону, где послышался звук скрипнувшей в петлях двери.

Парень пошёл первым, а Бусинка, стараясь не отстать, семенила позади. К сожалению, они в этот раз не были связаны веревкой, и демоны темноты не замедлили сыграть злую шутку. Вилена шла уже несколько минут вплотную, как ей казалось, к своему другу, но вдруг смаху ткнулась носом в деревянный бок сундука, окованного, к тому, же железными полосами. Непроизвольно вскрикнув и схватившись за нос, девушка поняла, что в темноте уклонилась от своего спутника и угодила в тупик, уставленный сундуками.

Для убедительности она протянула вперёд руки и ощупала деревянные бока складированных сундуков. Оказалось, что Бусинка не только свернула в сторону, а ещё забралась в узкий проход и удивительно, как она не почувствовала этого раньше. Как бы то ни было, а надо всё-таки выбираться из глухого тупика, и девушка принялась пятиться. Вскоре она почувствовала, что вернулась назад, но опять на что-то наткнулась рюкзаком, висевшим на спине. Вилена досадливо сплюнула и оглянулась. Оказывается, в этот раз девушка столкнулась не с сундуком, а с долговязым мужчиной, который, к тому же, держал в руках зажжённую керосиновую лампу.

Мужчина тут же поднял лампу выше, и слабый свет фонаря осветил окрестности подвала жёлтым светом. Вилена почему-то не испугалась. «Случайный прохожий» не излучал никакой агрессии. Девушка с явным любопытством разглядывала незнакомца. Высокий пожилой мужчина был лысоват и носил длинную седую бороду. Казалось, что с такими бородами злых людей не бывает. В накинутом на плечи кафтане, дедушка сам выглядел испуганным. Под кафтаном виднелась длиннополая белая рубаха. Такие же льняные штаны были заправлены в добротные яловые сапоги. В общем, создавалось впечатление, что в удивительном подвале Дома Чертковых девушка столкнулась с именитым купцом из девятнадцатого века. Седобородый старец действительно испугался, потому как перекрестился со словами:

– Свят, свят… чур меня, чур!..

Эта древняя присказка совсем развеселила Вилену, и она откровенно рассмеялась.

– Вы что, дедушка, за нечисть меня приняли? – поинтересовалась Бусинка.

Тут на выручку подружке из темноты вынырнул Давид. Он, видимо, тоже давно обнаружил исчезновенье Бусинки и поспешил назад, не включая фонаря. Но к его удивлению Вилена стояла лицом к лицу с каким-то пожилым долговязым мужчиной, который одной рукой держал над головой керосиновую лампу, а другой испуганно крестился.

– Вы кто? – сразу спросил Давид странного старика и встал перед ним, загораживая собой девушку. Он знал, что лучшая защита это своевременное нападение.

– Я грешник Божий, – отозвался дедушка. – Да, грешник, ибо Господь дал мне узреть отроков в заброшенном храме среди священных рукописей, которые соединяют прошлое, настоящее и грядущее.

– В каком храме? – удивился парень. – Мы находимся в одной из комнат Дома Чертковых, только влезли сюда через дыру в стене. Может быть, вы покажете нам выход?

– Всенепременнейше, с нашим дорогим удовольствием, – поклонился старик. – Только что вы, любезный, изволили сказать о Черткове? Уж не о графе ли Владимире Григорьевиче, издателе рукописных творений Льва Николаевича?

Они годом раньше изволили быть у меня в гостях.

– Кто? – стушевался Давид. – Кто у вас изволил быть в гостях? Лев Толстой с Чертковым?

– Истину глаголете, отрок, – подтвердил старец. – Только какое это вызвало у вас смущение мыслей?

– Тихо, тихо, – раздался сзади осторожный шёпот Бусинки. – Видимо, старичок не в себе немного. Не мешай ему. Пусть лучше выведет нас на улицу, а там разберёмся.

Несмотря на то, что девушка старалась шептать как можно тише, всё же необыкновенный старичок услышал её, видимо обладал отменным слухом. Он обиженно скривил губы и промолвил:

– Я не подвластен лжи, отрок. Лжи подвластен лишь Сатана. «Он человекоубийца бе искони, и во истине не стоит, яко несть истины в нём: егда глаголет лжу, от своих глаголет: яко ложь есть и отец лжи».[100] Но что ты прячешься за спиной содруга твоего?

– Я не отрок, я девушка, – в свою очередь обиделась Бусинка. Но всё-таки вышла из-за спины Давида.

– Девица?! – ахнул старец. – Я знал только одну девицу, одевавшую мужеское платье. Это Дурова Надежда Андреевна. Мне после сражения под Фридландом пришлось перевести её в Мариупольский полк в чине поручика, как-никак она геройски заработала в этой битве Георгиевский крест… ах, нет…

– Что «нет»? – глаза Бусинки, словно два буравчика, сверлили лицо растерявшегося старца. – Как вы назвали Дурову? Надежда Андреевна? Я интересовалась единственной в русской армии гусар-девицей. Имя она носила Александра Андреевна Александрова. И в армии она осталась под патронажем Александра I Благословенного.

– Ваша правда, – отмахнулся старик. – Что делать, шила в мешке не утаишь.

– Вы хотите сказать, – дыхание у Бусинки от волнения начало прерываться. – Вы хотите сказать, что…

– Да, – кивнул старец. – Это я отправил Надежду Андреевну в Мариупольский полк под именем производным от моего. А следом она вернулась в ливонский уланский полк и уже во времена Отечественной войны служила вестовым адъютантом у светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

– Бусинка, ты права, – украдкой шепнул Давид. – Старичок действительно немного не в себе.

– Перестань, – отмахнулась от него Вилена.

Затем она снова обернулась к собеседнику:

– Значит, вы считаете себя Государём императором и самодержцем Всероссийским?

– Истинно так… девица, – это определение старец произнёс с небольшой натугой, будто бы только что проглотил нечто несъедобное. – Истинно так, вся братия сей обители знала, что послушник Фёдор – любимое чадо святого старца Серафима Саровского и бывший Государь всея Руси. Но я искренне попрошу вас держать это в тайне, ибо невесть как наша жизнь обернётся. Более того, я нижайше прошу вашей помощи, дабы смогли мы вывести отсюда сундуки с библиотекой и разместить в более благоприятном месте. Я взял с собой двух сподручников и на трёх телегах мы сможем вывести книги из храма.

– Вы до сих пор считаете, что находитесь в каком-то храме? – ядовито спросил Давид. Ему, видимо, так не терпелось задать свой вопрос, что чуть ли не перебил речь старика.

Тот не стал возражать и только смиренно пригласил своих новых знакомых выйти в алтарь и ознакомиться с подземной старообрядческой церковью. Молодым людям дважды повторять не пришлось и оба они с замираньем сердца вышли из двери-иконы в алтарь храма.

– Что за чёрт, – буркнул растерянно Давид.

– Остерегись, отрок! – воскликнул старец. – Остерегись в святилище поминать бесов! Мало того, что пришлось девицу через алтарь вести, так ты ещё и нечистого поминаешь!

– Простите, ради Бога, – стушевался Давид. – Но мы сюда пришли оттуда, – он указательным пальцем ткнул в тёмный проём, где разместились сундуки библиотеки.

– Что ж, пойдём, покажешь, откуда и в какую дверь вы вошли, ибо нет в той стороне никаких дверей и отверстий.

Долговязый старец наклонился и снова исчез в тёмном проёме двери. Давид послушно последовал за ним. Пока мужчины обходили пространство тёмной комнаты, где хранились сундуки с книгами, Вилена принялась осматривать алтарь, в котором находились старинные иконы Новгородского письма. Она решилась и, выдернув из кольца в стене факел, выглянула из алтаря. Перед ней был довольно большой пещерный грот с иконами и выписанными на стенах цитатами из Евангелия. Дальше виднелась какая-то дверь, но зайти за неё Вилена не успела. Сзади послышались мужские голоса, и девушка вернулась в алтарь.

Из тёмной комнаты с сундуками первым показался Давид. По внешнему виду он напоминал незаслуженно побитого хозяевами щенка и даже в глазах ярко блестели ещё не пролившиеся слёзы. За ним следовал старик, но у того на лице отпечаталось лишь задумчивое осмысление происходящего. Казалось, он более спокойно воспринимает случившееся с ним, чем его молодой собеседник.

– Представляешь, – Давид сразу переключился на Вилену. – Представляешь, наш новый знакомый утверждает, что мы находимся в старообрядческом храме девятнадцатого века! Что он здесь был одно время послушником и даже принял постриг!

– Ну и что? – пожала плечами Вилена. – Тебе кажется это из ряда вон выходящим, а я уже давно ничему не удивляюсь.

Холодный ответ Бусинки немного отрезвил запальчивость Давида, только он всё равно не хотел сдаваться:

– Как же так может быть?! Из одного временного пояса нельзя так вот просто перепрыгнуть в другой! И там, – парень показал пальцем в тёмную комнату, – там есть вход в наш двадцать первый век!..

– Не думаю, – так же холодно посмотрела на него девушка. – Лучше успокойся и давай послушаем старца.

– Не знаю, девица, что хотел найти за сундуками ваш друг, только никакой кирпичной стены Дома Чертковых он не нашёл, – резюмировал Фёдор Кузьмич. – Да и не было там никакого кирпича. Но если вы попали к нам действительно из будущего, в чём ваша одежда не заставляет сомневаться, то советую не искать лишних неприятностей. Я за свою жизнь повидал много и не удивляюсь, что петля времени застигла вас в подвале того дома, про который говорил отрок. Ежели воля Господа нашего такова, то не изволите ли вы помочь мне вывести отсюда царскую библиотеку в более надёжное место.

– Эти книги должны стать достоянием общества! – перебил старца Давид.

Фёдор Кузьмич повернулся к нему и назидательно объяснил:

– Два десятка лет назад, любезный юноша, я жил здесь и принял постриг, о чём уже сообщил вам. Но помилуйте, сия библиотека содержит много больше книг неполезных знаний, чем отмеченных Богом. Если некоторые книги и летописи из этого хранилища попадут в руки нечистых на совесть людей, то погибнет не только наша страна, а весь мир будет долгое время подвергаться опасности исчезновения в небытие. Ужели вы пожелаете способствовать смерти хозяйничать на земле? Я полагаю, что эту библиотеку кроме вас никто искать не будет. Вот поэтому с благоволения Бога нашего вы и оказались здесь. Пойду, позову Спиридона, он поможет загрузить сундуки на телеги. А вы пока побудьте здесь.

Старец ушёл, а Давид схватился за голову обеими руками и сел на пол возле алтаря.

– За что? За что? – всхлипнул он. – Мы просто здесь погибнем.

– Кто сказал, что погибнем? – Бусинка подошла к нему, опустилась возле, и принялась гладить его взлохмаченную голову. – Старец сказал ведь, что если мы попали сюда, то не просто так. Какие бывают петли времени – нам рассказывал Вадим. Помнишь? Значит, для подземной столицы это не редкость. А что попасть назад не сможем, это и хорошо. Никакая нечисть нас здесь искать не будет, а тем более Кремлёвские чистильщики. Этим материалистам важно то, что происходит у них под носом. На большее просто ума не хватает. А под крылышком старца мы не пропадём. Он после своей мнимой смерти в Таганроге молится об искуплении грехов, вот и нам предоставлена эта возможность. Вспомни, что говорил нам путеобходчик в метро на Лубянке: «…только любовь сможет указать тебе дорогу к решению проблемы…». Главное, что я тебя не потеряла, и… я люблю тебя.

– А я тебя, – прошептал Давид. – Милая, а ты действительно думаешь, что Фёдор Кузьмич…

– Он – монах-старообрядец Фёдор Кузьмич, – улыбнулась Бусинка.

Видимо, слова любимой девушки заставили его согласиться с настоящим и безропотно принять подарок Бога. Возможно, именно здесь безопаснее всего будет жить, и постигать науку жизни вместе со старцем. Но и Фёдору Кузьмичу будет небезынтересно узнать, какие предсказания Серафима Саровского уже сбылись, а какие ещё будут исполнены. Всему своё время.

Эпилог

Фёдор Кузьмич с опаской выглянул из-за дворовой калитки старинного особняка и увидел пред собой шумную улицу незнакомого города. Что это была не Россия, старец не сомневался, потому как всюду виднелись рекламы магазинов и торговых лавок с иностранными названиями. Прямо перед ним, на противоположной стороне многолюдной улицы над витриной магазина висела вывеска «ZWILLING J.A. HENCKELS». И, если это какая-нибудь заграница, то всё было бы нормально, только рядом с этой вывеской красовалась другая – «ОХОТНИК».

Фёдор Кузьмич протёр глаза и встряхнул головой, но вывески от этого не исчезли. Более того, чуть дальше от лавки для охотников, он разглядел ещё одну нерусскую надпись «Apple iPhone», с которой соседствовала совершенно дикая вывеска «Столовка & party».

Очередной раз встряхнув головой, Фёдор Кузьмич решился всё-таки выйти на эту диковинную улицу, но ясности не прибавилось. Пройдя несколько шагов вправо, над которыми русскими буквами было написано «ГЛЕДИЗ». Судя по множеству тарелок, чайников, столовых сервизов и прочей фарфоровой рухляди, выставленной в стеклянной витрине, под этим таинственным названием скрывалась посудная лавка. А рядышком с ней весь первый этаж дома занимал книжный пассаж «Библио-Глобус». На витринах пассажа также были выставлены книги, а на уровне второго этажа висели огромные портреты каких-то писателей. Из них Фёдор Кузьмич узнал Михайло Васильевича Ломоносова и Гавриила Романовича Державина.

– Рассея всё-жаки, – буркнул старец, достал из кармана полотняный платок и вытер вспотевшую лысину.

Но из нескольких портретов, неизвестных Фёдору Кузьмичу, выделялся один. Это был портрет Николая Ивановича Новикова. В сопутствующей надписи значилось, что этот «знаменитый общественный деятель, одна из крупнейших фигур Русского Просвещения» родился в 1744 году, а ушёл из жизни в 1818.

– Вот и знакомые появляются, – саркастически улыбнулся старец. – Только кто ж тебя в одну из крупнейших фигур Русского Просвещения записал? Ах, вероятно роль сыграла «Древняя Российская Вивлиофика», на издание которой бабушка выделила немалые средства.[101] Однако же, впоследствии ты стал одним из крупнейших предводителей масонского движения и немало повлиял на кончину моего батюшки…

Собственно, из-за доброго отношения Екатерины II, этому деятелю была дарована жизнь после того, как Александр I, став Всемирным Властителем, получившим титул Благословенного, принялся потихоньку расправляться с неугодными «вершителями судеб», то есть масонством, заполонившим Государство Российское.

– Видимо, масонство опять подняло голову, – буркнул старец. – Ибо откуда же могут появиться иностранные названия в русских торговых лавках? Небось, и библиотека-то царская вам ни к чему, раз поклоняетесь нечисти, считающей деньги за движительную силу прогресса.

Старец повернулся и побрёл назад к калитке, ведущую во двор особняка на Мясницкой. Разные мысли одолевали Фёдора Кузьмича, однако точно знал – надо возвращаться! Правда, как это сделать, и открыта ли будет та дыра в стене, которая возникла перед ним, когда он вдругорядь вернулся в хранилище за алтарём. Ведь петля времени никогда не будет прикована к одному и тому же месту.

– Господь не выдаст – свинья не съест, – перекрестился старец и отправился ко входу в подвал, через который он и вышел в этот мир.

Примечания

1

Le derniser coup (франц.) – последний заход.

2

Un vrai epouvanteil (франц.) – настоящее чучело.

3

Mon ami, nous etions censes (франц.) – мой дорогой, мы не предполагали.

4

Новиков Н. И. (1744–1818) – просветитель, писатель, журналист. В 1770-х гг. примкнул к масонам. По приказу императрицы Екатерины II был заключён в Шлиссельбургскую крепость.

5

Пален П. А. (1745–1826) – граф, русский военный деятель, соучастник убийства Павла I.

6

Oh, c`est toute une histoire (франц.) – это целая история.

7

Ou est ma tabatiere (франц.) – где моя табакерка?

8

Ушкуйники (сленг) – разбойники на лодках.

9

Rappelezvous, messieurs, que pour manger d`une omelette, il faut commencer par casser les oeufs (франц.) – Помните, господа, что для того, чтобы съесть яичницу, надо, прежде всего, разбить яйца.

10

Votre ambition est satisfaite? (франц.) – ваше честолюбие удовлетворено?

11

Quell horreur (франц.) – какой ужас.

12

Your lordship (англ.) – ваша светлость.

13

В Московском метрополитене неоднократно возникали подобные случаи, многие из них зарегистрированы.

14

Пламя онгона – адский огонь.

15

Василий Великий, (2 Тим. 3:16).

16

It`s ridiculous (англ.) – это просто смешно.

17

A complete misunderstanding (англ.) – полнейшее недоразумение.

18

La morte triomphante (франц.) – победительница смерти.

19

Индикт – праздник церковного Новолетия, установлен св. Отцами I Вселенского Собора.

20

Je vous le dis tout cru (франц.) – говорю прямо.

21

Пакибытие (ст. слав.) – возрождение, новая жизнь.

22

Лета наши расчленены, как паутина (Пс. 89, 10).

23

Ты (Господи) иссушил душу его, сделал слабой, тонкой, непрочной, как паутину (Пс. 38, 12).

24

Когда колебались ноги мои (на пути к правде), много про меня говорили дурного (Пс. 37, 17).

25

Рог (ст. слав.) – сила.

26

Здесь и далее приведены личные высказывания преподобного Серафима Саровского.

27

Библия (Откр. 21:24).

28

С. Саровский.

29

Евангелие (Мф. 24:14; Мк. 13:10).

30

С. Саровский.

31

С. Саровский.

32

С. Саровский.

33

С. Саровский.

34

С. Саровский.

35

С. Саровский.

36

(Пс. 142:2).

37

С. Саровский.

38

С. Саровский.

39

Лестовка (ст. слав.) – своеобразные чётки, изобретённые Василием Великим. С лестовкой ходят только старообрядцы.

40

Инцест – половая связь между ближними родственниками, кровосмешение.

41

Специалисты ОЗПП установили, что на территории храма имеются действующая автомойка, шиномонтаж, автосервис, платная автостоянка, столовая, химчистка, торговые ларьки и павильоны, реализующие ювелирные изделия, сувениры, посуду, столовые приборы, швейные изделия. Отдельные помещения храма сдаются под проведение банкетов и корпоративов. «Очевидно, что мойка машин, где трудятся в основном выходцы из Средней Азии, как и другие подобные услуги, не являются религиозным обрядом, следовательно, должны регулироваться не уставом религиозной организации, а светским законодательством. Фактически на территории храма действует бизнес-центр, предоставляющий потребителям широкий спектр коммерческих предложений» – отмечается в протоколе.

42

Архантроп – (хомо-сапиенс неандерталиенс – пращур архантропа), обладает инстинктом алчного хищника, самой упрощённой речью и врождённым стремлением к убийству ради убийства.

43

Пьер Паскаль, «Аввакум. Раннее старообрядчество»; С. Зенковский, «Русское старообрядчество». Жития Семиона Полоцкого.

44

Бафомет – одно из имён Сатаны.

45

1-го сентября 1825 года над Санкт-Петербургом зарегистрирован полёт необычной кометы.

46

Entre nous sois dit (франц.) – между нами говоря.

47

Elle ne pense qu`a exciter les hommes (франц.) – она лишь кружит головы мужские.

48

C`est un grand signe (франц.) – это великий знак.

49

Пиетизм – ложное, притворное благочестие и ханжество. В XIX веке пиэтизм был моден в протестантской религии.

50

Гостарбайтер (нем.) – гостящий работник, т. е. работающий по временному найму. Имеет негативную окраску.

51

Теургия – древний восточный вид магии, посредством которой считалось возможным подчинить своей воле действия богов и духов.

52

Николай Бердяев, «Смысл творчества».

53

Vouz aviez raison (франц.) – вы были правы.

54

Favoris de chien (франц.) – собачьи бакенбарды.

55

Из отчёта М. С. Воронцова царю Александру I.

56

Tout de suite (франц.) – немедленно.

57

Кабельтов – морская мера длины, равная 185,2 метра.

58

J`en ai le frisson que d`y penser (франц.) – я дрожу при одной мысли.

59

Кинокефал (греч.) – собакоголовый.

60

Laissez moi (франц.) – оставьте меня.

61

Embuscade (франц.) – засада.

62

Qu`est – ce qui c`est passe? (франц) – что случилось?

63

Викторией – победой.

64

Comment vous sentez-vous? (франц.) – как вы себя чувствуете?

65

Je me sens mal, (франц.) – я плохо себя чувствую.

66

J`ai mal tres fort a la tete. Je voudrais consulter un medicin, – у меня ужасная головная боль. Мне нужно показаться врачу.

67

Je ferai tout mon possible, (франц.) – я постараюсь.

68

C`est un grand signe! (франц.) – это великий знак!

69

Coup d`etat, (франц.) – государственный переворот.

70

Mon ami (франц.) – моя дорогая.

71

Аристотель.

72

Чичероне (ит.) – проводник, дающий пространное объяснение зрителям при осмотре достопримечательностей города, музеев и т. д.

73

Cher аmi (фр.), – дорогой друг.

74

Je voudrais inviter…(фр) – я хочу пригласить вас.

75

C`est bien dommage, mais je suis oblige de refuser (фр.) – очень жаль, но я вынужден отказаться.

76

Фраза, записанная Иваном Латышевым.

77

Фраза, записанная Иваном Латышевым.

78

Фраза, записанная Иваном Латышевым.

79

J`avais besoin de l`entendre (фр.) – мне так нужно было это услышать

80

Фраза, записанная Иваном Латышевым.

81

Цимис (др. евр.) – восхитительная сладость.

82

Айрис – демон, маскирующийся под херувима.

83

Камиза – нижняя рубаха ниже колен, у высокородных камиза обычно была до пят.

84

Блио – одежда, надеваемая поверх камизы.

85

Записано со слов епископа Томского Порфирия.

86

Записано ученицей Фёдора Кузьмича Александрой.

87

Слова старца Серафима, записанные Мотовиловым.

88

Слова старца Серафима, записанные Мотовиловым.

89

Шесток (ст. сл.) – обычно широкий металлический лист перед печью, на котором хранили съестное, когда печь не горела.

90

Фабер. Замечания о французском войске последнего времени, начиная с 1792-го по 1808 год. Сочинение Г. Фабера. СПб., 1808. С. 23.

91

Клошар (фр.) – нищий бомж.

92

Речь полковники Ефремова. Архив.

93

Приказ атамана Платова. Архив.

94

Рипейские горы – изначальное название Уральских гор. Само название «Рипы», «Рипейские горы» ученые обычно считали греческим. В частности, происходящим и от греческого слова «рипе» – «полет», «напор», в значении «порыв» (ветра Борея) увязывалось с Бореем, якобы обитавшим у Рипейских гор, за которыми располагалась Гиперборея.

95

Ефрем Сирин, «Слово о Христе и антихристе». 370 г. н. э.

96

Сраченца (ст. слав.) – длиннополая сорочка. Используется неодёванная для крещения, пострига и отпевания.

97

Псалтырь, псалом 70.

98

Параман (греч. Παραμανδύας, «добавление к мантии») – принадлежность облачения монаха малой схимы – четырёхугольный плат из материи с изображением восьмиконечного православного креста, орудий страстей Христовых и Адамовой головы.

По краям парамана имеется надпись, выполненная на церковнославянском языке: «Азъ язвы Господа моего iисуса Христа на тѣлѣ моемъ ношу», являющаяся цитатой из Послания апостола Павла к Галатам (Гал. 6:17).

Носится на теле под одеждой на четырёх шнурах, пришитых по углам, таким образом, что четырёхугольник оказывается на спине, а шнуры образуют на груди крест. Параман напоминает о кресте, который взял на себя монах, пожелав следовать за Христом.

99

Параманный крест (церк. слав.) – Параманный крест предназначается для монахов. Его носят под верхней одеждой на груди. С помощью двух ушек, размещенных на вертикальной ветви креста, он соединяется шнурами с широким платом – параманом, который надевается на спину.

100

Евангелие (Ин. 8:44).

101

Одной из важнейших задач Новиков считал борьбу против преклонения дворянства перед иностранщиной, за национальные основы русской культуры. Одновременно с сатирическими журналами он выпустил ряд исторических изданий. Среди них книга «Опыт исторического словаря о российских писателях» (1772, см. его факсимильное электронное pdf-переиздание), а также «Древняя Российская Вивлиофика…» – издававшиеся ежемесячно памятники русской истории (1773–1776), «Древняя Российская Идрография» (т. i, 1773 – описание московского государства, составленное при Фёдоре Алексеевиче), и другие издания исторических материалов. Он первым издал «Скифскую историю» А. И. Лызлова.

Content

Александр Холин
Осколки русского зеркала
историко-криптографический роман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания