Ридли Пирсон

ЗА СЕКУНДУ ДО ВЗРЫВА

Глава первая

Кэм Дэггет взглянул на часы, потом на дорожный знак впереди в полумили отсюда, потом снова на часы. Знак, указывавший поворот к аэропорту, был едва различим сквозь плотную завесу выхлопного газа. Перед ними был нескончаемый поток машин, образовавших чудовищную пробку, из которой выбраться не представлялось никакой возможности. По радио сообщили, что произошла крупная авария. Дэггет огляделся по сторонам — нет, им не выбраться. Но сидеть и ждать тоже было нельзя. Если он не успеет, скоро здесь вообще ничего не останется, кроме осколков рухнувшего самолета.

— Слушай, а может вызвать вертолет?

Дэггет взглянул на Боба Бэкмана, вытиравшего платком потное лицо. Дэггет почувствовал, как в нем вновь поднимается раздражение. Надо же было угодить в такую мышеловку! Со всех сторон машины, а справа на сиденье этот чертов Бэкман, будь он неладен. А время бежит, приближая неумолимую развязку.

Впереди на асфальте трепетала обертка от гамбургера, желтая с золотистыми разводами. Как птица с перебитым крылом. Потом ее прибило ветром к боковой двери «мерседеса», на которой она засияла кровавым блеском.

Уставившись в эту яркую точку, Дэггет с болью думал о том, как шесть дней назад Марсель Бернард ловко ускользнул из-под наблюдения агентов ФБР в Лос-Анджелесе. И вот только сейчас, да и то по чистой случайности, им удалось снова напасть на его след. Нет, Дэггет его не упустит!

Бернард зарабатывал на жизнь изготовлением взрывных устройств. В этой области равных ему не было. Дэггету не терпелось добраться до Бернарда и допросить как можно скорее. В полицейском участке на Баззард Пойнт в пухлом досье лежал снимок, на котором был изображен фрагмент отпечатка пальца Бернарда. Теперь-то он от них не вырвется. Если пригрозить парню высшей мерой, а потом пообещать смягчение приговора, может, и удастся вытянуть из него информацию о взрывном устройстве в самолете авиакомпании «Евротур», рейс 1023. Одно дело — изготавливать бомбу и совсем другое — взорвать с ее помощью пассажирский самолет. Тут уж, как ни крути, речь идет об убийстве.

— Двадцать две минуты, — проговорил Дэггет, едва разжав губы. — Самолет взлетит через двадцать две минуты. — Он повернулся к Бобу Бэкману, восседавшему на сиденье, как на троне.

Из-за невероятной тучности его за глаза называли Фальстафом. Сейчас пот лил с него градом, дыхание вырывалось со свистом, как у астматика. Пиджак он давно сбросил, но это не помогало. Бэкман пыжился вовсю, изображая олимпийское спокойствие. Актер он, надо сказать, был никудышный. Интересно, на что он рассчитывает, этот жирный Моисей?

У Дэггета было лицо игрока бейсбольной команды. Густые, резко очерченные брови, темные глаза и выдающийся нос. Губы почти не двигались, когда он говорил, — привычка, оставшаяся с детства, когда он носил металлические зажимы на зубах для исправления прикуса. Говорил же он очень тихо — семейная черта, — чем зачастую немало удивлял собеседника: от человека его телосложения скорее можно было ожидать рокочущего баса.

— С какой стати ты потащился сюда, скажи на милость? — обратился он к Бэкману.

— Я ждал этого вопроса, — ответил Бэкман. Пот градом катился с его двойного подбородка. Волосы надо лбом уже начали редеть… как у кабинетной крысы. Воротничок рубашки, пожалуй, слишком свободен, а вот костюм, напротив, тесноват. — Дело в том, что допрашивать его буду я. Не ты, а я, понял?

Что он сказал?! Дэггет сжал руль, так что пальцы побелели.

— Ты, наверное, сейчас думаешь, что я забираю все твои лавры, — продолжал Бэкман. — Ты за ним гоняешься, ловишь, а потом появляюсь я, допрашиваю, и весь успех достается мне. На самом деле это не совсем так. — Он опять напыжился, пытаясь изобразить важность и многозначительность, но это ему плохо удавалось.

«Господи ты Боже мой! — подумал Дэггет. — Добраться до самого конца, уже почти ухватить Бернарда, и тут является этот жирный бездельник и вмиг его забирает».

Они с Бэкманом разошлись примерно год назад. В ФБР взаимоотношения между сотрудниками строятся на полном доверии. Особенно это касается агентов, «ведущих» одного и того же «клиента». Дэггет никогда больше не сможет доверять Бэкману: год назад тот утащил у него со стола папку с досье, собственноручно принес к начальнику отдела и заявил, что все документы в досье собраны им, Бэкманом. В том досье были документы о связях Бернарда с малоизвестной тогда западногерманской террористической группой, называвшей себя «Дер Грунд». Одним мановением руки Бэкман украл у Дэггета результаты восемнадцатимесячного труда. И Дэггет ничего не мог с этим поделать: авторство таких досье практически невозможно доказать.

А в результате Бэкмана повысили, назначив начальником отдела по борьбе с международным терроризмом. Этого болвана, выслуживающегося за чужой счет! Зато сотрудники отдела К-3 теперь уносят свои папки с досье домой.

Полчаса назад, когда начальник отдела К-3 ввалился к нему в машину, Дэггета чуть удар не хватил. Сколько раз им доводилось вот так ездить вместе! Но это было сто лет назад, в другой жизни. И конечно же, единственной целью Бэкмана, что бы он там ни утверждал, было снять сливки — самому допросить Бернарда, самому получить всю информацию, самому сорвать все лавры.

Пока эта жирная туша плавилась на соседнем сиденье, Дэггет думал о том, как бы обойти Бэкмана, который толком ничего не знал о Бернарде и по меньшей мере уже с год не вел никаких допросов.

— Девятнадцать минут, — обреченно произнес Дэггет. — Боюсь, что ни один из нас не сможет его допросить. Сначала его надо, как минимум, снять с самолета.

Он взялся за ручку дверцы. Он мог бы добежать до аэропорта. Милю он пробегает за семь-восемь минут, это проверено. Он ведь бегает каждое утро, еще ни одного дня не пропустил. Какого черта он должен сидеть в этой мышеловке и вдыхать запах бэкмановского пота! Сбежать от него и самому допросить Бернарда.

— Ты что, хочешь упустить свой шанс поймать Корта? — сладким голосом спросил толстяк.

Дэггет отпустил ручку дверцы. У него как будто мороз прошел по коже.

— Ты заслужил эту новость, — услышал он голос Бэкмана, — ведь это благодаря тебе мы получили Бернарда. — Толстяк смотрел на него чуть ли не с почтением. — Так вот, прошлой ночью немцы совершили налет на «Дер Грунд».

Дэггет почувствовал острое разочарование. Совсем не того он ожидал. Он вел расследование этого дела, а теперь его оставили с носом.

— Правда, самого Корта они не захватили, — почти извиняющимся тоном продолжал Бэкман.

Дэггет кивнул, нервно усмехнувшись, кашлянул и почувствовал горький вкус во рту. Вкус крови, а может, слюны. Не имеет значения. Ничто больше не имеет значения. И ничто больше не может его расстроить. Он дотронулся до воротника — пуговица отлетела и покатилась на пол. Он стал шарить рукой по полу, стараясь успокоиться.

Погоня за Бернардом, информация о «Дер Грунд», которую он пересылал немцам, вообще все последние два года его жизни были подчинены одной цели — поимке Энтони Корта. Корт был его главной приманкой. И вот теперь…

— Ты слышишь, что я говорю, Мичиган? — прервал его мысли Бэкман. Опять за свое! И вообще, кто дал ему право называть его этим прозвищем?

Прозвище Дэггет получил из-за куртки, которую он, можно сказать, не снимал. На ней была начертана первая буква Мичиганского университета. Это была очень счастливая куртка. Если приглядеться получше, на правом кармане можно было заметить зашитую дырку размером примерно с пулю. В тот день, когда в Дэггета стреляли, у него в кармане куртки вместо Библии лежал бейсбольный мяч с автографом. Дэггет собирался подарить его сыну на день рождения. Сыну исполнялось пять лет. Теперь бейсбольный мяч хранился у Дункана на полке, а внутри мяча — та самая пуля. Ну а друзья с тех самых пор называют Дэггета Мичиган. Друзья, а не какие-нибудь прохвосты вроде Бэкмана.

— Если ты надеешься, что Бернард выведет тебя на Корта, лучше оставь пустые мечты, — сказал Дэггет. — Не стоило немцам затевать этот налет. Мы с ними столько раз все обсуждали. Рано или поздно Корт сам бы объявился. Или появилась бы какая-нибудь ниточка. А так мы все в большой жопе. Теперь нам его не поймать.

— А Бернард ни черта о нем не знает. Так же, как и мы. Что у нас есть, кроме имени? Мы даже не знаем, как он выглядит. Почем знать, может быть, никакого Энтони Корта вообще не существует.

Его снова охватила депрессия. Господи, как же тут душно, в этой машине!..

— Он наша отправная точка, — настаивал Бэкман. — Ведь скорее всего Бернард смастерил детонатор в своем номере в отеле, в Лос-Анджелесе. Так? А теперь вот из-за тебя мы понятия не имеем, где тот детонатор. Если бы мы это знали, то смогли бы найти и Корта.

На самом деле Бернарда упустил не Дэггет, а полиция Лос-Анджелеса. А он как агент вел это дело. В общем, его подставили, о чем им обоим было известно.

— Мы так до сих пор и не знаем наверняка, он ли смастерил тот детонатор, — возразил Дэггет. — Мы вообще ни хрена не знаем. Если ты рассчитываешь, что он тебе тут же все выложит…

— Допрашивать буду я, и только я. Я один! Ты понял, Мичиган?

Для Дэггета Бернард был единственной надеждой. Нет, надо помешать Бэкману любой ценой. Он снова приоткрыл дверцу машины. Шестнадцать минут. У него еще есть шанс успеть.

— Полиция аэропорта получила приказ задержать вылет, — проговорил Бэкман, изо всех сил стараясь казаться спокойным. — Пассажирам будет объявлено, что вылет задерживается по техническим причинам. Так что можешь не волноваться.

— Да? И ты думаешь, Бернард это проглотит? Думаешь, полиция аэропорта справится с таким, как Бернард? — Он сунул ключи от машины в потную ладонь Бэкмана. — Счастливо оставаться. Я пошел пешком.

— Да ты что?!

Но Дэггет его уже не слушал. Он быстро пошел от машины, однако, к своему удивлению, уже через несколько секунд хлопнула автомобильная дверца, и, даже не оглядываясь, он понял, что это Бэкман. Ага, так у них, значит, будут гонки. Он прибавил шагу, а потом побежал.

Через некоторое время ноги сами взяли нужный ритм, и раздражения как не бывало. Бег всегда действовал на него благотворно, даже невзирая на августовскую жару и вашингтонский смог. Бег к аэропорту, к допросу — ну-ка, как вам это понравится? Разве это не говорит о преданности делу? Если бы только кто-нибудь из их отдела сейчас его увидел! Как бы там ни было, он сбежал от Бэкмана. Вот только пистолет мешает.

Над ним взмыла целая стая чаек. Хоть бы какая-нибудь из них нагадила на голову Бэкману.

Обливаясь потом, Дэггет вбежал в полицейский участок аэропорта на первом этаже. Там его встретили двое, назвавшиеся детективами, хотя скорей всего это были не сыщики, а сотрудники одной из частных служб охраны аэропорта.

Стоит заметить, что во многих крупных аэропортах безопасность обеспечивается несколькими службами, что создает сложную систему взаимоотношений. Наряду с копами из городской полиции, численность которых из-за скудного бюджета невелика, здесь работают несколько частных компаний. У них есть все права, кроме одного — арестовывать: задержанного передают местным полицейским. Сегодня одна из таких частных компаний получила задание задержать вылет «данинга-959» и обезвредить находящегося на борту преступника. У них уже все было готово, и вмешательство агентов ФБР они встретили с нескрываемым раздражением. Дэггет ощутил это в полной мере, протянув двум частным детективам руку, которую те пожали с большой неохотой.

Покончив таким образом с представлениями, все поспешили к выходу. Один из детективов, тот, что повыше, был, по-видимому, заядлым курильщиком, судя по хриплому голосу и желтым зубам. Имени своего он так и не назвал, и Дэггет мысленно окрестил его Курильщиком. Оба детектива держались нарочито самоуверенно. В особенности Курильщик. Другой — кажется, его звали Хендерсон, но Дэггет не был уверен, что расслышал правильно, — лицом смахивал на обезьяну. Он выглядел внушительным, как человек, привыкший задавать вопросы, а не отвечать на них. Голова у него почти совсем облысела, и поэтому Дэггет мысленно прозвал его Лысым.

Они побежали по ступеням неработавшего эскалатора к контрольному пункту службы безопасности.

— Оружие придется оставить здесь, — сказал Курильщик. — Возни не оберешься, чтобы получить разрешение пронести его через контрольный пункт. — Он указал на полицейского в форме. — Это наш, — произнес Курильщик, как будто Дэггету было не все равно.

Дэггет думал только о Бернарде. Бернард сейчас в самолете — остальное не имело значения. Он отдал пистолет полицейскому, и все трое поспешили дальше.

— Мы держим под наблюдением самолет и выходы к нему, — пояснил Курильщик своим скрипучим голосом. — Там у нас шесть человек: пассажир в девятнадцатом ряду, две женщины-стюардессы, два техника и один грузчик при багаже.

«И чего он хорохорится — зверь-то еще не угодил в капкан!» — подумал Дэггет.

— Бернард в восемнадцатом ряду, место Б, — продолжал между тем Курильщик, — справа от аварийного выхода. Нам сообщили, что он купил два билета. Наверное, как раз и рассчитывает на аварийный выход в случае чего… — Он помолчал. — Не беспокойтесь, мы держим его под контролем.

Они были уже у самого выхода. Дэггет почувствовал, что у него пересохло в горле, сердце бешено колотилось.

Сзади послышалось какое-то движение, шум. Он оглянулся. Боб Бэкман! Собственной персоной! Промокший от пота до такой степени, будто совершил заплыв прямо в одежде. Он скандалил и отказывался сдать оружие.

— Это наш, — произнес Дэггет, пародируя Курильщика и в то же время стараясь, чтобы его слова прозвучали пренебрежительно.

Курильщик вернулся к пропускному пункту и уладил инцидент. И тут Дэггет впервые услышал голос Лысого:

— Безопасность нас не жалует. Как и мы их.

Бэкману пришлось-таки сдать оружие. После чего он немедленно взял руководство операцией в свои руки.

— Пошли, быстро! — скомандовал он.

У выхода на летное поле Курильщик предъявил значок, и они почти бегом помчались по разогретому солнцем переходу. Впереди Бэкман. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Дэггет вбежал в самолет четвертым, вслед за Лысым, чуть не сбив с ног перепуганную стюардессу.

— Мы ненадолго, — проговорил Бэкман, изображая из себя командира, которому все нипочем, хотя за версту видно было, как он нервничает.

Они быстро шли по проходу навстречу настороженным взглядам пассажиров. Дэггету было ясно одно: это все невинные люди, такие же, как его родители, как его сын, и надо успеть их спасти.

Пассажир в девятнадцатом ряду встал и вышел в проход. Тут же вслед за ним в проход вышла женщина в летной форме. У нее был суровый взгляд, волосы тронуты сединой. «Наверное, это и есть люди Курильщика», — подумал Дэггет. Они теперь полностью блокировали проход, не давая Бернарду никакой возможности выйти. Аварийный выход слева был в это время надежно блокирован двумя «механиками». Прекрасно сработанная сцена! Дэггет такие обожал.

Спокойствие Курильщика впечатляло. Несколько негромко произнесенных слов, и вот уже Бернард поднял руки, а Лысый молниеносно выхватил из-под его сиденья чемоданчик-«дипломат». Пассажиры вытянули шеи, стараясь ничего не упустить.

И тут внезапно Дэггет перехватил взгляд Бернарда. Несколько секунд они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Незабываемые мгновения! Так, наверное, чувствует себя охотник, когда пойманный зверь поднимает на него глаза.

Дэггет знал это лицо наизусть, до мельчайшей черточки. Не слишком красивое и незапоминающееся лицо. Темные волосы, серые глаза; на лбу пульсирует жилка. На левой руке не хватает двух пальцев — по-видимому, профессиональное увечье. Но, глядя на этого человека, Дэггет видел перед собой черно-белые снимки разрушенных ресторанов, самолетов, автомобилей и мертвые тела. Сотни мертвых тел. Это был не человек, а настоящее чудовище.

Дальше все происходило в полном молчании, как положено у профессионалов. У контрольного пункта Дэггету и Бэкману вернули оружие. Все пятеро погрузились в кузов продуктового фургончика и подъехали к тускло-зеленому зданию, которое на первый взгляд казалось заброшенным. Прошли по узкому коридору, пропахшему пылью и потом, в комнату без окон — ее Курильщик выбрал для допроса. При входе в эту комнату у Дэггета сразу же возникло ощущение, что здесь должно произойти нечто ужасное.

Большую часть комнаты занимали сваленные в кучу покореженные металлические столы. Вентиляционная решетка, по-видимому, давно не работающая, покрыта жирной черной копотью. При каждом шаге с пола поднималось облако темно-серой пыли. От жары, казалось, лопалась кожа на голове. Дэггет почувствовал острый приступ клаустрофобии — захотелось оказаться как можно дальше от этой душегубки.

Бернарда, уже в наручниках, посадили на стул в центре комнаты. Лысый, Курильщик и Дэггет вытащили один из столов и уселись на него, как болельщики на трибунах. Бэкман расхаживал взад-вперед перед Бернардом, потирая потные руки. Как актер на сцене. Или как официант в ресторане. «Да, точно, — подумал Дэггет, — он гораздо больше похож на официанта, чем на полицейского».

— Итак, ты знаешь свои права. Официально ты задержан по обвинению в международном терроризме, согласно Закону о международном терроризме 1988 года. Что открывает перед нами очень широкие возможности, Бернард. Я думаю, ты это понимаешь. Вообще ты производишь впечатление разумного человека. — Дэггет при этих словах насторожился. Курильщик зажег сигарету, пустил струю дыма к потолку; дым в форме гигантского гриба так и остался висеть в воздухе. Лысый чистил перочинным ножичком ногти, хотя они и без того были идеально чистыми.

Бэкман еще раз прошелся по комнате.

— Кажется, я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты, может быть, радуешься, что тебя поймали в Соединенных Штатах, где всем, в том числе и международным террористам, гарантировано справедливое судебное разбирательство. Ты, может быть, надеешься, что на федеральном уровне мы не применяем смертную казнь, или что тебе удастся отмолчаться, или что какой-нибудь искусник-адвокат возьмется за твое дело, просто чтобы получить известность? Ты, может, и сам надеешься прославиться, а? Телезвездой хочешь заделаться, да?

Это было похоже на правду. Бернард держался с завидной самоуверенностью. Откуда только берутся такие монстры? И какие там присяжные, какой там справедливый суд! Все это не для него. Его справедливый суд — на спусковом крючке пистолета. Два-три выстрела, и порядок. Убит при попытке к бегству.

— И не думай об этом, — прошептал Лысый, угадав мысли Дэггета. И снова занялся своими ногтями. Можно подумать, он в дамской парикмахерской.

Дэггет понял, что его рука сделала безотчетное движение — сама собой легла на пистолет. Он быстро вернул руку на место и кивнул, делая вид, что все понял. Господи, в кого он превратился! А все из-за этого расследования…

— Но ты, возможно, не в курсе, — продолжал Бэкман, — что два года назад, после взрыва самолета «Евротур», рейс 1023, Скотленд-Ярд кое-что обнаружил. Твой отпечаток!

Дэггет поморщился: это была как раз та самая информация, которую не следовало разглашать. Ни при каких обстоятельствах. Попробуйте сообщить что-нибудь подобное человеку вроде Бернарда и уж будьте спокойны: больше «Дер Грунд» никогда подобной ошибки не повторит. Да и кроме того, это был лишь фрагмент отпечатка. Потребовалось четыре недели, чтобы его обнаружить, а потом еще десять месяцев, чтобы идентифицировать. А суд еще может и не признать это как достаточно серьезную улику: отпечаток-то не целый, а лишь часть. Хотя в полиции все были уверены, что улика вполне надежная. И вот теперь этот остолоп сам все выложил Бернарду.

— Сэр, — попытался вмешаться Дэггет. Бэкман жестом остановил его.

— Мы знаем, чем ты занимался там, в отеле, в Лос-Анджелесе.

Похоже, эти слова явились для Бернарда полной неожиданностью. Он на глазах терял свою самоуверенность, нервно поглядывая по сторонам.

Бэкман продолжал расхаживать по комнате.

— И еще одного ты не знаешь, — произнес он. — В том самолете были родители Дэггета и его сын.

Курильщик и Лысый смотрели на Дэггета с ужасом. Бернард тоже вскинул на него глаза, однако в них не было ни тени раскаяния.

— Я могу сейчас оставить вас с Дэггетом наедине на несколько минут, — сказал Бэкман. Но и эти слова не возымели эффекта. Всем было ясно, что никакого акта отмщения в этой комнате не произойдет. И вообще такие вещи делаются совсем по-другому.

— Хотите мне что-нибудь предложить? — спросил Бернард, может быть, чересчур поспешно, с излишней надеждой в голосе.

— А если я не собираюсь ничего предлагать? — ответил на это Бэкман. — Если никакой сделки не будет? Может, мы просто дождемся необходимых бумаг и депортируем тебя. Самолет-то ведь был британский.

Послышался гул взлетающего невдалеке самолета. Дэггет распустил узел галстука, ему показалось, что в комнате стало еще жарче.

— Ну что, ты этого хочешь? — Бэкман произнес это жестче, чем все, что он говорил до сих пор. Смотри-ка, он, оказывается, совсем не такой тюфяк. Практики только давно не было.

Дальше он сделал еще один удачный ход — попросил у Курильщика сигарету, как будто совсем никуда не торопился. Вообще-то Бэкман некурящий, но Бернард этого не знал.

— Так есть у вас какое-нибудь предложение или нет? — прервал молчание Бернард.

В этот момент в дверь резко постучали. Курильщик подошел к двери, вполголоса переговорил с кем-то, закрыл дверь и вернулся с чемоданчиком-«дипломатом». Поставил чемоданчик на пол у самых ног Бернарда. Дэггет слез со стола.

— Это твой, — сказал Бэкман. — Посмотрим, что там внутри?

На самом деле они знали, что там. Немецкие марки. Но для чего? Что это за деньги? Оплата? Но за что?

Он не в своем уме, этот Бэкман. Чемоданчик представлял собой наиважнейшую часть всего их расследования. Что он делает?!

— Не открывай! — сказал Дэггет. — Ты что, забыл, какая у него профессия?

— На контрольном пункте проверяли, — произнес Курильщик. — Дважды. Никаких проводов, никакой взрывчатки. Так что беспокоиться не о чем.

— Может быть, его еще и обнюхивали? Проверяли ультразвуком? Такими вещами должны заниматься саперы. Мы гоняемся за этим чемоданом с тех пор, как… — Тут он остановился. Черт, чуть было не совершил ту же ошибку, что и Бэкман. Едва не проговорился…

Дэггет вытер потные ладони о штаны. Ему стало по-настоящему страшно.

— Поставь-ка себя на его место, — обратился он к Бэкману. — А что, если в этом чемоданчике взрывчатка? Ну подумай, поставь себя на его место. В лучшем случае его ждет пожизненное заключение. А так одним ударом он убирает шефа отдела К-3 и следователя по делу о взрыве самолета. Да, он станет героем на веки вечные.

— Мертвым героем, — проговорил Бэкман. Ничего он, как видно, не понял. — Сейчас никто не совершает самоубийства во имя какой-то идеи.

Он наклонился к чемоданчику и стал открывать замки.

Дэггет бросился на него и оттолкнул что было силы. Бэкман свалился на грязный пол. Попытался встать, но при его весе это было непросто. Дэггет протянул руку, но Бэкман отказался от его помощи. Наконец он поднялся на ноги.

— Вы оба, убирайтесь отсюда, быстро! — закричал Дэггет двоим детективам. Курильщик не двинулся с места. — Убирайтесь, говорю! — снова заорал Дэггет, не спуская глаз с чемоданчика. Лысый подтолкнул товарища к двери.

Бэкман промокнул лицо платком.

— Глупо, Мичиган. Чертовски неумно. И тебе это дорого обойдется.

Бернард не произнес ни звука. Он тоже не сводил глаз со своего чемоданчика. Один из замков уже был открыт.

— Ты можешь приказать мне убраться из этой комнаты. Можешь написать на меня рапорт. Можешь сделать так, чтобы меня уволили. Ведь можешь?

— Еще как.

— Ну так сделай это, черт тебя побери! И пошли отсюда. Твои свидетели уже далеко.

Бэкман кивнул, облизал губы.

— Ладно, ты прав.

Он направился к двери, но вдруг резко обернулся, всем своим весом навалился на Дэггета и сбил того с ног. Дэггет проехал по полу и буквально врезался в дверь.

Бэкман снова взялся за чемоданчик. Стал открывать второй замок. Бернард кинул быстрый взгляд на Дэггета, глаза его увлажнились. В какие-то доли секунды Дэггет все понял.

— Нет! — заорал он, рывком распахнул дверь и выскочил из комнаты.

Дверь вылетела следом за ним и врезалась в стену напротив. За ней выкатился оранжевый шар горящего газа. Взрыв сбил с ног и Лысого, и Курильщика, и шедшего между ними сотрудника службы безопасности в штатском. Потолок тут же охватило огнем.

Дэггет, оглушенный взрывом, пополз к выходу.

Из-за дымовой завесы появился Лысый, он тоже полз к выходу. По-видимому, он почти ослеп от взрыва, так как полз прямо на Дэггета. Полицейский в штатском был уже на ногах; брюки на нем горели. Он бежал через двор, Курильщик за ним. В небе плыл самолет. Сюрреалистическая картинка.

Дэггет ничего не слышал. Полностью оглох. Но он и не хотел ничего слышать. И видеть ничего не хотел.

Бернард снова взял верх. Победил ценой собственной жизни. Дэггета охватило такое отчаяние, которое невозможно передать словами. Он попробовал закричать — и ничего не услышал. Однако испуганное выражение на лице у Лысого говорило о том, что голос у него еще есть. Интересно, а как с головой? Может, он уже сошел с ума? Ему показалось, что он видит снег. Но ведь не может же быть снег в августе.

Он вытянул руку и стал хватать этот снег, как ребенок в первые дни зимы.

Потом он разжал пальцы. Слышать он ничего не слышал, однако видел все прекрасно. В руке у него были немецкие марки…

Глава вторая

Энтони Корт сидел на переднем сиденье взятого напрокат автомобиля и чистил картофелину. В этот момент он вспоминал свою баварскую бабушку. Наденет, бывало, поношенный белый передник поверх длинного платья из плотного хлопка, усядется на заднем крыльце и примется чистить картошку. Начистит целое ведро, а потом делает пюре с маслом, с перчиком, со свининкой.

Эту картофелину он есть не собирался.

Вот и наступил долгожданный день — вторник, двадцать первое августа. Сколько месяцев он предвкушал этот день! Сегодня он наконец узнает, как ведет себя в полете аэробус «данинг-959». Источник этой позарез необходимой информации — некий Роджер Вард, обладатель докторской степени, сейчас предавался любовной страсти в блочном доме всего в какой-нибудь сотне метров отсюда. Корт мог видеть окно той комнаты, на третьем этаже, на углу Восточной Оливковой улицы: желтый свет свечей, при котором женщины кажутся прекрасными, а слова приобретают особый смысл. При котором запах вина, смешавшись с запахом похоти, создает атмосферу нескончаемого наслаждения.

Чистенькое свежеоштукатуренное здание из двух коробок было окружено низкими балкончиками с перилами из стальных трубок, покрашенными в ярко-голубой цвет. В подвальном этаже, за крепкими металлическими воротами — гаражи и площадка для парковки; у выезда на улицу висит большое объявление: «Есть места для парковки». Это, по-видимому, часть территории, используемой агентством по операциям с недвижимостью.

Корт неспешно чистил свою картофелину, постоянно держа в поле зрения окно той самой комнаты и машину Варда — серый «таурус»; она стояла на платной стоянке. По радио передавали второй тайм бейсбольного матча. Корт ни черта в этой игре не понимал.

Одет он был в застиранные парусиновые штаны, оливкового цвета рубашку и ветровку цвета морской волны. На ногах — итальянские туфли на резиновой подошве. Лицо он постарался изменить: цветные контактные линзы, парик, мохнатые накладные брови.

Эта Сара Притчет, как видно, отличная любовница: Вард уже несколько часов с ней. Корт, помимо своей воли, стал представлять себе все ощущения, которые тот сейчас испытывает. Чего бы он ни отдал, кажется, чтобы очутиться на его месте — в жарких объятиях женщины, вместо того, чтобы торчать тут в машине и чистить эту идиотскую картофелину.

С истинно немецкой педантичностью он поставил перед собой две основные задачи: похитить Варда и добраться до электронного тренажера «данинг». Обычно у человека, отягощенного слишком большим количеством информации или слишком сложными задачами, реакция замедленная. Реакцию же Энтони Корта можно было сравнить разве что с кошачьей.

Багрово-красное августовское солнце коснулось прохладной водной глади Тихого океана, озарив все вокруг ярко-розовым светом. Подходил к концу шестой сет бейсбольного матча.

Корт вышел из машины, засунул картофелину в выхлопную трубу Вардовского «тауруса» и спрятался за громадным трейлером. Закурил сигарету и приготовился ждать сколько потребуется.

На улицу, примерно в квартале от него, высыпала ватага ребятишек, все с сигаретами. Вот уж некстати. Хоть бы они поскорее убрались отсюда. Слава Богу, через несколько минут улица снова опустела.

Седьмой сет что-то уж слишком затянулся — на целых три сигареты, наверное, игроки обрели второе дыхание. Нормально. Корта это все вполне устраивало: когда стемнеет настолько, что трудно будет что-либо различить, ему легче будет действовать.

Наконец из ворот подвального этажа здания вышел Вард, внимательно оглядел всю улицу и направился к стоянке.

Корт из своей засады следил за ним, как лев перед прыжком. Выплюнул сигарету, а вместе с ней отбросил все, что ему мешало. Он был сейчас один. Не существовало ни Майкла, ни других членов организации «Дер Грунд», возможно, мерзнущих в этот самый момент в холодных камерах боннской тюрьмы. Он не думал о своих прежних связных, многие из которых скорее всего провалены, а возможно, уже работают на американскую разведку и совместными усилиями пытаются заловить его в свои сети. Он не вспоминал сейчас о той молодой женщине, от которой зависел успех всей операции, хотя он не видел ее больше двух лет. Сутки назад он связался с ней и неожиданно изменил весь план операции и степень ее участия. Он не думал и о том, что эта операция, готовившаяся целых четырнадцать месяцев, — самая грандиозная из всех, когда-либо вызревавших в недрах «Дер Грунд». Он не думал сейчас ни о чем, кроме того, что предстояло сделать в следующую минуту. Отряхнул пепел с ветровки и отошел еще дальше в тень. Ждал, когда человек за рулем «тауруса» поймет, что мотор не заводится. В этом заключалась его приманка.

Мотор не заводился. Корт терпеливо подождал, пока откроется дверца, и она открылась. Вард, чертыхаясь, вылез из машины. Теперь уже Корт вышел из тени. Он хотел, чтобы человек, которого он собирался выручить, мог его как следует разглядеть, чтобы он не испугался, а, наоборот, обрадовался.

На расстоянии Роджер Вард казался меньше ростом, чем на самом деле. Волосы у него были цвета сухого бамбука, седеющие, неровно подстриженные виски, тяжелая челюсть и раздвоенный подбородок. На нем была бледно-зеленая спортивная рубашка с короткими рукавами, брюки цвета хаки подвернуты, из-под них виднеются голые лодыжки, на ногах дешевые кроссовки. Даже сейчас, в раздражении, пытаясь разглядеть что-нибудь в моторе автомобиля в полной темноте, он производил впечатление человека необыкновенной энергии и большой жизненной силы. Да уж, наверняка он большой жизнелюб. Провести столько времени — почти целый сдвоенный матч — в постели с любовницей!

Изображая случайного прохожего, Корт остановился в нескольких метрах от Варда. Тот, уткнувшись носом в мотор, не обратил на него внимания.

— Не заводится? — спросил Корт, подойдя поближе.

— Вы что-нибудь понимаете в системе зажигания?

— В этой, боюсь, что нет. Она ведь, кажется, автоматизирована? — В идеале, конечно, следовало бы пройти медленно, не останавливаясь; дождаться, чтобы Вард его окликнул и попросил о помощи. Но Корт не мог так рисковать. А вдруг Вард предпочтет вернуться к своей подружке Саре Притчет? Этого нельзя допустить. Правда, Корт предусмотрел и такую возможность. Если Вард все же решит вернуться к Саре, он незаметно вытащит свою картофелину из глушителя и подождет до тех пор, пока Вард снова окажется за рулем машины. — С бензином все в порядке?

— Ну да, — ответил Вард, — недавно заправлялся.

Если его информация о Варде верна, сейчас тот должен быть в состоянии, близком к панике. Закончился седьмой сет, у него времени осталось только-только, чтобы добраться до стадиона к последнему сету и выпить там пива с соседом по балкону. Это его алиби. Они с Сарой наладили систему свиданий во время бейсбольных матчей. Если даже жена когда-нибудь что-нибудь и заподозрит, сосед всегда сможет подтвердить, что видел Варда на стадионе во время матча. Идеально придумано! И действовало без сбоев уже почти год. Вард покупал сезонные билеты на все матчи, так что за весь год у него оставались лишь считанные недели, когда матчей не было и приходилось придумывать что-нибудь другое. Опять же, если та информация, которую удалось получить о Варде, верна, то он не слишком-то любит придумывать новые ходы; скорее это человек, не меняющий своих привычек и полностью предсказуемый во всех своих действиях. В общем, идеальный объект для Корта. Еще говорили, что он прагматик и страшно боится жены, что тоже было Корту на руку.

— Я еду на Дэнни Уэй, — проговорил Корт.

— Правда? — вскинул голову Вард. — Прямо сейчас?

— Ну да.

Корт молча наблюдал за тем, как Вард в нерешительности повернулся в сторону окон Сары Притчет. Раздумывал. Корт уже почти смирился с тем, что упустил Варда. Ну и ладно. Может, так даже лучше. Зато следующая их встреча могла бы стать более эффективной.

— А вы не могли бы подвезти меня до ближайшей заправочной станции? — спросил неожиданно Вард.

Корт с напускным безразличием пожал плечами.

— Конечно. Нет проблем.

Вард поспешно опустил капот машины, пробежал к кабине, достал ключи и запер машину.

Энтони Корт облизал сухие губы. Рыбка заглотнула крючок!

Вард забрался в машину и сел рядом. Корт еще раньше повозился с замком привязного ремня и сделал так, что расстегнуть его было практически невозможно. Теперь он настоял на том, чтобы Вард накинул ремень, подождал, пока тот сделает все как положено, и рванул машину. Громко лязгнул замок привязного ремня. Все, теперь Вард у него в руках.

Первое условие — действовать внезапно. Это всегда дает нужный эффект. Поэтому он приступил к делу сразу же, как только набрал скорость. Из машины, идущей на полной скорости, пожалуй, не очень-то выскочишь. Когда он свернул направо, к Олив Уэй, Вард с удивлением повернул голову.

— Вы, кажется, сказали, что едете на Дэнни Уэй?

Корт не смотрел на него.

— Думаю, все же будет лучше, если ваша жена не узнает о Саре Притчет, правда, доктор Вард?

Он не смотрел на Варда, но чувствовал, как тот весь съежился и побледнел, как дрожат у него руки. Корт смотрел на дорогу, наслаждаясь своей властью над этим простофилей.

У Варда, как видно, язык отнялся от неожиданности.

— Что?! — прохрипел он. — Вы кто, частный сыщик? О, Господи, сколько же времени она меня подозревает? О, Господи! — Он повторил это несколько раз.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Корт. — Должен сказать, вы совершили несколько ошибок. Не буду вдаваться в подробности, но несколько раз, по-видимому, в порыве страсти вы забывали задернуть шторы. Знаете, позы, которые вы принимали… А впрочем, зачем тратить слова? Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот на этих картинках есть все. — Он постучал пальцем по большому желтому конверту, который лежал на сиденье между ними, краем глаза наблюдая за Вардом.

Машина остановилась у светофора. Вард схватил конверт, нажал кнопку замка на привязном ремне, распахнул дверцу машины, начал спускать ногу и тут обнаружил, что он в ловушке. Корт сильно сжал его левое плечо и повернулся к нему лицом. Теперь нужно было встретиться с ним глазами. Но Вард в отчаянии продолжал возиться с замком.

— Закройте дверь! — приказал Корт.

Через несколько секунд Вард подчинился. И посмотрел прямо в немигающие глаза похитителя.

— Поговорим минутку, — с нарочитым спокойствием произнес Корт. — Если уж вы собрались бежать, давайте сначала побеседуем.

Зажегся зеленый свет, и Корт нажал на газ. Рванул с такой силой, что голова Роджера Варда откинулась назад. Это он тоже сделал намеренно: дезориентация обычно оказывает такое же действие, как внезапность и клаустрофобия.

— Если вы сейчас сбежите, у меня не останется другого выхода, как пойти к вашей жене. Не так ли? А что скажет ваш босс, когда узнает о вашей связи? Мне почему-то кажется, что он против всяких интрижек с сотрудницами. Я прав? Да, Роджер, к сожалению, мы с вами живем не в идеальном мире. Вы не возражаете, что я называю вас по имени?

Вард осторожно вытащил фотографии из конверта. Эти снимки не получили бы приза на художественной выставке ни за освещение, ни за композицию, однако любовники, изображенные на них, были вполне узнаваемы. А уж момент был схвачен самый что ни на есть подходящий: Сара, выгибаясь, обхватила его ногами. И лица видны ясно, как днем.

— Сам выбирал, — сказал Корт. — Можете оставить себе, если хотите.

Вард тяжело дышал и, кажется, готов был разрыдаться.

— Вы работаете на Карен? — наконец спросил он.

— Я ни на кого не работаю. Мне нужен доступ к тренажеру 959–600. Минут на тридцать-сорок, не больше. А вы смоделируете две-три ситуации. Через сорок восемь часов, начиная с настоящего момента, получите негативы.

— Вас интересует тренажер? — проговорил Вард, и в его голосе послышалось облегчение.

— 959–600. На тридцать минут. И чтобы вы смоделировали некоторые ситуации.

— Это что, промышленный шпионаж? Вы меня шантажируете?

Несколько секунд Корт колебался. Неизвестно, как относится его пленник к промышленному шпионажу. Что же касается шантажа, то здесь, кажется, реакцию Варда вполне можно предсказать.

— Да, я вас шантажирую, — решительно ответил Корт. И, не дождавшись никакой реакции, добавил: — Мне нужно просмотреть несколько ситуаций с самолетом 959, вот и все.

Он помолчал, давая Варду возможность обдумать сказанное. Он хорошо знал, что происходит с людьми в такие минуты. Чаще всего они теряют способность связно мыслить. Вард скорее всего никак не может отрешиться от мысли об этих фотографиях. Кроме того, Корт хотел, чтобы его пленник понял, насколько серьезно он, Корт, подготовился. Ему необходимо было произвести на Варда как можно более сильное впечатление. Нужно, чтобы тот понял, что пути к отступлению нет.

— Поедем на вашей машине, — прервал он наконец молчание. — На ней есть наклейка. Если поторопимся, может быть, даже смогу доставить вас на стадион вовремя. Успеете еще выпить с соседом. — С этими словами он включил радио. Матч был еще в полном разгаре. Они послушали некоторое время, пока Вард собирался с мыслями. — Восьмой сет, — проговорил Корт. — Будем надеяться, что они не закончат к нашему приезду.

Про себя он ликовал, наблюдая за реакцией Варда. Какая покорность! Ну просто паинька! Никаких возражений! Никаких вопросов! Как же легко оказалось взять над ним верх! Сценарий сработал великолепно. Даже импровизировать не пришлось. Варда подвела неспособность действовать в непривычных обстоятельствах. Дважды он оглянулся на Корта, как бы собираясь что-то сказать, но потом, видимо, передумал и откинулся на сиденье, тупо глядя на шоссе. Корт не смог сдержать улыбки.

— Прекрасный город, — произнес он, любуясь разноцветными огнями реклам и с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух. — Не отказался бы пожить в таком местечке.

Вард его не слушал, целиком погруженный в свои мысли. В считанные минуты вся его жизнь перевернулась. А главное, его буквально раздели догола. Он никогда бы не подумал, что кто-то может следить за ним, следовать за ним по пятам сначала до жилища Сары Притчет, дотом до стадиона; что, проследив за ним в течение нескольких часов, можно свести на нет все его алиби.

Однако, философски размышлял Корт, никто из нас не застрахован от вторжения в личную жизнь. Полное уединение невозможно разве что для полного параноика. Правда, вот он, Корт, живет в полной анонимности. Но для него это главное условие существования, и он приложил немало усилий, чтобы этого добиться. Никогда не задерживался подолгу в одном месте, никогда ни с кем подолгу не контактировал, никогда не повторял своих действий. Он жил в ограниченном пространстве молчания и строжайшей самодисциплины.

Опасаясь попасться на глаза Саре Притчет, он постарался осуществить пересадку в «таурус» Варда как можно быстрее. Варду было велено сесть за руль, а Корт тем временем вытащил картофелину и забросил далеко в кусты. Потом уселся рядом с Вардом и все объяснил:

— Вполне достаточно для того, чтобы мотор не завелся. Мошенники в гаражах часто этим пользуются, выкачивают из нас денежки таким способом. На будущее — прежде чем сесть за руль, всегда проверяйте выхлопную трубу. Можете здорово на этом сэкономить. А то и жизнь свою спасти, — добавил он, помолчав.

Корт был очень доволен. Дела пока что шли ну прямо-таки отлично. Но расслабляться еще рано. Теперь предстоит самое важное, и надо как следует сосредоточиться.

Они выехали на проспект Авроры и двинулись к югу. Вскоре показались здания аэрокосмического центра «Данинг». Корт напрягся, как для прыжка.

— Притормозите-ка, — сказал он. — Вы едете слишком быстро. Если это намеренно, вы просто глупец; если не намеренно, значит, вы нервничаете. Ни то ни другое не годится. Вы меня поняли, Роджер? Мы с вами едем просто немного поработать. Вам придется делать то же самое, что и каждый день. А я — визитер из Европы, меня интересует модель 959–600. Только и всего. А теперь, приятель, возьмите себя в руки на случай, если кто-то к нам обратится.

Вард взглянул на Корта, все еще не до конца понимая, что происходит. Но затем, глубоко вздохнув, кивнул в знак согласия.

— Вот и отлично, — проговорил Корт. — А теперь за работу.

Оставшуюся часть пути они проехали в молчании. Дорога шла мимо верфей. Корт опустил стекло и вдыхал солоноватый воздух, представляя себе, как бы, например, он работал оператором подъемного крана… или рыбаком, или капитаном корабля, или грузчиком в порту, а не занимался тем, чем сейчас занимается. Еще он думал о тех жизненных зигзагах, которые привели его сюда в этот вечер. А ведь похоже, что будет дождь. Вот это совсем некстати. В его планы дождь не вписывался.

Вард включил сигнал правого поворота, и Корт встрепенулся.

— Куда вы? — спросил он, постаравшись придать голосу командный тон. — Нам не сюда. Сначала в бюро пропусков.

— Там нет службы безопасности, — ответил Вард.

— В самом отделе нет, я это знаю.

Фактически именно отсутствие службы безопасности сыграло решающую роль в выборе цели — аэрокосмического центра «Данинг». Чем проще путь, тем вернее он приведет к успеху — эту истину Корт давно уже усвоил. Большинство людей по каким-то необъяснимым причинам стремятся к сложностям. Или человеческий мозг так устроен, что отдает предпочтение хаосу перед порядком? Корт выступал в роли математика, отдавая безусловное предпочтение поискам простейших решений, просчитывая варианты с тем, чтобы избежать неприятных неожиданностей.

— Однако, если мы с вами не отметимся в бюро пропусков, — продолжал он, — кто-нибудь может к вам привязаться. Лучше заранее этого избежать. — Вард кинул на него испуганный взгляд. — Да и, кроме того, для посетителей выдаются специальные значки. Разве не так?

Снова этот испуганный взгляд. Похоже, его осведомленность теперь больше всего пугает Варда.

Он повернул налево, к будке охранника. Увидев наклейку на машине, охранник махнул рукой: «Проезжайте!» Они проехали мимо площадок для парковки и остановились у ярко освещенного здания из стали и стекла.

— Не надо волноваться, — сказал Корт перед тем, как выйти из машины. Неизвестно, к кому это больше относилось — к Варду или к нему самому.

— У вас обязательно спросят удостоверение личности! — громким шепотом произнес Вард.

— И я его покажу. Доктор, — продолжал он очень уверенно, — а вам не приходит в голову, что я знаю их обязанности даже лучше, чем они сами. Не волнуйтесь, никаких сюрпризов не будет. — Он вытащил из кармана ручку. — Вы в детстве не увлекались шпионскими историями? Ничего не читали про исчезающие чернила? — Он через силу улыбнулся, только чтобы успокоить собеседника. — Вот этой ручкой напишем мое имя, идет? — И он вручил ручку Варду. Господи, как все просто, если обдумаешь все заранее!

За загородкой бюро пропусков сидели двое в темно-синей форме. На рукавах нашивки с изображением самолета на фоне сверкающей луны. В задней части помещения, по-видимому, был телевизор — оттуда доносились реплики из какого-то фильма. Вард записал фамилии в журнал; один из охранников протянул Корту специальный значок для посетителей.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности? — спросил он.

Корт вытащил из кармана новенький глянцевый бумажник и достал водительские права, выданные в Германии. Охранник изучил фотографию, сравнил с оригиналом и остался вполне доволен сходством.

— Благодарю. Можете идти, — сказал он. И снова вернулся к телевизору.

Корт и Вард вернулись к машине. Корт попросил ручку и сунул ее в карман.

Вард включил сигнал правого поворота — красные блики заиграли на его лице. Повернули на Маргинал Уэй, потом резко налево и выехали на узкую боковую полосу чуть севернее от главного здания. Из темноты показались стальные строения с красными огнями на крышах. Вард повернул налево, потом еще раз налево и остановился. Перед ними было здание из металла с узкими, как бойницы, стеклянными окнами. Похоже на аквариум, подумал Корт… или на исследовательский центр. У входа висела табличка, на которой крупными черными буквами было начертано: Е-17.

Внутри ничего интересного, ничего такого, что поражало бы воображение. На полу — ковер горчичного цвета, вытертый подошвами до блеска, на стенах — цветные фотографии, изображавшие, по-видимому, историю «Данинга» и потому ни для кого, кроме самих сотрудников, не интересные. Застоявшийся, чуть спертый воздух. А вот освещение вполне хорошее. Вообще же весь этот интерьер явно не мешало бы подновить.

Вард почти бежал.

— Не так быстро, — сказал Корт. Руки в перчатках он сунул в карманы. — Остановимся у вашего офиса, хорошо?

Они вошли в офис. Корт захлопнул дверь и огляделся. На столах кипы бумаг — чертежи, диаграммы. Окно выходит прямо на площадку для парковки. Вид, надо сказать, отвратительный. Стол у этого окна занят компьютером. Одна из стен вся увешана цветными фотографиями, на которых был изображен Вард с какими-то людьми — скорей всего пилотами авиалайнеров. Сейчас он выглядел гораздо старше, чем на тех фотографиях: плечи опущены, глаза опухли.

Вард подошел к столу и взглянул на график работ с тренажером. Убедился, что Корт действительно хорошо информирован: 959–600 свободен до двух часов ночи.

— Как вы думаете, нам кто-нибудь может помешать? — спросил Корт.

— В такое время? Не думаю.

— Если все же кто-нибудь зайдет, я ваш посетитель. Больше ничего. Надеюсь, с этим не будет проблем?

— Какие могут быть проблемы! За год у нас проходят сотни посетителей — вы сами мне об этом сказали в машине, — и они заходят в любое время дня и ночи.

Корт заметил, что глаза Роджера Варда прикованы к одной из фотографий на стене — на ней была изображена женщина средних лет с тусклыми темными волосами и рядом с ней девочка лет шести-семи в купальничке.

— Они ничего не узнают, — сказал Корт. — Я человек слова.

— Да, я в этом уверен, — пробормотал Вард.

— Вы мне не верите?

— Какое это имеет значение! Я не знаю, что именно вам нужно, но если вы рассчитываете меня стреножить, то не надейтесь! Говорю это, чтобы потом не было недоразумений. — В знакомой обстановке к нему на глазах возвращались силы и уверенность. Не зря говорят, что родные стены помогают. Корту и это было на руку; ему нужен был уверенный в себе сотрудник. Но не такой самоуверенный, каким сейчас был Вард. — Сегодня будет первый и последний раз! — заключил Вард с вызывающим видом.

Нельзя допустить, чтобы он вышел из-под контроля.

— Если возникнет необходимость, — спокойно произнес Корт, — представите меня как сотрудника компании «Бельгийские авиалинии». Мы прервали переговоры с компанией «Аэробус» и теперь подумываем о закупке четырех самолетов 959 для полетов на небольшие расстояния. Если сделка состоится, нам понадобится инструктор и тренажер. Ну, как вам это, пойдет?

— Да, я вижу, вы все продумали, — с горечью проговорил Вард.

— А иначе я вообще бы сюда не попал, — спокойно парировал Корт.

Они прошли через длинный вестибюль, поднялись по металлическим ступеням и остановились перед запертой стальной дверью. На ней был цифровой замок. Чтобы открыть дверь, надо было знать шифр.

Вард явно колебался. Казалось, в последний момент ему пришло в голову, что что-то еще можно предотвратить.

— Я знаю точно, что на первом этаже нет службы безопасности, — быстро сказал Корт.

Да, в этом была своего рода ирония: на втором этаже на всех дверях стояли специальные замки, на первом же — самые обыкновенные.

Не произнося больше ни слова, Вард набрал несколько цифр, и дверь раскрылась. Они оказались в огромной ярко освещенной комнате с высоченными потолками, похожей на гимнастический зал. Еще примерно сорок шагов по пластиковой дорожке к огромной открытой площадке, на цементном полу которой возвышались четыре эмалево-белых тренажера. И тренажеры, и сама площадка, и все вокруг сверкало чистотой. Каждый тренажер был снабжен чем-то вроде слоновьего хобота, от которого отходили многочисленные провода и кабели; они терялись в большой круглой дыре в полу. Три из четырех тренажеров бесшумно двигались: то поднимались, то опускались, наклоняясь то вправо, то влево. Сложнейшие гидравлические системы имитировали полет; ими управляли невидимые операторы. На некотором расстоянии от тренажеров стояли экраны компьютеров, похожие на гигантские защитные очки; они давали операторам возможность наблюдать за поведением самолета на расстоянии в радиусе 190 градусов.

Корт достал из кармана свернутый лист бумаги и протянул Варду.

— Вот данные, которые меня интересуют, — сказал он.

Вард нехотя взял лист, надел очки и стал читать.

— Подождите здесь, — сказал он через несколько минут и подошел к тренажеру. Вошел внутрь аппарата, оставив дверь открытой, потом снова вышел и сделал Корту знак следовать за ним.

Они подошли к двери, на которой значилось «Тренажерные компьютеры». Прохладный отфильтрованный воздух накачивался в комнату с такой силой, что дверь не так-то легко было открыть. Когда это все-таки удалось и они вошли в комнату, в лицо Корту с силой ударила струя холодного воздуха. Пол в комнате был двойной — внутри проходили компьютерные провода и кабели. Окна выходили в соседнее помещение, как раз на все четыре тренажера. Негромко гудели мощные компьютеры с огромным объемом памяти.

Вард ввел в машину те характеристики, которые дал ему Корт. На это у него ушло не больше пяти минут, после чего они вышли из компьютерного помещения.

— Не стоило вам трудиться, — тихо произнес Вард, — у нас в банке данных есть вся информация по лос-анджелесскому международному аэропорту. Могли бы просто спросить.

От этих его слов Корт в первый момент застыл, потом почувствовал, как его охватила горячая волна гнева. Этот Вард что-то уж слишком уверен в себе, так дело не пойдет. Почему-то он не предусмотрел, что Вард сможет по некоторым цифрам догадаться о том, что его интересует именно лос-анджелесский международный аэропорт. Теперь Вард слишком много знает. Интересно, сможет ли человек с его познаниями в авиационном деле догадаться, зачем Корту понадобились тренажерные испытания? Сможет ли он догадаться о его истинных намерениях? Внезапно Корта охватила тревога.

Он подошел к тренажеру, и в ту же минуту Вард поднял его над полом с помощью дистанционного управления. Теперь тренажер мог двигаться сам по себе, с помощью своей собственной гидравлики. Внутри тренажера пахло электроникой. Корт почувствовал легкое головокружение. Кабина самолета, полно приборов, кнопок, лампочек. Из иллюминаторов видно летное поле. Тренажерное летное поле, но, черт возьми, совсем как настоящее! И взлетная полоса совсем как настоящая. Вот и огни сверкают с обеих сторон.

— Поразительно! — непроизвольно вырвалось у Корта.

Вард тем временем сидел на месте инструктора за небольшим компьютером и поругивался сквозь зубы. Вот он пересел на место пилота, Корт сел позади него. Внутри у него все сжалось. Этого Вард не должен заметить!

Дело в том, что Энтони Корт не выносил самолетов. Всю свою жизнь он страдал от астрофобии. Сама мысль о том, чтобы оторваться от земли, вызывала у него приступ тошноты, не говоря уже о том, чтобы оказаться в самой кабине самолета. Эта часть операции, подготовительная часть, по сути дела, оказалась для него едва ли не самой тягостной. Да еще приходилось эту слабость скрывать. Он должен сохранить превосходство над Вардом, продолжать контролировать ситуацию.

— Итак, я хочу, чтобы вы проделали следующее, — сказал он. — Взлетайте с полным грузом на борту, набирайте высоту, а потом, когда я скажу, отпускайте управление.

— Если я это сделаю, самолет разобьется, — ответил Вард. — И это никак не связано с качеством самолета, — добавил он, защищая свое детище. — Просто он не сможет набрать высоту без управления. Упадет на землю, как камень.

— Делайте, как я говорю.

— Вы хотите, чтобы самолет разбился?!

— Я хочу, чтобы вы делали, что вам говорят.

Он отвернулся от экрана, один вид которого вызывал у него головокружение, взглянул на часы… Все что угодно, только бы не смотреть на этот мерцающий экран. Не проявить ни малейшей слабости. И время рассчитать до секунды.

Инженеры, работающие на «Дер Грунд», месяцами изучали характеристики самолета 959, пытаясь спрогнозировать все до секунды. А теперь Корту предстояло проверить их теоретические выкладки на тренажере.

Когда самолет оторвался от земли, Корт стал считать секунды, глядя на часы. На пятьдесят четвертой секунде он крикнул:

— Отпускайте!

Вард снял руки с пульта управления, откинулся назад. Приборы внутри тренажера буквально завизжали, самолет как будто громко жаловался на то, что с ним происходит. Он начал стремительно снижаться навстречу своей ужасной судьбе. А потом наступила мертвая тишина.

Корт не сразу пришел в себя, хотя он и старался не смотреть на экран. Он взглянул на приборы. Ах черт, он все же не совсем точно рассчитал время. Придется повторить, с другим интервалом. Между взлетом и потерей управления должно пройти не пятьдесят четыре, а пятьдесят две секунды.

Вард переключил тренажер. Экран замерцал и опустел. Появилась все та же взлетная полоса лос-анджелесского международного аэропорта. Все началось сначала.

Они проиграли еще шесть взлетов и падений, каждый раз с чуть меньшим интервалом. На шестой попытке наконец получили характеристики, близкие к тому, что требовалось Корту. К этому моменту он был едва жив от головокружения и тошноты. Однако приказал Варду повторить еще раз, с интервалом в сорок семь секунд. Пожалуй, это будет идеальное время.

Стереозвуковая система тренажера усиливала все звуки — гудение моторов, рев ветра, гул вращающихся колес. Почти полностью оглушенный, Корт приказал Варду отпустить управление. Завыли, завизжали моторы. Беспомощный, потерявший управление самолет камнем пошел вниз. Тра-а-а-х!.. Корт подался вперед и еще раз проверил показания приборов. Да, это то что надо! Он обвел карандашом число 47. Все. Теперь повторить еще один, последний раз, чтобы не осталось сомнений.

— А вы, как видно, не любите летать, — заметил Вард. — За все время ни разу не взглянули на экран.

Корт собирался повторить последнюю попытку, однако замечание Варда его несколько встревожило. Да что там, все равно это полный успех. Его распирало чувство ликования. Если бы не было свидетелей, он бы, наверное, сейчас заплясал от радости. Для Энтони Корта главным в любом деле было достичь совершенства. И, кажется, здесь он его достиг. Сорок семь секунд. Жутко хотелось повторить последнюю попытку, закрепить достигнутый успех, убедиться, что его в любую минуту можно воспроизвести. А может быть, еще раз пережить его. Нет, главное, конечно, убедиться в том, что результат воспроизводится.

— Повторим в последний раз, — приказал он.

— Опять сорок семь секунд?

— Да, в точности то же самое.

— Чего же вы все-таки хотите добиться? И кто вы такой? Это не промышленный шпионаж, это что-то другое. — Он повернулся и посмотрел Корту прямо в лицо.

— Запускайте самолет.

Глаза Варда смотрели встревоженно. Потом тревога сменилась пониманием того, что происходит. Это было видно по его глазам. Может, остановиться, подумал Корт. Он ведь уже добился, чего хотел. Однако в тот самый момент, когда Корт уже готов был объявить, что испытания закончены, Вард отвернулся к пульту и снова запустил мотор. Снова появилась взлетная полоса. Все началось сначала. Взревели моторы, заработала гидравлика. Начался взлет, но какой-то прерывистый. Что-то было не так. И в этот момент Корт совершил самую большую ошибку: взглянул на экран. После этого он уже не мог оторвать от него глаз. Он, как загипнотизированный, смотрел на самолет, устремившийся в голубизну неба. Потом серебристый лайнер дернулся влево… вправо… вниз… вверх. Пол тренажера дергался в такт его движениям. Корт, сидевший без привязного ремня, рухнул на пол.

— Остановите! — приказал он ослабевшим голосом. — Прекратите это!

И тут его вырвало.

Вард обернулся: в глазах его застыл ужас.

— Вы можете разрушить мою семью, — закричал он, — от нее и так уже почти ничего не осталось! Но я не позволю вам погубить один из наших лучших самолетов… или, уж не знаю, что вы там собрались с ним сделать. Я в этом участвовать не буду!

После того, как его вырвало, Корту стало немного легче.

— Прекратите! — опять потребовал он.

Вард встал, вышел из кабины — самолет при этом нырнул вниз — и подошел к Корту. Нога его почти коснулась щеки Корта, как раз там, где был больной зуб. Он пошел дальше, он собирался уйти!

Корт рванулся вперед и ухватил его изо всей силы за лодыжку. Вард упал. Самолет между тем летел вниз, издавая скрежещущие звуки. Корт взгромоздился на Варда, тот закричал. Началась борьба. Вард кричал, зовя на помощь, и тогда Корт схватил его мертвой хваткой за горло. Крики прекратились, однако Корт не ослаблял хватки до тех пор, пока Вард не обвис под его руками. Должно быть, потерял сознание.

Самолет продолжал лететь вниз, навстречу своей гибели, а Корт все не выпускал из рук горло Роджера Варда.

Самолет разбился, и наступила тишина. Внезапная и потому еще более оглушительная, чем шум. Корт наконец пришел в себя и выпустил Варда из рук. Тот свалился на пол, как мешок, — глаза выпучены, лицо совершенно синее. Он был мертв.

Безмолвствовал и тренажер, такой же безжизненный, как и его хозяин. Корт осознал, что произошло то, чего он боялся, — теперь расследования не избежать: поиски Варда приведут к тренажеру, а от него к самолету. Вся тщательно продуманная операция может лопнуть, как мыльный пузырь.

Энтони Корт был не из тех, кто легко впадает в панику, но сейчас он был близок к отчаянию. Хлопал Варда по щекам, приказывая вернуться к жизни, громко разговаривал сам с собой, пытаясь осмыслить случившееся. Он ведь не собирался убивать Варда, просто хотел заставить его молчать, пытался урезонить. Да встань же ты, сукин сын, оживи! Он изо всех сил тряс Варда за плечи, голова мертвеца безжизненно моталась из стороны в сторону, как бы выражая немой отказ. Корт смог отнять у Варда жизнь, но вернуть ее он был не в состоянии.

Постепенно он пришел в себя. Нельзя сказать, чтобы ему не случалось и раньше убивать людей — в этих делах Энтони Корт не был новичком. Он оглянулся на тело, мешком лежавшее на полу. В конце концов, Вард сделал свое дело. У Корта теперь есть все, что ему нужно. Он опустил мостик и вышел из тренажера. Мостик снова встал на место. Он заглянул поверх загородки в три остальных тренажера. Они работали. Он взглянул на часы — смена кончается ровно через два часа. У него еще есть шанс!

И думать нечего о том, чтобы оставить труп Варда там, где он сейчас, внутри тренажера. Там его обнаружат быстрее всего. Для Корта же сейчас выигрыш во времени был главным условием спасения.

Он еще раз выглянул наружу, убедился, что все спокойно, обхватил руками тело Варда и стал вытаскивать из тренажера. С каждым шагом тащить его становилось все тяжелее, а конца все не было видно. Но вот наконец и дверь в компьютерную. Он толчком открыл ее и едва вошел внутрь, как тело вывалилось из его рук на пол. Сначала Корт собирался спрятать его под одним из больших компьютеров, но сейчас у него, кажется, появилась идея получше. Он потащил тело в самый дальний конец комнаты. Он спрячет его под плитами двойного пола!

В этот момент он услышал какой-то звук и, выглянув в окно, увидел, что мостик третьего тренажера опускается. По-видимому, кто-то из работающих на нем решил выйти на перерыв. Корта охватила настоящая паника. В отчаянии он стал запихивать тело под плиты и опутывать проводами. Мостик на третьем тренажере тем временем продолжал опускаться. В последний момент Корт кое-что вспомнил. Обыскал карманы Варда и достал ключи от машины. В конце концов ему удалось-таки положить плиты поверх тела.

У двери он чуть задержался, лихорадочно обдумывая следующий шаг. Надо звонить ей прямо отсюда. Ей придется еще раз изменить все планы. А ему ничего не остается, как полностью довериться ей.

Мостик почти опустился. Сейчас кто-то выйдет. Рискнуть в оставшиеся считанные секунды или затаиться и переждать? Времени на раздумья не было. Корт распахнул дверь и помчался, как сумасшедший.

Придется заехать в отель. Забрать вещи. И уничтожить все следы своего пребывания. Это для него дело привычное, хотя не сказать, чтобы уж очень приятное.

Номер оплачен по пятницу включительно — тем лучше. До тех пор его не будут искать, а за это время он успеет уйти далеко. Поездом до Лос-Анджелеса, там дня два на подготовку. В общем, он еще вполне может осуществить задуманное: взорвать еще один самолет, да так, что весь мир заговорит об этом!

Машину Варда он отвел на тихую улицу, где были только жилые дома. Здесь полиция ее не сразу обнаружит; на это может уйти несколько дней, а может, и несколько недель. Потом он забрал с площадки для парковки взятую напрокат машину.

Нет, он не собирался убивать Варда. А теперь вот расплачивайся поспешным бегством и лишними хлопотами.

В вестибюле гостиницы та же самая уборщица пылесосила то же самое место на том же самом красном ковре. Заснула, наверное. За конторкой стоял молодой человек с жесткими, как проволока, волосами — по-видимому, перманент — и при галстуке. Лицо изможденное, под глазами темные круги; чашка кофе спрятана под конторкой, оттуда поднимается пар.

Не подходя к конторке — зачем привлекать излишнее внимание, — Корт незаметно прошел к лифту, поднялся к себе в номер и позвонил вниз.

Ответил тот самый молодой человек.

— Регистрация, — проговорил он сквозь зевоту. — Чем могу быть полезен?

— Не могли бы вы достать мне щипцы? — сказал Корт.

— Щипцы?! — Молодой человек не мог скрыть удивления.

— Щипцы или кусачки.

— Вам нужно что-то починить в номере? Может, прислать кого-нибудь?

— Нет, спасибо, просто достаньте мне пару щипцов, пожалуйста, если можно.

— Попробую. Спрошу у техников. Или у сестры-хозяйки. Если найду, прислать их вам в номер?

— Да, пожалуйста. А если не найдете, позвоните, пожалуйста. Не забудете позвонить?

— Нет-нет, сэр, обязательно позвоню.

Корт ждал у телефона. Вот так всегда. Проблемы никогда не приходят поодиночке. Хуже всего, что они возникают именно тогда, когда их меньше всего ждешь. Поэтому-то Корт всегда был начеку.

К превеликому его удивлению, меньше чем через пять минут горничная принесла щипцы. Сначала Корт простерилизовал их — десять минут кипятил в кофейнике, потом держал над огнем зажигалки, пока металл не задымился. Затем положил охладить, а сам стал собираться с силами.

Зуб необходимо удалить. И точка. Он намеревался завтра пойти к врачу. Но завтра его уже здесь не будет. Так что выбора у него нет. Зуб прогнил насквозь, терпеть больше нет сил и удалить его надо до того, как он сядет в поезд. Тем не менее решиться на эту операцию было нелегко.

Корт стоял перед зеркалом в ванной. Остывшие щипцы лежали рядом на полотенце. Он смотрел на себя в зеркало. Минуты тянулись бесконечно. «Никто ведь не заставляет меня это делать, — успокаивал он себя. — Никто вообще не заставляет меня что-либо делать теперь, когда „Дер Грунд“ разгромлен». Из шестнадцати человек лишь он, ну, и, может, еще двое или трое спаслись от того налета. Он как раз сходил с океанского лайнера в Нью-Йорке, когда услышал о налете на их организацию. В тот момент он молниеносно осознал и опасность, которая еще совсем недавно ему угрожала, и цену как бы вновь обретенной свободы. Тем не менее он продолжал действовать по заранее намеченному плану: спальный вагон до Чикаго, потом поезд до Сиэтла. Если не произойдет чего-то, чего нельзя предусмотреть, операция еще может закончиться успешно.

Дважды он брался за щипцы и опускал их обратно. В какой-то момент ему пришло в голову, что от боли он ведь может потерять сознание. Он огляделся. Вокруг полно предметов, о которые можно расшибиться. Совсем неподходящее место для падения. И потом, наверное, будет много крови. Он вскрыл пластиковый колпачок пузырька с перекисью водорода. Интересно, хватит ли у него сил обработать открытую рану или он свалится без сознания? Инфекция — враг номер один. Не дай Бог, все кончится сепсисом. При одной мысли об этом у него все внутри переворачивалось. Итак, хочешь не хочешь, а пора начинать.

Он взял в руки щипцы, коробку со стерильными салфетками, пузырек с перекисью водорода и полез в пустую ванну. Расположился поудобнее, полулежа, под голову подложил резиновый коврик. Ну вот, здесь можно терять сознание и кровью истекать, на здоровье.

Корт позволил себе две-три отвлеченные мысли и пару минут разглядывал интерьер ванной комнаты.

Наконец поднес щипцы ко рту, но тут же остановился. Господи, а как же он увидит, что надо делать! Он вылез из ванны, положил щипцы обратно на край умывальника на полотенце и встал перед зеркалом.

Нельзя потерять сознание, в любом случае нужно сохранить контроль над собой. Раз надо — значит, надо.

Он широко открыл рот, постарался принять такое положение, чтобы на лицо попадало как можно больше света. Вон он, нижний зуб, сбоку, в самом конце, почерневший, прогнивший насквозь, взывает к нему изматывающей пульсирующей болью. Он живет с этой болью уже почти две недели.

У него был припасен пузырек с энбесолом, обезболивающим, которым он собирался воспользоваться после того, как удалит зуб. Но сейчас ему вдруг пришло в голову, что можно ведь принять энбесол и перед удалением. Итак, порядок операции будет такой: энбесол, удаление, перекись водорода, энбесол. Он повторил эти слова несколько раз, как заклинание, боясь, что после от боли будет плохо соображать. Вскрыл пузырек с энбесолом — слава Богу, этого добра у него больше чем достаточно, — и снова взялся за щипцы. Они были еще теплыми, во всяком случае так ему показалось, когда он коснулся ими языка. Но теперь он совершенно не видел зуб: щипцы все закрывали. Что ж, придется действовать на ощупь — боль даст о себе знать.

Щипцы коснулись распухшей десны. Он раскрыл рот еще шире и стал нащупывать щипцами больной зуб. Да, вот он. Он изо всех сил сжал зуб щипцами, сосчитал до трех и дернул что было силы.

Страшный крик, почти визг, казалось, потряс все здание. Но уже в следующую минуту он зажал рот рукой. Щипцы упали на пол. Почти вслепую он нащупал перекись водорода и заложил в рот. Крик, который за этим последовал, был еще страшнее первого.

Он сплюнул в умывальник — если бы еще можно было сплюнуть эту немыслимую, непереносимую боль — и свалился на колени, пытаясь нащупать пузырек с энбесолом. Надо отвлечься! Отвлечься от боли! Отвлечься чем угодно.

Он заставил себя думать о президенте. Интересно все-таки, читал ли президент эти дурацкие записи…

Глава третья

Узкие кривые улочки негритянского гетто с полуразрушенными кирпичными домами, рассыпающимися буквально на глазах, сбегали вниз, к реке Анакостиа, в которую, казалось, сливали всю вашингтонскую грязь. На берегу возвышалось двенадцатиэтажное правительственное здание; правда, выглядело оно скорее как многоквартирный жилой дом. На верхних этажах размещалось вашингтонское столичное отделение ФБР (ВСО). Это место называли Баззард Пойнт.

С незапамятных времен на десятом этаже находился офис, куда Кэм Дэггет должен был каждый день являться на работу.

В здании на Пенсильвания-авеню — так называемом Доме Гувера — размещалось главное управление. Здесь вырабатывалась политика ФБР; отсюда контролировалась деятельность 55 региональных отделений.

Вашингтонское столичное, или Баззард Пойнт, было одним из этих 55 региональных отделений. Конечно, оно несколько отличалось от остальных, ведь его территория включала округ Колумбия (или просто «Округ», как его чаще называли), и потому расследования, которые здесь проводились, часто приобретали общенациональное значение.

Различные бригады или отделы ВСО размещались в небольших офисах-пеналах с серыми коврами. В офисе отдела К-3 стояли девять столов, вернее, десять, если считать стол секретарши Глории де Анджело, «всеобщей мамочки». Здесь же находился и стол Боба Бэкмана — сейчас он был пуст.

Глории было пятьдесят два, однако благодаря худощавой фигуре и привычке держаться очень прямо она выглядела лет на десять моложе. У нее были прямые черные волосы до плеч, чуть подвитые на концах, и большие грустные карие глаза.

В этот ранний час в комнате были только они с Дэггетом. Глория подошла к нему с чашкой кофе в руке.

— Если хочешь, могу помочь тебе упаковать вещи, — сказала она.

Дэггет слышал звуки, которые она произносила, но они не складывались в его голове в слова. Он быстро приспособился разговаривать по телефону, держа трубку у левого уха; разговаривая с людьми, старался держаться к ним левой стороной, старался следить за собой и не говорить слишком громко. Это очень нервировало его; он никак не мог привыкнуть к своей полуглухоте. Все звуки, попадавшие в правое ухо, затухали на полпути. Совершенно неожиданно он стал получеловеком, полуинвалидом.

— Ничего не надо упаковывать, Гло, — ответил он, чуть поколебавшись. — Я никуда не переезжаю. Я отказался от повышения. — И добавил прежде, чем она успела возразить: — Не нужно мне повышение, добытое ценой бэкмановской глупости. Следующим у нас по должности идет Палмэн, а не я. Вот пусть его и повышают. — Он отвернулся к стопке розовых бумажек для заметок. — Я сегодня уезжаю в Сиэтл. Ребята из их регионального отделения приглашают взглянуть… что-то они там нашли.

— Послушай, дорогуша, ну будь же благоразумен.

— Благоразумен?! Согласиться на повышение и похоронить себя за письменным столом? Добровольно отказаться от этого расследования? Сидеть тут в кожаных ботинках и проводить по три часа на деловых встречах? Нет уж, спасибо, это не для меня.

— Да ты просто эгоист.

— Ну разумеется! Все мне об этом напоминают по сто раз в день. А теперь вот еще и ты.

Он тут же пожалел о своих словах. А еще больше — о тоне, каким они были сказаны. Но Глория, казалось, нисколько не оскорбилась. Вообще ее трудно было заставить изменить собственное мнение.

— Ты все равно ничего не добьешься.

Его охватило чувство горечи и одиночества.

— Вам бы с Кэри сочинить какую-нибудь мелодию и петь в унисон. Отлично получится. — Теперь чувство горечи постепенно сменялось гневом. Этого ему еще не хватало — уговоров со стороны стареющей «всеобщей мамочки»! Да пусть она хоть тысячу раз права! Он сунул бумаги в ящик стола. — Ты будешь просматривать бумаги Бэкмана. Он был скрытным, этот сукин сын. Если наткнешься на что-нибудь такое, что я мог бы использовать, дай мне знать.

— Беднягу еще не похоронили, а ты уже роешься в останках!

— Я не роюсь в останках. Я ищу детонатор, который мог оставить после себя Бернард. — Он проверил ящик, в котором лежали входящие документы, рассортировал их. Попробовал сменить тему. — А как насчет отчета Мичема?

— Он просил передать, что готов встретиться с тобой у себя в офисе.

— Когда? Сегодня?

— Да, прямо сейчас. Сказал, что ему не терпится спихнуть тебя со своей шеи.

— Как и всем остальным.

— В том-то вся прелесть. Скажи, нет?

— Да уж. Каждый день одно и то же, хоть совсем не являйся на работу. — Этим грубоватым юмором он надеялся хоть немного развеселить ее. Ничего не получилось.

— Сидеть за столом начальника было бы намного безопаснее.

— Да что вы с Кэри сговорились, что ли?

— А что я могу поделать, если ты такой упрямый? Как пень. Надо же как-то заставить тебя слушать. В конце концов можно учиться не только на своих ошибках, но и на чужих тоже. Вот Боб Бэкман не хотел ничему учиться. Если бы он остался сидеть за столом, был бы сейчас жив.

— Боб Бэкман погиб, потому что всегда был идиотом, — проговорил Дэггет. Тоска накатила на него горячей волной.

— А твой сын прикован к инвалидной коляске. Надеюсь, об этом-то я не должна тебе напоминать. — Она вся раскраснелась от избытка чувств. И наконец замолчала, поняв, что зашла слишком далеко.

Ее слова висели в воздухе, как тяжелые камни. Или как ядовитые мухи. От них не было спасения.

— Нет, об этом мне напоминать не надо, — медленно проговорил Дэггет.

Ядовитые мухи полетели прямо в глаза. Слезы покатились по щекам, он безуспешно пытался загнать их обратно…

Это не сон. Это вполне реальные воспоминания. Они накатывают тяжело, неумолимо. Так падает на сцену тяжелый занавес. Нет, они больше похожи на прозрачный экран, в котором движутся образы. До боли родные образы. Образ мальчика, бегущего по трапу. Отогнать их невозможно никакими усилиями. А вызвать может любая мелочь: запах, звук, иногда просто прикосновение к шерстяной вещи. От этих воспоминаний нет спасения.

Он стоит в школьном гимнастическом зале, который немцы отвели под склад вещей, принадлежавших пассажирам того самолета. Почти все вещи уложены в чистые полиэтиленовые пакеты, на каждом пакете бирка с указанием, на каком расстоянии от места взрыва найдены вещи. Сквозь непрозрачный пластик невозможно разглядеть, что же там внутри. Через несколько минут глаза у него начинают слезиться. Сколько же здесь вещей! Целые кипы, штабеля платьев, сумок, портфелей, детских корзинок, тростей, компьютеров.

Чего здесь только нет! От обилия этих вещей он начинает безудержно рыдать. Он рыдает уже три дня подряд, от любой мелочи. От вида детской вещички, от какого-нибудь слова, произнесенного на брифинге. Он боится, что не выдержит этого напряжения, что однажды разрыдается и уже не сможет остановиться.

Он просматривает пакет за пакетом, пытается разглядеть, что там внутри. Внимание его привлекает кукла с оторванной головой. По дороге в город, наутро после катастрофы, он видел мертвую женщину, висевшую вниз головой на самой верхушке дерева. Платье болталось клочьями, руки раскинуты, как будто женщина плыла… Это был первый признак катастрофы, с которым он столкнулся. Вокруг был пасторальный, почти лубочный сельский пейзаж. Мирный, зеленый и очень немецкий. И вот ему приходит в голову: а может, девочка, которой принадлежала эта кукла с оторванной головой, была дочерью той женщины? В конце концов личности всех погибших, конечно, будут установлены, но до тех пор чего только не передумаешь!

Выжили всего четыре человека. Все четверо — дети. И один из них — его сын. Нижняя часть туловища у него теперь парализована. Как и остальные триста двадцать семь пассажиров, дети упали с высоты шестнадцать тысяч футов. Все четверо упали в болото к западу от деревушки. До сих пор непонятно, как они остались живы. Один из них позже скончался в больнице от стафилококковой инфекции, о чем потом без устали кричали все средства массовой информации. И действительно — выжить после падения с высоты шестнадцать тысяч футов, чтобы умереть в больнице от инфекции!

Он проходит дальше. Пакеты, пакеты, пакеты. С туалетными принадлежностями, с фенами для волос, с магнитофонными кассетами, с глянцевыми красочными журналами.

И вдруг он останавливается как вкопанный. Пытается протянуть руку и не может: рука трясется. Эти вещи еще не уложены в пакет. Их уложат после того, как он их опознает. И к ним тоже прикрепят бирку с именем и занесут в список, а список потом введут в компьютер. Это делается теперь каждый вечер. А потом, в результате поисков в банке данных определят владельца каждой вещи. И постепенно, шаг за шагом раскрутят всю эту трагическую историю.

Он стоял и смотрел на ботинок Дункана, весь покрытый болотной грязью. Один-единственный ботинок. С ноги, которая уже больше никогда не будет ходить. Ботинок Дункана, его мальчика. Он лежал в куче вещей, на многих из которых были пятна крови.

Дэггет подозвал усталого молодого человека, одетого в камуфляжную форму. В руках у него была бирка, и при виде ее Дэггет снова разрыдался. На этот раз не из-за Дункана. И не из-за себя самого. Он был потрясен теми усилиями, которые прилагают все эти люди, и этот измученный парнишка в камуфляжной форме. И еще он плакал из-за того, что никто из них, из людей, связанных с последствиями этой катастрофы, никогда уже не сможет стать таким, каким был прежде.

Лаборатория по исследованию взрывчатых средств лос-анджелесского регионального отделения ФБР (ЛАРО) находилась в Доме Гувера в центре города. При входе в лабораторию в глазах рябило от микроскопов, коробочек и ящичков, в которых хранились все мыслимые и немыслимые взрывные устройства.

В комнате работали два лаборанта в синей спецодежде. Они даже не взглянули на Дэггета, когда тот вошел. Тем лучше. Дэггет прошел прямо в кабинет Мичема.

У Чеза Мичема были темные волосы, ярко-голубые глаза и тонкая, все понимающая улыбка. Говорил он очень быстро.

— Слушай, кажется, нам удалось кое-что выяснить. Ну о том, чем там занимался Бернард у себя в номере. Правда, теперь, после гибели Бэкмана, это дело скорее всего положат под сукно на некоторое время. Я подумал, тебе захочется хотя бы кое-что узнать. И не смотри на меня так, Мичиган, это не моя вина.

Дэггет прикусил язык.

— Почти все, что нам удалось обнаружить, — продолжал Мичем, — схвачено вакуумными фильтрами. Из этого можешь сделать вывод, каких размеров частицы нам попались. Микроскопические. В основном упали на ковер со стола, за которым он работал. Он очень тщательно за собой прибрал, поэтому-то нам и остались лишь микроскопические частицы. Никто не может замести все следы, даже такой чистюля, как Бернард. Прежде всего — и это самое интересное — нам попались частицы с высоким содержанием настоящего серебра. Высокой пробы. А это означает, что он собирался изготовить очень сложное и тонкое устройство. Самые большие по размерам частички — из пластика. — Он показал Дэггету снимок; на нем были указаны размеры частиц. Дэггет ничего в этом не понимал. — Я когда вижу такое, — произнес Мичем, — у меня все внутри поднимается. Агенты-сыщики проследили, как Бернард заходил в магазин автозапчастей, так? А вот теперь я могу сказать тебе, что именно он там покупал. Измерители высоты. Он купил по крайней мере два альтиметра, судя по тому, сколько пластиковых штучек мы обнаружили. — Он подсунул Дэггету графики. Черт, ни бельмеса не понятно! Эти ребята живут в каком-то другом мире.

— Два прибора, говоришь?

Мичем с энтузиазмом закивал головой.

— В этом-то все дело: два. Это и есть самое интересное. — Он продолжал свои разъяснения, а Дэггет в это время представлял себе Бернарда, как тот сидит, склонившись над столом в номере гостиницы, и собирает детонатор из бесконечного количества мельчайших частей, а рядом лежит пистолет. — Мы обнаружили еще и кусочек серебряного провода с платиновыми добавками. Это совсем нехорошо. Из этого можно сделать вывод, что он достал мини-детонаторы. Длиной они всего в несколько сантиметров и спокойно проходят через металлодетекторы, даже рентгеновскими лучами их не всегда удается обнаружить. Одним словом, мечта всех террористов. А температуру они дают такую, что любой пластик воспламенится. Любой, какой мы только знаем. От такой температуры плавится и алюминий, и бронза, да, в общем, любой мягкий металл. Ни один из обычных детонаторов не дает такой температуры, и к тому же все они намного массивнее. А мини-детонатор к тому же можно применять в самых разнообразных условиях. Короче говоря, мы имеем дело с очень сложным, высокоэффективным детонатором. Достать такой практически невозможно, так же, как и обнаружить, а это означает, что у Бернарда были очень серьезные намерения.

— Ну хорошо, но что это нам дает? — спросил Дэггет. В кабинете не было окон, и он вдруг почувствовал сильнейший приступ клаустрофобии.

— А вот послушай. Берешь пару барометрических переключателей и устанавливаешь на разную высоту. Это дает двойной шанс, двойную гарантию. Сначала, когда заводятся двигатели, открывается один из переключателей, потом, при взлете — второй. Все! Полная гарантия. Самолет обязательно взлетит и обязательно взорвется ко всем чертям!

— Есть какое-нибудь «но»? — Дэггет уже знал почти наверняка, что Мичем сейчас скажет.

— Но моя интуиция говорит о другом. Обычно такие вещи чувствуются сразу, Мичиган. Я думаю, у тебя тоже так бывает. Вот смотри. Что мы знаем о Бернарде? Что это прежде всего профессионал высокого класса. Очень осторожен, действует крайне тщательно. Практически не оставляет следов. Здесь же он наследил более чем достаточно. Я бы сказал, слишком много следов для такого профессионала, как Бернард. И чересчур много для одного детонатора: чересчур много остатков проволоки, чересчур много кремния, целых два альтиметра. Нет, для такого профессионала, как Бернард, это слишком много, — повторил Мичем, перебирая черно-белые фотографии на столе. — Здесь можно только гадать. Так вот, моя догадка состоит в том, что он изготовил два детонатора. Все следы указывают на то, что материала у него было достаточно для двух баропереключателей. Кроме того, ты сам сказал, что он купил пару часов марки «Касио». Все говорит за то, что он смастерил два совершенно идентичных детонатора.

Мичем замолчал, как бы давая Дэггету время переварить сказанное.

— А может, один он просто запорол и пришлось делать новый?

— Все может быть. Но почему он заранее закупил все в двух экземплярах? Нет, не сходится.

— То есть ты хочешь сказать, что он сделал две бомбы, так?

— Два совершенно одинаковых детонатора. Да, именно это я хочу сказать. На это указывают все следы.

— А эти баропереключатели?

— Указывают лишь на то, что детонаторы предназначены для самолетов, — перебил его Мичем. — Боюсь, что это уже вне всяких сомнений. Так что в распоряжении исполнителя, кто бы он ни был, сейчас достаточно средств, чтобы целых два самолета полетели ко всем чертям.

Дэггет ждал Дункана во дворе за домом. Сын подъехал на своем кресле-коляске почти бесшумно, съехал по дощатому спуску, притормозил и остановился. Где-то в листве неподалеку запела-засмеялась сойка. Траву пора косить. Дощатый настил пора подкрасить. Окна давно пора мыть. В одном из окон показалась голова миссис Кияк. Вот она выглянула из-за двери, посмотрела на отца с сыном, улыбнулась и пошла обратно в дом. Наверное, пошла готовить парню ужин.

Дэггета грызла все та же мысль: сын проводит слишком мало времени со сверстниками. С этим надо что-то делать.

Дункан сидел с надутыми губами. Уже давно Дэггет обещал сыну, что на эти выходные он вместе с Кэри снимет коттедж на побережье в Мэриленде и они все вместе будут кататься на каноэ. И вот теперь он собирался это обещание нарушить. Через полтора часа он должен быть в самолете, вылетающем в Сиэтл.

Кэри сейчас подойдет. При этой мысли он весь сжался. Он соскучился по ней, он очень хотел ее увидеть, он любил ее. Но не нужны ему сейчас ее нотации! И так уж они достаточно много и, пожалуй, чересчур горячо обсуждали его «чрезмерную преданность» работе, а Кэри иногда употребляла выражения и посильнее.

Эта женщина ворвалась в его жизнь в образе агента по операциям с недвижимостью, когда ему было особенно тяжело. В те первые дни после катастрофы, когда им с Дунканом нужно было учиться жить дальше. Она спасла их благодаря своей неутомимой энергии и решительности. Она сразу же привязалась к Дункану. И к тому времени, когда между нею и Дэггетом возникли интимные отношения, она уже вела их хозяйство. Она неустанно заботилась о Дункане, всячески помогая ему приспособиться к новой нелегкой жизни, изо дня в день помогая преодолевать трудности и препятствия. Однако теперь Дэггет все чаще чувствовал, что Кэри слишком многое взяла в свои руки. От природы она была энергичной и властной. Эти качества, поначалу такие привлекательные, практически бесценные, теперь грозили разрушить все созданное ею же самой.

Дэггет взялся за спинку кресла, чтобы подвезти сына к гимнастическому барьеру. Однако Дункан не хотел его помощи. Он быстро заработал колесами и поехал вперед, лишь изредка оглядываясь на отца. Дэггет сам соорудил этот барьерчик для гимнастических упражнений, сколотил из старой трубы и еще пары каких-то деталей. Дункан остановился, взялся руками за барьер и попытался подтянуться на руках.

Дэггет подбежал помочь сыну.

— Я сам! — сказал мальчик. Однако у него ничего не получилось. Он старался изо всех сил, но руки дрожали. Пытался подтянуться, но смог лишь едва приподнять свое слабое тело. Он тянулся и тянулся, лицо побагровело, он яростно мотал головой, не давая отцу приблизиться.

— Я сам, сам.

Но ничего не получалось. Так и не сумев подтянуться, Дункан обмяк в своем кресле.

Он так отчаянно мечтал попасть в лагерь, где будут проводиться катания на каноэ для инвалидов! Организация РКП («Развлечения для калек и инвалидов») должна была это финансировать. Однако основное условие приема — независимо от возраста — заключалось в том, что верхняя часть туловища должна быть достаточно хорошо натренирована. Даже для низшей ступени, которая давала право катания на каноэ в выходные дни, это означало пять подтягиваний без посторонней помощи. Дункан пока осилил всего три. Правда, у них оставалось еще три недели. Чего бы только не отдал Дэггет, чтобы сын попал в этот лагерь!

— А что там, в Сиэтле? — спросил Дункан.

— Труп. Они там нашли труп.

— Что-то я не пойму. Ты ведь гоняешься за террористом.

— Все правильно. Но труп нашли там, где проводят испытания самолетов, а этот террорист, он ведь взрывает именно самолеты.

— Думаешь, это как-то связано?

— Очень может быть. И знаешь, если бы я не был уверен, что это сверхважно для расследования, я бы ни за что не полетел туда.

— Да, я это знаю.

— Это в самом деле важно, Дункан.

— Да-да, я тебе верю.

Он снова потянулся к перилам.

— Ну дай я тебе помогу, — сказал Дэггет и обхватил сына сзади своими сильными руками. Однако внутри у него все сжалось от боли: он понимал, что оказывает сыну медвежью услугу, помощь только расслабляет его. Дункан поднял голову и подтянулся. — Еще давай! — нарочито бодро произнес Дэггет.

Они проделывали все это вместе уже в течение нескольких недель. Прогресса почти никакого. А для Дэггета было настоящим мучением наблюдать за безжизненными ногами сына. Вон… болтаются, как у тряпичной куклы. Правда, с тех пор Дункан уже набрал вес. Руки, конечно, надо еще развивать. Теперь, после настоятельных просьб отца, Дункан начал понемногу упражняться с гантелями. Сегодня Дэггету даже показалось, что силы у парня немного прибавилось, и он не замедлил сказать ему об этом.

— Давай еще, — попросил Дункан.

Вместе они подтянулись пять раз, и Дэггет опустил сына в коляску.

— Чтобы добиться, надо стараться, — сказал Дэггет, цитируя своего отца; тот не уставал это повторять на протяжении многих лет. Надо, чтобы и у Дункана эти слова засели в голове. Многое ведь идет от головы, даже в физических упражнениях.

С другой стороны дома появилась Кэри. Каштановые волосы убраны в простой пучок, снежно-белое платье из египетского хлопка оттеняет загорелую до черноты кожу, сандалии болтаются на ногах — хлоп-хлоп. Дэггету даже стало немного не по себе, уж слишком хорошо она выглядела. И конечно же, знала об этом. Ну зачем она так потрясно выглядит! Это, наверное, тоже проявление недавно обретенной независимости. У нее были свои представления о том, какой должна быть их совместная жизнь, а его служба в ФБР и в особенности охота за виновниками катастрофы с самолетом 1023 никак в эту схему не укладывались. Она настаивала, что ему с его способностями надо идти работать в частный сектор; там ему платили бы в два-три раза больше. Она хотела, чтобы они поженились, имели общих детей и уехали бы из Вашингтона. Она все это ему высказала однажды теплой лунной ночью, примерно недели три назад. Натолкнувшись на его сопротивление, она вся сжалась, натянулась, как струна. А потом ударилась в эту самую независимость. Решила, наверное, что так скорее настоит на своем. За последние шесть дней она всего лишь один раз осталась ночевать в его доме. А любовью они не занимались с той самой ссоры.

Сейчас он заметил, какая у нее легкая походка, как идет ей это белое платье и загар. Но, странное дело, его это не возбуждало. С каждой проведенной в разлуке ночью ее власть над ним шла на убыль. Они все больше отдалялись друг от друга. И к своей цели она ни на шаг не приблизилась: Дэггет и слышать не хотел, чтобы уйти в частный сектор.

Сейчас он чувствовал, что почти боится ее.

Дункан оглянулся, потом поднял голову и посмотрел на отца.

— Пап, будь с ней поласковее.

Здесь пахнет заговором, подумал Дэггет, смешанным с ароматом духов…

— Привет, ребятишки, — проговорила Кэри, подойдя к ним. Потом, обращаясь к Дэггету, — что это я такое слышу насчет Сиэтла? Я думала, мы все вместе едем на побережье.

— Я тоже так думал, — произнес Дункан.

Ага, значит, это действительно заговор. Теперь она решила использовать его собственного сына против него же.

— Долг призывает, — коротко ответил Дэггет, стараясь подавить гнев.

— Никакой это не долг, — резко произнесла она. В глазах ее сквозило раздражение. — Каждое региональное отделение само проводит расследование на своей территории. Ты сам мне тысячу раз это объяснял. Может быть, ты добровольно взял на себя эту обязанность? Тогда так и скажи.

— Да, скажи, — в тон ей проговорил Дункан.

— Да вы что, репетировали, что ли? — Тут он вспомнил разговор с Глорией несколькими часами раньше и почувствовал, что его загнали в угол.

— Ты ведь обещал нам эти выходные! Или твое слово уже ничего не значит?

— Что я должен на это ответить?

Кровь бросилась ей в лицо.

— Продолжай упражняться, — сказала она Дункану и, сжав Дэггета за локоть, повлекла за собой. Они отошли за угол. — Ты не можешь так поступить! Ты сам настроил его на эти выходные. Единственное время, когда он может побыть на воде. А теперь, когда он только об этом и мечтает… Ты что, не понимаешь, какую боль причиняешь собственному сыну?

— Минутку. — Он высвободил локоть из ее руки. — Если я правильно понял, ты говоришь о моем сыне?

— Ну кто-то же должен тебе это сказать. Он все свое время проводит с семидесятилетней старухой, которая и передвигается-то с трудом. Ты считаешь, это способствует его развитию?

— Это временно.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, ты знаешь?

— Там убили человека.

— Ты наверняка сам туда напросился. Может быть, даже настаивал. Там могли бы обойтись и без тебя. Ну скажи, что я не права!

— Ты права. Ты трижды права, если счет для тебя так важен.

Она его поймала, и он почти ненавидел ее за это. За этот тон, за это отношение к его делу. В особенности же за то, что она была целиком и полностью права.

— Меня больше всего волнуют эти выходные, Кэм. Ну ладно, ты не хочешь видеть меня, пусть будет так. Но Дункан! Не отнимай у него эту радость. Ну откажись от Сиэтла. Поезжай с Дунканом на побережье. Ну побудь с ним хоть немного!

— Я ведь проводил время с сыном и до того, как появилась ты.

Эти слова решили все. Она повернулась и побежала прочь. Остановить ее, вернуть! Однако он остался стоять на месте.

— Счастливого пути, па! — проговорил Дункан, повиснув на перилах.

— Дунк, произошло убийство. Это действительно очень важно! — прокричал Дэггет уже с другого конца лужайки.

— Давай-давай поезжай! — крикнул в ответ сын.

И он поехал.

Глава четвертая

Субботним утром 25 августа — почти через две недели после взрыва в вашингтонском аэропорту — Дэггет стоял в вестибюле регионального отделения в Сиэтле. Он сразу узнал среди присутствующих лейтенанта полиции Фила Шосвица, еще до того, как их представили друг другу. У Шосвица были большущие темные глаза и изможденное, слишком бледное лицо — по-видимому, результат долгих часов, проведенных в кабинете за письменным столом. На нем была белая рубашка с помятым галстуком, на ногах — поношенные туфли на резиновой подошве со стоптанными каблуками. Шосвиц смотрел прямо на Дэггета — он, как видно, тоже сразу различил агента ФБР своим наметанным глазом. Они пожали друг другу руки и представились. После первых же слов Шосвица — было что-то такое в его манере говорить — Дэггету показалось, что когда-то этот человек не лишен был чувства юмора. И, может быть, даже сохранил кое-что до сих пор.

— Едем прямо в центр «Данинг», — проговорил Шосвиц тоном, не терпящим возражений. — Машина уже ждет.

Они вышли на улицу. Прохладный воздух Сиэтла, казалось, можно было пить… Над ними проехала вагонка подвесной дороги; из окон выглядывали оживленные лица туристов. Мимо проковылял какой-то забулдыга в лохмотьях, держа в руках дымящуюся чашку кофе. Налитые кровью глаза смотрели прямо на Дэггета… а вернее, сквозь него.

— Вы здесь когда-нибудь уже бывали? — спросил Шосвиц с некоторым удивлением.

Дэггет повернулся к нему левым ухом.

— Да, я был сюда когда-то откомандирован. Давно… сто лет назад. Познакомился здесь со своей женой. В баре мы с ней познакомились. Я даже помню до сих пор, какой там играл оркестр. — На какое-то мгновение он вдруг вспомнил все так ясно, как будто вновь очутился в том баре. — Смешно, — медленно произнес он, — какие мелочи иногда запоминаются.

Шосвиц кивнул с печальной полуулыбкой.

— Все еще женаты? — спросил он.

«Надо повесить бирку на рукаве», — подумал Дэггет.

— Нет, — ответил он вслух.

— Вот и я нет. Работа наша, наверное, виновата.

— Да, чаще всего.

— А теперь, я так понимаю, вы женаты на контрразведке?

— В самую точку попали. Если точнее, на борьбе с терроризмом, с иностранным терроризмом. Третий год в этом отделе.

— Дети есть?

— Сын.

— У меня две дочери… где-то там. А у вас… она забрала сына?

— Нет, он со мной.

— Повезло вам. Для меня это тяжелее всего.

— А вы давно в полиции? — спросил, в свою очередь, Дэггет. На самом деле он чувствовал себя не в своей тарелке: раскрываться перед незнакомым человеком! И в то же время он безошибочно ощущал, что между ним и этим человеком есть какая-то связь. Может, одинаковая профессия или похожий образ жизни. А может, то, что им обоим одинаково не повезло в этой жизни. А ведь этот самый Шосвиц, похоже, сразу его вычислил, с первого взгляда.

— Давно ли я в полиции? — говорил тем временем Фил Шосвиц. — Да, по-моему, слишком давно. Разве не видно?

Подъехал весь побитый черный автомобиль с дыркой от пули в ветровом стекле. За рулем сидел человек. Они забрались на заднее сиденье.

Водитель, сержант по имени Ла Мойя, был одет получше, чем другие полицейские. У него были большие и, по-видимому, очень сильные руки, длинные вьющиеся черные волосы и необыкновенно уверенный, скорее даже самоуверенный вид.

Дэггета поразило то, как изменился город. Они свернули налево, к югу. Дорога шла чуть вверх. По пути они обсудили информацию, полученную от полицейских, и предварительную беседу с окружным медицинским экспертом доктором Рональдом Диксоном.

— Значит, в центре «Данциг» это делается так, если вы еще не в курсе… — сказал Шосвиц. — Если хотите поговорить с кем-либо из сотрудников, можете сделать это не на территории «Данинга» или же в помещении, которое их служба безопасности выделит нам для этого. Они сами все организуют, назначат место и время для всех интервью, так чтобы не было проблем и чтобы не отрывать людей от работы. Теперь дальше. Обычно такими делами — убийствами — занимается сам шериф, это его прерогатива. Так повелось с самого начала, что «Данинг» практически находится вне юрисдикции города. Однако на этот раз нас попросили о помощи из администрации шерифа. Нас это вполне устраивает. Мы одолжили им Да Мойю. А я должен за всем этим присматривать, так что пришлось оставить на время свой кабинет. — Он помолчал, может быть, ждал, что Ла Мойя что-нибудь добавит. Потом продолжил:

— Замечу в скобках: в «Данинге» не любят, когда мы крутимся у них на территории. Но в данном случае у них нет выбора: произошло убийство. Мы все хотим быть в хороших отношениях друг с другом, поэтому скорее всего никаких препон не будет. И скорее всего нас там будет сопровождать их главный, по имени Росс Флеминг. Он ничего, нормальный мужик, и, кстати, один из ваших, из ФБР — попал в «Данинг» после отставки. Он нас потихоньку проведет. Да в любом случае в отделении тренажеров нет контроля, так что никто нас не заметит.

— Нет контроля, говорите? — быстро вставил Дэггет. — Я читал об этом в вашем отчете и не мог понять, как это так. Столько ценного оборудования…

На этот раз ответил Ла Мойя:

— У Флеминга сейчас большие неприятности из-за этого.

— Не сомневаюсь.

— Вы, конечно, будете говорить с ним, — продолжил Шосвиц. — Он отвечает за безопасность ста пятидесяти тысяч сотрудников «Данинга», работающих по всему миру. В его ведении более ста заводов. Он зависит от фиксированного бюджета, работая на оборонку в первую очередь. А уж потом идет аэрофлот и всякие технические тренажеры — это, по сути дела, просто средство для обучения пилотов коммерческого класса. Поэтому до последнего времени, до того, как ЭТО произошло, тренажеры были для него делом второстепенным. На дверях у них замки с цифровыми кодами, которые считаются верхом надежности и верхом секретности. Но вот один-единственный прокол, и теперь все будут показывать на него пальцем. Но мы-то знаем, что, если кому-то очень надо сюда попасть, он сюда все равно попадет. — Шосвиц помолчал еще немного, обдумывая что-то. — Флемингу это все тоже не нравится. А я вам так скажу: это только лишний раз подтверждает, что здесь работал профессионал. Как я уже сказал, если кто захочет куда попасть, обязательно попадет. Хотя бы и пришлось кучу денег за это выложить.

— А что, есть какие-нибудь доказательства? Деньги, я имею в виду. Что-нибудь замечали со стороны Варда?

— Нет, — ответил Ла Мойя, — абсолютно ничего. Ни образ жизни его не изменился, ни поведение. И никаких секретных счетов в банке мы не обнаружили. Жена говорит, все было нормально. Но меня на это не купишь. Я вам скажу: у него была дамочка на стороне.

— Почему вы так думаете?

— Джон у нас думает при помощи члена, — быстро вставил Шосвиц. — И на вашем месте я бы не оставил его без внимания, этот источник.

— Поосторожнее, вы там, — сказал Ла Мойя, — не забывайте, я за рулем.

Он резко дернул машину, чтобы было нагляднее, и все трое расхохотались.

— Если девушка наклонилась над фонтанчиком с водой, — продолжал Шосвиц, — а Ла Мойя в тот момент оказался рядом, для этой девушки лучше принять противозачаточные, вот что я вам скажу.

— Ну, это удар ниже пояса, лейтенант.

— Видите! Видите! Ниже пояса! Вот, у него всегда все ниже пояса.

— Почему я сказал такое про Варда? — обратился Ла Мойя к Дэггету. — Есть причина. Он купил сезонный билет на стадион. Знаете, на мой взгляд, для этого должна быть серьезная причина.

— А на мой взгляд, это говорит о том, что у парня интеллект не на высоте, — вставил свое слово Шосвиц. — Имейте в виду, я тоже этим же грешен, у меня тоже есть сезонный билет.

— Он купил сезонный билет, — продолжал Ла Мойя, — но никогда не появлялся на матче раньше последнего сета. Мы это проверили. Просто проверяли слова жены; она утверждала, что он ходил на все матчи. А сосед, у которого тоже был сезонный билет, говорит, что Вард никогда не появлялся раньше девятого сета. В последний же вечер он вообще не появился. — Ла Мойя поискал глазами Дэггета в зеркале. — Мой вывод, вывод человека, который думает членом: он пудрил жене мозги этими матчами, а сам в это время развлекался на стороне.

— Кто она? — спросил Дэггет. — Есть какие-нибудь предположения?

— Вы что, клюнули на это? — запротестовал Шосвиц.

Дэггет лишь пожал плечами. Ла Мойя поспешил ему на выручку.

— Мне кажется, — проговорил он, — это кто-то с работы. Этот парень, Вард, он работал по двадцать четыре часа в сутки. Понимаете, о чем я? Никаких интересов, помимо работы. Так что либо она официантка из ресторана, либо кто-нибудь с работы. С тренажеров. Другого варианта нет.

— О, Господи! — промолвил Шосвиц.

— Но вы не представляете, кто бы это мог быть?

— Если бы Флеминг не был такой крутой… Он, видите ли, требует основания для допроса каждого из своих сотрудников. Если бы не это, мы допросили бы всех подряд и посмотрели бы, может, какая-нибудь закраснеется или там ноги сожмет.

— Может, я смогу помочь. Если и он из ФБР, может, снизойдет к своим.

— Вряд ли. Я бы не стал на это рассчитывать, — сказал Шосвиц. — У них тут все строго по правилам. И правила устанавливал не Флеминг, а кто-то повыше. Любая мелочь оговаривается правилами, и от них никто не отступает. Сотрудничать с нами они не отказываются, но только если это не противоречит правилам. В противном случае они предпочтут обойтись без нашей помощи. Не выносить сор из избы.

— Значит, надо найти какой-то другой путь, — проговорил Дэггет.

— Как, например?

— Раз Варда не было на матчах, значит, он был где-то в другом месте. Он, конечно, ездит на собственной машине, так? — обратился Дэггет к Ла Мойе.

— Да, насколько нам известно.

— Значит, для начала проверим записи в журнале площадки для парковки в самом «Данинге» на те вечера, когда были матчи. А вдруг он в это время просто был на работе. Потом проверим все парковки его машины, может быть, за последние шесть месяцев. Особое внимание будем обращать на дни матчей. Если и тут ничего не найдем, проверим его кредитные карточки; может, там будут счета за номер в отеле, ну или что-нибудь в этом роде. Мне все это не слишком нравится, и тем не менее мы вытащим этого парня из могилы, разденем догола, разложим и посмотрим, что там не так.

— Черт возьми! — проговорил Ла Мойя с нотками искреннего уважения в голосе. — Для фэбээровца вы очень даже ничего.

Дэггет выглянул в окно. Убийца Варда, может быть, сейчас на другом конце света. А может быть, через улицу отсюда, в каком-нибудь отеле, попивает шампанское, закусывает красной рыбкой и любуется видом на залив.

— А что с его машиной? — спросил Дэггет. — Нашли ее?

— Пока нет, — ответил Шосвиц. — Мы предполагаем, что убийца отогнал ее куда-нибудь.

— Так… — сказал Дэггет. — Но это же означает, что он не собирался убивать Варда. Если он действительно профессионал, как мы предполагаем, он ни в коем случае не стал бы так рисковать. Значит, он был вынужден это сделать в последнюю минуту.

— Согласен, — ответил Шосвиц.

Они ехали вдоль пристани. Подъемные краны грузили тяжелые контейнеры на корабли. Огромный пассажирский теплоход уже разворачивался на воде, направляясь в неведомые края. Может быть, убийца как раз на этом теплоходе. А может быть, на одном из тех грузовых кораблей. Он мог быть где угодно. Вместе с бернардовским детонатором.

Что, этот Ла Мойя не может ехать побыстрее? Может, вообще стоит до минимума сократить посещение тренажеров и вместо этого заняться поисками машины?

Шосвиц, казалось, угадал, о чем он думает.

— Проведем вас по тренажерам, покажем, где нашли тело, потом поговорите с Флемингом. Ваше отделение в Сиэтле уже все это проделало, но они просили, чтобы вы тоже взглянули.

— Похоже, вас считают экспертом, — заметил Ла Мойя. — Или что-то вроде того.

— Скорее что-то вроде.

— Единственное, что нам известно наверняка, — сказал Шосвиц, — что один из них блеванул прямо внутри тренажера.

— Лаборатория сейчас исследует блевоту, — добавил Ла Мойя, — на предмет каких-нибудь особых бактерий или какого-нибудь еще дерьма. Может, он блеванул «по состоянию здоровья». Если же нет, значит, этот парень просто не любит летать.

— Вот, больше у нас ничего нет, — сказал Шосвиц и стал ковырять в ухе. Дэггет опустил окно: ему вдруг стало трудно дышать. До чего же хорош воздух Сиэтла! Ему вспомнились ресторан на пристани и те дни, когда он был так счастлив. Казалось, это было тысячу лет назад, в другой жизни.

Дэггет, Шосвиц и глава службы безопасности «Данинга» Росс Флеминг закончили экскурсию по тренажерному отделению, надо сказать, довольно длительную. Флеминг, энергичного вида человек, лет за пятьдесят, с коротко стриженными седыми волосами и пронзительными голубыми глазами, очень осторожно выбирал слова и вообще держался так, как будто являлся хранителем тысячи важнейших секретов. Он предпочитал не размышлять, а наблюдать, его бесстрастное лицо абсолютно ничего не выражало. Дэггету показали место с двойным полом в компьютерном отделении, дали «полетать» на тренажере модели 959–600; потом он провел минут двадцать в кабинете Варда, разбирая бумаги погибшего в присутствии еще одного сотрудника и отчаянно надеясь наткнуться хоть на какую-нибудь ниточку. После этого Флеминг предложил посетить бюро пропусков, и Дэггет понял, что его вежливо выпроваживают.

В этот момент появился ухмыляющийся Ла Мойя в сопровождении симпатичной чернокожей женщины, по-видимому, сотрудницы из службы Флеминга.

— Готово, — произнес он, протягивая Шосвицу лист компьютерной распечатки.

— Уже?! — изумленно проговорил Шосвиц.

— Что это? — спросил Дэггет. На него не обратили внимания.

Ла Мойя ответил лейтенанту с той самоуверенностью, которая, по-видимому, объяснялась его успехом:

— Я получил сведения из службы регистрации парковок. У Варда не оплачены три парковки, все за последние два месяца. И все на расстоянии примерно квартала друг от друга. — Потом он обратился к Флемингу: — Нам здорово помогло то, что у вас тут, ребята, все на компьютерах. Здорово впечатляет! Понимаете, лейтенант, у них есть такой банк данных.

— О чем это вы? — вмешался Дэггет.

Шосвиц протянул ему лист компьютерной распечатки.

— Сначала мы провели в банке данных поиск адресов сотрудников тренажерного отделения, — заговорил Ла Мойя. — Это то, что подсказала моя интуиция, вернее, мои природные инстинкты. И что вы думаете, мы ее нашли! Пятая в списке. Живет в том же самом квартале, где он парковал машину в те вечера, когда были матчи. Рыжеволосая, одинокая, тридцать один год, сложена так, что прямо-таки просится в постель. Во всяком случае так говорят.

— Сара?! — спросил один из сотрудников, явно пораженный услышанным.

— Видите! — торжествующе сказал Ла Мойя и сунул в рот очередную жевательную резинку. — Все ее знают.

В конференц-зале стоял стол из стали и стекла, восемь черных кожаных кресел, доска объявлений, экран с проектором, телефон, фикус с пыльными листьями. Какой-то человек сварил им кофе. Они налили себе по чашке. Дэггет отметил, что в комнате нет часов. И нет окон. К единственному телефону подсоединено с десяток проводов.

Зубы у Сары Притчет были, пожалуй, великоваты. Она, по-видимому, была до смерти напугана — вон, и ладони потные, и в зеленых глазах застыл испуг. На ней был костюм цвета хаки с отглаженной белой рубашкой и черные туфли на высоких каблуках. Огненно-рыжие волосы, а на лице такое множество веснушек, как будто на нее брызнули каштаново-рыжей краской. Она стояла натянутая, как струна. Брови сведены в одну полоску, руки судорожно сжаты.

Такой лучше сразу как следует врезать, если хочешь чего-нибудь от нее добиться. Дэггет нарушил молчание внезапно и резко. Может быть, даже слишком резко.

— Доктора Варда не было на бейсбольном матче во вторник, — выпалил он, так и не предложив ей сесть. Он и не собирался этого делать: нужно, чтобы она чувствовала себя как можно неуютнее. Ему нужно было сломить ее сопротивление, если она собиралась сопротивляться. Он чувствовал, как с каждой минутой убийца ускользает от него все дальше. Ему позарез нужна была эта победа.

Дэггет сообщил ей, что Ла Мойя и Шосвиц из полиции, что они занимаются расследованием убийств. Это еще больше усилило напряжение. Флеминга-то она знала и, может быть, даже считала своим.

— Сначала мы подумали, что его вполне могли убить во время матча. Но теперь мы знаем, что это не так. Его не было на матче, мисс Притчет.

Он распустил узел галстука и расстегнул ворот рубашки. Это совсем некстати вызвало воспоминание о Бэкмане — в тот день Дэггет был в этой же рубашке. Пуговицу-то он пришил, но теперь она с трудом пролезала в петлю.

Конечно, нет ничего хорошего в том, что терзаешь женщину, которая и так расстроена смертью любовника. И никакого удовольствия он от этого не испытывал. Еще меньше радости — копаться в тайной жизни погибшего. Ну, была у этих двоих любовная связь. И что с того? Вот если бы Вард погиб в автомобильной катастрофе, никто бы не проводил никакого расследования и все его тайны остались бы при нем. В могиле. Теперь же все вышло наружу. Ну а раз так, лучше, если они первыми смогут это использовать.

Теперь что? Найти место послабее, навалиться всем своим весом и добиться, чтобы затрещало. Глядишь, в трещину что-нибудь и вылезет.

— Мы ведь можем отвести вас в участок. Можем предоставить женщине-полицейскому возможность обыскать вас до последнего волоска на голове. Мы можем получить и разные другие доказательства вашей связи с Вардом с помощью лабораторных анализов. Но, честно говоря, у нас нет на это времени. Мы должны поймать убийцу. И надеемся на вашу помощь. — А про себя он подумал: на самом деле мы надеемся на чудо. Но вслух этого, конечно, говорить не стал. — Без вашей же помощи, мисс Притчет, в дело неизбежно вмешается суд, пресса и аэрокосмическому центру «Данинг» здорово достанется.

— Мы очень хотели бы этого избежать, — вставил Флеминг.

Она в страхе смотрела на него. Так, наверное, молоденькая девушка смотрит на строгого отца.

— Можно мне сесть? — чуть слышно спросила она.

Дэггет ничего не ответил. Ему нужно было сохранить над ней перевес.

— Так были вы с доктором Вардом в тот вечер, когда произошло убийство, или нет? — спросил он все тем же безжалостным тоном.

Кажется, она наконец не на шутку рассердилась. Глаза широко раскрылись. Великолепные зеленые глаза, такие же пылающие, как и волосы.

— Была, была! Ну что, теперь вы довольны? Мы были с ним у меня в квартире! Он ушел во время седьмого сета.

— Присядьте, мисс Притчет, — проговорил Дэггет.

Теперь он в первый раз почувствовал удовлетворение. И только сейчас заметил, какой у них здесь кондиционированный воздух.

Ла Мойя вынул из кармана небольшой диктофон, положил его на стол, наговорил в микрофон время, число, имена присутствующих и поднял глаза на Дэггета. Тот начал допрос.

Сара Притчет отвечала на вопросы минут двадцать: описывала связь с Вардом и подробности того последнего вечера. После чего ее отпустили, а Дэггет, Шосвиц и Ла Мойя еще в течение полутора часов прослушивали пленку и так, и этак, стараясь выжать из нее все что можно. Потом они наметили план дальнейших интервью с сотрудниками во время приближающегося обеденного перерыва. Все трое отправились туда в сопровождении Флеминга.

Обыск квартиры Сары Притчет практически ничего не дал. Дэггет проводил его вместе с Ла Мойей. Осмотрели телефонные счета, квитанции, личные вещи, туалетные принадлежности. Если Сара что-нибудь и утаила, доказать это будет крайне трудно. Пока что они не смогли обнаружить ничего, что противоречило бы ее рассказу.

Они перенесли поиски на платную стоянку, которой, по словам Сары, Вард пользовался в большинстве случаев и, вероятнее всего, в ночь убийства тоже. Дэггет воображал себя доктором Роджером Вардом. Вот он вышел из квартиры, спустился на лифте на первый этаж, подошел к воротам. Так, что там у нас неподалеку? Два административных здания на противоположной стороне скрывают почти весь вид. Стая чаек поднялась в небо. За ними бесшумно проследовал самолет. Пассажирский. Вид самолета напомнил Дэггету, зачем он здесь. Все-таки он не мог исключить вероятности того, что детонатор Бернарда предназначался для самолета «данинг-959–600». Или это простое совпадение? Теперь Бернард погиб, нитей почти никаких не осталось, а его, Дэггета, в любой момент могут снять с этого расследования, если он не докажет, что это убийство каким-то образом связано с бернардовским детонатором. Самолет в небе таял, становился все меньше и меньше. И точно так же таяли его надежды на то, что подробности о связи Варда с Сарой Притчет помогут ему приблизиться к разрешению загадки.

Он бродил по площадке для парковки, разглядывая жирные пятна на асфальте, автомобили, кусты неподалеку. «Если бы я был убийцей, где бы я стал прятаться?» Он повернулся и стал осматриваться, стараясь держать в поле зрения площадку и здание, в котором жила Сара. Потом медленно-медленно стал отходить и разворачиваться так, чтобы видеть одновременно окна квартиры Сары Притчет и входную дверь здания. Так он оказался в дальнем углу площадки, за трейлером. И принялся тщательно обыскивать все вокруг.

— Что вы ищете? — спросил Ла Мойя, подойдя поближе.

— Кто знает? Может, жевательную резинку, может, мелочь из кармана выпала. Какой-нибудь след.

Ла Мойя полез в кусты.

Дэггет поднял смятую банку из-под пива. Нет, не то. Нашел пустую бутылку из-под машинного масла. Дохлого воробья, по-видимому, задушенного кошкой, вон и перья валяются за колесом. Внимание его привлекли пометки, сделанные углем на крыле трейлера. Он попробовал пальцем — на пальце остался уголь.

— Когда у вас тут последний раз был дождь? — крикнул он Ла Мойе. Того не было видно — так и исчез в кустах.

— Кажется, в понедельник вечером. А может, в воскресенье. Надо будет уточнить.

Дэггет опустился на корточки. Достал шариковую ручку и стал расчищать ею землю у заднего колеса трейлера. Там под птичьими перьями обнаружил два окурка от сигарет. Судя по всему, их выбросили не слишком давно. Кто это был, вот вопрос. Тот, кто в нетерпении ожидал здесь Роджера Варда? Дэггет еще раз взглянул на окурки. Черные, с золотистым фильтром. По-видимому дорогие сигареты. И необычные, нездешние. Европейские? Дэггета охватило безудержное волнение. Он продолжил раскопки, едва справляясь с нетерпением. Вслед за окурками среди кучи перьев он обнаружил смятый пакетик в разорванной целлофановой обертке. Еще одна улика? Если Ла Мойя прав и дождь был не раньше воскресенья, значит, это выбросили совсем недавно. Может, даже во вторник вечером. Но кто, кто мог это сделать? Тот, кто убил Варда, или абсолютно невинный человек, прохожий, который лишь пробыл несколько минут на этой площадке? Давай-давай, подстегнул он сам себя, давай ищи, разбираться будем потом. Он расправил смятый пакетик и попытался прочитать, что на нем написано: «Энбесол — для временного облегчения зубной боли». И зуб нарисован.

— Кажется, у нашего клиента зуб болит! — крикнул он Ла Мойе.

— Зуб болит? — отозвался тот. — Значит, надо звонить китайскому дантисту.

— Я думаю, надо обзвонить всех дантистов в городе.

— Вы серьезно?

— Ну мы кое-что нашли — значит, надо проверить. Может, это окажется серьезной уликой.

— А может, и нет.

— Согласен.

— Думаю, лейтенанту не очень это понравится. Это ведь все догадки, предположения. Ваши обычно этим увлекаются, мы — нет.

У него с собой были бумажные и пластиковые пакеты, у полицейских они всегда с собой, отметил Дэггет. Совместными усилиями они разложили его находки по пакетам. И расширили зону поисков.

— Как вам это нравится? — позвал через несколько минут Ла Мойя, вылезая из кустов. Рукой в перчатке он осторожно держал недочищенную картофелину. — Очень похоже на кое-что, вы не находите?

И точно — очень похоже на короткий мужской член.

— Ей нравится пошире, но только чтоб не очень глубоко, — пропел Ла Мойя в ритме блюза. Он покрутил картофелину перед глазами. — А может, он у нас «голубой» клиент? Как бы вам понравилось с картофелиной? — Он сделал движение, которое ни с чем нельзя было спутать. Потом кинул картофелину Дэггету. Тот ее подхватил.

Теперь Дэггет начал изучать картофелину. От воздуха она уже немного почернела.

— А ведь кто-то здорово над ней потрудился.

— Кому-то, наверное, просто нравится сам процесс.

Дэггет уже собрался выбросить картофелину, как вдруг он заметил, что рука у него почернела, как от сажи. Он поднес руку к носу, понюхал. Его как током ударило. Наконец-то! Наконец-то, кажется настоящая улика.

— Тебе известно, что с потерей слуха обоняние усиливается? — обратился он к Ла Мойе.

— Нет, — ответил тот. — Я не очень-то интересуюсь органами чувств.

— Я сейчас имею в виду медицину. Науку.

— Никогда не был силен в науках. Разве что в анатомии. Да и то не по программе.

— Ты когда-нибудь можешь остановиться?

— Только если она об этом попросит, — парировал Ла Мойя. — И только если я буду уверен, что она говорит серьезно.

— Понюхай, — прервал его Дэггет и протянул испачканную сажей руку. Тот отшатнулся. — Да нюхай, нюхай же!

Усы у Ла Мойи дрогнули, на лице выразилось изумление.

— Выхлопной газ?!

— А может, мой поврежденный слух тут и ни при чем, — медленно проговорил Дэггет.

Почти всю вторую половину дня и часть вечера он провел в телефонных разговорах с вашингтонским отделением. Пытался дозвониться до Кэри, но безуспешно. Взял машину и поехал к озеру Грин Лэйк, там немного побегал. Вечером у него была встреча в ресторане со старым другом, тем самым, который пригласил его в Сиэтл. Они пили пиво — пожалуй, чересчур много — и вспоминали старые времена. Поговорили о Бернарде и о «Дер Грунд».

— Так ты думаешь, убийство в «Данинге» — дело рук Корта? — спросил приятель. — Думаешь, он еще здесь? — В первый раз кто-то заговорил открытым текстом о такой возможности. Хотя и Бэкман, и Палмэн это предполагали. — Я хочу сказать, — продолжал приятель, — что меня эта мысль не оставляла. Потому и вызвал тебя сюда. Бернард работает на «Дер Грунд». Корт тоже работает на «Дер Грунд». Бернард мастерит детонатор, а Корта нигде не могут найти. Что я имею в виду? Кто-то же должен подложить этот чертов детонатор в самолет, так? А этим обычно занимается Корт.

— Мы предполагаем, что он.

Судя по всему, так оно и есть. Сам Дэггет ни минуты в этом не сомневался. Однако, будучи полицейским, он не мог высказывать свои догадки, пока не будет надежных доказательств.

— Иногда я думаю, что это он, иногда — что не он.

— Да-да, понимаю, — согласно закивал приятель.

Да нет, подумал Дэггет, понять это невозможно.

Но к чему спорить со старым другом? К чему вообще с кем-то спорить? И тем не менее ему хотелось спорить. Хотелось выпустить пар.

— Хочешь покидать шары? — спросил приятель.

Дэггет кивнул.

— Я знаю одно местечко. Они работают до полуночи.

— Звучит неплохо.

— И пиво там подают.

— Еще лучше.

— А ты часто играешь?

— Нет, уже давно не играл. Слишком дорогое удовольствие. Одно время я играл за команду ВСРО. И сынишку тренировал. Хорошее было время.

Что-то такое пролегло между ними, как будто тяжелый занавес опустился. Дэггет вдруг почувствовал страшное одиночество.

— Ну что, пойдем? — проговорил приятель после нескольких минут молчания.

На следующий день после полудня позвонил Шосвиц. Дэггет в это время сидел и писал отчет. В течение почти трех часов Ла Мойя и пять других полицейских обзванивали городских дантистов, пытаясь установить связь между энбесолом и обладателем больного зуба. Дэггет уже начал терять надежду. Да, вот так оно почти всегда и бывает: сначала надо потерять всякую надежду, чтобы удача наконец повернулась к тебе лицом.

— А ведь вы, наверное, были правы насчет энбесола, — начал Шосвиц взволнованным голосом. — Четырем дантистам во вторник звонил какой-то человек, иногородний, ему срочно требовалась медицинская помощь.

— Если прав наш эксперт, — заметил Дэггет, — скорее всего Корт не собирался убивать Роджера Варда. Может быть, он планировал пробыть в городе еще несколько дней — до среды или до четверга.

— А может, и до пятницы! — кивнул Шосвиц. — Он попросил записать его на прием на любой день со среды по пятницу. И оставил всем четверым номер телефона и номер комнаты в гостинице на случай, если у них неожиданно появится возможность его принять. Ему позвонили от двух дантистов, но он так и не объявился.

— Номер телефона?! — переспросил Дэггет. — Вы хотите сказать, что у нас есть его номер телефона в гостинице?!

— Отель «Майский парк». Такая симпатичная старая гостиница на Оливковой улице.

— Так можем мы произвести там обыск? Я имею в виду, как посмотрит на это суд?

— Сначала надо переговорить с вашими, из ФБР, — сказал Шосвиц. — Я-то сам ни хрена не смыслю в этих правилах. Думаю, они что-нибудь сообразят.

Он протянул Дэггету листок, вырванный из блокнота. На листке значились фамилии дантистов. Внизу списка выделялась обведенная жирными кругами строка: отель «Майский парк», комната 311.

В вестибюле отеля его встретил агент по особым поручениям Фрэнк Макалистер.

— Нам тут немного повезло, — заговорил он сразу же после рукопожатия. Это был чернокожий, высокого роста, гладко выбритый, серьезный человек с настороженным взглядом. Говорил он густым басом, но с некоторым усилием, как будто ему гораздо легче было бы говорить высоким голосом. — Жилец из 311-й попросил, чтобы его не беспокоили. Сказал, что обойдется без горничной, сказал, чтобы номер не убирали, пока он не съедет. У него якобы необычный режим дня, а чистые полотенца его не волнуют. Он объявил об этом во вторник вечером, вернее, уже ночью.

Это действительно была удача, какие редко случаются. Вот это уже трудно было считать простым совпадением.

— Время сходится, — сказал Дэггет. — Похоже, клиент не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, когда он съедет. Так?

— Похоже на то.

— Так что скорее всего это именно тот, кого мы ищем?

— Если так, то он сам сунул голову в петлю, — проговорил Макалистер. Он уже быстро шел вперед, не оглядываясь. На затылке волосы у него начали седеть, заметил Дэггет. — Он просил не беспокоить, поэтому никто не заглядывал и не убирал в комнате до сегодняшнего утра. Мусор из отеля вывозят во второй половине дня. Значит, все, что вымели из его комнаты, сейчас все еще находится в мешках для мусора, и мы можем там покопаться. Я попросил их задержаться с вывозом. Теперь дальше. Судя по счетам, он предпочитал, чтобы ему еду подавали в номер. И, конечно же, он все за собой убрал и вычистил, чтобы не оставить никаких следов. На его месте я бы именно так и поступил. Тем не менее что-то могло остаться. Ну, например, он мог выбросить в мусорную корзину, скажем, рецепт или что-то еще. Я понимаю, вероятность слишком мала, но стоит проверить.

Дэггету, напротив, это вовсе не казалось таким уж невероятным. Он назвал еще некоторые вещи, которые следовало иметь в виду, когда они будут копаться в мусоре, золотисто-черные окурки от сигарет, пузырек из-под энбесола, пакет из продовольственного магазина или счет из того же магазина, где бы значился картофель. Макалистер в недоумении воззрился на него при этих словах.

— Он забил выхлопную трубу в машине Варда картофелиной, — пояснил Дэггет.

— А-а-а, — понимающе протянул Макалистер.

— Теперь, как насчет машины? Ведь нельзя же передвигаться по городу без машины. У отеля наверняка есть своя площадка для парковки. Может, они смогут дать нам номер машины, которой пользовался наш клиент.

— Верно. Я займусь этим. Если у нас будет номер машины, сможем добраться и до того агентства, где ее взяли напрокат.

— И обязательно надо поговорить с горничной.

— Да, я уже договорился об этом с администраторами, — кивнул Макалистер. — Они сказали, что пришлют ее к нам.

Он вставил кусочек пластмассы в замочную скважину, и дверь номера открылась перед ними.

— Уж эти мне электронные ключи, — произнес он с отвращением. — Дерьмо! И когда только это кончится!

Комната, в которой они оказались, была небольшая и очень уютная Розовое в цветочек ситцевое покрывало на кровати, миндального цвета шторы. Мебели, пожалуй, многовато: кушетка, письменный стол, кровать и секретер. Для людей места практически не оставалось. Дэггет тут же почувствовал обычную клаустрофобию, а вместе с ней — необходимость действовать как можно быстрее. Может быть, в этой комнате еще совсем недавно жил убийца Роджера Варда. Может, он спал на этой кровати, сидел вот за этим столом. Они приблизились к нему настолько, что почти наступали ему на пятки. Это была пусть пока небольшая, но все-таки победа.

Они оба натянули резиновые перчатки и принялись за работу.

Дэггет подошел к окну, посмотрел вниз на машины, грузовики, автобусы. Он обернулся к Макалистеру.

— Нужно извлечь как можно больше, — проговорил он. — Например, что он ел, какие сигареты курил, как любил мыться — в ванной или под душем. В общем, все что только можно.

Макалистер кивнул. Ему все это было знакомо. Они медленно двигались по комнате, тщательно рассматривая, изучая каждый предмет. Потом сюда приедут эксперты из лаборатории, уж они-то обязательно что-нибудь найдут. Как всегда. Вопрос в другом — поможет ли это делу?

В дверь постучали. Вошла женщина, по виду — вьетнамка. Плоскогрудая, маленького роста, волосы заколоты сзади белой пластмассовой заколкой с голубыми цветочками. Темная кожа, кривые зубы, руки в мозолях и ссадинах. Огромные испуганные глаза. Она представилась: Карен Кси, горничная…

— Не надо бояться, — заговорил Макалистер. — Никто вам ничего плохого не сделает.

— Да, — еле слышно произнесла женщина.

— А вот вы нам можете очень помочь.

Она ответила скептической полуулыбкой.

— Вы убирали номер сегодня утром?

— Да. Окончательная уборка. Постоялец съехал.

— В таких случаях вы убираете тщательнее, чем всегда?

— Да.

Она убирает столько комнат, подумал Дэггет. Вряд ли ей что-нибудь припомнится в связи с этой. Однако попытаться все же можно. Макалистер, казалось, прочитал его мысли.

— Вы ведь много комнат убираете? — начал он.

— Много.

— И наверное, в ваших глазах они не очень отличаются одна от другой.

Женщина кивнула и слегка пожала плечами. Вид у нее все еще был испуганный.

— Я бы, наверное, тоже не отличал их друг от друга, — сделал еще одну попытку Макалистер.

Ловкий ход. Она улыбнулась, но тут же прикрыла рот рукой, по-видимому, стесняясь своих кривых зубов.

— Интересно, вспомните ли вы хоть что-нибудь об этой комнате?

— Еще как помню.

— Вы помните постояльца?! — не выдержал Дэггет. — Как он выглядел?

Макалистер взглянул на него с упреком.

— Нет, не постояльца. Его я не припоминаю. А вот комнату хорошо помню. Очень чистая комната. Так легко было ее убирать.

— Чистая?! — опять вмешался Дэггет. Это был именно тот ответ, который он надеялся услышать. И это проливало свет на личность постояльца.

— Ну да, — проговорила женщина. — Такие чистые комнаты всегда запоминаются.

— Ну конечно, — подбодрил ее Макалистер, взглядом умоляя Дэггета помолчать. Однако тот не мог удержаться.

— Он был курящий, ваш постоялец? — быстро спросил Дэггет.

— Да.

Макалистер буквально сверлил его яростным взглядом, но Дэггет больше не обращал на него внимания.

— Случайно не помните, какие сигареты он курил? Какого цвета?

— Нет… не помню. Много курил… Окно оставил открытым настежь.

Дэггет подошел к окну. Обследовал наружные стены и пожарную лестницу. Интересно, можно ли по ней спуститься? А почему бы нет! Вполне возможно, надо только чуть подтянуться на руках. Сбежал и окно оставил открытым.

— Пусть аналитики поищут скрытые отпечатки, — обратился он к Макалистеру. Потом снова к женщине: — Вы не видели здесь пистолета или ножа, ну или чего-нибудь в этом роде?

— Нет, никогда.

— Он с вами когда-нибудь заговаривал? — прервал Макалистер.

— Нет. Я его ни разу не видела. А что?.. Он что-нибудь сделал?

Да это просто невидимка какой-то, с раздражением подумал Дэггет. Ни в «Данинге» его никто не видел, ни здесь.

— Ну, может быть, вы хоть что-нибудь заметили необычное? — обратился он к женщине. — Ну хоть что-нибудь?

— Да! — вдруг хрипло проговорила она, глядя на них сияющими глазами. — Зуб. Я нашла зуб! Такое нечасто бывает.

Глава пятая

Энтони Корта аж скрутило всего, как только он дотронулся зубной щеткой до открытой раны в нижней десне. Вид, конечно, тот еще: челюсть и щека с этой стороны так распухли, что пришлось подложить комок из салфеток под другую щеку. Как будто у него просто такое пухлое лицо. Вот ведь красавчик, подумал он, разглядывая себя в зеркало. С другой стороны, это даже к лучшему: он теперь совсем не похож на себя, это как раз то, что надо.

Дорога его совсем вымотала. В поезде он почти не спал — предыдущие события, начиная с незапланированного убийства Роджера Варда, совершенно выбили его из колеи. И вообще, последние несколько дней были слишком бурными. К тому же он никогда не любил Лос-Анджелеса.

Он еще раз взглянул на часы проверить число. Да, сегодня 27 августа. Ровно две недели после взрыва, от которого погиб Бернард. Будем надеяться, это не конец. Бернард, можно сказать, обессмертил себя своими смертоносными изделиями.

Ровно в девять тридцать у двери номера появилась Моник Чейсон. Корт разглядывал ее в «глазок». Они не виделись почти два года, и тем не менее он сразу узнал это лицо, даже искаженное дверным «глазком». Он открыл дверь. Вместе с ней в номер ворвался тонкий аромат духов и шелест шелка. В руке у нее был черный портфель.

Корт повесил снаружи на дверь табличку «Просьба не беспокоить». И решительно запер дверь на засов.

Моник театрально повернулась к нему всем телом — так обычно поворачивается к залу знаменитая манекенщица, перед тем как исчезнуть за шторой. Моник всегда держалась, как на сцене. Легкие блестящие черные волосы изящной волной спадали ей на плечи, концы были элегантно подвернуты. На лоб почти до самых глаз спускалась челка, так что все ее лицо было как в рамке шелковистых темных волос. На лице, казалось, были одни глаза — темно-карие, они без преувеличения были в пол-лица. Еще на этом лице выделялись скулы и полные красные губы. А выражение у нее всегда было такое, как будто она сейчас заснет или только что пробудилась от сна. От нее даже на расстоянии веяло такой самоуверенностью, которая граничила, пожалуй, с высокомерием. У нее были довольно широкие плечи, пышная грудь и тончайшая талия. Ему казалось, что при желании он сможет обхватить ее ладонями.

Он мечтал о ней уже месяц.

— Какие проблемы? — спросил он.

— Все здесь, — показала она на портфель.

Странно, раньше ему казалось, что у нее более сильный акцент. А теперь она, пожалуй, и за американку сойдет. В голосе ее он почувствовал легкую нотку разочарования.

— Что-нибудь не так? — спросил он и сам почувствовал сильнейшее разочарование.

А он-то воображал, как она будет его соблазнять. Он мечтал о повторении того, что произошло между ними во Франкфурте.

Первое воспоминание о встрече с ней было таким отчетливым. Он тогда весь закоченел от холода. Из носа текло, он, наверное, весь посинел. Ее лицо было скрыто морозными узорами на стекле «мерседеса». Машина была, конечно же, краденая, номерной знак — тоже. Паспорт у него был поддельный, с чужим именем. Вообще, все в нем было поддельным. Дверь машины примерзла, и он никак не мог ее открыть. Она перегнулась на сиденье и открыла ему дверь. В первый раз он увидел ее через замерзшее стекло, но уже тогда разглядел, какое у нее решительное выражение лица. Ярко-румяные от мороза щеки, шелковый шарф на шее. До этого они ни разу не встречались, как и принято было в их организации. И как это Майклу удается таким образом все организовать? Вокруг него постоянно крутится не меньше десяти человек, и никто из них не знает друг друга.

— Чертова машина не заводится ни хрена, — со злостью произнесла она, и ему это сразу понравилось.

— Где чемодан? — спросил Корт.

— В багажнике, — коротко ответила она. Он собрался было высказать свое мнение по этому поводу, но она не дала. — Там, где ему и следует быть. В особенности этому чемодану. А ты что, хочешь, чтобы я его на сиденье положила, что ли?

Нет, она ему положительно нравилась. Не физически, хотя она настоящая красотка. Два года, как не стало его жены, и за все это время он ни разу не испытал даже намека на желание. Ни к одной женщине. Только боль от утраты, только отчаяние. Отчаяние гложет и одновременно питает его — так клещ питается кровью бродячей собаки, в шерсти которой живет. Можно даже сказать, что отчаяние дает ему цель в жизни, как бы подхлестывает его. Именно неуемное отчаяние превратило безутешного вдовца в хладнокровного убийцу. Он этого убийцу даже не знает, это совсем другой человек. Но и того, прежнего, он тоже уже не помнит — того, у которого была семья, работа, нормальная жизнь. Он ничего не помнит и ничего не хочет знать. Зато теперь у него есть цель, и этого ему вполне достаточно.

— Меня зовут Моник, — произносит женщина. — В чем дело?

Оказывается, он уже несколько секунд смотрит на нее, не отрываясь.

— Нет-нет, ничего, — наконец произносит он. — Вы француженка?

Она молчит.

— Не могу понять, почему я так нервничаю. Это ведь на самом деле не так уж сложно, то, что мы собираемся сделать?

— Чемодан подходит?

— Да, конечно. Хочу только предупредить насчет отеля: ужасное место. Толпы людей, просто толпы.

— А как с нашим расписанием?

— Все в порядке. Я еще раз проверила.

— Ну, значит, и нечего волноваться.

— А вот мои кишки не хотят этого слушать.

Автомобиль замедляет ход, по-видимому, сел аккумулятор. Корту вдруг показалось, что и он совсем выдохся.

— Погоди-ка, — говорит он. Выключает радио, вентилятор, оглядывается: что бы еще выключить. — Попробуй теперь.

Сзади кто-то громко сигналит.

— Пошел на…, — бросает она, яростно глядя в зеркало заднего вида.

— Не обращай внимания, — говорит он.

Мотор наконец снова начинает проявлять признаки жизни.

— Чертова машина! — сквозь зубы произносит она. — И этот чертов холод! Я ненавижу Франкфурт!

— Давай пристраивайся за этим автобусом, — руководит он.

— Ну, слава Богу, доехали наконец! — произносит она через некоторое время. — Господи, автобус пришел раньше времени!

— Нет, — успокаивает он, кинув взгляд на часы. — Автобус пришел как раз вовремя. Давай заезжай туда.

Она объезжает вокруг здания, а он в это время вносит чемодан в вестибюль. Там уже полно народа. И чемоданы, чемоданы, чемоданы — ногу поставить некуда. Подходит какая-то пожилая пара. Они ставят чемоданы и дорожные сумки поверх остальных и устремляются куда-то. Наверное, на последнюю экскурсию с последним бесплатным завтраком. Ни один американец никогда не пропустит бесплатный завтрак, можете не сомневаться.

Он несет чемодан через вестибюль и осматривается. Молодчина Моник, справилась со своей задачей. В этом безбрежном море сумок и чемоданов он успевает заметить с десяток точно таких же, как у него, — марки «самсонит». Он врезается в толпу и подходит туда, где стоит один из «самсонитов»-близнецов. Ставит свой чемодан рядом с ним. Повернувшись спиной к стойке регистрации — там настоящее столпотворение, — он потихоньку меняет бирки на чемоданах. На это уходит меньше десяти секунд. Теперь все. Дело сделано. Он поменял бирки, так что при регистрации перед посадкой у его чемодана точно объявится владелец. Один «самсонит» при проверке окажется лишним, так что, по существующим правилам, его не погрузят в самолет. Чемодан обыщут, а может быть, просто вернут в отель или же сотрудники отдела безопасности аэропорта его уничтожат. Другой же «самсонит» наверняка погрузят в самолет вместе с бомбой Бернарда.

Он укутывает почти все лицо шарфом, надевает перчатки. Поверх шарфа видны одни глаза, как в каком-нибудь дешевом вестерне.

«Мерседес» ждет его. Она стоит, слегка согнувшись, протирает стекло. Он смотрит на нее и впервые за много месяцев ощущает какое-то шевеление в паху — похоть. Давно забытое ощущение. Забытое настолько, что он даже не сразу понял, что это такое.

Она садится за руль, он — рядом с ней. Часа через три они добираются до небольшого отеля в баварском стиле. Здесь они должны переждать три дня. Всю дорогу она болтала, не умолкая. Но и это ему в ней понравилось. Так, наверное, слепой радуется вновь возвращенному зрению. Никогда за последние два года он ни с кем не проводил столько времени.

Выходя из машины, она оборачивается к нему.

— Есть небольшое изменение в наших планах, — произносит она. — Нам придется поселиться вместе.

— Что?!

— Так решил Майкл.

— Нет, это невозможно. Мы возьмем две комнаты.

— Но там и будут две комнаты. Это двухкомнатный номер. Мы здесь записаны как семейная пара. Что, для тебя это так оскорбительно?

— Не в этом дело.

— А в чем же тогда? — Он потерянно молчит. — Слушай, у нас в паспортах записана одинаковая фамилия, так что мы занимаем один номер. Ну, в чем дело?

— Три дня! Мы должны будем провести здесь три дня, и без всякого дела.

— Да, теперь я вижу, что он был прав.

— Прав в чем?

— В отношении тебя. Он сказал, что ты весь натянут как струна. И что тебе не мешает отдохнуть.

— Да что он понимает?

— Вполне достаточно. И потом, ты не прав по поводу трех дней.

— Как это, не прав?

— Не три дня. Три ночи. Два дня и три ночи. И можешь не беспокоиться, скучать тебе не придется. Со мной скучно не бывает.

Здесь пахнет заговором.

— Это, наверное, Майкл придумал.

— Конечно, а кто же еще? Все придумал Майкл. А теперь расслабься, пожалуйста, ты в хороших руках. — На лице ее появляется улыбка. — Ты в прекрасных руках.

Как послушный щенок, он идет за ней к конторке, расписывается в регистрационном журнале, берет ключ от номера.

— У вас только один чемодан? — удивленно спрашивает дежурный администратор. У нее лицо херувима, белесые кудряшки и огромные груди. Губная помада на зубах.

Прежде чем Корт успевает сообразить, что ответить, вмешивается Моник.

— Да, только вот этот чемодан. А нам много одежды и не понадобится, — она делает многозначительную паузу, — у нас годовщина свадьбы. — Она берет его под руку и ведет к лифту.

Щеки у него пылают. Давно уже он не испытывал такого смущения, казалось, он навсегда забыл, что может что-то чувствовать.

Не успели они войти в номер, как в дверь постучали. Вошел посыльный с бутылкой шампанского.

— Мы этого не заказывали, — запротестовал Корт. Подозрительность, как всегда, взяла верх над всем остальным.

— Поздравления с годовщиной и наилучшие пожелания от нашего администратора, сэр, — сказал посыльный. И поставил бутылку на стол.

Что-то он тут слишком долго крутится. Ах да, ждет чаевых. Корт сунул ему деньги, и тот ушел.

Моник подлетает к столу. Рядом с бокалами лежит визитная карточка.

— Ах, какой внимательный! — говорит она и передает ему карточку. А сама начинает заниматься шампанским. Вот она уже сняла серебряную фольгу и занялась пробкой. Раздается громкий хлопок, Корт инстинктивно хватается за пистолет. Она смотрит на него, качая головой, и в следующую минуту ему уже кажется, что, может быть, Майкл прав. Может, он действительно перенапрягся и пора расслабиться.

— Почитай, почитай, что там написано, — указывает она на карточку в его руке.

Он послушно читает:

— «Поздравляем с годовщиной свадьбы. Желаем приятно провести у нас время».

Она подходит к телевизору и включает программу Си-эн-эн. Пока ничего… Корт проверяет часы.

— Расслабься, — повторяет она и протягивает ему бокал. — Чего у нас предостаточно, так это времени.

Она поднимает бокал. Опять эта улыбка! Кажется, он догадывается, что у нее на уме и что ему это понравится.

Ничто не повторяется. И время вовсе не лечит раны. Скорее наоборот.

Она смотрит на него вызывающе, уперев руки в бедра.

— Ну что, опять проблемы? У нас всегда проблемы. Ничего, кроме проблем! Все кончено, как ты не можешь это понять! Его посадили. Все кончено. Господи, какое я почувствовала облегчение, когда об этом узнала.

— Облегчение?! — взорвался он. — Майкл в тюрьме, а для тебя это облегчение?! Да его могут теперь засадить до конца жизни, а ты говоришь так, как будто это праздник.

— Это и есть праздник. Мы свободны. Свободны! Да он же нас просто использовал. Меня — почти три года, тебя — не знаю, сколько… Пять лет? Сколько ты проработал на него? Может быть, ты сделал слишком много? Может, в этом все дело?

— А что будет… с нашей организацией? Что будет с «Дер Грунд»? — Что-то похожее на чувство вины промелькнуло в ее глазах. Ага, значит и ее можно перебороть. — Ты такая же, как все остальные: сдаешься, не закончив дела. — Он почти кричал. Подошел к телевизору, сделал погромче звук — он слушал программу Си-эн-эн постоянно, когда не спал.

— Да он тебя просто загипнотизировал. Тебе надо промыть мозги! Ты что, забыл, что он вовлек нас с помощью шантажа? Я вот не могу этого забыть. Никогда не забуду. Теперь он за это расплачивается. И поделом. Ну почему, почему я должна была выбросить из жизни эти два года? Назови хоть одну причину. И почему я не должна думать об этом так, как я думаю? Можешь ты мне сказать?

Да, он мог назвать ей причину, вполне понятную.

— Потому что нас все равно не оставят, если мы не закончим эту операцию. До нас все равно доберутся. — Он помолчал: пусть впитает его слова как следует. — Единственный способ освободиться, если ты действительно этого хочешь, — это довести дело до конца. Больше никаких операций не будет, Моник, потому что «Дер Грунд» больше не существует. Видишь, как все просто. Подумай как следует. Только так мы и сможем купить себе свободу.

Она расхаживала по комнате, заложив руки в карманы. Конечно, для него эта операция значила больше, чем для нее. Один из тех, кого он собирался убить, а именно теперешний президент компании «Айшер Уоркс Кемиклз» был для Корта причиной всех его несчастий: того, что сын родился с неизлечимыми дефектами; того, что жена не смогла этого вынести и покончила с собой. Того, что погибла его семья. Моник ему была нужна лишь как помощница, только потому, что проделать такое в одиночку было бы просто немыслимо.

— О какой еще операции ты говоришь? Ты что, шутишь? — Она смотрела на него с подозрением. — Да мы же ничего сейчас не можем. Мы как собака на трех лапах.

— Может, мы и на трех лапах, но укусить-то мы еще можем. — Он похлопал рукой по чемоданчику, в котором лежал детонатор. Подошел к ней. Ах, какое удивительное ощущение собственной власти он сейчас испытывал! Непонятно даже, чем оно было вызвано, это ощущение, — детонатором в портфеле или вот этой женщиной? Ему захотелось тут же овладеть ею. Прямо здесь, сейчас. К любви это не имело никакого отношения. Вообще к чувствам это не имело отношения. Только к власти. Хотелось подчинить ее себе полностью, чтобы она вся раскрылась перед ним, чтобы вся была в его власти. Во время оргазма, он это помнил, лицо ее было, как у маленькой девочки, которая не может понять, больно ей или приятно. Господи, как же он хотел ее сейчас!

— Мы собака на двух лапах, — поправила она саму себя. — Нас ведь осталось всего двое.

В бессилии она опустилась на край кровати. Он сел рядом.

— И двуногая собака еще может передвигаться. Вот если останется одна лапа, собака может только лечь и умереть. Я этого делать не собираюсь.

Она прижалась к нему всем телом.

— Что же теперь?

Он торжествовал.

— Теперь нам надо убить время. — Он перегнулся и расстегнул верхнюю пуговицу у нее на блузке. Она легонько хлопнула его по руке, но он знал, что это ничего не значит.

— Скажи мне, — проговорила она.

Он расстегнул еще одну пуговицу.

— Я собираюсь сбросить еще парочку самолетов. Один здесь и еще один в Вашингтоне. И тогда с «Айшер Уоркс» будет покончено.

— Тогда, во Франкфурте, ты говорил то же самое.

— Верно.

— И как же ты собираешься покончить с ними? Ну, убил ты Айшера, они тут же нашли ему замену.

— В лице Ганса Мознера, — прервал он. Для нее это имя ничего не означало, для него же оно означало все. Именно Мознер руководил фабрикой в Далсберге в тот период, когда жена Корта была беременна. Ядовитые выбросы отравили тогда всю местность. И нанесли непоправимый вред плоду. Теперь Мознер стал президентом компании. — Мознер будет на этой встрече в Вашингтоне. Он и есть наша главная цель.

Моник смотрела на него скептически.

— Значит, у нас будет не одна цель?

На подоконник снаружи опустился голубь. От ядовитых выбросов крылья у него были почти обесцвечены.

— Все не так просто, — проговорил он. — Ты все поймешь… со временем. Ты сама увидишь.

— Что я увижу?

Чем меньше она будет знать, тем лучше. В то же время ему не терпелось все ей рассказать. Его план был настолько идеален, что просто необходимо было с кем-нибудь поделиться. Сама сложность этого плана наполняла его чувством гордости, всемогущества, превосходства. После целого месяца, проведенного в полном одиночестве, в сложных приготовлениях, ее общество вдруг показалось ему благодатью, ниспосланной свыше.

— Думаю, тебе не нужно знать все, — сказал он. — Могу рассказать только следующее. Самолет, который мы должны взорвать сегодня, везет основные химические компоненты для производства пестицидов. В Соединенных Штатах их продать невозможно из-за американских законов. Для того чтобы обойти эти законы, американский филиал компании «Айшер Уоркс» производит эти компоненты в Штатах, затем направляет в Мексику, где на их основе производят те же самые пестициды, которые в Америке объявлены вне закона. Их используют на мексиканских полях, собранный же там урожай отправляют морем в Штаты. Вот так и замыкается этот круг. Но сегодня карусель должна остановиться. И это только начало.

— То есть?

Конечно, не стоило бы рассказывать ей все. Но он уже не мог остановиться.

— В Вашингтоне должна состояться встреча. Приглашены одни только шишки, самые-самые. Там будет Мознер, там будут Уильям Сэндхерс из фирмы «Байжинир», Мэтью Грэйди из «Химтроникс», Дуглас Фитцморис, Элизабет Сэйвил, Говард Гольденбаум. Владельцы и руководители крупнейших химических компаний. Мне надоело отрезать пальчики поштучно. Пора ампутировать голову.

Она, казалось, сильно разволновалась. Конечно же, ей были знакомы все эти громкие имена. Собственно говоря, на это он и рассчитывал.

— Ты хочешь уничтожить всех сразу?! Одним махом?! Но как? Что, они все полетят одним самолетом, или… как-нибудь еще?

— Или как-нибудь. Тебя родители разве не учили, что все можно сделать, если только подумать хорошенько. В общем, сама все увидишь. — Он расстегнул и третью пуговку. Она, кажется, даже не заметила. Действительно, нет ничего невозможного, подумал он. Потянулся и обхватил ладонями ее грудь. Она была горячая, как печка. И так же горячо стало у него в паху. — Очень неплохо убивать время таким образом, — прошептал он.

— Да ты просто смеешься надо мной! Я тебя ненавижу.

— А я вот тебя люблю. Вернее, занимаюсь с тобой любовью.

— Не будешь ты заниматься со мной любовью, пока не расскажешь, что мы собираемся сделать.

— Не могу. Я и так уже рассказал тебе слишком много.

— Нет! — Она взглянула на него из-под опущенных ресниц. По-видимому, у нее появилась новая идея. — Есть и другие способы тебя разговорить, — улыбнулась Моник.

Он провел пальцами по ее груди и почувствовал ответную реакцию.

Он так и не понял, была ли его эрекция результатом этого прикосновения к ее груди или же неведомого доселе ощущения беспредельной власти.

Он указал на экран телевизора.

— Только телевидение говорит с людьми, и только его люди слушают. Поэтому я намерен заполнить телеэкраны правдой для разнообразия. А что может быть привлекательнее для любой службы новостей, включая Си-эн-эн, чем вид пылающей взлетной полосы. Они будут нас благодарить, уверяю тебя.

Она улыбнулась. Улыбка у нее изумительная — манящая и чуть хитроватая. Женщина, полная интимных секретов. Один из этих секретов он уже хорошо знал — чтобы ее зажечь, достаточно поиграть с ее губами. Он никогда еще не встречал женщины, до такой степени заряженной сексуальной энергией и настолько любящей секс.

— Я по тебе скучал.

— Лжец!

— Ну почему же, — медленно проговорил он, проводя пальцем по ее губам. Он делал это до тех пор, пока она не поймала губами его палец и не начала сосать.

Все разговоры закончились. Он вынул мокрый палец из ее рта и повел его вниз до самой груди. Соски были твердые и напряженные Его вновь охватило чувство торжества. Все равно что ставить часовой механизм на детонатор. Он и здесь рассчитал правильно. Сорок семь секунд, вспомнил Корт.

Она взялась за его ремень. Ну нет, сегодня командовать будет он. Все еще влажным пальцем он стал производить круговые движения между ее ног, проникая все глубже и глубже, пока не довел ее до экстаза.

Вот теперь все на своих местах. Наконец-то он почувствовал, что может расслабиться, несмотря на гулко бьющееся сердце и дергающую боль на месте вырванного зуба. Все идет прекрасно. Лучше, чем он ожидал.

Через полчаса простыни на кровати были окончательно скомканы, в комнате все пропахло ее запахом. Эти лихорадочные минуты с привкусом смерти соединили их, казалось, навсегда.

— Как только ты все запомнил? — сонно спросила она. — Или все женщины так похожи?

Сказать ей, что между той встречей, два года назад, во Франкфурте и сегодняшней он всего один раз был с женщиной и что это был полный провал? Нет, не стоит давать ей почувствовать над ним власть. Сейчас он утвердил свое превосходство, пусть так и останется.

— Ты меня ни разу не поцеловал, — сказала она, коснувшись его распухшей щеки.

— Для тебя же лучше, что не поцеловал. У меня там инфекция. Надо бы найти врача, но сейчас нет времени.

— Но это, наверное, больно.

— Ничего, переживу.

— А вот этого никто не может знать, — вдруг сказала она, и они замолчали.

— Мы ведь пережили Франкфурт, — проговорил он.

— Это совсем другое.

— В чем же разница?

— Там мы чувствовали поддержку всей команды. Теперь совсем другое.

— Ну не такая уж большая разница. — Он прекрасно себя чувствовал. Благодаря ей.

— А что ты собираешься делать после этого?

— Я уже все устроил для нас обоих, если понадобится.

— Мне нравится там, где я живу, — сказала она. — Что, обязательно надо будет уезжать?

— Может быть, и нет. Там будет видно, — солгал он.

Времени на душ уже не оставалось. Он вытерся насухо полотенцем, спрыснулся дезодорантом, положил энбесол на рану в десне и весь сморщился от боли. Подождал, пока энбесол начнет действовать.

— Давай одевайся, — сказал он, взглянув на часы, — нам пора ехать.

Они оказались на окраине Лос-Анджелеса. Квартал одинаковых домов — три спальни, гараж. Трава на лужайках коричнево-бурая от долгой засухи и жары. Двое загорелых мальчишек без рубашек катались на роликовых досках. Как хорошо, что в машине есть кондиционер!

— Ты молодец, — сказал он. — Хорошую подобрала машину.

— Ты же заказал большую.

Да, он терпеть не мог маленьких машин.

— Можешь ты мне сказать, что мы собираемся делать? Я же не ясновидящая, в конце концов. Кто этот Дагерти?

— Механик из «Эм-Эйр-Экспресс». Они осуществляют грузовые перевозки и потому используют другую взлетную полосу. Для меня это важно.

— Да я же сама могла бы тебе все это организовать, Энтони. Я спокойно могу провести тебя на летное поле. Ты же сам привлек нас официально, в качестве консультантов. Зачем все это было нужно, если мы не собираемся этим воспользоваться?

— А кто сказал, что мы не собираемся этим воспользоваться?

— Тогда зачем тебе нужен этот Дагерти?

— Они ввели новые правила. Служба безопасности ввела новые правила.

— Считают по головам?

— Совершенно верно. Так что на поле ты меня можешь провести, но для того, чтобы проникнуть в «Эм-Эйр-Экспресс» со стороны поля, мне все равно понадобится пропускной значок, соответствующим образом закодированный. А через рабочий вход мне ни за что не пройти с тем, что у меня лежит в портфеле. Кроме того, служба безопасности на входе наверняка знает Дагерти в лицо. Так что, как ни крути, придется использовать вход со стороны летного поля. Там людей нет, только компьютеры. Если удастся добыть его пропуск, может, и сойду за Дагерти.

— А как мы его добудем? Просто украдем?

— Если информация, которую я получил от Грека, соответствует действительности, то этот Дагерти — настоящий пьяница. Недавно овдовел. Так что мы доведем его до нужной кондиции и позаимствуем его пропуск.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь их возможности. Там, на поле, обычно такое столпотворение. Ты никогда не выглядывал в окно самолета перед отлетом? — Она усмехнулась. — Ах да, я совсем забыла: ты же не любишь летать самолетом. — Он не ответил, и она продолжала болтать. Сейчас ее болтовня его беспокоила — было видно, что Моник нервничает. — Да, конечно, они ввели новые правила — считать по головам. Но никто не обращает на них внимания. Мы во всяком случае не обращали. И потом, полицию аэропорта больше заботят входы для пассажиров, а уж там у них с безопасностью все в порядке. Кроме того, ты разработал такой сложный план, не думаю, чтобы они были готовы к чему-нибудь подобному.

— Может быть, ты и права, но я все равно не хочу рисковать.

— А какова будет моя роль? Я имею в виду — у Дагерти.

— Ты моя ассистентка, — сообщил он. — Мужчина в компании женщины вообще вызывает меньше подозрений.

Он замолчал и стал готовить шприц. Пришлось дважды напомнить ей, чтобы следила за дорогой. Он просто не мог больше выносить ее болтовню. Наверное, слишком долго он жил в полном одиночестве.

— Что это ты собираешься ему дать? — спросила она, наблюдая, как он наполняет шприц и закрывает его пластмассовым колпачком.

— Пшеничный спирт. Стопроцентная гарантия.

— А это не слишком много?

— Если я правильно определил его вес, это как раз то что надо. Не бойся, от этого он не умрет.

— Ты так хорошо умеешь определять вес?

Он окинул ее внимательным взглядом.

— Около шестидесяти.

Она почувствовала, что краснеет.

— Будем надеяться, что ты его не убьешь.

Наконец-то она замолчала.

Группа ребятишек в купальных костюмах обливалась водой из шланга. Проезжая мимо них, Корт прикрыл лицо рукой. Совершенно инстинктивно. У Моник такие инстинкты начисто отсутствовали, и это его немного беспокоило.

Проехал грузовик и обдал их машину брызгами грязи. Откуда только взялась эта грязь в такую жару! Темная шторка свалилась на стекло. Корт поднял ее на место. Заметив цифры 11345, выведенные на обочине, он сделал Моник знак притормозить.

Дом у дороги был похож на коробку для обуви, только с окнами. И с телевизионной антенной на крыше. Лужайка перед домом была совершенно запущена.

Моник повязала белый шифоновый шарф, надела темные очки.

— Нормально, — сказал он, окинув ее взглядом. — Пошли. — Он чувствовал, как его охватывает безудержное волнение.

Они открыли дверцу машины и вышли на воздух, горячий, как в печке. В горле у него горело, глаза начали слезиться. Он физически ощущал токсичность этого воздуха. И это лишь еще больше укрепило его в том, что он собирался сделать. Люди, и политики в особенности, относятся к проблемам окружающей среды так, как будто их можно разрешить без всяких усилий. Или как будто их можно решать, не торопясь, хоть двадцать лет, хоть тридцать. Нет, ждать больше нечего, пора действовать.

Они подошли к парадному входу. На каменных ступенях крыльца лежала садовая улитка. Корт раздавил ее каблуком, теперь на том месте осталось лишь мокрое коричневое пятно. Когда Дагерти открыл им дверь, Моник все еще смотрела на это пятно.

У Дагерти были большие натруженные руки, налитые кровью глаза и вид человека, страдающего от сильнейшего похмелья. На нем была майка с рекламой пива и голубые джинсы. Он, по-видимому, сегодня еще не выходил на раскаленную улицу.

Корт обратился к нему в нетерпеливом, раздраженном тоне:

— Вы Кевин Дагерти?

— Ну да.

— Билл Рэмблер, — сказал Корт, — из международной консалтинговой фирмы по безопасности. А это Линда Мартин, мой ассистент. — Моник при этих словах выдавила из себя улыбку. — Мы к вам по делу, если позволите. Можете уделить нам несколько минут, желательно не на этой жаре?

Дагерти пожал плечами и отступил, давая им пройти. Он был явно захвачен врасплох и не знал, как поступить. Корт на это как раз и рассчитывал. Внутри, в доме, было темно и мрачно. Опущенные шторы на окнах как бы изолировали его от окружающего мира. Кроме того, в этом доме нависло отчаяние. И пахло сыростью. В столовой было полно грязной посуды. По телевизору передавали какую-то игру, в которой принимали участие бывшие знаменитости и полногрудые домашние хозяйки, размалеванные и говорившие с сильным южным акцентом.

Дагерти, по-видимому, хотелось досмотреть передачу.

— Ну, так какое у вас дело? — спросил он.

Корт достал из кармана бумажку и сделал вид, что читает.

— Если не ошибаюсь, вы работаете с самолетами «данинг» в фирме «Эм-Эйр-Экспресс»? Механиком?

— Верно, — ответил Дагерти.

— Так вот, нам стало известно, что у вас здесь проблемы с безопасностью. К нам обратились из полиции аэропорта, они предполагают, что некоторые пропуска вашего отдела могли быть подделаны. Фальшивки, одним словом. Поэтому мы сейчас собираем пропуска у всего обслуживающего персонала и будем их проверять. Вам всем на это время выдадут временные пропуска, а потом, возможно, вернут ваши старые. Вам понятно, мистер Дагерти?

— Понятно, — произнес Дагерти скрипучим голосом. — К моему пропуску никто даже не прикасался. Так что можете не терять здесь время.

— И тем не менее, мистер Дагерти, мы получили вполне определенные инструкции. — Корт нащупал в кармане шприц.

— Скажите-ка мне еще раз свое имя, вернее, имена, — поправился Дагерти, кинув взгляд на Моник. — А я тут позвоню кое-кому и тоже получу инструкции. — Он посмотрел Корту прямо в глаза.

Вмешалась Моник:

— Позвольте мне вам кое-что сказать, мистер Дагерти. Вы, конечно, можете звонить кому угодно. Но мы все равно должны сделать свое дело. Не задерживайте нас, пожалуйста: у нас еще двадцать семь человек на очереди. А на улице жара, плюс пятьдесят. — Она выступила вперед, заслонив собой Корта, который в это время нащупал в кармане шприц и держал его наготове. Надо сказать, он планировал эту операцию несколько по-иному.

Однако теперь ничего другого не оставалось — он потянулся сзади, готовясь схватить Дагерти за горло своей мертвой хваткой. Не для того, чтобы убить — тогда с Вардом это получилось непроизвольно, — просто для того, чтобы «выключить» Дагерти, заставить замолчать. Одновременно правой рукой Корт быстро вынул из кармана шприц.

Дагерти почуял неладное. Обернулся, вскочил и с громким ревом обрушился на Корта всем своим весом. Удар сшиб Корта с ног, шприц вылетел из его руки на пол. Дагерти кинулся к двери. В следующую минуту Корт вскочил, бросился за ним и нанес сокрушительный удар по почкам. Дагерти согнулся пополам. Корт что было силы прижал его к полу. Тот хватал широко раскрытым ртом воздух. Подбежала Моник и подала Корту шприц. Он изо всех сил всадил его в шею Дагерти. Тот попытался открыть рот и что-то сказать, потом глаза его остекленели, через несколько секунд он потерял сознание. Для Корта эти мгновения тянулись бесконечно.

— Господи! — проговорила Моник. Ее трясло.

Корт вздохнул с облегчением. А она молодчина!

Он приподнял голову Дагерти и снова опустил на ковер, лицом вниз.

— Без сознания, — сказал он. — Перчатки!

Он достал из кармана две пары резиновых перчаток, натянул на руки, другую пару протянул Моник. Потом кинул ей носовой платок.

— Все протри, — скомандовал он, — дверь, его одежду, шею. Не пропусти ничего.

— Шею?! — переспросила она.

— Я же схватил его за шею. А они теперь научились проявлять отпечатки пальцев на коже. И на одежде. Да практически везде. Не смахивай с него пыль, три как следует, ну как бы ты стирала белье.

— Я не стираю белье, — отрезала она.

Они сидели в грузовичке, который Моник удалось добыть в Сан-Диего. Пережидали светофор на бульваре Века.

— Ты должна их хорошенько заговорить, чтобы меня пропустили, — инструктировал Корт.

— Да не беспокойся ты об этом, Энтони. Мы проедем туда, потом я тебя высажу и вернусь обратно. Никаких проблем. Это то, что я делаю на работе практически каждый день.

— Но не здесь, а в Вашингтоне, — напомнил он.

— Да я знаю лос-анджелесский международный как свои пять пальцев. Я же постоянно к ним езжу. Теперь ты на моей территории, так что можешь расслабиться. Я знаю, что делаю.

Дальше несколько минут они ехали молча. Проехали знаки, указывавшие «Прилет» и «Отлет», проехали почти все здания аэропорта, склады и ангары, принадлежавшие самым различным компаниям, — эта территория была огорожена по всему периметру металлическим забором с колючей проволокой. Моник притормозила. Сердце у Корта бешено заколотилось. Она припарковала грузовичок среди множества других машин и выключила мотор.

— Рабочий комбинезон у тебя здесь? — спросила она, указывая на его дорожную сумку.

— Да.

— Внизу?

Он кивнул.

— Это хорошо. Если вдруг им вздумается обыскать сумку, чего на самом деле они никогда не делают, я попытаюсь объяснить, что огнетушитель нам нужен для одного из наших грузовиков. Ты не говори ничего. Молчи.

— А что, детектор проходить не надо?

— Здесь?! Конечно, нет, ты что! Я же говорила: ты преувеличиваешь роль их службы безопасности. Они следят только за тем, чтобы никто, кроме здешних сотрудников, сюда не проходил. Не могут же они обыскивать у каждого сумки с завтраками. Не забывай, это частная служба, нанятая компанией «Эм-Эйр-Экспресс». Это они работают на меня, а не я на них. В этом и состоит мое преимущество — я здесь у себя дома так же, как и в Вашингтоне.

Перед этим он внимательно повторил план, теперь же мог наблюдать, как он воплощается в реальность. Оставив грузовичок, им предстояло пешком пройти через контрольный пункт частной службы безопасности, о которой она только что говорила, и выйти на хорошо охраняемую территорию, принадлежащую компании под названием «Продукты для полета». Рядом с контрольным пунктом были небольшие ворота — от них отправлялся специальный транспорт на охраняемую территорию. Чаще всего, однако, эти ворота были закрыты, они мало использовались. Грузовики с продуктами обычно пропускались через один из трех контрольных пунктов, охраняемых полицией аэропорта. Там их очень тщательно обыскивали, но не все подряд, а на выбор. Никогда нельзя было знать заранее, на кого падет выбор. Поэтому Моник решила провести Корта на поле через выход компании «Продукты для полета».

Как и было запланировано, они прибыли как раз в тот момент, когда заканчивалась одна смена и должна была начаться другая. Поэтому на площадке было полно народа. К своему величайшему облегчению, Корт заметил, что почти у всех в руках сумки, как и говорила Моник. Сейчас она шла очень уверенно по направлению к длинной очереди у ворот. К их удивлению, очередь двигалась довольно быстро. Как она и обещала, охранники смотрели лишь за тем, чтобы у каждого был пропуск. Они, похоже, даже не трудились сличать лица с фотографиями.

Моник остановилась перед охранником и тронула пальцем значок на блузке.

— Моник Пэйн, — сказала она, — из вашингтонского отделения. У вас должен быть пропуск для моего гостя.

Охранник сверился со списком, исчез на минутку и вернулся с белой картонкой в целлофановой обложке.

— Это мистер Энтони, — проговорила Моник.

— Да-да, — нетерпеливо произнес охранник и отступил в сторону.

Моник подала Корту пропуск, он прикрепил его на карман куртки, и они прошли на поле. Оторвались от остальных и быстро пошли к самолетам.

— «Эл Аль» — это не наш, — тихонько проговорил Корт. Моник усмехнулась.

— Вон туда, — указала она на зеленый «седан» с эмблемой фирмы «Продукты для полета». — Полезай в машину, а я достану ключи. — Нехотя Корт повиновался — он не привык подчиняться чужим приказам.

Она вошла в здание неподалеку, ничем не примечательное, одноэтажное, с потемневшими замызганными окнами. Когда-то оно было бежевого цвета, но теперь краска вся выцвела и покоробилась от дождей.

К тому времени, как Моник вернулась, он был на пределе. Немало способствовали этому и толстый слой грима на лице, и парик — в такую-то жару.

— Все в полном порядке, — сказала она и уселась за руль.

— А я тут пытался припомнить твое прозвище, — произнес он в порыве сентиментальности. И сам не узнал своего голоса.

— Уник, — широко улыбнулась она. — Уникальная, неповторимая. Мне всегда нравилось это прозвище. Как ты-то мог его забыть?

— Да нет, конечно, на самом деле не забыл.

Она взялась за руль. Повела машину в обход, так, чтобы незаметно попасть на самый дальний конец территории «Эм-Эйр-Экспресс».

— Знаешь, что надо делать? — спросил он.

— Ты свяжешься со мной, когда окажешься в Вашингтоне? — спросила она вместо ответа.

Он снял с куртки гостевой пропуск и прикрепил на его место значок Дагерти. Магнитная полоска на обратной стороне даст ему возможность пройти через электронный пропускной пункт. Взял в руку дорожную сумку, в которой лежал огнетушитель. Протянул ей гостевой пропуск.

— Вернешь это на место. Не забудешь?

— Я ничего не забуду, Энтони! — Глаза ее не отрывались от его лица. Она изо всех сил желала ему удачи.

— Уник… — проговорил он. — Неповторимая. Это имя тебе подходит.

Глава шестая

Зуб нашли в воскресенье утром. Как это всегда бывает и как утверждает закон Мэрфи, до того пакета, в котором был зуб, добрались в последнюю очередь. Но уж когда добрались… Содержимое пакета представляло собой настоящую золотую жилу для любого эксперта-аналитика: вырванный зуб, окровавленные салфетки, пустой пузырек из-под энбесола и два куска гостиничного мыла. Специальный курьер срочно повез все это в криминальную лабораторию в Дом Гувера.

В понедельник после полудня Дэггет сидел в офисе регионального отделения ФБР и пытался отправить срочный факс Полу Палмэну. Его позвали к телефону, и он пошел, втайне надеясь, что звонят из лаборатории.

Внизу вдалеке на волнах качался белый теплоход. За ним с криками устремились чайки. Машины на шоссе двигались с натужным ревом: дорога здесь шла на подъем. В общем, город жил своей привычной нелегкой жизнью, не обращая никакого внимания на тревоги и надежды Кэма Дэггета.

Услышав в трубке голос Ла Мойи, Дэггет сразу догадался, о чем пойдет речь. Из отеля «Майский парк» сообщили номер машины постояльца, занимавшего комнату 311. По этому номеру они нашли агентство по прокату автомобилей. Обычная полицейская рутинная работа, где, как правило, один шаг вперед — два шага назад. Сейчас, кажется, настало время для этого самого шага вперед.

— В агентстве проката готовы встретиться с вами и ответить на вопросы, — сообщил Ла Мойя.

— Еду!

У миссис Лори Слотер, заместительницы управляющего агентством, была орехово-коричневая кожа, тяжелая нижняя челюсть и большие серебряные серьги в ушах. Волосы, по-видимому, искусственно распрямленные, собраны на затылке в тугой пучок с металлической заколкой. На ней было платье слишком свободного покроя, отчего фигура казалась квадратной. Губы накрашены коричневой помадой. Она постоянно их облизывала. Нервничает, подумал Дэггет. Он старался снять напряжение как мог, даже мичиганскую куртку специально для этого надел. Не помогло.

Она смотрела на экран компьютера.

— Мистер Энтони взял машину напрокат в одном из наших пунктов в центре города. По сути дела, это скорее гараж для парковки. Он сделал заказ заранее, седьмого июля на двадцать первое августа. Сказал, что нужна машина средних размеров с четырьмя дверцами. От страховки отказался. За заказ заплатил кредитной картой «Виза».

— Кредитной картой?! Настоящей?! Обеспеченной?

— Да, вот это и есть самое интересное, мистер Дэггет. Двадцать второго августа он машину не вернул, и мы дали знать в полицию, что машина украдена. У нас это дело обычное. Они задали нам тот же вопрос. Обычно, когда крадут машину, как правило, выясняется, что кредитная карта тоже краденая. Но эта настоящая, обеспеченная кредитная карточка.

— Мне нужен номер, — почти задыхаясь от возбуждения, проговорил Дэггет.

— Он на бланке.

Дэггет переписал номер к себе в записную книжку.

— И еще, если можно, я бы хотел поговорить с человеком, который выдал ему машину.

Она набрала номер. Ногти у нее на пальцах были длинные, как когти, и выкрашены в ярко-розовый цвет.

— Вам надо поговорить с Джеймсом Маннингом, — сказала она через минуту. — Он как раз сейчас на дежурстве, заканчивает в четыре. Он ждет вас.

— Прекрасно.

— Хочу, однако, предупредить вас: у них там за неделю проходят десятки клиентов. Вряд ли он запомнил мистера Энтони.

Не хотел он поддаваться ее пессимизму.

— Посмотрим.

Однако через два часа ему пришлось признать, что она была права. Молодой парень, который выдавал машины, абсолютно ничего не помнил. Корт сумел и здесь остаться невидимкой. Дэггета вновь охватило отчаяние. Теперь единственной их надеждой была кредитная карта.

Шосвиц заехал за ним в отель за полчаса до начала игры. Он так и не переоделся.

— А мне очень нравится ваша куртка, — произнес он, как только вошел.

— Да, — гордо ответил Дэггет. — Первый класс!

На самом деле при взгляде на куртку в нем всколыхнулось столько воспоминаний! Другие люди, другое время. Совсем другие мечты и надежды.

Он взглянул на небо. Там шла борьба солнца с облаками. Переменная облачность, как передала бы служба погоды. Или переменная солнечность, подумал Дэггет. Смотря что в первую очередь бросается в глаза, когда смотришь на небо. Смотря какие у вас приоритеты. Как и во всем.

— Вы должны радоваться, я считаю, — сказал Шосвиц. — Сегодня вы здорово продвинулись вперед.

Вот, подумал Дэггет, все действительно зависит от того, как посмотреть. Этот человек видит голубое небо и не замечает облаков.

— Вы действительно так считаете? — спросил он.

— Мы нашли действующую кредитную карточку, сделали запрос в банк, и теперь нам дадут знать, как только он снова решит ее использовать. Я бы сказал, это немало. — Шосвиц крепко сжал свои тонкие бесцветные губы и кивнул как бы в подтверждение самому себе. — Для начала, черт возьми, это совсем немало. Во многих случаях у нас и этого не бывает. Обычно представления не имеешь, как подступиться к делу.

— Но мы упустили возможного свидетеля. Это плохо.

В другое время, при каком-нибудь другом расследовании, он бы, наверное, так не расстраивался. Но сейчас Палмэну не терпится засадить его за отчет о том взрыве, когда погиб Бэкман. Это займет не меньше недели, а то и две. И значит, все его расследования по поводу Бернарда и его детонаторов скорее всего положат под сукно. Одна мысль об этом приводила его в бешенство.

Стадион был похож на огромную «летающую тарелку». Туда направлялись толпы народа. Кепки, шапки. Воздушные шары. Как настоящий праздник. Однако Дэггет не думал о предстоящем матче, его мысли были о другом. Столько народа, столько глаз! Огромное количество людей. Они могли видеть его, но не знали об этом. Они могли бы сейчас помочь…

— Вы всегда такой невеселый? — спросил Шосвиц.

— Да-да, извините. Наверное, просто устал.

Они прошли на свои места. Игра еще не началась, но болельщики уже были на взводе.

— Ну как, с вами все в порядке?

— Спасибо, все нормально. Лучше некуда.

Больше всего на свете он не любил врать.

Дождь барабанил по стеклам. Дэггет сидел в номере и разговаривал по телефону с Макалистером. Тот начал, даже не представившись, как только услышал в трубке голос Дэггета:

— Вот что нам сообщили из агентства «Виза». Дэвид Энтони купил билет на поезд «Амтрак» от Портленда до Лос-Анджелеса. Он, конечно, заплатил наличными, но потом, в последнюю минуту, позвонил и попросил поменять обычный вагон на спальный. В таких случаях по правилам требуется платить с помощью кредитной карточки. В «Визу» поступил сигнал о проверке счета, а у них уже был наш запрос, так что они нам сообщили, правда, не сразу. Он действительно поехал этим поездом, Дэггет. Прибыл в Лос-Анджелес вчера после полудня. В отеле, по-видимому, заплатил наличными.

Прижав трубку к уху локтем, Дэггет пошел к шкафу за вещами и начал упаковывать чемодан. Сердце гулко колотилось в груди, Но не из-за того, что он слишком быстро двигался, и не из-за высокого кровяного давления. Он был крайне возбужден. Настоящий европеец, думал он про себя. Не могут они путешествовать без спального вагона. Вот и попался.

— А это значит, — продолжал тем временем Макалистер, — что мы его скорее всего упустили.

— Упустили? — Дэггет застегивал пуговицы на рубашке, той, которую носил и вчера, то есть не слишком чистой. — Разошлите распоряжение всем службам лос-анджелесского международного: троекратная проверка всех самолетов «данинг-959» на возможное взрывное устройство. Багаж и ручная кладь должны проверяться по международным правилам. Передайте ЛРО факсом все, что мы выяснили; сообщите про зуб, возможно, у него и сейчас еще с этим проблемы. — На другом конце трубки молчали. — Слышите меня? — спросил Дэггет.

— Да. Я все записываю.

— А теперь, пожалуйста, окажите мне услугу.

— Какую?

— Пусть кто-нибудь из ваших закажет мне билет до Лос-Анджелеса на ближайший рейс.

Черный дым поднимался от земли. С высоты птичьего полета трудно было сообразить, что это такое. Сначала Дэггет решил, что это ядовитые выбросы какой-нибудь фабрики. Потом ему показалось, что горит целый квартал. И только близость лос-анджелесского международного аэропорта, только бесконечная цепь грузовиков, едущих в этом направлении, — с высоты они казались игрушечными, — говорили о том, что именно произошло. Дэггет не хотел в это поверить, пока не услышал сигналы пейджера. С некоторых пор он носил на поясе пейджер с двенадцатизначным буквенно-цифровым набором, по которому с ним можно было связаться из любого уголка Соединенных Штатов, Европы и даже из кое-каких мест в Азии. Таким образом ФБР держало связь со своими агентами, передавая им шифрованные послания или номера телефонов.

Еще до того, как он заглушил пиканье и прочел сообщение, Дэггет уже знал, что там. В сообщении значилось всего одно слово: «Падение».

Упал и разбился самолет.

Он знал, какой это самолет: «данинг-959» Он даже знал кое-что о человеке, который был причиной катастрофы. Горло у него сжалось, нестерпимо защипало в глазах. Пожилая женщина, сидевшая рядом, повторяла скрипучим голосом.

— Ну отодвиньтесь же, я тоже хочу посмотреть. Что там? Что там случилось?

Дэггет откинулся назад; она перегнулась через него, пытаясь разглядеть в окно хоть что-нибудь.

— Я ничего не вижу. Что там? Я ничего не вижу. Это самолет?

Дэггет не отвечал. Он не мог произнести ни слова. В этот момент перед его глазами вставала другая катастрофа. И то, как он узнал об этом.

Прекрасная рождественская елка. И столько игрушек. Они напоминают ему о другом Рождестве, которое он проводил с родителями в Орегоне. Повсюду снег, такой глубокий, что проваливаешься по самые плечи. И лед, такой толстый, приходится его долбить, если хочешь половить рыбу. Он все помнит.

А здесь, сейчас, он чувствует себя не в своей тарелке: он один, он в одиночестве. Но это же праздник, и ему тоже хочется побыть среди людей. С друзьями. Пегги его бросила, Дункан после этого жил с его родителями далеко. И погода какая-то совсем не рождественская: дождь, слякоть и сильный ветер. Кажется, это было первое Рождество без Пегги. Пустота и боль. Он искал, с кем бы напиться. Вот и пошел на вечеринку в ФБР. Он уже заранее представлял себе, как там будет: шуточки, похлопывание по плечу, подмигивания. Шуточки все больше расистские. Фэбээровцы не привыкли выказывать свои истинные чувства, скрывая их за шутками и сарказмом; сентиментальность здесь была не в чести. И одни и те же примитивные разговоры. Клэй Примроз обнаружил его в толпе и помахал рукой, приглашая поболтать с какой-то рыжеволосой в зеленом свитере и мини-юбочке. Не знает он эту рыжеволосую, и ему совсем не хочется болтать. Больше всего ему хочется уйти отсюда. Но куда?

В соседней комнате обычно включали телевизор для детей. Он прошел туда. Показывали бесконечный фильм о животных. Через несколько минут там появились Примроз с рыжеволосой. Не устраивать же сцену. Он выслушивает представления и приветствия, а сам в это время смотрит на ее ярко-красные влажные губы и воображает ее в постели. Но вдруг фильм прерывается новостями, и он уже не понимает, где находится. Дети ноют оттого, что прервали фильм; Примроз и рыжеволосая отпускают какие-то шуточки…

— «Евротур», рейс номер десять двадцать три, — говорит диктор. И монотонно повторяет: — Рейс номер десять двадцать три.

Он слышит только этот номер, ничего больше. На экране появляется видеофильм. По-видимому, его снимали поздно ночью. Безобразные оранжевые языки пламени, казалось, заполнили весь город.

— Рейс из Франкфурта до аэропорта Хитроу, — говорит диктор и снова повторяет номер. И снова оранжевые языки пламени.

Дэггет знает этот маршрут; фотокопия лежит у него в кармане.

Дункан! Родители!

Оранжевые языки пламени, как гигантский фейерверк. В этом фейерверке на много миль вокруг разбросаны обломки самолета.

Стакан с коктейлем падает из его рук.

— По нашим данным, все пассажиры, находившиеся на борту самолета, погибли, — говорит диктор.

Потом он начинает сравнивать эту катастрофу с той, что произошла в Локерби, сравнивает цифры, как будто это спортивный матч.

Группа хорошо выпивших людей собирается у рояля. Они ничего не слышали. Одна из женщин, довольно привлекательная — кажется, ее зовут Сюзи, кажется, она работает бухгалтером, — начинает петь прекрасным контральто. Эти звуки настолько не вяжутся с тем, что занимает весь экран телевизора. Сюзи поет, глядя Дэггету прямо в глаза:

Тихая ночь, священная ночь,

Тревоги мои ты уносишь прочь.

Ночь, которая сейчас бушует на экране телевизора, никак нельзя назвать ни тихой, ни священной. На лице диктора полное смятение, капли пота выступили на лбу, голос дрожит. Это прямой эфир. Черная ночь вокруг освещается лишь всполохами пламени да голубыми вспышками машин «скорой помощи». Дэггет без сил опускается на колени, прямо в лужу от пролитого коктейля, не отрывая глаз от экрана. Кто-то из детей пытается переключить на другую программу, но там передают то же самое. Другие дикторы произносят почти те же слова.

— Невелика потеря, — произносит Примроз, обращаясь к Дэггету. Он имеет в виду пролитый коктейль, Дэггет же слышит совсем другое.

Он подползает на коленях поближе к экрану, так чтобы видеть детали. Камера как раз обводит сейчас место происшествия — так, кажется, это называется. Там вдруг в безжизненных отсветах он видит — или это ему только кажется? — небольшой серый чемоданчик «самсонит», тот самый, что он дал в дорогу Дункану. Чемоданчик лежит среди прочих раскиданных вещей и обломков самолета.

Его чемодан!

Его мальчик, его единственный!

Его родители!

Где они? Что с ними? Погибли или, может быть, корчатся сейчас где-нибудь в пламени?

— Тихая ночь, лунная ночь — снова начинает петь Сюзи.

Через двадцать две минуты, после четырех телефонных звонков, Дэггет мчался в такси к месту катастрофы. Чуть поодаль поднимались жирные черные клубы дыма, сквозь которые едва можно было различить поверженный и искореженный каркас самолета. Самолет упал на окраине города, в районе Голливуд-парка, где обычно проходили скачки и стоял огромный отель. Как и во многих других местах южной Калифорнии, здесь раньше качали нефть. Несколько буровых вышек были сметены самолетом и теперь полыхали вовсю. Горел фюзеляж, ярко-оранжевые языки пламени поднимались от других частей самолета, казалось, все чернильно-черное небо подсвечено этим оранжевым пламенем. Дым закрыл солнце. Все это напоминало ад, такой, каким он представляется воображению человека.

Патрульные машины подъезжали одна за другой, наверное, из всех полицейских отделений Лос-Анджелеса. Въезды и выезды на Сан-Диего были уже перекрыты; некоторые из близлежащих улиц тоже были блокированы полицейскими автомобилями, так что все это гигантское «место происшествия» было изолировано от посторонних. Туда пропускали только полицейские автомобили и машины «скорой помощи».

Дэггет заплатил таксисту и вышел, неся значок раскрытым, на виду у всех. Здесь было уже не меньше сотни полицейских. Они создали своего рода зону для прессы, так чтобы журналисты и операторы могли хорошо видеть всю сцену крушения и все действия спасателей. Это впечатляло. И операторы уже лихорадочно крутились возле своих камер и осветителей.

— Сержант! — выкрикнул один из репортеров. Но человек в штатском, который, как понял Дэггет, был сержантом полиции, осуществлявшим связь с прессой, отмахнулся от него и сделал Дэггету знак проходить.

На экране телевизора все впечатление, конечно, теряется, подумал Дэггет против своей воли. Здесь, «вживую», грузовики и пожарные машины, — а их были десятки, — представлялись совсем крошечными по сравнению с фюзеляжем огромного самолета. На земле чудовищная картина катастрофы, казалось, не имела границ.

Подойдя поближе, Дэггет увидел: то, что он вначале принял за чемоданы, на самом деле были картонные ящики. Они валялись раскрытыми на земле, содержимое вывалилось и было разбросано по всей этой огромной территории. Так это грузовой отсек! Людей здесь, значит, нет. Чувствуя невыразимое облегчение, он буквально помчался дальше. Какой-то пожарник хотел было остановить его, но отступил, увидев значок ФБР.

— Тела нашли? — спросил Дэггет.

— Пока только два, как я слышал. Но нам пока не удалось подойти поближе. — Он указал на то, что отсюда было похоже на большие металлические барабаны, разбросанные по всему полю и все еще пылающие. — Один из наших подошел поближе к этим вот штукам. Сейчас его повезли в больницу. Похоже, там какие-то химические вещества, в этих барабанах.

— Химикаты?! — переспросил Дэггет, чувствуя, как вновь поднимается в нем возбуждение. Химикаты — значит, это скорее всего «Дер Грунд».

Пожарник посмотрел на него странным взглядом.

— Мы в общем-то никого сюда не пускаем, пока не выясним, что это за хреновина.

Дэггет продолжал свой путь. На территории, которая дала миру Диснейленд, то, что здесь сейчас происходило, могло бы показаться еще одним грандиозным бесплатным шоу. Дэггет пошел к группе людей, стоявших у полицейских машин. Скорее всего они сейчас здесь главные. Почти в тот же самый момент подъехал грязно-коричневый «крайслер», и первым, кто из него вышел, оказался Фил Хафф. Сейчас начнется, подумал Дэггет.

Хафф был одного с ним возраста, но уже начал лысеть и из-за этого казался чуть старше, что подчеркивалось еще и слишком темным загаром. У него были широко поставленные карие глаза, а на переносице, поросшей темными волосами, из-за бесчисленных ударов кулаками образовались шрамы, которые придавали ему задумчивый вид инспектора мясных продуктов. За последние несколько недель он немного сбавил вес и теперь не выглядел таким неуклюжим, как раньше. На нем был новенький поплиновый костюм и коричневый галстук, разрисованный цветами и деревьями, в руке — незажженная сигарета. Раньше Хафф служил в отделе убийств полицейского управления в Балтиморе. С Дэггетом они познакомились на курсах повышения квалификации сотрудников ФБР в Квантико, в Вирджинии.

Сейчас жесткое выражение глаз и слишком прямая осанка говорили о том, что это все тот же Фил Хафф: напористый, обладающий острейшей интуицией и реакцией змеи, готовой защищаться до последнего.

Ветер, по-видимому, переменился, а может, просто усилился: до них донесся запах дыма. Дэггет резко остановился: ему почудилось нечто смертоносное в этом запахе.

— Эй, привет, Кэмерон! — Между тем Хафф отлично знал, что Дэггет предпочитает, чтобы его называли Кэм, а не Кэмерон.

Дэггет протянул руку, Хафф переложил незажженную сигарету в левую руку. Последовало рукопожатие, мощное, как у мясника. Хаффу всегда нужно было что-нибудь доказывать.

— Не стоило трудиться присылать кого-либо из ваших. А уж тем более тебя, Дэггет. — Он улыбнулся дежурной улыбкой какого-нибудь страхового агента. Так и кажется, сейчас начнет уговаривать и уж не отстанет, пока не уговорит.

— Палмэн, как я понимаю, думает иначе, — парировал Дэггет. На самом деле Палмэн еще полчаса назад ничего не знал.

— Что-то у тебя бледный вид. Да, я слышал про твои последние подвиги с Бернардом. Ты уже послал букет цветов вдове Бэкмана или как?

— Мы, значит, в таком тоне будем разговаривать, Фил? Ну тогда расскажи сначала, как твои ребята упустили Бернарда. — Хафф едва заметно поморщился и не нашелся, что ответить. — Ты что-нибудь слышал о том, что на борту были химикаты? — спросил Дэггет.

Хафф покачал головой.

— Мне сказал один из пожарных. Видишь вон там эти банки?

— Ничего об этом не слышал, — безразличным тоном произнес Хафф.

— А как насчет НСБТ? У них ничего нет? — продолжал Дэггет, как бы не замечая нежелания Хаффа делиться информацией.

Национальный совет по безопасности транспортировок занимался расследованиями несчастных случаев или просто чего-либо из ряда вон выходящего на коммерческих пассажирских самолетах. В этом он координировал работу самых различных ведомств, включая даже и ФБР. Во всех остальных случаях главенствующая роль обычно принадлежала ФБР. Но не в этом расследовании. Не сегодня. То, что в качестве главного представителя сюда откомандировали Хаффа, Дэггету совсем не понравилось. Хафф был отличным концертмейстером; ничто другое ему не удавалось. От его участия репутация ФБР может лишь пострадать.

— Если мы обнаружим здесь то, что они там, в НСБТ называют криминальными уликами, тогда расследование перейдет в наши руки, — сказал Хафф, вложив в рот незажженную сигарету. — Как я полагаю, именно за этим ты и явился, так? Если бы у тебя не было серьезной причины, не поехал бы ты в такую даль только затем, чтобы совать нос в мои дела, это ведь мое расследование. А у вас там на Баззард Пойнт и своих секретных дел достаточно.

— А сколько здесь всего будет наших? — спросил Дэггет.

До этого он был свидетелем лишь одной катастрофы — «Евротур», рейс 1023. Но туда он прибыл через семьдесят два часа после происшествия, и то как гражданин иностранной державы. Аутсайдер.

Конечно, ему были известны кое-какие детали, кое-какие процедуры расследований подобного рода, подобающая таким случаям иерархия, организация таких расследований; он знал это, но только потому, что был связан с отделом К-3 и даже проходил специальную подготовку. Теперь же ему необходимо было знать все до мельчайших подробностей.

— Привезли трейлер, — сказал Хафф. — НСБТ и полиция «Инглвуда» будут в течение нескольких дней сидеть в нем прямо на летном поле. В данный момент здесь присутствуют представители от всех полицейских управлений. Их основная задача — удерживать толпу. Кроме того, ФАУ[1] собирается прислать свою команду, так же, как и «Эм-Эйр-Экспресс», «Дженерал электрик», исследовательский центр «Данинг». Компания «Алкоголь и табак» обещала прислать группу специалистов по обнаружению взрывных устройств. Тем временем полиция аэропорта одолжит нам своих собак. Ну и конечно, будет окружной судебный медик и, наверное, еще парочка пожарных-начальников. Безусловно, будет с полдесятка следователей от страховых компаний. Всего, я думаю, к завтрашнему вечеру здесь соберется шестьдесят с лишним следователей. До тех пор, пока это рассматривается как несчастный случай, — добавил он, — мне остается лишь сидеть на заднице и сосать лапу.

— Вернее, сигарету, — заметил Дэггет, наблюдая, как вышеупомянутая сигарета перекатывается у того в губах.

— А вот если у тебя в запасе есть хоть что-нибудь, указывающее на связь этой истории с Бернардом, но только что-нибудь действительно стоящее, чтобы произвести впечатление на всех этих ребят, тогда мы сможем сделать им ручкой и вести свою игру.

Ну, разумеется, подумал Дэггет, этого-то тебе и хочется больше всего на свете. Но вслух ничего не сказал.

— То, что ты сюда заявился, — продолжал Хафф, — означает, что тут замешан международный терроризм. Падает самолет, и ты тут же сваливаешься, как с неба, почти в ту же минуту. Это что, совпадение?

— Да уж, в сообразительности тебе не откажешь, это точно.

Хафф крепко сжал губы и попытался затянуться от незажженной сигареты.

— Ну так что, есть у нас подозреваемые или нет? И почему ты так интересуешься этими химикатами?

Дэггет постарался насладиться этим моментом сполна. Он ответил, стараясь говорить как можно медленнее:

— Видишь ли, в данный момент я могу сообщить тебе лишь то, что мне нечего сообщить тебе. Совсем нечего. Точка. — И широко улыбнулся.

Полицейские Лос-Анджелеса отлично справлялись со своей задачей — оттесняли любопытных, отгоняли машины, держали прессу в отведенном для этого месте, так что пожарные могли работать почти без помех. Объяснялось это тем, как пояснил Дэггету один из них, что большинство были уличными регулировщиками Лос-Анджелеса.

— Пожалуй, это лучшие уличные полицейские во всем штате, — с гордостью говорил он. — Перекрывают, например, целый квартал не меньше трех раз в неделю. Мы постоянно ловим каких-нибудь снайперов или контрабандистов. И точно так же сдерживаем толпы любопытных, транспорт. Для нас это как зона военных действий. Не этот район — здесь в основном живет средний класс, — а чуть подальше. Там действительно хлопот не оберешься. Так что для нас это обычный вечер в нашем «городе ангелов».

Простой неприметный автомобиль остановился рядом с «крайслером» Хаффа. Что-то в нем привлекло внимание Дэггета. Хафф тоже взглянул туда.

— А-а-а, вот и ФАУ, — сказал он.

В ту же минуту Дэггет увидел ее лицо в окне машины. И стал искать, где бы спрятаться. Глупее ничего нельзя было придумать. При взгляде на нее ему сразу припомнилось жаркое солнце, запах крема для загара. Он против своей воли поднял глаза — она смотрела прямо на него!

Линн Грин открыла дверцу машины, показались длинные загорелые стройные ноги, а затем и вся она. Она вышла из машины, как актриса на церемонии вручения «Оскара».

— А вот это их эксперт по взрывным устройствам, — последовало никому не нужное пояснение Хаффа, — если вы в состоянии в это поверить.

— Я могу в это поверить, — проговорил Дэггет.

Как это было? Он сидел тогда в шестом ряду, недалеко от прохода. Лектор на трибуне рассказывал о развитии производства пластмасс, потом ударился в историю пластмассовых взрывных устройств. У него было изможденное лицо, почти лысая голова, а голос такой тихий, что приходилось напрягаться, чтобы что-то услышать. Аудитория быстро потеряла всякий интерес к лекции.

Внимание Дэггета привлек женский профиль в третьем ряду. Это поинтереснее любой лекции, подумал он. Римский нос, высокие скулы и такая загадочная полуулыбка. Темные волосы, загорелая кожа, на щеках то и дело вспыхивает румянец — соседка что-то ей нашептывает. Внезапно она оборачивается и украдкой, как школьница, кидает взгляд на него. В этот момент до него доходит, что шептались-то они о нем. Его тоже бросает в жар и от смущения, и от внезапного желания. Он быстро отводит глаза, она делает то же самое.

Лекция продолжается своим чередом, а он в это время обдумывает, как бы с ней познакомиться. Это последний из трех дней семинара. Как же он ее раньше-то не заметил! Одновременно его охватывает чувство вины: всего шесть месяцев, как он вместе с Кэри, и вот вам, пожалуйста, уже придумывает, как бы познакомиться с другой женщиной. Мысленно раздевает ее. Он пытается уговорить себя, что это просто здоровая реакция на скучную лекцию. Но вот лекция наконец заканчивается, и он опрометью несется вон из зала — не нужны ему такие искушения.

В следующий раз он увидел ее через три месяца, на пляже в Мэриленде, в один из тех летних дней, когда все вокруг представляется настолько прекрасным, что кажется: если умирать, то вот именно сейчас, в одно из таких мгновений. Однако следующее мгновение оказывается еще более прекрасным. Горячий песок пляжа жег ему ступни, поэтому он медленно брел по кромке воды. Сначала — наверное, из-за огромных темных очков — он ее не узнал, хотя и залюбовался распростертой на песке фигуркой в ярком плотно облегающем купальнике. Он изо всех сил пытается не глазеть на эту фигуру, как вдруг слышит звонкий чистый голос.

— Помните? — обращается она к нему.

Ну конечно же, конечно, он все помнит. Горячий песок жжет ему ступни, но он этого не замечает.

— Третий ряд, — запыхавшись, произносит он.

— Точно, — говорит она, — это была я. А вот вы тогда помчались, как на пожар. Что случилось?

— Опаздывал, — промямлил он.

Они знакомятся. Линн Грин, представляется она, сейчас работает в ФАУ, взрывные устройства. Сначала он готов принять это за шутку. Начинает отчаянно флиртовать. Кэри и Дункан всего в нескольких сотнях метров отсюда, в коттедже на берегу, забыты начисто. Он прекрасно понимает, что не нужны ему эти осложнения, но ничего не может с собой поделать. И дело не в том, что она красива. Это все ее глаза, испытующие и смеющиеся одновременно.

Они болтают без умолку. На ее руках налип песок, волосы убраны назад белым гребешком; вон он виднеется из пляжной сумки вместе с флаконом лосьона и книжкой. Книжка заложена посредине, замечает он. Что она читает? Еще битых полчаса они разговаривают об авторах, о литературе. Она не жалует бестселлеры, он же их глотает. Потом они переходят на фильмы, обсуждают кинозвезд. «Анни Холл», Вуди Аллен… Дэггет произносит фразу из недавнего фильма, она смеется, откинув голову, приоткрыв ярко-розовые губы.

Наконец Дэггет прощается, собираясь уходить.

— Опять убегаете? — спрашивает она.

Он поворачивается на сто восемьдесят градусов, замечает ее улыбку, замечает складку на купальнике. Больше всего ему сейчас хочется сорвать с нее этот купальник. И она это знает.

Через несколько дней Дэггет оказывается перед дверью ее коттеджа. Сам не понимает, как это получилось. Она появляется в дверях. На ней просторное платье из хлопка, волосы все так же убраны назад. А под этим просторным платьем, похоже, ничего нет.

— Заходите, заходите же, — зовет она.

Открывает холодильник — охлажденный чай, пиво, кока-кола, яблоко, апельсин? А он не сводит глаз с длинной коричнево-загорелой стройной ноги, которую она отставила назад, чтобы заглянуть в холодильник. Закрывает холодильник, нога убирается. Она протягивает ему банку охлажденного чая, себе вынула банку пива. Они садятся друг против друга за стол в маленькой кухне. Здесь пахнет соленой морской водой, лосьоном для загара и фиалковым мылом. Дверь в ванную открыта, Там на шторе висит ее бюстгальтер. У него такое чувство, будто он провел здесь уже много недель. Они болтают так легко и непринужденно, и он, выпивая банку пива, говорит ей о том, что разведен, рассказывает о Дункане, правда, о его параличе не упоминает. И наконец ставит ее в известность о том, что существует Кэри, об их отношениях, о том, что они втроем снимают коттедж совсем недалеко на берегу. Он слышит свой голос, но не узнает себя. Линн Грин слушает внимательно, без тени раздражения. Глаза все так же улыбаются. Кажется, несмотря ни на что, она продолжает флиртовать с ним. Внезапно до него доходит: да ведь это же просто ее натура. У нее горячая кровь, и ей самой это нравится. Однако она его ничуть не торопит.

— Всем нам время от времени не мешает отвлечься, — произносит она, предоставляя ему самому решать, что она имеет в виду.

Он и не заметил, как прошли два часа.

— Ну вот, мне опять пора бежать, — извиняющимся тоном произносит он. Он как бы пытается ей что-то объяснить. Вот только что именно?..

— Мне все очень понравилось, — говорит она, как если бы они тут занимались любовью.

А ведь они и впрямь занимались любовью, вдруг приходит ему в голову. Два часа в воображении занимались любовью.

Они прощаются, стоя на крыльце в лучах полуденного солнца. И тут… Линн первая замечает ее: Кэри стоит на берегу напротив коттеджа и смотрит прямо на них. И конечно, предполагает, что все уже произошло. Пылает ревностью. Вот она резко поворачивается и идет в воду. Сделав несколько неловких шагов, поворачивает обратно и теперь уже почти бежит по пляжу в сторону от коттеджа.

Дэггет не может решить, что же ему-то делать? Извиняться? Но перед кем из них? И за что извиняться, он тоже не знает. Просто чувствует вину, вот и все. Он медленно идет по пляжу. А ведь Линн — это не случайное знакомство, вдруг осознает он. И возможно, Кэри не так уж далека от истины в своих предположениях.

И вот Линн снова улыбается ему, стоя здесь, в этом аду, среди клубов дыма и суетящихся пожарных. Она улыбается только ему, и глаза ее все так же сияют.

— Кэм Дэггет! — радостно восклицает она. Так радуются только старым добрым друзьям, которые уже считались потерянными навсегда.

Хафф в полном недоумении смотрит то на одного, то на другого. Быстрыми шагами Линн идет к Дэггету, он чувствует, как пылает у него лицо, как все переворачивается внутри. И не может решить, как себя вести. Задушить ее в объятиях, проглотить ее? Не в присутствии же Фила Хаффа…

Все решил неожиданный мощный взрыв в нескольких десятках метров от них. Все разом повалились на землю. Линн и Дэггет оказались рядом. Он потрясен, не взрывом, нет, а тем, как она прекрасна. Даже в страхе.

— С тобой всегда так, Мичиган: обязательно какой-нибудь фейерверк, — произносит она, улыбаясь уголком рта. — Ну, как ты?

Однако ответить он не успел. Взрывом оторвало кусок крыла самолета и отбросило к конюшням. Они загорелись в мгновение ока. Пронзительное ржание испуганных лошадей перекрыло все остальные звуки. Пожарные помчались как сумасшедшие, ища, где бы скрыться. Линн и Дэггет в этот момент были уже на ногах. Линн остановила одного из пожарных, пробегавшего мимо.

— А как же лошади?! — спросила она, не веря своим глазам.

— Какие там на… лошади! — заорал тот, поворачиваясь к Дэггету и, по-видимому, надеясь на его поддержку. — Плевать мне на эту падаль!

— Ах ты сволочь! — проговорила Линн и помчалась к конюшням.

Еще не сообразив толком, в чем дело, Дэггет уже мчался за ней.

— Линн! — закричал он, но она не обращала внимания.

Конюшня была вся окутана густым черным дымом. Лошади ржали и рвались на свободу.

Линн обернулась к Дэггету — она не сомневалась в том, что он здесь, рядом! — и прокричала, пытаясь перекрыть невероятный шум:

— Ты заходи с другой стороны! — а сама распахнула дверь в ближайшее стойло. Оттуда выскочила лошадь и едва не сшибла ее с ног.

— Линн! Линн! — в ужасе запротестовал Дэггет.

Оранжевым пламенем полыхала крыша. Отвалился огромный кусок стены, и теперь лошади выпрыгивали в эту дыру.

Линн оттолкнула Дэггета.

— Заходи с другой стороны! — снова прокричала она.

Она уже мчалась дальше, к другим стойлам, распахивая двери. Обезумевшие от ужаса лошади выскакивали огромными скачками.

Он взглянул вверх. Громадный кусок крыши готов был обвалиться на их головы. Он снова закричал, пытаясь привлечь ее внимание, и указал ей на крышу. Она затрясла головой… и выпустила еще двух лошадей. И тогда он понял: единственный способ заставить ее убраться отсюда — это освободить всех лошадей Всех до единой.

Полилась вода. Это пожарные наконец повернули свои насосы. Откуда-то из клубов дыма появились люди в оранжевых прорезиненных комбинезонах и защитных масках; на руках у них были толстые прорезиненные перчатки.

— Убирайтесь отсюда на…! — прокричал один из них сквозь маску.

В этот момент кусок крыши обвалился, слава Богу, на другой стороне, над пустыми стойлами. Не обращая внимания на крики пожарных, Линн и Дэггет продолжали свое дело. Почти одновременно они открыли еще два стойла, спасающиеся лошади сшибли с ног одного из пожарных. В тяжелом обмундировании да еще с кислородным баллоном, подсоединенным к маске, ему не так легко было подняться. Линн предложила ему руку, но он яростно отмахнулся.

Линн с Дэггетом выбежали на воздух, двое пожарных за ними. Обернувшись, они увидели, как занялась огнем вся конюшня, вернее, то, что от нее еще оставалось. Вокруг в панике бегали освобожденные лошади, пугая людей.

В следующий момент остатки крыши и стен рухнули. К небу поднимались языки пламени и клубы черного дыма.

— Ты же могла погибнуть! — заорал он. — Ты понимаешь это? — И в этот момент сам понял, как она ему нужна.

— Нет, — спокойно ответила она. — Не сейчас. Еще не время. — И повторила, отвечая на его недоуменный взгляд: — Мне еще не время.

— Как это… тебе не время?

Не хватало еще, чтобы она сейчас начала цитировать гороскопы!

— Я просто знаю это, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Иногда это чувствуешь, вот и все.

Глава седьмая

Дэггет сидел на краю ванны, опустив ноги в горячую воду. Время от времени приходилось проделывать эту процедуру, чтобы заставить одеревеневшие ноги вновь повиноваться. Только длительное горячее отмокание и помогало в подобных случаях.

Они с Линн уже с полчаса проспорили, сидя в гостиничном номере.

— Нет, это неправильно, — проговорил он, и голос его в ванной комнате звучал громче, чем обычно. Что правильно, что неправильно — это был его пунктик. — Надо продолжать искать в этом направлении, не сворачивая в сторону.

— Сейчас темно, — заметила Линн. — Приступим снова на рассвете.

— Темнота здесь вообще ни при чем. А вот что при чем, так это отчет о химикатах на борту самолета. Ты видела тех людей, в костюмах, как у космонавтов. Господи, ну и зрелище! В жизни никогда не забуду. А ты заметила, как всех оттуда как будто ветром унесло? Представляю, как накинутся на эту историю телевизионщики.

— Еще бы! У них для этого есть все причины. Что если территория и впрямь заражена?

— Так это же дает еще больше оснований предположить диверсию, а не просто несчастный случай. Химикаты, говоришь? Да ведь это визитная карточка «Дер Грунда»! Правда, доказать я это не могу.

— Ты знаешь, кто именно это сделал?

— Неважно… Дело в том, что…

— Дело в том, — прервала она его, — что нам чертовски повезло: огонь нейтрализовал химикаты. По крайней мере так написано в отчете, который я получила. Если бы не пожар, у нас здесь сейчас была бы настоящая экологическая катастрофа.

— А вот с моей точки зрения, это еще большее основание для того, чтобы продолжать расследование. Или ты предлагаешь сидеть и ждать, пока ребята в костюмах космонавтов наконец приступят к анализу оставшихся образцов?

— Нет, ты просто невыносим. Ну одна ночь ничего же не решает. Завтра начнем, со свежими силами. И если там что-то есть, мы это обязательно найдем. — С этими словами она вручила ему стакан коктейля, смешанного на водке.

— Мне нужно найти улику, доказывающую преступные намерения, хорошую, надежную улику. Только тогда мне дадут продолжать расследование. — Он сделал большой глоток и поставил стакан на умывальник. Линн стояла, прислонившись плечом к двери ванной комнаты. — Я занимаюсь этим уже почти два года. Если сейчас мне не удастся ничего откопать, это расследование просто спишут в архив. Да они уже и сейчас, можешь ты себе представить, требуют, чтобы я садился и писал этот дурацкий отчет о гибели Бэкмана. Они готовы снять меня с такого расследования! — Он смотрел ей в глаза, ища сочувствия. Его там не было.

— Мы это называем по-другому, — неожиданно поправила она. — Не «преступные намерения», а «подозрительные причины». Должна тебя огорчить, насколько я могу судить, здесь ничего подобного и в помине нет. Абсолютно ничего. И потом… — нерешительно добавила она, искоса взглянув на него, — может, это и к лучшему, если ты переключишься на что-нибудь другое. Что-то ты, по-моему, не в лучшей форме.

Он сделал вид, что не заметил ее последнего замечания.

— Этот парень из НСБТ, из их пресс-офиса, он уже вещает так, как будто это доказанный несчастный случай, и ничего больше. И Си-эн-эн, и все газеты уже это подхватили. Какой, к черту, несчастный случай?! Дерьмо собачье! Вся эта пресс-конференция НСБТ — сплошное собачье дерьмо!

— По крайней мере доклад был сделан с большой аккуратностью. Мы все всегда этим гордимся — своей аккуратностью в выводах. Это был их спектакль. И расследование останется в их руках до тех пор, пока не обнаружится какая-нибудь улика. Послушай, — сказала она, отпив большой глоток из своего стакана, — если бы это зависело от меня, я бы дала тебе все что только захочешь. И ты это знаешь. Но ты, кажется, ничего от меня не хочешь. Факты же говорят о том, что никаких «подозрительных причин» не обнаружено. — Она помолчала. — У нас есть отчет одного из авиадиспетчеров. Там сказано, что кто-то из команды крикнул, что в кабине самолета начался пожар. Через несколько секунд после этого самолет упал и разбился. Ни один из очевидцев не упоминает ничего похожего на взрывное устройство. И в обломках ничего подобного не обнаружено. Так что, как видишь, улик у нас нет.

— Но ведь это же «данинг-959–600»! Возможно, начиненный химикатами! Упал прямо над ЛMA! А несколькими днями раньше в тренажерном отделе исследовательского центра «Данинг» найден труп сотрудника, и тренажер настроен на взлетную полосу ЛМА. А еще раньше всем известный террорист смастерил детонаторы в гостиничном номере в Лос-Анджелесе. Отель в Лос-Анджелесе… ЛМА… До тебя доходит? Ты будешь мне доказывать, что это совпадение? — Она хотела что-то возразить, но он не дал. — И не пытайся меня убеждать. Кто-то же должен сохранять объективность.

— Объективность?! Это ты тут проповедуешь объективность?!

— А я разве проповедую? — Он потянулся за стаканом.

— Еще как!

Он смотрел на нее сквозь стакан.

— Ты расследуешь несчастные случаи в воздухе, — сказал он. — Ты эксперт по взрывным устройствам. Ты ведущий специалист ФАУ на этом расследовании.

— Все правильно. Ну и что дальше? — Она запрокинула голову и сделала большой глоток. — Знаешь что, давай лучше не будем переходить на личности. Это делу не поможет.

— Но для меня это — личное. И ты должна мне помочь.

— Я пытаюсь.

— Правда?

— В самом деле.

Он смотрел, как она пьет, и его это возбуждало. Нет, пожалуй, не стоило ее сюда приглашать.

— С удовольствием выпила, — сказала она, глядя на свой пустой стакан. — Хочешь еще?

Он допил и подал ей стакан.

— Ну как ноги? Получше?

— А вот это я тебе скажу после второго стакана.

Она ушла, а он углубился в свои мысли.

— И все-таки это опять его работа, — крикнул он ей в комнату. — Слишком уж много совпадений. Неужели это ни о чем не говорит?

Она показалась в дверях.

— Нет. Линн Грин это ни о чем не говорит. На самом деле я даже ничего не должна знать о той стороне твоего расследования. Мне как раз платят за объективность. Но я ее утратила, как только увидела тебя. — Она села рядом, подала ему стакан и подняла свой Они чокнулись. — За нашу совместную работу.

— Но мне нужна твоя поддержка. Пожалуйста, Линн, помоги мне.

— Спокойно. Не все сразу. И вообще, не надо так торопиться. Существует определенная система, вот пусть она сработает.

— Я не могу ждать, пока твоя система сработает. Что если Бернард изготовил не один детонатор, а больше?

— Кто такой Бернард?

Он не ответил. Сделал небольшой глоток, заметил, что на этот раз коктейль намного крепче. Она права, эти коктейли действительно пьются слишком легко. Взглянул на свои ноги, в воде они казались огромными… Очень романтично — огромные бледные ноги с искривленными пальцами.

— Из нас двоих, — сказала она, — именно я должна быть объективной. И можешь не волноваться, ни одной улики мы не пропустим. Я этого не допущу. Все мы займемся самыми тщательными поисками, будем искать всевозможные объяснения этой аварии. Всевозможные. Поверь мне.

— Я не могу ждать полгода. На такие поиски обычно уходит полгода.

— Я понимаю. — Она чуть подвинулась, устраиваясь поудобнее, и оказалась совсем близко. Запустила пальцы ему в волосы. Его прожгло от корней волос до кончиков пальцев на ногах. — Я сделаю все что только смогу. Обещаю.

— Линн, — произнес он. Это прозвучало, как свисток судьи на матче.

Зазвенели льдинки у нее в стакане; потом он услышал мягкий звук — глоток.

— Ладно, — сказала она; в голосе у нее не было обиды. — Но сейчас мне лучше уйти… если только ты не наполнишь мне ванну ледяной водой. Я-то представляла себе этот вечер совсем по-другому. — Она поцеловала его в шею, чуть пониже уха. Его пронзило током в несколько тысяч вольт, волосы на теле встали дыбом.

— Как Дункан? — спросила она. И это мгновенно охладило его. Он молчал. — Ты сейчас разговаривал с ним по телефону. Знаешь, это звучало скорее как деловой звонок, не как разговор отца с сыном.

— Да, у нас с ним так бывает иногда.

— Но так не должно быть.

— Знаю.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— Нет, на себя. Правда чаще всего бывает горькой.

— У него есть сиделка? Или он с… ней?

— Сегодня с сиделкой. По возрасту она ему в бабушки годится. Она у нас как член семьи.

— Кто, сиделка или Кэри? Можешь не отвечать. Я не умею проигрывать.

— А кто сказал, что ты проиграла?

Она протянула ему пустой стакан. Он подумал, что в эту минуту он, пожалуй, знает все, что можно знать о пустоте. И в стакане, и в сердце.

— Но ведь ты же остался с ней? Разве не так? Я-то надеялась, что мое неотразимое очарование и неподражаемой красоты силуэт в купальнике сделают свое дело. Не получилось. Что ж, какие-то вещи в жизни можно научиться принимать, как они есть. Но не все. — Это прозвучало как предупреждение.

Остановить ее? Он протянул руку, пальцы их переплелись. Кончики пальцев как будто поцеловались.

Она взяла сумочку. Остановилась в дверях и оглянулась на него. Улыбнулась долгой улыбкой. Улыбка эта говорила о том, как ей хочется остаться. И о том, что он должен попросить ее об этом. Он улыбнулся в ответ. Она кивнула, пожала плечами и взялась за ручку двери.

Еще через минуту Дэггет стоял один, босиком, на том же самом месте, где только что стояла она, и держался за ручку. Но не повернул ее.

На следующее утро его разбудил звонок Фила Хаффа. Из-за вчерашних коктейлей с водкой утренний бег сегодня пришлось отменить.

— В двух словах, — быстро проговорил Хафф. — Мы тут узнали кое-что, что наверняка тебя заинтересует. Заеду за тобой минут через десять-двенадцать. Встретимся в вестибюле. Идет?

— Буду, — сказал Дэггет.

Хафф был все в том же поплиновом костюме. Дэггет поймал себя на том, что не может оторвать глаз от шрамов на его переносице. Интересно, женщинам нравятся шрамы? Шрамов у Хаффа хватает. Говорят, и женщин у него предостаточно. Приехал он все в том же грязно-коричневом «крайслере». Под передним сиденьем, как раз у ручки акселератора в полу была вмятина, по-видимому, от каблуков. На радиоприемнике слой грязи и пятна от кофе.

Хафф включил полицейский сигнал и рванул с места. Они с ходу оторвались от остальных машин.

— Позвонили из аэропорта, — начал Хафф. — Механик из «Эм-Эйр-Экспресс» утверждает, что на него напали, усыпили. И украли рабочий комбинезон и пропуск на территорию аэропорта. Произошло это вчера, нападавших было двое — мужчина и женщина. Туда уже послали детектива. Если поспеем, можем еще не пропустить спектакль.

Дэггет быстро проиграл в голове ситуацию.

— Если это подтвердится, расследование могут передать нам.

— Угу. И более того, — медленно проговорил Хафф, явно задирая его, — есть еще кое-что. Тебе это о-очень понравится. — Он снова замолчал.

Молчал и Дэггет. Ждал. Не станет он его умолять.

— Химикаты на борту самолета, — Хафф снова остановился. — Производство компании под названием «Химтроникс». У них еще очистительные заводы… или как там это называется… в двадцати семи штатах. — Снова долгая пауза; на этот раз Хафф сделал вид, что занят чем-то там в машине, которая на самом деле ехала почти сама по себе по совершенно ровной дороге. — Так вот, мы выяснили, что «Химтроникс», — он несколько раз подмигнул, — спит в одной постели, — еще несколько подмигиваний, — не с кем иным, как с «Айшер Уоркс Кемиклз».

Сердце в груди у Дэггета подскочило. Ему стоило неимоверных усилий скрыть свое волнение от Хаффа.

— В одной постели? — спросил он.

— «Айшер Уоркс» владеет в «Химтрониксе» контрольным пакетом акций. По сути дела «Химтроникс» — их американский филиал.

— То есть… здесь наверняка замешан «Дер Грунд».

— Я так и знал, что тебе это понравится.

Так, принялся размышлять Дэггет, какие это открывает перед нами возможности? Можно ли на основании этой информации убедить Палмэна или его вышестоящего начальника Ричарда Мамфорда в том, что здесь скорее всего замешан «Дер Грунд»? Проблематично… Для них это не будет столь очевидно. А «Химтроникс», даже если им угрожали, не станет обращаться за помощью к ФБР. Конечно, ни одна компания не может позволить себе игнорировать угрозы террористов, да и акционеры этого не допустят. Однако чаще всего они обходятся силами своих служб безопасности.

Сам Дэггет теперь был твердо уверен, что идет по следу бернардовских детонаторов. Только вот куда приведет этот след? Кто следующий, как говорится.

— Термос у тебя под ногами, — проговорил Хафф. — Там черный кофе с сахаром. По-моему, это тебе сейчас совсем не помешает.

Еще двадцать минут бешеной езды, во время которой Дэггет окончательно потерял представление о том, где они находятся. Тротуары, обочины, тропинки, деревья, даже дома — все казалось совершенно одинаковым.

— Не могу сказать, что я фанатик недвижимости и сельских поместий. Для меня все они на одно лицо. Где, к черту, мы сейчас едем?

— К дому Дагерти, вон он, чуть повыше. — Хафф, казалось, предвкушал огромное удовольствие.

Теперь и Дэггет заметил полицейский автомобиль, хотя он был без опознавательных знаков. Черный, с четырьмя дверцами.

— Стой! — вдруг почти закричал он.

Хафф послушно нажал на тормоза, да с такой силой, что их обоих швырнуло вперед.

— В чем дело? — воскликнул Хафф. — Ты так заорал, я подумал, что мы сейчас во что-нибудь врежемся.

— Правильно подумал, — ответил Дэггет. — Взгляни вон туда. — Он указал на дорогу впереди.

— Что? Что там? — Хафф все еще не понимал.

— Да вот же, следы от шин. Видишь, за полицейской машиной их нет. Свежие следы. На обочине, прямо у дома.

Хафф даже присвистнул.

— Это те самые, которые приезжали вчера.

— Точно! Вон, посредине улицы полно следов от шин, здесь же только эти. Эти молодчики, конечно, замели все следы, а вот о грязи на дороге они как-то не подумали.

— Ах сукин сын! — возбужденно проговорил Хафф. — Сейчас-сейчас, здесь у меня «полароид», под задним сиденьем. Сейчас мы их сфотографируем. — Он протянул Дэггету фотоаппарат. — Просто щелкаешь и оставляешь в багажнике — проявляется сама.

— Сантиметр есть? — спросил Дэггет. — Ну или что-нибудь.

— В багажнике. Вот ключи. — Хафф был возбужден до последней степени. — А этот детектив, кажется, и не подумал о такой простой вещи, как место происшествия.

— Не подумал, — подтвердил Дэггет. — Почему бы тебе не потолковать с ним? Пусть уберется на некоторое время. И предоставит этого самого Дагерти нам. В любом случае им здесь ничего не светит, кроме бумажной волокиты из-за украденного пропуска. Скажи, что мы готовы их от этого избавить. Поговори с ним.

— Вряд ли он на это поддастся. Уже одно наше присутствие говорит о том, что здесь что-то кроется.

— Вот поэтому-то мы хотим, чтобы нам не мешали, верно, Фил? Лишние разговоры нам совсем ни к чему.

— Да уж это точно…

— И позвони своим ребятам из лаборатории. Попроси их привезти что-нибудь, чтобы счистить эту грязь; и пусть привезут пылесосы. Мы почистим весь дом изнутри, каждый квадратный метр. Это ведь место преступления, — добавил он. — Так и будем к этому относиться.

— Ребят из лаборатории? — с сомнением переспросил Хафф. — Нет, не могу. У нас ведь даже нет уверенности в том, что именно твой клиент был здесь. Давай не будем бежать впереди паровоза.

— Украден пропуск на территорию аэропорта в тот самый день, когда произошла катастрофа. Ты что, Фил? Совсем ничего не соображаешь? Давай звони. Ответственность я беру на себя.

К тому времени, как Дэггет и Хафф закончили допрос Кевина Дагерти — он продлился почти три часа — и вернулись на место катастрофы, там все уже выглядело совершенно по-другому. Исчезли разноцветные конверты и пакеты; их убрали в спортзал близлежащей школы для последующей проверки экспертами ФБР и ФАУ. Пожар был потушен, и теперь площадка за Голливуд-парком, прошлой ночью напоминавшая потусторонний, инопланетный мир, выглядела, как поле наутро после битвы. На много метров вокруг все было либо угольно-черным, либо грязно-коричневым. Искореженные части поверженного самолета, торчавшие из земли, напоминали причудливые модернистские скульптуры. Там, на площадке, рядом с бывшим хвостом самолета, стояла группа людей, по-видимому, следователи. Среди них Дэггет увидел Линн Грин. Всего среди обломков бродили человек тридцать-сорок, может, и больше. Подобно искателям ракушек на каком-нибудь пляже во Флориде, они то и дело наклонялись и что-то подбирали с земли. В руках у них были большие целлофановые пакеты, туда они и складывали находки. У многих из них в руках были еще и фотоаппараты. Еще одна группа у искореженного носа бывшего самолета «данинг-959» просеивала осколки и грязь через сито. Другие напоминали археологов, добывающих ценные образцы для истории. Вообще же вся площадка и действия людей на ней выглядели какими-то нереальными, как будто в театре, на гигантской сцене разыгрывался некий причудливый спектакль. А сцена была действительно огромная — глазами ее невозможно было охватить.

Мысли Дэггета снова перенеслись к тем дням, когда он узнал о рейсе 1023. Он благодарил Бога за то, что прибыл на то место происшествия намного позже. Иначе, как знать, выдержали бы его нервы зрелище с сотнями погибших? Сейчас, окидывая взглядом площадку, он не мог надивиться на то, как организованно, эффективно и, казалось, без всяких усилий работают здесь в поисках улик такое количество людей. Работают бок о бок, и в то же время каждый занят только своим делом. Хотя, возможно, некоторые из них и дублируют друг друга. Вот если бы работа правоохранительных органов шла также гладко и эффективно.

Через несколько минут из штабного трейлера появился Хафф.

— Судя по всему, если я хоть что-нибудь понимаю в жизни, — сказал он, — это расследование вот-вот перейдет к нам.

— Когда именно? — спросил Дэггет.

— Как только найдут улики.

— А как же Дагерти и его украденный пропуск? Разве это не улики?

— Для нас — да, но не для НСБТ. Им нужна неопровержимая улика с места катастрофы. И они ее найдут! — оптимистично добавил Хафф. — Вот увидишь, на заседании, которое должно состояться после полудня, руководитель поисковой команды объявит, что все его бригады обнаружили сверхважные улики, говорящие о преступных намерениях. Мы отменили пресс-конференцию, назначенную на двенадцать часов дня. Перенесем ее на вечер, когда будет о чем им сообщить. Базироваться будем теперь в аэропорту Мариотт — участвующие в этом расследовании. Мы уже договорились с НСБТ насчет большой комнаты для пресс-конференции, и еще нам дадут две маленькие. Так что, я считаю, все идет хорошо.

— Все идет хорошо? А какая им нужна улика, Фил?

— Нечто большее, чем следы от шин у дома Дагерти или его собственные показания. Мне и самому это все не нравится, но изменить мы тут ничего не можем. Они принимают во внимание только неопровержимые улики с места катастрофы и не желают слышать ни о каких угрозах или насилии. Это, видишь ли, помешает объективности их поисков здесь, на площадке.

— Объективности?!

— Послушай, они прекрасно понимают наше положение. И наше отношение к этому. Ты сам видишь, как они работают. Если здесь есть хоть малейшая улика, они ее обнаружат. Ко всем нашим вопросам они относятся с величайшим вниманием. Они готовы передать нам это дело. И нечего здесь копья ломать. Лучше моли Бога, чтобы ребятам из отдела расшифровки звукозаписей удалось собрать нашего Шалтая-Болтая.

— То есть?

— На пленке ничего невозможно разобрать. Я имею в виду голоса из самолета, перед катастрофой.

— Но нам это необходимо!

— Нам много чего необходимо.

— А как насчет «черного ящика»?

— С этим вроде все в порядке, они говорят. Отправят его сегодня частным рейсом в Вашингтон. А когда расшифруют запись, нам пришлют «ящик» обратно для синхронизации.

— Я бы хотел послушать запись.

— На это может уйти недели две, они говорят.

— Неважно.

— Хорошо, я скажу им. Послушай, — добавил Хафф после некоторого молчания, и голос его теперь звучал как-то нерешительно, — мой начальник отдела поручил это расследование мне — сообщил об этом всем остальным. И они не могут понять, что ты здесь делаешь. Я сказал им, что попросил тебя помочь. Так что теперь мы оба занимаемся расследованием «дела Бернарда». Им там это не очень понятно, но пока они молчат. Ты мой гость. А это значит, что тебе нужен допуск к этому расследованию.

Дэггет не мог поверить своим ушам. Неужели это говорит все тот же Фил Хафф?

— Что ж, — произнес он вслух, — я только «за».

— Правда, это не очень помогло делу. Мне не разрешили дать тебе людей на подмогу.

— То есть я буду работать один?

— У ЛАРО в общей сложности три отдела по борьбе с терроризмом. Как я только что выяснил, все три откомандированы именно на это дело. Значит, в моем распоряжении около тридцати человек. Так что, если будет необходимость, обращайся ко мне; думаю, что при таком количестве людей уж одного-двух я тебе смогу выделить.

— Боже правый, что я слышу!

— А как иначе? Мы оба знаем, что дело Бернарда получило начало в Вашингтоне. Значит, эта катастрофа — наше дело, и ничье больше.

— А как же тогда насчет Дагерти? Он каким боком сюда входит?

— Вот ты и добудь мне что-нибудь о Дагерти. Ты считаешь, здесь есть связь — согласен. Принеси мне что-нибудь в клюве, но только такое, чтобы мои начальники разом отпали. Вот тогда это расследование перейдет к нам; достаточно будет одного-единственного телефонного звонка.

— Но ты-то мне поможешь?

— Помогу, чем смогу.

— А в чем причина такой внезапной перемены? — не удержался Дэггет.

Хафф помолчал, прежде чем ответить.

— Я сегодня всю ночь не спал. Думал. Не об этой катастрофе, а о Бэкмане. Это я упустил Бернарда, Дэггет. Признаюсь: упустил на…. Вместе с чемоданчиком и бомбой. Откуда он сбежал? Из сортира? Понятия не имею. Но я упустил его, как последний сосунок. А дальше все и пошло. Сначала Бэкман, теперь вот это. Так какого хрена! Уж коль я все это понял, значит, надо меняться. — Он долго смотрел на свою незажженную сигарету, потом выбросил ее в грязь. — Ты где будешь, на случай, если понадобится с тобой связаться?

Слова не шли у Дэггета с языка. Все это было так неожиданно. Услышать такое от Хаффа!

— Ну, так куда ты сейчас направляешься? — повторил Хафф.

— За уликами, — ответил Дэггет.

Анализ следов от шин у дома Дагерти принес кое-какие результаты. Во-первых, по расстоянию между двумя шинами было установлено, что это машина марки «крайслер» — «додж караван» или «плимут». Отталкиваясь от предположения, что машина скорее всего была взята напрокат, Дэггет обратился в прокатные агентства. Там, в Сиэтле, прокатная машина убийцы принесла ему богатый улов: кредитную карту, которую можно было отследить и даже отозвать. Может, и здесь всплывет что-нибудь не менее ценное.

В среду рано утром ему удалось установить, что в Лос-Анджелесе у фирмы «Крайслер» есть эксклюзивный договор лишь с одной прокатной фирмой под названием «Прокат зарубежных машин». Эта фирма держала восемь «крайслеров», все в агентстве, расположенном в аэропорту. Два из этих восьми были возвращены в тот день, когда произошла катастрофа, один автомобиль — за несколько часов до падения самолета, второй — несколькими минутами позже.

Дэггет возблагодарил судьбу за то, что они теперь базируются в аэропорту Мариотт, откуда всего пять минут езды до ЛMA и «Проката зарубежных машин». В условиях Лос-Анджелеса, где практически любое расстояние требовало не меньше сорока пяти минут, это было действительно большое преимущество.

Попав на территорию «Проката», он увидел целое море возвращенных и ожидающих мойки машин. Вьетнамский парнишка лет восемнадцати в этот момент как раз принимал еще одну — пробивал цифры в электронной карте. Дэггет пошел искать хозяина. Мильтон Батс, заведующий прокатом, сидел в небольшом кабинетике, отделенном дверью от стойки бара. В комнате сильно пахло кремом после бритья, и это почему-то напомнило Дэггету о Бэкмане. Батс оказался чернокожим с седеющими висками и мощной шеей борца. Или вышибалы. Его широко посаженные темно-карие глаза при виде Дэггета не выразили ничего, кроме раздражения и скуки. На нем была форменная рубашка; пуговицы не сходились на этой бычьей шее, и он, по-видимому, пытался скрыть это форменным же галстуком. Побрился он сегодня не особенно тщательно — под носом осталось черное пятно щетины. Стекла очков были в жирных пятнах от пальцев.

Отвечая на вопрос Дэггета, он обратился к компьютеру. Медленно-медленно, с большой тщательностью отпечатал вопрос и поднял глаза на экран.

— Обе машины записаны на женщин, — произнес он неестественно спокойным тоном. — Вам это о чем-нибудь говорит?

— Одна из них заплатила наличными? — спросил Дэггет, не в состоянии скрыть беспокойство. — Ваш компьютер может это показать?

Мистер Батс еще раз посмотрел на экран. Потом на Дэггета.

— А как вы-то об этом узнали?

— Просто догадался. — Он прикрыл глаза и мысленно поблагодарил Бога… или кто там за ним наблюдает с высоты.

Батс поджал губы — видимо, такой ответ ему не понравился.

— Ее имя — Литл. Марианн Литл. Машину брала на один день. Заказала с помощью кредитной карточки, но оплатила наличными. Держала машину около шести часов; это дело обычное среди наших клиентов. — Он снова поднял глаза на экран и через несколько минут добавил: — Абсолютно ничего из ряда вон выходящего.

Дэггет попросил копию договора, и Батс сделал для него распечатку. Дэггет пробежал договор глазами.

— Машину уже помыли? — спросил он со слабой надеждой.

— Ну а как же, конечно, помыли, — сердито ответил Батс. — Я смотрю, вас это не радует.

— Скажите, насколько тщательно у вас моют машины? Я имею в виду — внутри.

— Если честно, сейчас не очень. Слишком много клиентов, времени не хватает. Вы же видели, что там делается. И вот так каждый день. Кроме того, между нами, наши рабочие не слишком-то заинтересованы. Вы меня понимаете?

Дэггет поднял трубку. Машину следовало немедленно переправить в специальный гараж, где сотрудники полиции могли бы ее осмотреть как полагается.

— Это ведь как-то связано с катастрофой, да? — спросил Батс. — Хреновая штука. Мы все из-за этого погорели. Вы бы видели, сколько у нас было отказов сегодня утром. Я вам скажу: бизнес страдает от любого дерьмового несчастного случая. Все такие суеверные, особенно когда дело касается самолетов. — Тут вдруг глаза его округлились, и он воскликнул: — Или вы хотите сказать, что это не был несчастный случай?! Поэтому, что ли, вы сюда и заявились?

Дэггет смерил его взглядом, прежде чем ответить.

— Официально я не имею права ничего комментировать. Неофициально же могу сказать, что любая помощь мне сейчас будет кстати.

— Будь я проклят! — воскликнул Батс, глаза его горели от возбуждения. — Опять эти проклятые арабы или что?

— Мистер Батс, — вопросом на вопрос ответил Дэггет, — а что означают вот эти буквы, вот в этом квадратике, где регистрируется возвращение машины?

Батс еще раз взглянул на распечатку.

— Машины берут и возвращают у багажного отделения. В основном мы работаем здесь, вне территории аэропорта. Но клиенты от «Экспресс» обслуживаются там, в аэропорту. Там они и забирают машины, туда их и возвращают. Вот о чем говорят эти буквы: что машина была взята от аэропорта и возвращена туда же. — Вдруг он хлопнул себя по лбу и воскликнул с юношеским энтузиазмом: — Черт! Держу пари, это вам будет интересно! — Он взглянул на часы. — Пошли скорее, может, еще успеем.

Дэггету почему-то это не понравилось.

— А в чем дело, мистер Батс?

— У нас были кое-какие проблемы на той нашей площадке, на территории аэропорта. Поэтому с полгода назад мы там поставили скрытую видеокамеру.

— Видеокамера?! — Мозг Дэггета лихорадочно заработал, просчитывая, какие открываются возможности.

— Дело в том, — встревоженно пробормотал Батс, бросая взгляд на часы, — что у этой штуки суточный цикл, двадцать четыре часа, точно так же, как у них там в аэропорту на входах и выходах.

— На входах в аэропорт?! — В следующий момент Дэггет уже был у двери: до него только сейчас дошло, как поймать таинственную Марианн Литл.

Утром во вторник, тридцатого августа, Дэггет направился в здание окружного федерального управления Лос-Анджелеса.

Лаборатория анализа аудиовизуальных средств ЛАРО занимала небольшую комнату без окон на шестом этаже. Насколько Дэггету было известно, лос-анджелесские специалисты считались лучшими в стране, так как Лос-Анджелес был центром видеотехники, не говоря уже о том, что практики у ЛАРО было более чем достаточно, учитывая то, что их видеотехника широко использовалась в борьбе с наркобизнесом.

В небольшой комнате было полно самой разнообразной видео- и телетехники. Многие из этих приборов Дэггет видел в первый раз. Здесь было так же прохладно, как и в компьютерном зале в центре «Данинг». Дэггету даже пришлось застегнуть рубашку на все пуговицы, так как знаменитую свою куртку он оставил в отеле.

Синтия Рамирез подъехала к нему на кресле-каталке. Крепко пожала руку. В темных глазах ее полыхало пламя, на губах играла хитроватая усмешка. При виде кресла-каталки Дэггет сразу подумал о Дункане. Господи, какая она хрупкая, эта Синтия Рамирез! Одни косточки. На ней был просторный свитер простой вязки, ноги укрыты покрывалом. Темные волосы убраны назад красной пластмассовой заколкой. Тоненькие хрупкие пальцы холодны как лед.

— Меня здесь называют Хрупкая, — проговорила она все с той же улыбкой.

— А меня — Мичиган, — ответил он, стараясь не раздавить эту ручонку.

— Вам это имя подходит. Не спрашивайте, почему.

Он воздержался от такого же замечания в ее адрес.

— Что это у вас? — Она указала на коробку с видеопленкой, которую он принес с собой.

— Говорят, вы лучший специалист по усилению видеоизображений.

— Хочу сразу предупредить, комплиментами вы ничего не добьетесь.

— Пленка черно-белая. Сплошные обрывы. Одна снята в гараже аэропорта, пятнадцать других мне дали на время; их снимала частная фирма, которая работает с видео по заказу ЛМА.

Она широко улыбнулась.

— Фирма Берни Шенкса. Он раньше работал у нас.

Дэггет кивнул.

— Да, мне уже об этом сказали. Он-то мне и помог с этими пленками. Без него пришлось бы несколько недель добиваться разрешения на их вынос.

Она перетащила коробку к себе на колени. Коробка была такая тяжелая, что могла бы перешибить эти хрупкие косточки. Если там вообще есть косточки под этим покрывалом, подумал Дэггет, снова вспомнив Дункана.

— Сплошные обрывы — значит, качество не очень хорошее. С них в первую очередь стирается окись.

— Вот поэтому-то я и пришел к вам. Мне нужно большое усиление.

Она повернула коляску к одному из приборов. Взглянула на него через плечо.

— Я ведь не волшебница.

— А вот мне говорили обратное.

Она улыбнулась.

— Хорошо бы все здесь были похожи на вас. — И снова улыбнулась. Он ответил ей тем же.

— Вот, они тут сложены в нужном порядке, специально для вас. Верхняя пленка — женщина у стойки проката машин. Шарф, солнечные очки, лица почти не видно. Если удастся увеличить лицо, надстроить его. Надеюсь, что сразу отсюда она пошла ко входу в аэропорт. Может, удастся проследить все ее движения, с одной пленки на другую. Видите, каждая из этих пятнадцати пленок снята определенной камерой с определенного места в аэропорту, все они немного перекрывают друг друга, просто для того, чтобы наверняка охватить всю территорию. Не уверен, удастся ли выделить ее из толпы. Лица на этих пленках получаются недостаточно четкими. Постарайтесь, прошу вас. Если вам когда-нибудь приходилось видеть площадку после авиакатастрофы… Эта женщина могла быть соучастницей. Так что дело того стоит.

Лицо ее на мгновение стало жестким — Дэггету показалось, что перед ним совсем другой человек, — потом снова стало женственным, как и раньше.

— Моя катастрофа произошла на Ла Сьенеже. Я вела «букашку», «фольксваген». Машина «скорой помощи» ехала на красный свет, без сигнала. Мы до сих пор с ними судимся из-за этого. Ну вот, я ехала на своей «букашке», а она проскочила на красный свет, без сигнала, и врезалась в меня вот здесь. — Она потерла рукой правое бедро так, как будто все еще чувствовала боль. — Ладно, Мичиган, сходи-ка принеси нам по чашке кофе. Мне без молока.

Он несколько раз бегал в кафетерий, потому что им пришлось потрудиться часа два. За это время ей удалось преобразовать смазанное пятно на пленке в электронное, однако вполне узнаваемое изображение женского лица. С каждой новой ступенью электронного увеличения на экране появлялось новое изображение, все более четкое. И наконец, после многих-многих таких ступеней, на экране возникло лицо Марианн Литл. Казалось, она смотрит прямо на них. Дэггету это казалось чудом.

Портрет отпечатали на бумаге, и девушка принялась за следующие пленки, а тем временем местный художник по имени Уиллард начал обрабатывать полученный портрет: «счистил» солнечные очки, а на их место «поставил» глаза, используя в качестве отправной точки ширину переносицы, нарисовал еще брови и волосы.

— Все, — с гордостью произнес он, с трудом разогнув спину. — Вот это ближе всего к оригиналу.

— Нет, — отозвалась со своего места Рамирез Хрупкая, — на моей пленке она в одном месте сняла очки.

Сердце у Дэггета готово было выпрыгнуть из груди. Он смотрел на экран компьютера, на женское лицо, которое Хрупкая выделила белым квадратом среди моря других лиц. Это лицо становилось все больше, вытесняя другие лица, и с каждым увеличением — все четче. Сердце у Дэггета бешено колотилось. Так близко! Хоть дотронься до нее рукой…

Уиллард взял сделанный им портрет и поставил рядом с экраном.

— Ну, что скажете? — произнес он с широкой ухмылкой.

Два изображения были абсолютно идентичны! Дэггет сорвался с места и крепко пожал ему руку. Потом порывисто наклонился и поцеловал Синтию Рамирез в щеку.

— Вы оба волшебники!

— Это серьги мне помогли, — возбужденно проговорила Хрупкая. — Если бы не серьги, я бы ее потеряла в толпе.

Только теперь Дэггет обратил внимание на эти серьги. Огромные, черные, овальной формы. Действительно, обращают на себя внимание, если быть достаточно внимательным. Синтия была достаточно внимательна. Сейчас бедняжка сидела вся пунцовая от его поцелуя.

— Уж теперь-то мы будем следить за ней, Мичиган, от одной видеокамеры к другой. Мы ее не упустим. Если она сядет в самолет, ты будешь знать, куда она летит. Если покинет аэропорт, ты будешь знать, через какой выход. Эти серьги теперь ее опознавательный знак. Ей следовало хорошенько подумать, прежде чем надевать такие приметные сережки.

— Да уж, — медленно проговорил Дэггет и вдруг понял: вот еще одно доказательство того, что эта женщина не профессионал. Профессионал ни за что не сделал бы подобной ошибки. Неужели они сейчас имеют дело со случайным человеком?

Уиллард вышел, Хрупкая обернулась к Дэггету.

— Что это ты как побледнел, Мичиган? С тобой все в порядке?

Дэггет медленно кивнул, все еще не отрывая глаз от экрана. Непрофессионал… Возможно ли это? Или он погнался не за той птичкой?

Собрание всех участников расследования катастрофы началось в девять и продлилось часа полтора. Все это время Дэггет не мог надивиться количеству присутствующих и тому, как гладко все идет. Присутствующих было, наверное, человек около двухсот, и мужчин, и женщин, причем самых различных национальностей. Они все разделились на отдельные группы, как обычно бывает на политических сборищах. В одной стороне сидела команда, работавшая по заказу «Дженерал электрик», в другой — группа, представляющая профсоюз летчиков, и так далее. Один за другим на помост поднимались докладчики и сообщали присутствующим свои результаты и выводы. И каждый раз, во время очередного доклада, в какой-нибудь из групп головы, как по команде, опускались вниз: члены этой группы изучали розданные им документы, относящиеся к данному докладу. Выходил на помост другой докладчик — то же самое происходило в другом углу зала, где сидела другая группа. Время от времени доклады перемежались оживленным обсуждением внутри групп. Несколько человек — президиум — сидели на помосте лицом к залу, Хафф и Линн в их числе. Во время своего доклада Хафф, не вдаваясь в детали расследования, еще раз подчеркнул важность улик, подтверждающих «преступные намерения», и еще раз призвал всех присутствовавших искать именно в этом направлении.

К концу собрания Дэггет был полностью в курсе всех деталей расследования. Вместе с тем он был совершенно обескуражен его результатами.

«Черный ящик» отправлен в вашингтонскую лабораторию для анализа; оттуда пока ничего. Поврежденная аудиопленка с голосами пилотов все еще в работе. Части разбитого самолета уже переправляли в ангар, в ЛМА, где их попытаются восстановить. До сего момента никакие «подозрительные причины» так и не всплыли. Дэггета все это страшно угнетало. Продолжение его собственного расследования зависело от результатов поиска на месте катастрофы, а результат пока что был практически нулевой.

Нельзя отчаиваться, нельзя расслабляться, повторял он самому себе, надо сохранять оптимизм, надо продолжать поиски во что бы то ни стало. У него ведь есть теперь новый объект — Марианн Литл. Но, как это ни было заманчиво, Дэггет прекрасно понимал, что нельзя ограничиваться поисками лишь в одном этом направлении. Более того, интуиция подсказывала ему, что главный исполнитель все-таки мужчина. Ведь не зря же украли пропуск механика Дагерти, значит, именно мужчина должен был проникнуть в самолет «Эм-Эйр-Экспресс»-64 до того, как он поднялся в воздух. Значит, Марианн Литл в лучшем случае лишь его помощница. Водитель? Курьер? Девочка на побегушках?

Дэггет позвонил в свою службу автоответчика в Вашингтоне. Узнал, что за это время ему звонили шесть человек. Но лишь последнее сообщение касалось его расследования. Звонил человек, который назвался Барджем Коловски, инспектором по отпечаткам пальцев в научно-криминалистической лаборатории ВСРО.

— Мы установили группу крови, — передал Бардж Коловски, — и еще у нас есть отпечаток пальца. Группу крови установили по зубу, а отпечаток обнаружили на куске мыла. Как бы этот ваш красавчик ни старался замести следы, но под душ ведь в перчатках не полезешь. Мыло он потом, конечно, выбросил в мусорную корзину, но мы нашли пакет с его мусором по зубу. По правде сказать, мы на это даже не рассчитывали. Уже переслали все это вашим ребятам здесь, в Сиэтле; они передадут в Вашингтон. Теперь что касается сигарет. Насколько я мог установить, это русские сигареты. Называются «Собрание». Понятия не имею, что это значит. Если будут вопросы, звоните нам в офис во время рабочего дня или домой. — Он дал номер домашнего телефона.

— Ничего себе! — громко выкрикнул Дэггет, стоя один посреди комнаты в гостиничном номере со стаканом в руке. С ним такое иногда случалось, если вдруг всплывали «хорошие» улики.

Зазвонил телефон. Он посмотрел на часы — половина двенадцатого. Поздновато вообще. Он схватил трубку.

— Вашингтон, округ Колумбия, — послышался в трубке усталый, еле слышный женский голос.

— Хрупкая! — воскликнул он.

— Ваша загадочная дама, Марианн Литл — я ее только что видела на пленке. Она села в самолет до Вашингтона, округ Колумбия. Знак был виден совершенно четко — это рейс до Вашингтона.

— Вашингтон?! — Он вдруг внезапно охрип: голос перестал повиноваться.

Значит, главный исполнитель все еще вне пределов досягаемости. Корт? И второй детонатор не найден. Вашингтон, округ Колумбия — это территория ВСРО. Его территория. Это его карта. Он чувствовал сильнейшее возбуждение, смешанное со страхом. Такого чувства он давно не испытывал.

— Мичиган, ты здесь? — послышался голос в телефонной трубке. — Ты понял, что я сказала?

Вообще-то все сходится. Бернард смастерил свои детонаторы в Лос-Анджелесе. Шестьдесят четвертый взорвался в Лос-Анджелесе. Потом Бернард вдруг объявился в Вашингтоне.

Стакан выпал из его рук. Он буквально окаменел при мысли о том, что следующая цель террориста находится где-то в его городе.

Стакан укатился под стол, на ковре остались кубики льда. Он долго смотрел на них.

— Я все понял, — наконец произнес он в трубку.

Кэри наблюдала за тем, как садился самолет из Лос-Анджелеса, как подъехал за пассажирами маленький автобус, похожий на коробочку. Дай Бог, чтоб там работал кондиционер, подумала она, изо всех сил сочувствуя Дэггету. Сама она выросла в таких местах, где жара и влажность были неимоверные, но то, что творилось этим летом, — даже передать трудно. От жары она стала нетерпеливой и раздражительной. Еще не успев поздороваться, она уже злилась на него. Как будто он был виноват в том, что стоит такая жара.

Господи, как же ей хотелось закурить!

По дороге до машины она сделала несколько безуспешных попыток вовлечь его в разговор. Он попросту не отвечал. Для нее это было не ново. В руке у него, как всегда, был неизменный портфель. С ним он никогда не расставался. Она же несла его целлофановый пакет.

— Ты злишься на что-то? — спросил он, казалось, уже заранее раздраженный ее ответом. От этого тона она моментально вскипела.

— Да, злюсь, и ты прекрасно знаешь, на что. Во-первых, мы все втроем собирались поехать на побережье в прошлые выходные. Потом ты пообещал Дункану, что сделаешь это в эти выходные. Не говоря уже о том, что был праздник, День труда. Что ты думаешь, я не понимаю, что ты не помчался бы ни в Сиэтл, ни в Лос-Анджелес, если бы сам этого не хотел. Я вижу, ты сделал свой выбор. И я вижу, что именно ты выбрал.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Я ведь уже пытался объяснить, Кэри: обстоятельства сильнее меня. Я и Дункану объяснял. Он понял. — Подтекст был совершенно ясен: Дункан понял, а она нет.

Она заговорила очень мягко:

— Кэм, я не хочу быть только… ты сам знаешь, чем. — Он смотрел на нее долгим взглядом, и она почти физически ощущала, как он отдаляется от нее. — Мы теряем друг друга, Кэм.

— Ничего мы еще не потеряли, Кэри.

Некоторое время они шли молча.

— И это все? Все, что ты можешь мне сказать?

— Кэри… — устало проговорил он.

— Да что происходит, в конце концов? — Она чувствовала себя полной идиоткой. И вдруг она, кажется, поняла. — Ты с ней виделся? Виделся, да? — Ну конечно, Линн Грин! В этом вся причина. Для Кэри эта незнакомая женщина представляла самую большую угрозу ее счастью. Кэм мечтал об этой женщине, Кэри это знала, чувствовала. Они никогда не говорили о ней, но Кэри все о ней знала.

Сама Кэри в их отношениях больше всего ценила надежность. Конечно, она хотела любви. Конечно, ей нужен мужчина, любовник. Но все-таки больше всего на свете ей хотелось кому-то принадлежать. И чтобы ей кто-то принадлежал. Они были как одна семья — она, Кэм и Дункан, это давало ей ощущение надежности, которое было для нее важнее всего на свете. Ощущение надежности и защищенности. Год назад, ранним утром на побережье она увидела Линн Грин, и все изменилось. Теперь она жила в постоянном страхе перед появлением соперницы, а то чувство близости, которое она испытывала к нему, слабело с каждой новой ссорой.

— Да, она там появилась в связи с этой катастрофой. Ей дали задание.

— Ты с ней спал? — Слезы вот-вот готовы были брызнуть у нее из глаз. Она чувствовала себя полной дурой. Отступила в сторону, чтобы быть от него подальше. На них уже начали оглядываться.

Господи, да что с ней? Кто эта истеричная ревнивая женщина? Его Кэри никогда не устраивала сцен, да еще при людях.

— На это я даже отвечать не собираюсь, — медленно проговорил он и забрал из ее рук свой пакет. Она отвела глаза от его лица.

— Но ты думал об этом, — произнесла она через минуту уже спокойно, почти смиренно. Этого он не отрицал. Прошло еще несколько минут. Казалось, она ищет силы где-то внутри себя. Нашла. — Ладно, это еще не преступление, правда ведь?

Он обернулся к ней. Смотрел ей прямо в глаза. Чего, в конце концов, он от нее хочет? Что ему нужно? Чтобы она заменила его сыну мать? Или ему нужна домохозяйка и любовница в одном лице? И куда девались те счастливые минуты, когда они обсуждали все на свете, болтали, хохотали вместе до упаду! Куда девались шикарные цветы, обеды в ресторанах, бесконечные ласки! Все бесследно ушло.

— Что это со мной? — отважно сказала она. — Если мечтать о ком-то — преступление, тогда мы все преступники. — На самом деле, она-то не мечтала ни о ком, кроме него. Но сейчас ни за что не призналась бы в этом. Сейчас она просто помогала ему выпутаться из трудной ситуации.

— Я же попросил тебя заехать за мной только потому, что соскучился.

Она заставила себя улыбнуться.

— А я думала, чтобы сэкономить на такси.

— Ну и это тоже, конечно.

Она подошла и уткнулась носом в рубашку на его груди. Рубашка пахла им так, что слезы снова подступили к ее глазам. Он опустил пакет на землю и обнял ее. Никогда он не умел выказывать свои чувства, особенно на публике.

Через несколько минут они уже шагали в общем потоке.

— Ну что, неплохо я тебя встречаю, а?

— Нормально.

— Тебе все нормально…

— А тебя это раздражает?

— Скорее пугает.

— Так вот, Кэри, скажу тебе по секрету: совсем не все у меня нормально. Внутри я иногда здорово переживаю.

— И когда же ты снова допустишь меня к себе внутрь? Я ведь там уже бывала… раньше.

Он молчал, не находя ответа.

Глава восьмая

Энтони Корт вышел из поезда на вашингтонском вокзале. Его сразу обдало тяжелым горячим воздухом; из всех пор выступил пот.

Он всегда путешествовал поездом. И не только потому, что боялся летать, но и потому, что на вокзалах и в поездах не было контрольных пунктов, не было службы безопасности. В поезд можно было пронести все, что только заблагорассудится — оружие, взрывчатку, наркотики, никому до этого не было никакого дела. А уж если очень приспичит, из поезда можно и выпрыгнуть на ходу.

Однако у поездов есть и свои недостатки — медлительность и плохое обслуживание, можно даже сказать, полное отсутствие комфорта, особенно в американских поездах. Обслуживающий персонал — в основном негры все делают кое-как да при этом еще смотрят на тебя с презрением. Купе в спальных вагонах совсем маленькие, вентиляция плохая, еда просто отвратительная.

Корт провел в поезде три дня. Успел и отдохнуть как следует, и подумать о дальнейших планах. Но почему-то с каждым днем напряжение его росло, невзирая на отдых. Так, наверное, чувствует себя спортсмен-бегун перед началом марафона.

Выйдя из здания вокзала, он взял такси, проехал несколько километров и вышел, не доехав до входа в метро. Спустившись в подземку, он проехал две остановки, вышел из вагона и проехал одну остановку в обратную сторону, все время оглядываясь, нет ли «хвоста».

У него был забронирован номер на имя Кевина Энтони — Дэвид Энтони благополучно почил в бозе — в старомодной гостинице, где постояльцам предоставляли комнату и завтрак. Из окон его комнаты просматривались две улицы по периметру здания и еще три проспекта, на которых в случае чего вполне можно было скрыться. За конторкой сидела жена владельца, красивая женщина за пятьдесят, с седеющими волосами и очень прямой осанкой. В приятной, хотя и достаточно деловой манере она ознакомила Корта с правилами: завтрак подается от семи до девяти, спиртное можно купить вечером с пяти до десяти, никаких незарегистрированных ночных гостей, постояльцам выдаются два ключа — один от входной двери, другой от комнаты. При утере ключа дополнительно взимается двадцать пять долларов. После десяти вечера никакой музыки. Прямой междугородной телефонной связи из номеров нет, только через оператора и если имеется кредитная карточка телефонной компании. Полотенца меняют каждый день, постельное белье — через день. Во всех номерах имеются кондиционеры, постояльцев настоятельно просят отключать их в дневное время, когда в номере никого нет.

— Так, что же еще… — пробормотала она, глядя в красную кожаную записную книжку. — Да, мы получили телеграфное уведомление о перечислении. Благодарю вас, мистер Энтони. Оплачивать будете по кредитной карточке?

— Наличными, — ответил мистер Кевин Энтони. И вытащил пачку хрустящих стодолларовых бумажек. Хорошо, что есть международная система обналичивания: с помощью одной-единственной пластиковой карточки получаешь столько наличности, сколько душе угодно. Вот, например, его карточка «Циррус» позволяет снимать до тысячи долларов в день шесть дней в неделю. Три его карточки «Виза» давали возможность получения кредита до двадцати тысяч долларов каждая. Сейчас, на третьей стадии его операции, кредитные карточки «Виза» на имя Дэвида Энтони лежали без движения, на заслуженном отдыхе. Майкл, слава Богу, все уладил с деньгами еще до ареста. С деньгами у Корта проблем не было.

Выходные дни он посвятил изучению города и системы его метрополитена. Во вторник после полудня он стоял на углу улиц К и Двадцать первой и ожидал ее. Ждал и не мог отделаться от неотвязных мыслей о том, что в любую минуту, где угодно, его могут арестовать. Это уже становилось похоже на паранойю.

И еще воспоминания. От них он тоже никак не мог избавиться. Снова и снова, в сотый, в тысячный раз переживал то, что произошло пять лет назад, весь тот кошмар.

Пять лет назад. Он только недавно похоронил жену и сына. Вернулся домой, в свое убежище, в полной прострации. Казалось, все чувства в нем умерли. Он даже не потрудился включить свет. Почему-то ему все время чудится, что у него на руках кровь. На ум приходит леди Макбет. Как будто в полусне ходит он по комнате, как в замедленной съемке. Вот проходит мимо стола, там все еще стоит фотография жены на последнем месяце беременности. Все еще живы.

Он затаился, как зверь в берлоге, ждет, когда за ним придут. Ощущает всю тяжесть содеянного на своих плечах. И в то же время знает, что не сделать этого он просто не мог. Его, конечно, посадят, сомнений нет. И это может произойти в любую минуту. Это так же верно, как и то, что он убил человека. Раскаяния он не ощущает, лишь сознание справедливого возмездия и еще страшное одиночество, ощущение полной опустошенности. Он совсем один в этом мире. Настоящее, полное одиночество и есть ад. Что же касается совершенного им убийства, он этим не гордится, но и не раскаивается. Просто удовлетворен. Как обычный исполнитель, который хорошо выполнил свою работу.

Наливает себе еще водки. Смотрит в пустоту. Так проходит ночь. Медленно и боязливо серый рассвет проникает в комнату. На стенах появляются тени и неясные очертания предметов.

А он вновь и вновь переживает содеянное.

— Ошибка! — кричит его жертва. — Это ошибка!

Он лежит на больничной кровати и умоляюще смотрит Корту в глаза, он молит о прощении. Но Корт неумолим. Он безжалостно заставляет человека на больничной кровати выпить всю отраву — отходы производства его собственной фабрики, причем самой высокой концентрации. В углах рта у него появляется желтая пена, из носа начинает течь, как у маленького ребенка. Корт заставил его выпить три стакана подряд. Лицо у того посинело, глаза выкатились из орбит, он хватал ртом воздух, по-видимому, все внутренности у него горели огнем. Только убедившись, что его жертве уже не выкарабкаться, Корт покинул его. Пусть теперь приходят доктора, пусть пытаются спасать. Корт уже знает, что смерть по-настоящему страшна только тогда, когда еще надеешься, что можно спастись. Вот пусть они и приходят, доктора, пусть делают инъекции, пусть берут анализы. Только затем, чтобы в разгар всего констатировать смерть.

Вернувшись домой, он получил этому подтверждение. По радио сообщили о смерти председателя и учредителя компании «Айшер Уоркс Кемиклз». Смерть наступила прежде, чем Корт доехал до дома.

А теперь он думает о том, что будет дальше, о том, как позвонят в дверь. Что ж, за содеянное приходится платить. Он готов.

Лучи поднимающегося солнца проникают в комнату. В этот момент в первый раз за все время ему удается отвлечься от мыслей о том, что он сделал, и о том, как за ним придут. Он даже решается допустить, что за ним не придут вовсе. Опасная мысль… Она возбуждает, почти опьяняет его. Она возбуждает надежду, а надежде невозможно противостоять.

В то же время Корт не старается уйти от сознания своей вины. Наоборот. Это преступление совершено преднамеренно. Обдумано и спланировано в течение многих дней и ночей. Стало быть, он готов нести за это ответственность.

Бутылка водки пуста. Его желудок — тоже. Он все еще ждет стука в дверь и не сомневается, что это произойдет сегодня же.

Так он ждет, практически не сходя с места, не раздеваясь, не чувствуя голода. Один день сменяется другим, а он все ждет. Телефон молчит…

На четвертый день он наконец ощущает голод и готовит себе поесть. Кажется, страх уступает место голоду. И одиночество его больше не пугает. Он спокойно, неспешно поглощает пищу в полном одиночестве, в первый раз за последние дни ощущая покой. Съедает он, правда, совсем немного, но это не так важно.

На пятый день он убирается в комнате, потом принимает душ. Эти простые действия поначалу кажутся ему самому нереальными. Неужели в его жизнь возвращается хоть какое-то подобие порядка? Неужели это еще возможно? Он стоит под душем больше часа, вода становится холодной, но он этого не замечает. Ощущает лишь давление воды на череп и плечи. Кажется, будто это давление снимает другую тяжесть. Тяжесть тех пяти дней. А мысли как будто вымываются водой вместе с чувством вины.

А вот сон так и не приходит. Он перепробовал все: теплое молоко, повязку на глаза, беруши, музыку. Он пытался читать, считать, молиться и мастурбировать. Ничего не помогает. Из дома он так и не выходит. Не может даже помыслить об этом. Снова пробует встать под душ, на этот раз ледяной. И наконец уговаривает себя, что так и надо, что каждый миг бодрствования — это лишний миг свободы и поэтому спать — значит, терять эти драгоценные мгновения. Он снова перестает есть, так как даже помыслить не может о том, чтобы готовить себе еду, чтобы еще думать об этом. А через некоторое время вообще перестает ощущать голод. Алкоголь его больше не успокаивает и не возбуждает. У него начинаются головные боли, частые мочеиспускания. С некоторых пор он не может переносить дневной свет; даже узенькая щель в шторе его раздражает, и он немедленно закрывает ее. Он занавешивает окна простынями, а когда оказывается, что простыней не хватает, он запирает двери в другие комнаты и даже заставляет их мебелью, чтобы, не дай Бог, случайно не попасть туда и не увидеть тоненький луч света. Ему кажется, что таким образом он изолировал себя не только от света, но и от всего мира: теперь-то уж его никто не найдет.

Он обрастает густой бородой, а волосы на голове почему-то все время липкие и грязные, хотя он без конца моется под душем. И еще он без конца чистит ногти пластмассовой зубочисткой. В темноте он практически ничего не видит и все равно без устали чистит ногти. Чистит и чистит, пока не раздирает кожу до крови.

Кончаются все запасы спиртного. Он отправляется на поиски в ванную: там висит аптечка. В первый раз за много дней он смотрит на себя в зеркало. Но видит там не свое, а ее лицо. И еще находит массу лекарств, бесконечное количество лекарств. Эта несчастная женщина не в состоянии была справиться с ударом судьбы, пославшей ей деформированного ребенка-калеку. Нет! Калеку-ребенка послала не судьба, а ядовитые выбросы завода «Айшер Уоркс», расположенного в нескольких километрах от их дома. После недолгой борьбы с собой несчастная женщина убила этими лекарствами ребенка, а потом и себя. Сейчас Корт смотрит на аптечку и пытается уговорить себя, что она погибла от передозировки: виноваты лекарства, никто другой. Но правда неумолима: она сделала это сознательно, сама. И теперь их уже не вернуть. Он сам может отправиться за ними, они же не вернутся к нему никогда. Он сам отправится к ним…

Он жадно начинает поглощать таблетки в различных комбинациях. Мозг его затуманивается, в горле пересыхает, руки и ноги слабеют, трясутся… Ему это все нравится. Он уже не различает, где сон, где явь, где бред.

Так он теперь и проводит время: либо сидит в кресле и трясется в кошмарах, либо идет к шкафчику за новой порцией. Согревается лишь воспоминаниями о том, что он совершил. Гордость согревает его. Время от времени он по-настоящему засыпает. И снова просыпается…

Так проходит трое суток. Проснувшись в очередной раз, он принимает десятиминутный душ. И вдруг — о чудо! — чувствует, как жизнь возвращается к нему. Жизнь и контроль над собой. Он убирает в доме и готовит себе горячую еду из замороженных продуктов, огромное количество еды. Правда, надолго она у него в желудке не задерживается, зато со следующим обедом дело обстоит уже получше, а потом и совсем нормально. Постепенно он снимает простыни с окон. В его жизнь возвращается свет. Отодвигает мебель, которой были забаррикадированы двери, еще раз убирает в комнатах. В первый раз за много дней бреется. Гладит брюки, чистит пиджак. И наконец решается выйти за дверь, пока только на порог, забрать скопившиеся газеты и письма. Это пока предел того, на что он в состоянии решиться. Потом он быстро заскакивает обратно в дом и захлопывает за собой дверь, как параноидальная старуха.

Запасы замороженных продуктов тоже подходят к концу, а он все никак не может решиться выйти дальше порога, чтобы их пополнить. Он только-только обрел вновь желанную свободу, но у этого ощущения есть свои границы, и он не желает подвергать его испытанию. Слишком это драгоценное чувство. Неужели за ним так и не пришли?! Неужели за ним все еще не пришли? Сколько же времени прошло: неделя, две, три? Он потерял всякий счет времени…

Позже, много позже, стук в дверь все-таки раздался. Его обдало жаркой волной, волосы на теле встали дыбом. Ноги ослабели, колени подогнулись; он едва не упал. В следующую минуту постарался успокоить себя: это всего лишь разносчик. Или кто-нибудь из знакомых. Но он уже знал, что это не так.

— Полиция, мистер Корт. Откройте, если не хотите неприятностей. Иначе мне придется взломать дверь. А вам потом придется ее ремонтировать. — Наступает долгая пауза; человек за дверью ждет реакции Корта.

Корт не может двинуться с места. Мысли путаются. Надо куда-то скрыться… Наверняка можно как-нибудь спрятаться… Из уголка рта вытекает слюна; он вытирает ее рукавом. Мелькает мысль о том, какой же он жалкий убийца. Стоит тут и трясется, как последний идиот, вместо того, чтобы заранее подготовить путь к отступлению.

— Откройте, пожалуйста, — повторяет голос за дверью.

Этого оказывается достаточно. Корт протягивает руку и поворачивает ручку входной двери.

На пороге стоит крупный, очень крупный мужчина. Один. За его плечами вспыхивают солнечные лучи. Человек что-то говорит, даже протягивает полицейское удостоверение, но Корт не в состоянии разобрать, что там. Он сумел расслышать лишь одно-единственное слово: «Инспектор».

А что, если попросту разделаться с ним? Пригласить в дом и… Он пришел один… Получится ли?

— Я пришел не за тем, о чем вы сейчас думаете, мистер Корт, — произносит человек. — Поверьте мне, я знаю, о чем вы думаете. Вы совершили это в первый раз, я делал такое много раз. У каждой проблемы есть свое решение, и любое решение можно обсудить. По крайней мере в том бизнесе, которым я занимаюсь, это именно так. — Он входит в дом и плотно закрывает дверь, почти прижавшись к Корту. — Откройте окна, мистер Корт, у вас тут страшная вонь. — Корт не двигается с места, и полицейский произносит еще раз: — Окна откройте. — Потом проходит в комнату и делает это сам. Корт стоит на месте и тупо смотрит на входную дверь. — Я сейчас веду расследование убийства Джозефа Айшера. Хотите сигарету? — Корт протягивает руку. Вкус той сигареты он запомнил навсегда. — Я пришел арестовать вас за его убийство.

Мысленно Корт слышал эти слова сотни раз. Они ему настолько знакомы, что сейчас он не может понять, кто этот полицейский, который их произнес… Реален ли он вообще… Реальна ли сигарета в его руке, реален ли сам этот момент… или он опять бредит. Внезапно он ощущает вкус сигареты так явственно, как никогда не бывает во сне. И вкус этот ему нравится. Нет, это не сон.

— Это вовсе не означает, что я обязательно вас арестую за это убийство, — вдруг произносит полицейский с широкой ухмылкой. Он издевается, что ли!

У него жесткое лицо, грубая кожа на щеках, аккуратно подстриженные усики над верхней губой; на подбородке порез, вероятно, от бритвы. Но Корт смотрит только на его глаза. Голубые, смеющиеся, почти добрые… и все понимающие.

— Я не собираюсь вас арестовывать, мистер Корт. Вполне возможно, что вы представляете для меня определенную ценность. Как и я для вас. Во всяком случае нам есть о чем поговорить. И можете называть меня Майкл. Садитесь, пожалуйста, мистер Корт. Вам сейчас предстоит принять очень важное решение.

Она приехала на красном «БМВ» с сотовым телефоном и компакт-диском стерео. Еду для ленча купила в магазине. В пакетах были сандвичи с индейкой, плавленым сыром и томатами. Корт пил черный кофе «Эспрессо», Моник — кофе без кофеина с молоком. Они разложили еду на простыне, расположившись на берегу реки Потомак. Вдали просматривался Национальный аэропорт. Мимо них время от времени пробегали любители утреннего бега.

— Я прочитала в газетах, — проговорила она.

Он окинул ее взглядом. Какие-то струны там, внутри у него, натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Самые разные мысли лихорадочно проносились в голове. Сбежать вместе с ней? Или заняться любовью, прямо здесь, вот на этой самой простыне?

— Одного я никак не могу понять, — продолжала она. — Мы нигде не объявили, что это наших рук дело. Какой тогда во всем этом смысл? Ведь должна же быть серьезная цель, должен быть смысл. Или мы теперь перешли на бессмысленные убийства, как арабы? Что, мы уже до этого докатились? И все из-за твоего любимого Майкла.

— Нет, — медленно произнес он. — Мы не станем брать на себя этот взрыв. В этом и состоит гениальность нашего плана. Пусть все думают, что это несчастные случаи. — Он сейчас процитировал Майкла, но не хотел, чтобы она об этом знала. — Если поймут, что это террористические акты, займутся нами, а не Айшером или Мознером. Нет, пусть ничего не знают. Пусть люди сами догадаются, в чем тут дело. Сейчас, конечно, начнутся бесконечные расследования; подключат всех, кого только можно, ФБР в том числе. Пусть расследуют. В случае необходимости ведущие журналисты будут получать ценную информацию из «анонимных» источников. С нашей помощью правда об «Айшер Уоркс» постепенно выйдет наружу, мы будем выдавать ее небольшими порциями. Газеты будут пережевывать информацию в течение многих месяцев. Две крупнейшие авиакатастрофы за несколько недель! А теперь давай посмотрим, чего мы добились. — Он начал загибать пальцы. — Мознер и прочие мертвы, компания «Айшер Уоркс» разорена, сознательное разрушение окружающей среды крупнейшими химическими компаниями в сговоре с правительственными учреждениями выходит наружу, становится достоянием общественности. Ну что, не хило?

— А потом — встреча в верхах?

— Да.

— Но как ты собираешься это проделать? Ты мне так и не объяснил.

— Я уже говорил: я не могу объяснить тебе все. — Он отхлебнул кофе. — Слишком жарко сегодня для кофе. Надо было взять какое-нибудь охлажденное питье. Эта жара меня угнетает. Неудивительно, что в Вашингтоне в августе никого не остается. — Он откусил кусок сандвича и слизнул сыр с губ.

— И все-таки ты должен мне рассказать. Расскажи мне все, — потребовала она.

Он холодно посмотрел на нее.

— Ничего я тебе не расскажу! Поняла? Только то, что тебе необходимо знать. А решать буду я. Существует такая штука, как доверие.

— В самом деле?

— Если бы я тебе не доверял, мы бы с тобой сейчас здесь не сидели. Я ведь тебе полностью открылся. И бежать мне некуда. — Он взглянул на нее. — Ну, что ты на это скажешь?

Она упорно избегала его взгляда.

— Иногда я тебя ненавижу.

«Вот потому-то мы с тобой и связаны», — подумал он.

Она завернула в бумажку недоеденный сандвич. Маленькая бесцветная птичка стала плескаться в мутной воде у самого берега. Глядя на нее, Корт снова подумал о том, как все напрочь загажено, отравлено.

— Ты мне нужна, — проговорил он.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда.

— Правда. Ненавижу тебя.

— Хорошо, пусть так. Ты меня ненавидишь.

— Нет… Я…

— Ты просто запуталась.

— Да. Запуталась.

— Сердишься.

— Да.

— На меня?

— На все и на всех. — Пауза. — Так когда это собрание?

— Тебе нужно связаться с Греком. Он знает дату.

— И это все, что от меня требуется?

— Пока да.

— А потом?

Нет, с него хватит. Его научили обращаться с детонаторами, но не с этой женщиной. В то же время без нее ему не обойтись, и она, похоже, это знает.

— Не стоит постоянно задавать вопросы, — сказал он. — Все равно я не могу сейчас рассказать тебе все. Твое время придет, можешь не сомневаться. Твое время придет. — Она поморщилась. — Ты мне нужна, — повторил он, надеясь, что именно это она хочет услышать. — Мне без тебя не справиться.

Глаза ее радостно вспыхнули. Он угадал.

— Никогда мне тебя не понять, — вздохнула она.

«Это точно», — подумал он. Потянулся и дотронулся пальцем до ее мягких пухлых губ. Она лизнула палец.

— Сладкий, — произнесла едва слышно.

— Это ты сладкая, — ответил Корт, чувствуя непреодолимое желание.

Он водил и водил пальцем по ее губам. Она пыталась поймать его языком. Глаза ее были прикрыты.

— Пойдем отсюда, — проговорила она, задыхаясь.

Глава девятая

Дэггет вошел и замер на пороге. Глория смотрела на него немигающими скорбными глазами, всем своим видом демонстрируя упрек. Все еще не может простить ему, что он отказался от повышения. Он смотрел на ее гладко причесанные угольно-черные волосы. Вдруг ему пришло в голову — а ведь они у нее, наверное, крашеные. Спросить, что ли? Пока она не начала выступать со своими упреками.

Он поздоровался со всеми и тяжело водрузил портфель на стол. Ребята опередили его: уже заняли телефоны. В углу на экране телевизора мелькали кадры программы Си-эн-эн, звук был приглушен. Си-эн-эн здесь крутили двадцать четыре часа в сутки. Несколько столов были пусты — наверное, ребята решили продлить выходные. Кое-кто, возможно, на задании или в другой смене.

Дэггет поздоровался с Глорией — она не ответила.

— Гло, — проговорил он, — пойми, для меня это очень важно.

— Я не хочу больше говорить об этом, — холодно произнесла она. И добавила: — У нас новый сотрудник, должен прийти с минуты на минуту. — Она протянула ему факс: — Вот, это для вас.

Это был список пассажиров самолета, на котором загадочная Марианн Литл летела из Лос-Анджелеса в Вашингтон. Дэггет дважды просмотрел список — ее имени там не было. Это не выбило его из колеи, ну разве что чуть обескуражило. На самом деле так и должно быть, сказал он себе: они то и дело меняют имена и внешность. И документы — водительские права, кредитные карточки… Конечно, улику из этого не выжмешь. Палмэн между тем требует надежную улику. А он, Дэггет, по-прежнему пребывает в пространстве, заполненном лишь невидимками. Подозреваемые есть, а где доказательства? Вот и сейчас ему очень бы хотелось, чтобы эта самая Марианн Литл оказалась замешана в преступлениях, которые они расследуют. Но доказательств у него не было никаких.

Нового сотрудника звали Брэдли Левин. Тридцать два года, невероятный красавец, намного выше Дэггета, сильное тренированное мускулистое тело, вьющиеся черные волосы с седой прядью у лба, бархатные темные глаза и точеные черты лица, на щеках синеватая щетина. Дэггет приветствовал его с энтузиазмом, которого на самом деле не испытывал: помощь ему была очень нужна, но он не любил работать с командированными. Временные люди его не устраивали. Ну да ладно, постараемся узнать друг друга поближе за очередной чашкой кофе. Они спустились на первый этаж в кафетерий.

Левин, оказывается, начинал в региональном отделении в Денвере, где отрабатывал похищения людей. Потом Майами — наркотики.

— Мы там кое-что словили, — рассказывал он низким мягким голосом. — Может, слышали, мы проводили неожиданные проверки самолетов?

— А-а-а, налет на рейс «Эйр-Ист»?

— Моя работа. — Он выглядел сконфуженным, и Дэггету это понравилось. Смущение среди сотрудников ФБР — вещь довольно редкая.

— И вот теперь борьба с терроризмом, вместе с вами. Я впервые здесь. Ну и местечко, скажу вам! Даже гараж похож на тюрьму для автомобилей.

— Это еще цветочки. Вот подождите, будет у нас ночная смена…

— Могу себе представить.

— Мы здесь завязли по уши в дерьме, Брэд. Мне нужен думающий помощник. Не такой, который будет со всем соглашаться. Мне нужен человек, с которым можно обмениваться идеями. Который сам выдает идеи. А еще такой, который будет копаться в дерьме и при этом весело улыбаться. Понимаешь, о чем я говорю? Твой опыт по проверке самолетов мне очень пригодится. Но скажу прямо: ты к нам попал не в лучший момент. Мы тут все на ушах стоим. Мы гоняемся за одним. А времени у нас в обрез. Тот, за которым мы гоняемся, опасен, как взрывчатка. И у тебя практически нет времени, чтобы войти в курс дела. Видишь ли, мне поставили очень жесткие сроки. Всего неделю, чтоб доказать, что убийство в Сиэтле и катастрофа шестьдесят четвертого связаны между собой и что они ведут к Бернарду. Так что имей в виду: рабочие часы у тебя будут в любое время суток.

— Ну это, как в Майами.

— Вот и хорошо. — Дэггет облегченно вздохнул. — Значит, тебе это не в новинку.

— Нет, конечно.

— Если нам повезет, мы его ухватим. Если же нет… Знаешь, нет ничего страшнее ходить по полю среди осколков самолета и обгоревших трупов, сознавая, что ты мог это предотвратить. Как бы там ни было, милости просим к нам на борт.

— Спасибо.

— Меня здесь прозвали Мичиган. — Он указал на куртку. — Все меня так зовут. Но тебе совсем необязательно.

— Я понял, — коротко ответил Левин.

— Я тоже навел о тебе кое-какие справки. Начальник отдела в Майами очень хорошо о тебе отзывается. Будто бы ты сначала думаешь, а потом говоришь. И еще одно… Ты не женат, верно? Не стану спрашивать, почему.

— Правильно. Это мое личное дело.

Взгляды их скрестились. Наступило долгое молчание.

— На самом деле и мое. Мы тут все открыты друг перед другом. Все без исключения. Тебе лучше сразу это понять. Здесь иначе нельзя. К нам еще никто не проникал со стороны; во всяком случае мы в этом уверены. Ты меня понимаешь?

— Думаю, здесь с этим не хуже, чем было в Майами.

— Вполне допускаю.

— Я не привык врать.

— Ладно, теперь понятно, почему ты такой обидчивый.

— Уж какой есть. — Левин помолчал и добавил: — Я такой, какой есть.

— Постараюсь запомнить, — откликнулся Дэггет. — А знаешь что? Если я Мичиган, то ты Огайо, это уж точно. Как тебе?

Левин наконец улыбнулся.

— Подходит. Если только мы придем к соглашению, какая школа лучше.

Дэггет решил не поддаваться, иначе перепалка может продлиться неделю. А то и всю жизнь. Не теперь…

— Еще я выяснил, что ты был лучшим студентом в колледже. Это впечатляет.

— Родители настаивали.

— А как они относятся к ФБР?

— Этот вопрос пропускаем.

— Не одобряют?

— Они мечтали, что я стану адвокатом, как отец.

— Может, этим и объясняется твой блестящий послужной список? Ты это хочешь сказать?

— Ничего я не хочу сказать. Ты спрашиваешь — я отвечаю.

— Тебе здесь понравится. Ты нам подходишь. Главное достоинство нашей работы в том, что тебя не трогают. Работаешь большей частью самостоятельно, по своему усмотрению. Правда, за эту свободу приходится платить большим количеством отчетов.

— А что собой представляет наш шеф?

— Палмэн? Он здесь новичок.

— Да, я слышал.

— Он ничего, нормальный мужик. Его предшественник, тот греб под себя. С другой стороны, и Палмэн может измениться. Люди обычно меняются, когда попадают в начальники.

— Я слышал, это место предлагали тебе, но ты отказался. Это правда?

— У меня были на это свои причины.

— А я думал, мы тут все открыты.

Снова их взгляды скрестились. Это друг, почувствовал Дэггет.

— Ты здесь у нас кого-нибудь знаешь? — спросил он. — Друзья у тебя есть?

— Ты первый, — проговорил Левин, и Дэггет кивнул.

— Ну что, обсудим, с чего начинать?

— Давай.

Они пошли наверх.

— Ты, наверное, еще не познакомился с делом «Дер Грунд»?

— Ну почему же, я его просмотрел.

— Отлично. В таком случае тебе уже известно, что в Европе их считают радикальными «зелеными» и что их действия направлены против предприятий нефтехимической и фармакохимической промышленности.

— А как же рейс 1023?

— Он сюда подходит. Вез на борту большой груз промышленных химикатов. Сначала они выступили с предупреждением, но на него никто не обратил внимания. По крайней мере одно условие они всегда соблюдают: прежде чем совершить теракт, посылают предупреждение. Во всех случаях, без исключения. У этой организации есть, как бы это сказать, коллективная совесть. Как это ни парадоксально звучит. Так вот, во всех случаях они сначала предупреждают. И еще одно: орудием убийства всегда служит продукт той фирмы, против которой направлен их очередной удар. Это своего рода опознавательный знак. Самолет 1023, что вез химикаты немецкой компании «Айшер Уоркс», был взорван с помощью химиката «земтекс», производимого той же компанией и который, как оказалось, был на борту шестьдесят четвертого. Он производится одним из филиалов «Айшер Уоркс». Для Палмэна и прочих начальников это, конечно, не доказательство, а для меня — вполне. Я-то на сто процентов уверен, что между убийством в «Данинге» и катастрофой с шестьдесят четвертым существует прямая связь. Но мне надо это доказать. Сейчас у меня нет доказательств, что это диверсия, а не несчастный случай. Палмэну и Мамфорду — это его непосредственный начальник — простых совпадений недостаточно. В довершение ко всему Палмэн норовит засадить меня за один никому не нужный отчет, который отнимет у меня не меньше двух недель. Пока что я выдал ему всего одну страничку. Отчет о гибели Бэкмана — может, ты слышал? Не дай Бог, еще придется опрашивать свидетелей, снимать показания и всякое такое. На несколько месяцев может затянуться.

— Можешь не продолжать. У нас в Майами было то же самое.

— Я, знаешь ли, уже давно сижу на деле Бернарда. И сохранить его за собой могу только в одном случае — если принесу в клюве надежную улику. Как я понимаю, у меня есть два шанса. Первый — добыть какое-нибудь надежное доказательство того, что на борт шестьдесят четвертого попало взрывное устройство Бернарда; второй — связать угрозу в адрес какой-нибудь крупной химической компании с человеком, который, как я понимаю, сейчас находится в Вашингтоне.

— И что поручается мне?

— Второй вариант. — Дэггет повернулся к нему здоровым ухом. Они оба говорили очень тихо, и Дэггет уже устал от напряжения. — Твоя задача — выяснить следующий объект удара.

— И только-то? — насмешливо протянул Левин. Брови его сдвинулись в одну линию. Он перегнулся через стол и стал всматриваться Дэггету в лицо, как близорукий. Глаза горели от возбуждения. — А кто сказал, что будет следующий удар?

— По всем нашим данным, Бернард смастерил два детонатора. Как я понимаю, первый уже использовали для взрыва шестьдесят четвертого, хотя я не уверен, что мы сможем это доказать. Оба детонатора предназначены для самолетов. Но каких? Грузовых, пассажирских? Кто знает. Ты читал дело: наша единственная реальная зацепка — женщина, которая была в машине у дома механика «Эм-Эйр-Экспресс», а потом села в самолет на Вашингтон. Это мы по крайней мере можем доказать хоть сейчас. Дальше. Бернард смастерил детонаторы в Лос-Анджелесе, и шестьдесят четвертый свалился в Лос-Анджелесе; потом он отправился в Вашингтон — мы его схватили в Вашингтоне, — и эта женщина тоже летит в Вашингтон. Простое совпадение или как?

— То есть мы хватаемся за случайные нити, — медленно проговорил Левин.

— А что нам еще остается? Я, честно говоря, не знаю. Конечно, можно было бы опросить крупнейшие химические компании, не получали ли они в последнее время предупреждения с угрозами. Но здесь сложность в том, что они получают их слишком часто, я имею в виду, самые различные угрозы. И они предпочитают обходиться своими силами. Используют свои собственные службы безопасности. Заодно и огласки поменьше. — Дэггет откинулся назад. — Что, чересчур для тебя?

— Да нет, просто пытаюсь охватить различные стороны. В Майами были деньги и наркотики. И все. Здесь сторон гораздо больше. Я не хочу ничего упустить.

— Имей в виду, это все мои предположения. Может, «Дер Грунд» здесь вовсе ни при чем, может, и никакого очередного удара не будет.

— Ладно-ладно, понял. Что дальше?

— Удары «Дер Грунда» направлены против химических компаний. Часто против руководителей этих компаний. В случае с шестьдесят четвертым это сходится. Я думаю, это и есть наша отправная точка. Надо копать везде, где только можно. Раньше они довольно часто убивали руководителей крупных химических компаний, значит, надо достать маршруты всех их поездок и полетов, скажем, от вице-президентов и выше. Посмотреть, кто из них собирается в ближайшее время в Вашингтон. Ну и для очистки совести опросить всех, не получали ли они в последнее время угроз в свой адрес. Если да, их надо сравнить с предыдущими угрозами от «Дер Грунда», посмотреть, нет ли там совпадений.

— А ты уверен, что они так сразу и захотят сообщить нам свои маршруты?

— Вот чем мы отличаемся от всех остальных: стоит только произнести слово «терроризм», и тебе сразу все скажут и предоставят все что нужно.

Через полчаса в комнату на цыпочках вошла Глория, осторожно неся на подносе чашку с чечевичным супом, сандвич с тунцом и апельсиновый сок. Все-таки со мной она обращается лучше, чем с Палмэном, подумал Дэггет.

— Ты что-то не очень хорошо выглядишь, — заметила она и поставила еду прямо перед ним. — Надо тебе жениться на этой твоей подружке, пусть присматривает за тобой. — Она было потянулась прибрать на столе.

Дэггет легонько похлопал ее по руке.

— Эти бумаги мне еще нужны, Глория, не трогай, пожалуйста.

— Дорогуша, но ведь даже ты не можешь читать одновременно шесть дел, — и, не обращая больше на него внимания, она продолжала прибирать на столе, освобождая место для еды. — Ты лучше будь со мной поласковее, Кэм Дэггет, а то я не скажу тебе, что звонили из «Данинга», пока вы там были внизу.

Дэггет протянул руку к розовым листочкам.

— Пятый снизу, — сказала Глория, помогая ему достать нужный листок, а остальные убирая подальше от него. — Если бы ты не забыл сообщить добавочный на свой автоответчик, пожилым дамам не пришлось бы отвечать на твои звонки.

Он пробежал глазами листок и потянулся к телефонной трубке.

— Нет, сэр, — твердо проговорила она. — Сначала поесть. А я пока постою здесь.

— Гло!

— Все. Ешь. Это то, что доктор прописал.

Он покорился. Она в это время продолжала уборку стола, создавая порядок на месте хаоса. Не умолкая ни на минуту. Так умела только она одна. Лекции на самые разные темы, в основном личные типа: «Кэри не будет вечно около тебя крутиться» или «Работа, работа, вечно работа и никаких развлечений, да рядом с тобой кто хочешь умрет со скуки». Наконец она замолчала и ушла. Дэггет взялся за трубку, и в этот момент в комнату вернулся Левин, полный энтузиазма и нетерпения. Не желая его расхолаживать, Дэггет положил трубку на место.

Левин пододвинул стул к столу и с большим удовольствием согласился взять предложенную ему половину сандвича.

— Единственный случай, — торжествующе проговорил Левин, — когда ты можешь извлечь пользу из того, что у тебя сотрудник — сын зубного врача-гигиениста.

Дэггет вскинул голову.

— Вот, — сказал Левин, — я наткнулся на это, просматривая лабораторный отчет. — Он протянул Дэггету фотографию, которую тот предпочел бы не видеть. Уж во всяком случае не за едой.

— Видишь, вот здесь, — показал Левин, — вот здесь он раскололся. Часть корня наверняка осталась в десне. А если так, у него начнется воспаление и ему срочно понадобится врач.

Дэггет ощутил привычное возбуждение.

— Насколько это реально? — спросил он.

— Да почти наверняка. Если часть корня осталась внутри, самому ему с этим не справиться. Так что, наверное, нам стоит поднять на ноги всех дантистов и в Лос-Анджелесе, и в Вашингтоне. Пусть следят, не появится ли иногородний житель вот с этим самым зубом. Номер семнадцатый.

— Арестовать мы его за это, конечно, не можем. Но можем удержать на крючке. Может, даже зубному врачу удастся взять анализ крови.

— Два больших столичных города, — задумчиво проговорил Левин. — Работы навалом.

— Нет, это все делается с помощью компьютера. И у нас есть с ним телефонная связь. Ты записываешь словесный запрос, потом списываешь номера из телефонной книги, остальное делает компьютер. Он набирает каждый номер из списка до тех пор, пока не получит ответ. Запрос может быть любой формы, от самого сложного до самого простого. Поговори с ребятами из техотдела, они тебе все сделают.

Левин почти выбежал из комнаты, захватив с собой снимок зуба.

Дэггет перезвонил в «Данинг». Трубку сняла женщина по фамилии Федорко, говорила она с легким акцентом, тщательно подбирая слова.

— У нас в «Данинге» работают очень добросовестные люди, мистер Дэггет. Я уверена, что вы со мной согласитесь, особенно после беседы с доктором Барнесом, нашим инженером. Он может встретиться с вами завтра.

— Завтра?

— Да, он как раз сейчас летит в Вашингтон и попросил меня договориться с вами о встрече. С вами или с кем-нибудь из ваших сотрудников. В любое удобное для вас время. Насколько я поняла, дело не терпит отлагательства. Те полчаса на тренажере с доктором Вардом записаны у нас на диске. В общем, доктор Барнес вам все объяснит при встрече.

Воображение Дэггета лихорадочно заработало. Двенадцать часов до назначенной встречи с Барнесом тянулись страшно медленно.

Они встретились ровно в три в присутствии Брэда Левина. Барнес разрешил записать разговор на пленку.

У него было худощавое лицо, всклокоченные волосы и усики щеточкой. Дэггету он очень напоминал университетского профессора времен шестидесятых. Дело свое он, по-видимому, знал, тренажеры и компьютеры — это была его стихия. Но общаться не умел совершенно. К тому же говорил с сильным акцентом, то ли с немецким, то ли со шведским. Каждый раз после его объяснений Дэггету хотелось все повторить, чтобы убедиться, что он правильно понял. Это создавало страшное напряжение и отнимало уйму времени. После двухчасовой беседы Дэггет весь взмок.

— Боюсь, я немного запутался, — проговорил Дэггет, когда стало наконец ясно, что профессор закончил.

— В чем именно? — спросил Барнес.

— Если я правильно понял, моделировалась одна и та же ситуация — потеря управления.

— Совершенно верно. Доктор Вард моделировал потерю управления на различных уровнях высоты, причем во всех случаях достаточно низко и во всех случаях почти сразу же после взлета.

— И вы утверждаете, что именно это произошло с «Эм-Эйр-Экспресс», рейс 64?

— Абсолютно точно. Потеря управления — единственное, чем можно объяснить катастрофу. Для подтверждения этого нам нужна расшифровка записей голосов из кабины пилота.

— Она еще не готова? — Дэггет обернулся к Левину.

— Не закончена, — ответил Левин. — И они не хотят ее сюда пересылать, пока не восстановят пленку до конца.

— А я-то думал, такие вещи не разрушаются, — сказал Дэггет.

— Все разрушается, — заметил Барнес. — Но в данном случае это не имеет большого значения. Запись на пленке подтверждает, что в кабине начался пожар; вы, вероятно, в курсе.

Дэггет был в полной растерянности: он был абсолютно не в курсе и не хотел, чтобы Барнес это заметил.

— Возможно, этим и объясняется потеря управления, — продолжал Барнес. — Токсичные испарения.

Дэггет сделал себе пометку в блокноте. Если токсичные испарения были, в отчете патологоанатомов это должно быть отражено.

— А почему же не включили автопилот? — спросил он.

— Это всеобщее заблуждение, — ответил Барнес. — Летчики не любят автопилот, так как он полностью отключает их от управления самолетом. Для того чтобы включить автопилот, требуется несколько секунд, но во время взлета у летчика каждая секунда на счету. Вообще-то автопилотом пользуются, и даже довольно часто, но включают его не раньше чем на высоте примерно восемнадцать тысяч футов, то есть через несколько минут после взлета.

— Вы хотите сказать, что автопилот имеется в наличии, но им не пользуются?

— А вы посмотрите: большинство несчастных случаев происходит во время взлета или сразу после взлета.

— Значит, по вашей теории выходит, что самолетом в тот момент никто не управлял?

— По моей теории, вы сказали? Это не теория, сэр, это чистейшая физика. — Бернес открыл блокнот и показал Дэггету диаграмму предполагаемого полета рейса 64. — Самолет оторвался от взлетной полосы вот здесь, а разбился вот здесь. — Он указал на Голливуд-парк. — Как видите, то же самое проигрывалось на тренажере. — Он развернул карту, по всей видимости, составленную компьютером. — Если убрать все управление самолетом вот в этой точке, — он указал на карту, — то есть через сорок семь секунд после взлета, падение «данинга-959» должно произойти вот здесь. Теперь, если достаточно точно просчитав расстояние и соблюдая масштаб, мы наложим это на карту Лос-Анджелеса, получим опять же Голливуд-парк, где разбился шестьдесят четвертый.

Последовала мертвая тишина. Прервал ее Дэггет:

— А как насчет скорости ветра, температуры, там… ну и всего остального. Эти вещи возможно точно просчитать?

— Если маленький самолет, то да, скорость ветра очень влияет. Но у крупного лайнера имеют значение только сила тяги, размах крыльев, скорость и сила земного притяжения. И все это вполне просчитывается. Авионика — очень точная наука. Уж если нам удалось с помощью автоматики доставить объект на неосвещенную сторону Марса — и я горжусь, что «Данинг» был участником этого проекта, — то, я считаю, мы должны быть в состоянии точно предсказать траекторию полета пассажирского самолета, тем более если он только что взлетел.

— Но почему? — воскликнул Дэггет. И в следующую минуту осекся: ладно, это его проблемы. — А что Вард? То есть, я знаю, он занимался тренажерами. Но что именно он делал? Вот, например, насколько я могу понять, для новых машин типа «данинг-959» пилотов надо заново обучать. Так?

— Верно. Перед каждой новой машиной пилоты проходят переаттестацию.

— Так… и если всех их обучает один и тот же человек, то в аналогичной ситуации все они действуют одинаково: так же, как тот, кто их обучает.

— Да, пожалуй… Ну да, это вполне логично.

— А Вард ведь тоже был раньше летчиком, верно?

— Многие из нас были летчиками.

— Но он водил реактивные самолеты.

— И это у нас не редкость. Мы ведь строим именно реактивные в «Данинге».

— Я вот к чему веду. Где-то я читал в каком-то отчете, что в «Данинге» обучались двадцать или двадцать пять пилотов. Но вы же, наверное, еще не продали столько самолетов?

— На нашем счету сейчас двадцать семь самолетов, — поправил его Барнес.

Дэггет проигнорировал это замечание.

— А где обучались те, кто потом обучал пилотов? Их обучал кто-то из инженеров? Тот, кто хорошо знает новые машины, так? Ну, например, Роджер Вард. Он у вас заведовал обучением. Он был вашим главным экспертом по пилотированию девятьсот пятьдесят девятых.

Барнес поправил очки на носу, поворошил свои бумаги, потом покачал головой и наконец поднял глаза на Дэггета. На лице его впервые за весь день появилась улыбка.

— А как вы об этом узнали, мистер Дэггет?

Глава десятая

Моник свернула вниз и поехала по направлению к Белтвей. Они решили, что там самое безопасное место для встречи.

Машина издавала мягкие, мурлыкающие, почти чувственные звуки. Корт, сидевший рядом с Моник, стоически мусоля в губах сигарету без фильтра, порой не мог решить, кто же издает эти щекочущие звуки — машина или женщина за рулем. На ней был трикотажный костюм без рукавов нежно-розового цвета, туфли под цвет, на губах блестящая розовая помада. Больше никакой косметики на лице у нее не было, во всяком случае насколько он мог судить. В лучах солнца она вся отсвечивала розовым. Сияющая, уверенная в себе женщина. Он ее хотел. Здесь, сейчас, сию же минуту.

Он загасил сигарету и просунул руку под кофточку розового костюма. Она удовлетворенно замурлыкала и потянулась к нему. Его рука гладила нежную кожу груди. Потом скользнула вниз, нашла колено, край юбки, забралась туда, внутрь. Он знал, что ничем не рискует: Моник это любила — чем грубее, тем лучше. Она усмехнулась и раздвинула колени. Пальцы нащупали край шелкового пояса — ах, как он любил эти пояса с подвязками! — а внизу, под поясом, раскаленная плоть.

— Не сейчас, — прошептала она, сдвигая колени. Рука оказалась в западне. Это так похоже на Моник, она с ним играла.

Он освободил руку и снова закурил сигарету.

— Так что там с Греком? — спросил Корт. — Рассказывай.

Все его усилия будут бесполезны без помощи Грека. Между тем он совсем не знал этого человека, и мотивы его были неясны. Под маской поставщика продуктов для ресторанов Грек занимался промышленным шпионажем. Ходили слухи, что у него на службе разветвленная сеть агентов; некоторых к этому принудили, другие же, как и сам Грек, польстились на большие деньги. Так во всяком случае про него говорили. За соответствующую плату он мог раздобыть любые сведения — от мельчайших деталей сети Интел до планируемых увольнений на заводах «Дженерал моторс». Он знал, кто из крупных шишек на Уоллстрит балуется наркотиками и как поведут себя члены того или иного совета директоров на очередном голосовании. Одним словом, его бизнесом было добывание информации. Любой, какая потребуется. Именно Грек нашел им Роджера Варда и Кевина Дагерти. Теперь Корт ждал от него даты секретной встречи воротил химической промышленности. Он ощущал себя в полной зависимости от совершенно незнакомого человека, и ощущение это было не из приятных. Но другого пути не было.

Моник работала у них в качестве посредницы, буфера, так сказать. Это было очень удобно еще и на тот случай, если бы Греку вдруг захотелось сдать Корта властям. Моник, по сути дела, была заложницей.

Что касается Корта, он до сих пор не мог разрешить свои сомнения, не мог решить, случайным ли был провал «Дер Грунда» или же Грек приложил к этому руку, удвоив свои капиталы.

Корт почувствовал, что Моник колеблется, и это его взбесило.

— Ну?

Она прибавила скорость. Он огляделся — местность была ему незнакома, и это прибавляло раздражения.

— Он передал, что дата пока неизвестна. Имя он может сообщить, а вот дату изменили в последний день, и он ее не может выяснить.

— Но это невозможно! — вскричал Корт.

— Я только сообщаю то, что мне передали.

— Это невозможно, — повторил он. — Мы ему заплатили. Я должен с ним поговорить, и как можно скорее. Организуй мне это, слышишь?

Без этой даты все его приготовления летят к черту! Но нет, лучше не давать Греку лишние карты в руки. Еще заложит при первом же удобном случае. Мысли в голове путались.

— Нет, подожди, — пробормотал он, не зная, что сказать дальше.

Несколько минут они ехали молча. Корт выкурил две сигареты подряд в надежде, что голова прояснится. Но сумбур не проходил.

— Знаешь, — сказала Моник, — у меня есть идея.

Не нужны ему ее идеи. Единственное, что ему нужно, это спокойно все продумать.

Он искоса взглянул на нее. Глаза ее искрились от возбуждения. Он думал, что на уме у нее один секс, и это привело его в бешенство. Когда-нибудь она научится думать о чем-нибудь, кроме секса? Но когда она наконец заговорила хриплым полушепотом, он взглянул на нее совершенно другими глазами.

— На будущей неделе аэропортовские лоббисты устраивают прием. Собираются праздновать установление более жестких правил безопасности в аэропортах. Я понимаю, для тебя это не повод для праздника, а вот меня уже пригласили. Как вице-президента компании «Инфлайт». Там будут все. Если ты захочешь, и Грек будет. Я это устрою. — Он смотрел на нее, совершенно ошарашенный. — Прием организовывает один мой хороший приятель, — добавила она. — А Грек ведь у нас по общественному питанию, разве не так?

Корт молча кивнул. Это предложение его заинтриговало. Конечно, рискованно, но, с другой стороны, чертовски заманчиво. Может быть, и стоит попытаться…

— Я могу устроить так, что прием будет с греческой кухней. Одни только греческие блюда. Это не проблема. Мы придем с тобой вместе, ты будешь моим гостем. И там ты сможешь его неожиданно подловить. Ну как? Решаешься?

Она вся сияла. А запах ее духов пробивался даже сквозь сигаретный дым. Да, он ее недооценивал, эту необыкновенную женщину.

— Обожаю греческую кухню, — проговорил Корт.

Глава одиннадцатая

Дункан въехал на кухню на своем кресле-каталке. Подкатил кресло к столу.

— А где Кэри? — спросил он, тем самым прервав цепь размышлений отца, куда Кэри в этот момент отнюдь не входила.

Дэггет думал о том, как мало возможностей для его сына и для таких, как он, прикованных к коляскам инвалидов. И это в эпоху невиданных возможностей — спутников и полетов на Луну, сверхскоростных поездов. Сын же практически заперт в своем одиночестве.

Дэггет не любил этот дом. Он снял его с помощью Кэри, в ее агентстве. Планировка какая-то странная, которая, по словам Кэри, диктовалась «условиями обогрева». Комнаты слишком маленькие, вообще не дом, а какой-то лабиринт. Здесь раньше жила пожилая пара; жена с артритом была практически прикована к креслу, вот они и переделали дом по своему вкусу. По-видимому, никак не могли согреться, а платить за электричество тоже не очень хотели, поэтому и предпочли маленькие комнатки: их легче обогреть. Зато для Дункана здесь была масса удобств, например, выключатели поставлены достаточно низко и везде, где только можно, устроены настилы и скаты для кресла-каталки. А это, безусловно, самое главное.

Снаружи дом был покрашен в белый цвет, а ставни на окнах — черные, и выглядели они довольно дешево при ближайшем рассмотрении. Был еще декоративный дымоход из пластмассы и фанеры, отделанный под кирпич. Это сооружение особенно раздражало Дэггета. Кому нужна эта дешевка? Единственное объяснение состояло, по-видимому, в том, что на всех прочих домах в этой округе стояли дымоходы. А чем мы хуже?

И тем не менее в одном Кэри права: человеческое жилище определяется людьми, которые его населяют. Любую коробку можно сделать уютным домом.

— Ушла, — ответил Дэггет на вопрос сына, — не захотела остаться.

— Как так?

— Ты, наверное, хочешь спросить, почему? — Они с сыном всегда были откровенны друг с другом. — Она сердита на меня за то, что я так много работаю. За то, что обещаю, а потом не выполняю обещания. За то, что так часто оставляю тебя одного.

— Совсем как мама, — проговорил Дункан.

С его стороны это было лишь ничего не значащее замечание, лишь мимолетное воспоминание; отца же оно повергло в настоящий шок. Он вдруг увидел себя со стороны: человек, постоянно совершающий одни и те же ошибки, невзирая на самые благие намерения. Конечно, можно винить во всем судьбу, но он-то знал, что это не так.

— Наверное, она права, — согласился Дэггет. — Она считает, что ты проводишь слишком много времени в компании миссис Кияк и слишком мало бываешь со мной. Вернее, это я слишком мало бываю с тобой.

— Ну почему, иногда ты проводишь время со мной.

Иногда! Это была горькая правда. Опять Кэри права. От этого ему стало еще горше.

— И потом, миссис Кияк, она ничего, — без всякого энтузиазма проговорил Дункан, и этот его вялый тон, как иглой, пронзил сердце Дэггета. — Правда, от нее как-то странно пахнет. Что, от стариков всегда так странно пахнет?

— Вы ведь с ней ладите, правда?

Ну как ответишь на такой вопрос? Только положительно. Дэггет вынуждал сына к положительному ответу.

Он опять подумал про Линн. Насколько она виновата в том, что Кэри сейчас нет здесь, с ним? Слишком уж она занимает все его мысли. И еще интересно: можно ли использовать расследование как предлог для того, чтобы позвонить ей? Позвонить и сказать, что со времени их последней встречи он постоянно слышит за спиной ее голос, видит ее в каждой проходящей мимо женщине. Что его согревает воспоминание о тех нескольких часах, когда он был безоглядно счастлив. И что его разбирает смех каждый раз, когда он вспоминает того пожарника и как его сбила лошадь.

— Скоро в школу, — произнес Дункан, не отвечая на вопрос отца.

Покончив с завтраком, они направились на задний двор, к перилам.

— Па, — протянул Дункан, — ну что ты не можешь, всего один раз в жизни. Ну подпиши ты это заявление. Скажи, что я готов.

— Ты будешь готов, Дункан. Ты делаешь потрясающие успехи. Просто потрясающие, правда.

Дункан крепко ухватился обеими руками за перила. Два раза он подтянулся довольно легко, но затем руки у него задрожали, он напрягался из последних сил. Чтобы получить допуск в лагерь и поход на каноэ, нужно делать пять подтягиваний. У Дэггета руки чесались подхватить сына под мышки и помочь. Но у них был уговор — только если Дункан об этом попросит. Прошло несколько долгих секунд.

— Ладно, давай, — проговорил Дункан.

Дэггет готов был разрыдаться, чувствуя под руками тепло его тела. Он, однако, старался не делать всю работу за сына, только помочь, чуть-чуть. Медленно-медленно поднималось тело сына, и вот наконец его подбородок коснулся холодных металлических перил. В этом и состояло упражнение — подтянуться так, чтобы коснуться перил подбородком.

На подбородке у сына уже прощупывались тоненькие мягкие волоски. И не заметишь, как превратятся в жесткую щетину. Время — наш общий враг. Экзамен на готовность к лодочному походу через три недели. К этому времени надо научиться подтягиваться пять раз подряд. Успеют ли? Господи, чего бы только Дэггет не отдал, чтобы у сына получилось! Он снова обхватил Дункана под мышками. Снова и снова они повторяли упражнение. Подтягивались и подтягивались. Руки у Дункана начали трястись. Всего они подтянулись подряд шесть раз.

— А ты молодчина, сын! — сказал Дэггет.

Дункан, улыбаясь, откинулся в кресле. Дэггету так хотелось привлечь его к себе, сжать в объятиях.

— Поупражняешься еще с гантелями, это тоже поможет, — добавил Дэггет.

— Пап, я туда попаду! Теперь я точно знаю. Я смогу это сделать.

— Еще бы! — ответил отец.

— Иди выпей еще чашку кофе, если хочешь. Я попробую теперь сам.

— Крикни, если что. — Дэггет секунду поколебался, прежде чем войти в дом.

Сидеть у окна и молить Бога о чуде. И так каждое утро.

Перед ленчем Дэггет и Левин съездили в Дом Гувера. Там в лаборатории их проинформировали о том, что удалось обнаружить в машине, которую брала напрокат Марианн Литл в Лос-Анджелесе в день катастрофы. Как это частенько у них случалось, результаты зачем-то направили в Дом Гувера, вместо того чтобы переслать прямо к ним, на Баззард Пойнт. Но это, правда, послужило им на пользу: в лаборатории их подробнейшим образом проинформировали о том, что может означать каждая улика. Как они и ожидали, машину помыли не очень тщательно, и экспертам из ЛАРО удалось много чего обнаружить. Правда, улики все были микроскопических размеров.

— В теннис играешь, Огайо? — спросил Дэггет, пока они ожидали обратного транспорта с Гувера на Баззард Пойнт.

— Спрашиваешь!

— Так, а какие у тебя планы на обеденный перерыв?

— Причесать тебя по нулям.

Через двадцать минут Дэггет собрал бумаги в портфель, засунул его в сейф и запер на ключ. А ключ спрятал в карман.

— Ты что, и спишь с ним? — спросил Брэд Левин.

— Да, видишь ли, у нас тут были проблемы с Бэкманом. Как-то он любил путать чужое со своим. Во всяком случае считал, что все хорошие идеи принадлежат ему. Ну, пошли?

Спортивный корт был достаточно хорошо изолирован от внешнего мира, так что можно было заодно и поговорить без помех. Обычно во время игры, когда кровь разогревалась, мозг тоже начинал активно работать. Совещания же его просто отупляли.

Левин оказался сильным игроком. Быстрые, точные, сильные удары. Первая партия началась с его подачи, и теперь он вел со счетом 4:1. Не теряя надежды отыграться, Дэггет начал обсуждать ход расследования:

— Итак, если предположить, что убийца Роджера Варда поехал в Лос-Анджелес из Портленда поездом, о чем нам это говорит?

Левин выиграл еще одну подачу, прежде чем ответить.

— Может, он везет с собой бомбу. В самолет ее не пронесешь.

Следующую подачу выиграл Дэггет.

— Нет, я имею в виду другое. Что нам это говорит о его личности? Не знаю, как ты обычно работаешь, Огайо, а у меня так: мне наплевать, какое оружие везет мой клиент, меня интересует, какие мозги контролируют тот палец, который может нажать на курок. То есть главное для меня — его личность. Ты понимаешь? Вот смотри: он заказал в гостиничный номер пару щипцов и выдрал себе зуб мудрости. Прямо в номере. И мне это уже о чем-то говорит. Конечно, из этого зуба мы можем извлечь группу крови, и еще кое-что, и еще кое-что. Но я сейчас не об этом. Меня в данном случае интересует совсем другое. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Левин не отвечал. Пропустил подачу. Прекрасно. Еще одну. Пропустил. Следующая подача. После упорной борьбы выиграл Левин. Ладно.

— Может, он плохо переносит самолеты? — задумчиво проговорил Левин, успевая в то же время следить за мячом; этот пас он выиграл. — Может, он потому и блевал в тренажере?

— Отлично! — заорал Дэггет на весь корт. — Вот именно это я имею в виду.

— Знаешь, на его месте я бы тоже боялся летать, учитывая его профессию.

— Ну-ну, дальше, — подбодрил его Дэггет. — Еще какие-нибудь выводы.

Сам он в это время постарался сосредоточиться на игре, этот Левин оказался уж слишком хорошим игроком.

— Ну… он достаточно терпелив, — проговорил Левин, принимая подачу.

Следующая была его. Дэггет в этот момент сделал обманное движение и отвлек Левина.

— Он не просто терпеливый, он твердокаменный и холодный, как лед. Спокойно сидеть несколько дней в поезде, зная, что позади у тебя труп, который, возможно, уже обнаружили. Могу тебе сказать, что я бы от этого свихнулся. И уж, конечно, ни за что не поехал бы поездом, если бы знал, что за мной может быть погоня.

— А если у него просто не было выбора? Может, у него такая сильная акрофобия, что он вообще не может летать.

— Может быть, — проговорил Дэггет. Следующие несколько пасов выиграл Левин, потом удача перешла к Дэггету. — А что ты думаешь об этих уликах из машины?

— Что я об этом думаю? — Левин явно не знал, что об этом думать, и ждал какой-нибудь подсказки.

— Ну да, — сказал Дэггет. И замолчал. Не станет он ему подсказывать.

Левин немного помолчал.

— Коричневый волосок на спинке водительского сиденья упал с головы очень здоровой молодой женщины. Содержание жира говорит о том, что это натуральные волосы. Отлично. Наша Марианн Литл — брюнетка, так что это сходится. Рыжие волоски на заднем сиденье — парик; может, как раз он его и носил. Дагерти ведь упоминал рыжеволосого. Главные исполнители никогда сами не водят машину, стало быть, она сидела за рулем, а он скорее всего сзади. Там на обивке сиденья и пепел от сигареты остался. Кстати, тот же химический состав, что у окурков, которые ты обнаружил на парковке в Сиэтле. Палмэну нужны улики, по-моему, это вполне сгодится.

— Да, — сказал Дэггет, — и еще энбесол, свежие таблетки.

— Что еще раз подтверждает мою версию: он наделал себе хлопот с этим зубом, и теперь ему скорее всего понадобится врач.

— Согласен. Можешь записать лишнее очко в свою пользу.

При напоминании об очках они вернулись к игре. Левин снова выигрывал, и со значительным перевесом.

— Запиши-ка эти очки в пользу штата Огайо, — засмеялся он.

Дэггет начал выходить из себя. Этот Левин слишком хороший игрок. Он напряг все свои силы и внимание, но безрезультатно. Левин выиграл эту игру.

— Еще одну? — нетерпеливо спросил Дэггет.

— Давай, если ты действительно хочешь. — Левин сделал ударение на слове «хочешь». — Вот вы, мичиганские, все такие: не можете вовремя остановиться.

— Ах так! Вы, значит, такие самоуверенные. У вас, видите ли, чувство собственного достоинства. Вы, видите ли, такие независимые.

Дэггет кинул Левину мяч, поднял ракетку и отступил в угол, готовый отбить любую подачу соперника.

Он выиграл следующую игру и еще две подряд.

В понедельник его вызвали к Мамфорду.

— Ты на что это нацелился, Мичиган? Может, я могу чем-нибудь помочь?

Вступление было не совсем обычное и тем не менее не такое уж неожиданное в устах Ричарда Мамфорда, начальника отдела вашингтонского регионального отделения ФБР. Под его началом было 640 агентов, то есть отдел уступал по величине лишь нью-йоркскому. Более того, во многих направлениях деятельность ВРО пересекалась с другими территориальными отделениями, а их было всего пятьдесят пять. Так что порой полномочия Мамфорда были сравнимы с директорскими. В довершение ко всему Мамфорд был необъятных размеров и в то же время держался в прекрасной форме, что внушало к нему почтение, так же как и его невероятная самоуверенность, властный голос и манера как бы проникать глазами в душу собеседника. Глаза у него были пронзительно голубого цвета, как вода Средиземного моря. Лицо скуластое и плоское, как у боксера, и яркий загар, как у заядлого спортсмена-любителя. На голове — густая шапка волос; казалось, за пятьдесят с лишним лет они нисколько не поредели.

— Я нацелился на бернардовские детонаторы, сэр, — ответил Дэггет. — Это мое конкретное задание.

По площади кабинет Мамфорда равнялся небольшому полю для гольфа. Окна выходили на реку Анакостиа. По стенам стояли два огромных коричневых дивана, журнальный столик темного дерева, а в центре — невероятных размеров письменный стол девятнадцатого века. Как остров в океане толстого пушистого ковра. Стены украшали фотографии и старые картины в золоченых рамах. Этот кабинет никак не соответствовал прочим помещениям Баззард Пойнт, в большинстве своем серым и бесцветным, зато он, по-видимому, прекрасно отвечал натуре хозяина. Мамфорд чувствовал себя здесь вполне комфортно. Вот и сейчас сидел, вальяжно раскинувшись на диване. И диван, казалось, едва вмещал его крупную фигуру. Внешне Мамфорд напоминал доброго дядюшку. Дэггет знал, что большинство историй, которые о нем рассказывают, соответствуют истине, хотя обычно о людях такого масштаба рассказывают самые невероятные небылицы. Однако для Дэггета главным в Мамфорде было то, что на него можно было положиться — он встанет горой за любого, кому поверит, и будет до конца защищать то, во что поверит. Казалось, этот человек никогда и ни перед кем не испытывает страха. Говорили, что он высказывается одинаково свободно и откровенно, будь то в кабинете директора ФБР или на закрытом заседании подкомитета в сенате. И еще он был знаменит тем, что однажды осмелился сказать президенту, что его рейтинг падает: «Вы можете потерять голоса, сэр».

Сейчас во власти Мамфорда было или дать Дэггету карт-бланш, или снять с расследования; он мог сделать и то, и другое одним мановением руки.

— Этот новенький, Левин, с телефона не слезает, — сказал Мамфорд. — Он ведь под твоим началом работает? Расскажи, пожалуйста, что это за маршруты тебе понадобились?

— Мы просто ищем связи с шестьдесят четвертым. Вот и все.

— Но ведь голосование по «Эм-Эйр-Экспресс» еще не состоялось, насколько я знаю. Нам еще не отдали это расследование. Пока что оно в руках НСБТ, верно? Да и потом, ты в любом случае не должен заниматься шестьдесят четвертым, это не твое задание, и, насколько мне известно, ничто не указывает на его связь с «Дер Грундом». Это дело лос-анджелесской конторы. И ты со мной не финти, Мичиган. Мне сообщают, что факс на десятом этаже сегодня весь день так и выплевывает эти чертовы маршруты. На что конкретно ты сейчас нацелился? Мне нужно это знать. Спрашиваю Пола Палмэна — он ни черта не знает. Так вот теперь я спрашиваю тебя. Будь любезен ответить.

— Мы сильно подозреваем, что здесь опять замешан «Дер Грунд»; кроме того, кое-какие улики показывают, что они сейчас переместились в Вашингтон, поэтому мы пытаемся определить возможный следующий объект их удара, то есть очередного химического магната, который, возможно, собирается прибыть в ближайшее время в Вашингтон.

— Однако, насколько я понимаю, сейчас у тебя нет веских доказательств, что здесь замешан «Дер Грунд».

— В настоящее время у нас есть только косвенные улики, — признал Дэггет. — Но их уже достаточно много, и все нити ведут в Вашингтон. Поэтому мы и решили, что будет логично проверить, кто из химических магнатов планирует в ближайшее время поездку в Вашингтон.

Последовало долгое молчание. В глубокой задумчивости Мамфорд поднялся с дивана, подошел к столу, открыл один из ящиков и достал оттуда начатый пакет с хрустящим картофелем. Дэггета он угощать не стал. Вернулся на диван и запустил руку в пакет. Сосредоточенно жевал с минуту-другую.

— Вот ведь как у нас получается, Мичиган, — задумчиво произнес он. — При таком количестве самых разнообразных детективных бюро и агентств, как у нас в Вашингтоне, часто залезаешь на чужую территорию. И тогда, понимаешь ли, достаточно одного-двух телефонных звонков, чтобы все это уладить. — Он еще немного пожевал свои чипсы. — Конечно, если речь идет о национальной безопасности, тогда в зависимости от обстоятельств секреты можно либо разглашать, либо не разглашать.

— А как в нашем случае, сэр?

— В Вашингтоне была намечена встреча на самом высшем уровне. Магнаты химической промышленности. Нас не собирались в это посвящать. Теперь им стало известно, что кто-то пытается выяснять их маршруты, а из этих маршрутов и многое другое можно раскопать. Между тем люди, которые мне звонили, не хотят, чтобы хоть кто-нибудь — ты понял: хоть кто-нибудь! — знал об этой встрече. Поэтому они изменили дату встречи. И все из-за тебя.

— Но мы же только…

— Сами того не зная, вы их всех всколыхнули. Они забеспокоились, что если вы занялись выяснением их маршрутов, то и кто-нибудь другой может это сделать. Самая мысль об этом для них невыносима. Это мероприятие было задумано как совершенно секретное. — В этом месте для вящей убедительности Мамфорд понизил голос до шепота. Он покончил с чипсами, скомкал пакет и кинул его через весь кабинет в корзинку. Конечно, не попал, чем был явно недоволен. — Теперь же, раз уж вы вмешались, это дело будет передано нам. Ловко, да? Никто не хочет отвечать за безопасность этих шишек, ну а мы ведь как раз боремся с терроризмом в этом городе. На встречу должны прибыть шесть самых больших шишек. Им надо прилететь и улететь отсюда. Некоторые прибудут частными самолетами, а кое-кто пассажирскими. А у нас тут висит в воздухе ненайденный детонатор. Да-да, — проговорил он в ответ на изумленный взгляд Дэггета, — я всегда читаю докладные записки своих агентов. Уф! — выдохнул он. — С точки зрения безопасности, это дело — ночной кошмар. И вот теперь благодаря тебе оно повиснет на нас. А вернее, на тебе. Мы должны будем обеспечить их безопасность. Я передаю это дело тебе, отчасти потому, что здесь требуется строжайшая секретность, отчасти из-за того, что, может, придется столкнуться с детонатором Бернарда. А в основном потому, что до смерти не хочу сам с этим связываться. Если по правилам, это внутреннее дело и его следовало бы передать отделу К-1, а не К-3, но уж на это я посмотрю сквозь пальцы. Ты заварил всю эту кашу, вот ты ее и расхлебывай. — Он еще помолчал. — Ты один из наших лучших агентов, Мичиган. Я не шучу, ты действительно один из лучших. За это я тебе многое прощал, например, вот эту дурацкую куртку. Сколько раз ты нарушал правила, я все тебе спускал. Но с другой стороны… Уже одно то, что ты связал деятельность Бернарда с «Дер Грунд»! Это была гениальная догадка. За одно это тебе следовало бы дать медаль. У тебя нюх на такие дела. Я тебя не трогал достаточно долго. Ты думаешь, я не знал, что Бэкман стащил у тебя ту папку с досье? — Дэггет сидел как громом пораженный. — Дело в том, что для нас для всех было спокойнее, если Боб сидел за столом в конторе. Поэтому я дал ему это повышение, но тебя велел оставить в покое. И он оставил тебя в покое. Некоторые наши шишки, там, на холме, хотели засадить и тебя за стол на несколько недель, чтобы ты описал, как Бэкман открыл тот чемодан и взорвал себя, а заодно и нашего главного подозреваемого. Но мне ты был нужен в работе, поэтому до сих пор мне удавалось их сдерживать. Боюсь, однако, теперь везение нас с тобой оставило. Теперь твоя первейшая задача, твоя главнейшая обязанность — обеспечить безопасность этих людей. Упаси тебя Бог об этом забыть. Не вздумай, как у нас говорят, спутать приоритеты, слышишь?

— Да, сэр.

— Забудь о Бернарде, забудь о катастрофе с шестьдесят четвертым, забудь об этом трупе в Сиэтле. У тебя в сетях сейчас гораздо более крупная рыба. И еще вот о чем подумай. Обычно люди такого ранга своими секретами не делятся. Это их сверхсекретная встреча, и тем не менее они хватают меня за рога и вручают мне свою тайну. Как ты думаешь, почему? Я тебе скажу, Мичиган: потому что они до смерти напуганы. Другого объяснения просто нет. Ну а теперь, если что-нибудь будет не так, если хоть кто-нибудь из этих шишек кувырнется на бернардовском детонаторе, как ты думаешь, кто будет виноват? На кого будут указывать пальцем? Ну вот. А втравил нас в это ты. Маршруты тебе, видишь ли, понадобились. Все! Заниматься только этим. В первую очередь безопасность промышленных химических воротил, их передвижение, их самолеты.

Мамфорд встал и проводил Дэггета до двери. На пороге он вручил ему красную папку и подождал, пока Дэггет за нее распишется.

— Ради всего святого, держи ее при себе. Все время — и днем, и ночью. Это их новые маршруты: кто, когда и каким образом прибывает в Вашингтон и то же самое касательно отъезда. В воздухе ли или на взлетной полосе — ты за них отвечаешь. Одному тебе, конечно, не справиться; возьми этого нового парня, из Майами. Бумаги я на него оформлю. Но больше никого, — он указал на папку, — это в единственном экземпляре, и никакого копирования. Никто, кроме тебя, не должен это видеть. Ясно?

Дэггет молча кивнул.

Мамфорд открыл дверь и выпустил его.

В приемной сидели три секретарши. Одна из них во все глаза смотрела на Дэггета. У него возникло странное ощущение, как будто она каким-то образом вторгается в его жизнь. Может, женщины так же себя чувствуют, когда мужчины раздевают их глазами? Девушка с усилием улыбнулась и опустила глаза к своим бумагам. А она довольно хорошенькая, странно, что он никогда раньше ее не видел.

Держа в руках красную папку, Дэггет и сам ощущал себя как будто раздетым на глазах у множества людей. Он крепче прижал ее к себе локтем и быстро зашагал по коридору. У себя в комнате положил папку в свой портфель и запер его на ключ.

Глава двенадцатая

Последние восемнадцать часов он провел в сплошных мучениях. Выхода не было — надо было искать зубного врача. Он выбрал фамилию наугад из справочника «Желтые страницы».

Кабинет дантиста занимал второй этаж современного с виду здания из красного кирпича. Корт подошел к медсестре-регистраторше и представился как Алберт Котч. Со страдальческой улыбкой он потрогал больную челюсть — она уже вся распухла и была иссиня-багрового цвета, — извинился, что не смог записаться на прием заранее, и выразил готовность ждать хоть целый день, если понадобится, а вернее, если есть хоть малейшая надежда, что доктор Розен сможет его принять. Медсестра на минуту исчезла в соседней комнате и вернулась, сияя улыбкой: не будет ли господин Котч любезен подождать? Корт откинулся в кресле и достал из кармана иллюстрированный журнал, купленный в соседнем киоске. Он просто не мог не купить этот журнал, так как центральная публикация в нем была посвящена катастрофе самолета «Эм-Эйр-Экспресс», рейс 64. И обложка журнала была отведена снимкам злосчастного самолета.

Статья называлась «Поиски в обломках» и рассказывала о некой Линн Грин, очень симпатичной молодой женщине — эксперте из ФАУ; она и руководила расследованием со стороны ФАУ. Конечно же, внимание массового, среднего читателя будет полностью приковано к хорошенькой мисс Грин. Но здесь Корт отличался от массового читателя. Практически не взглянув на привлекательное личико мисс Грин, он углубился в изучение обломков шестьдесят четвертого, разбросанных по черной от дыма и гари земле. Он рассматривал винты, провода, осколки фюзеляжа; он видел пожарных, врачей, носилки, машины «скорой помощи».

Сама статья его скорее разочаровала: слишком уж много внимания уделялось в ней мисс Грин и несоразмерно мало — самой катастрофе. В поезде Корт просмотрел несколько газетных статей на эту тему. Там было много текста, но мало снимков. Здесь наоборот. Уже в самом конце статьи он наткнулся на фотографию, которая ему что-то напомнила. Знакомое лицо. Ну, конечно! Телевизионное шоу после катастрофы с 1023. Кэмерон Дэггет, спецагент ФБР. Майкл Шарп, знавший Дэггета в лицо еще по своей прежней работе в полиции, специально указал Корту на него. Тогда, во время того расследования, Дэггет тесно сотрудничал с франкфуртскими службами. И вот теперь то же самое лицо выглядывало из-под вычищенного ногтя Энтони Корта. Он явно пытался уклониться от фотообъектива, но не вышло.

Корт физически ощутил, как все его существо пронзило острое чувство враждебности к этому человеку. Враги. Кругом враги. Итак, значит, и этим расследованием тоже занимается Дэггет. Что это должно означать? Не может же быть, чтобы он учуял здесь связь с детонатором Бернарда. У Корта голова раскалывалась от боли. Они потратили столько усилий, чтобы создать неуловимый детонатор, который всех должен был обмануть. Неужели они просчитались?

— Мистер Котч!

До Корта не сразу дошло, что вызывают именно его. Медсестра-регистраторша смотрела на него и повторяла это имя, наверное, в третий раз.

— Ох, простите, от этой инфекции я, наверное, совсем слух потерял. — Он с усилием улыбнулся, медсестра улыбнулась в ответ.

— У доктора есть сейчас свободное время: один визит отменили, — произнесла она.

Доктор Розен, лысеющий, с длинным носом и раздвоенным подбородком, с едва заметным шрамом над левым глазом, говорил свистящим полушепотом, как заправский конспиратор. Белый халат он носил поверх оксфордской рубашки, брюки без ремня и кожаные туфли на резиновой подошве дополняли его туалет. Из репродуктора у окна доносилась негромкая музыка.

В кабинете стояли три кресла. Розен со своей пухленькой помощницей-китаянкой занимали крайнее из них. Корт, то бишь Котч, уселся, откинул голову, поблагодарил доктора Розена за то, что тот согласился его принять, и объяснил, в чем проблема.

— Зуб сломался и выпал несколько дней назад, когда я грыз конфету, но, мне кажется, там что-то осталось.

Розен надел перчатки и начал обследовать десну.

— О-о-о! Это у вас был зуб мудрости, мистер Котч. — Он кинул быстрый взгляд на ассистентку и проговорил с ударением: — Семнадцатый! — Потом снова обратился к Корту: — Очень нехорошая инфекция. Потом еще придется проделать курс антибиотика — амоксциллина.

Ассистентка выронила инструменты, они рассыпались по полу.

— Ли, — резко произнес Розен, — пойдите позвоните прямо сейчас, пока я тут обследую зуб. Не стоит заставлять мистера Котча ждать дольше, чем нужно. Вы какую аптеку предпочитаете, мистер Котч? — Корта этот вопрос застиг врасплох. Но Розен и не стал дожидаться ответа. — Мы обычно пользуемся той, что на Двадцать третьей улице, очень неплохая аптека. И недалеко отсюда. — Корт кивнул; ответить он не мог, так как доктор Розен уже копался у него во рту. Ассистентка, вся пунцовая, казалось, не могла двинуться с места, так что доктору пришлось даже прикрикнуть на нее: — Ну что же вы, Ли! Приберите-ка здесь и позвоните туда!

Она повиновалась, как в полусне. Розен еще раз осмотрел зуб, воскликнув:

— Жуткая картина, мистер Котч! — Он повернулся к столу, открыл ящик и достал оттуда маску, запечатанную в целлофановый пакет.

— Нет-нет, доктор, — быстро сказал Корт. — Газа не надо. Обещаю, что буду сидеть тихо и терпеть.

— Но это невозможно, — ответил доктор, — слишком сильное заражение. Придется резать, накладывать швы. Как же без обезболивания? Нет, это невозможно.

— Ну тогда новокаин. Но только не газ.

— А я все-таки предлагаю газ, — сказал Розен. — Поймите, я не могу ничего обещать.

— Я понимаю, — ответил Корт, — и благодарю вас. Но меня вполне устроит новокаин.

Доктор явно нервничал. Наверное, это признак профессионализма, подумал Корт. Хочет сделать все наилучшим образом, а ему не дают. Но вдруг что-то в глазах врача привлекло его внимание. Внутри зазвучал сигнал тревоги. И его защитные, почти параноидные реакции взяли верх над всем остальным.

Корт стал припоминать все с самого начала. Как он сказал? Что он сказал ассистентке? «Семнадцатый!» Зачем нужно было это подчеркивать? А что он приказал ей чуть позже? «Пойдите позвоните туда прямо сейчас». С другой стороны, ну кто мог его здесь ждать? Ведь он же выбрал этого врача наугад, в последнюю минуту. Так Корт пытался уговорить и успокоить себя. Но подозрительность не проходила. И тут в довершение ко всему он вдруг заметил в углу рентгеновский аппарат. Зачем же делать обезболивание еще до рентгена?.. Нет, что-то тут явно было не так.

— Откройте, пожалуйста, рот, — услышал он голос врача. Тот навис над ним, как коршун, сжимая в когтистых лапах шприц со сверкающей иглой.

В этот момент вернулась ассистентка, что-то уж слишком быстро и слишком взволнованная. Подошла и со значением уставилась на Розена. Он же избегал на нее смотреть.

— Откиньте голову, — приказал он и положил руку Корту на плечо.

Игла приближалась к лицу. Глаза Корта перебегали с доктора на ассистентку. Вот оно! Доктор кинул на ассистентку мимолетный взгляд, и в нем был упрек.

Корт все понял. Реакция его была мгновенной, как будто он сто раз это репетировал. Одним движением он схватил за руку ассистентку, другим — вырвал шприц из руки у доктора, вонзил иглу в руку ассистентки, послав туда все содержимое шприца. Ассистентка обмякла, шатаясь, сделала два шага и мешком свалилась на пол. Доктор Розен был в совершенной панике.

В следующую минуту Корт вылетел из кресла, сильным ударом отбросил руки врача и ухватил его мертвой хваткой за горло. Из соседней кабины показалась вторая докторша. Корт выхватил из кармана револьвер и направил на нее — скорее для острастки. Глаза у нее выкатились из орбит от ужаса. Тело Розена обмякло у него под рукой, Корт выпустил его, и доктор повалился на пол. Корт ринулся в приемную. Остальные посетители уже ушли, приемная была пуста. Медсестра-регистраторша сидела, ухватившись рукой за телефонную трубку, скованная ужасом. Корт кинулся к ней, вырвал из рук трубку и положил на место. Потащил регистраторшу к входной двери, запер ее, потом вместе со своей ношей вернулся в кабинет. Подтолкнул регистраторшу вперед, туда, где сидела объятая ужасом докторша. Регистраторша споткнулась о тело ассистентки.

Если они и в самом деле успели позвонить в полицию или, почище того, в ФБР… слишком много времени уже прошло, из здания ему не выйти незамеченным в своем обличье. Надо переодеться! Он окинул взглядом лежащих перед ним женщин. Из них двоих докторша была покрупнее. Корт огляделся и увидел маску с газом, которую Розен готовил для него.

— Ну-ка, вы! — крикнул он докторше. — Живо газ! — и указал на регистраторшу.

— Слава Богу! — произнесла регистраторша.

Докторша трясущимися руками достала маску и надела на регистраторшу, которая ей в этом всячески помогала.

— А теперь раздевайтесь! — крикнул Корт.

— У меня есть деньги, — заикаясь, пролепетала докторша.

— Быстро, я сказал! — рявкнул Корт.

Плача, женщина начала снимать с себя одежду Она делала это так неловко, как будто никогда в жизни не раздевалась.

— Быстро! — повторил Корт. — Пояс, чулки, лифчик!

И тоже начал стаскивать с себя одежду. Конечно, можно было бы сперва надеть на нее маску, вначале он так и собирался сделать. Но раздевать женщину в бессознательном состоянии было бы намного сложнее и отняло бы слишком много времени. Сейчас объятая смертельным страхом женщина двигалась удивительно быстро. Лишь когда дело дошло до самых интимных частей туалета, она снова остановилась.

— Господи! — пробормотала едва слышно. — Пожалуйста, не надо…

На этом все протесты закончились. Стуча зубами, она сняла колготки, трусики и наконец лифчик, медленно-медленно, безудержно рыдая, обхватила груди обеими руками.

— Газ! — скомандовал Корт. — Живо!

Она повиновалась, пытаясь в то же время хоть как-то совместить это со своим чувством женского целомудрия, села на пол, крепко сжав ноги вместе, открыла клапан и поднесла маску к лицу.

— По-пожалуйста, не покалечьте меня, — проговорила напоследок. И через несколько секунд свалилась без движения.

Брэдли Левин ворвался в холл, отвел Дэггета в сторону, так, чтобы их никто не мог услышать, и прошептал:

— Только что позвонили от дантиста, с улицы Н: зуб мудрости, номер семнадцатый. Он сейчас сидит в кресле!

Не было времени докладывать Палмэну. Они помчались к лифту, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Нам может понадобиться поддержка, — запыхавшись, проговорил Дэггет. — Ладно, позвоним из машины.

Дэггет сел за руль; Левин взял телефонную трубку.

— Готово, — доложил он через несколько минут. — Вышлют две машины: одну в поддержку нам, будут охранять весь первый этаж, вторую для слежки у аптеки, на случай, если мы его упустим.

— У аптеки?

— Ну да, медсестра назвала аптеку на Двадцать третьей улице.

— Позвони дантисту. Узнай, там ли он еще. — Левин не отвечал, и Дэггет взглянул на него. Тот весь побагровел. — В чем дело? — спросил Дэггет.

— У меня нет его номера, какой-то доктор Розен. — Левин схватил трубку и начал звонить в информационную службу. Дэггет выругался про себя. Достал из кармана жевательную резинку и сунул в рот.

— Гудки, — проговорил Левин. — Никто не отвечает.

Дэггет перестал жевать, нажал на акселератор и помчался на красный свет. Левин еще раз набрал номер.

— Никто не отвечает, — произнес он сдавленным голосом.

В кабинете зазвонил телефон. Энтони Корт в этот момент лихорадочно запихивал свои грязные носки в чашки бюстгальтера. Он застыл на месте. Спокойно, без паники. Самоконтроль — его единственный путь к спасению. Он как мог натянул колготки. «Молния» на платье не застегивалась до конца: у него плечи, конечно, шире, чем у докторши. Он накинул сверху на плечи белый халат. На голову повязал розовый шарф, упрятав под него и бачки; надел большие солнечные очки, через плечо повесил сумку.

Может быть, они уже там, внизу. Может, охраняют здание. Может, останавливают и проверяют каждого встречного мужчину. А женщину?

Он взял в руку хозяйственную сумку — туда он сложил свою собственную одежду, — сделал глубокий вдох и открыл входную дверь. В холле было пусто. Он направился было к лестнице, но потом передумал и пошел к лифту. Слава Богу, в лифте никого не было: на близком расстоянии, в тесноте лифта, ему вряд ли удалось бы кого-нибудь обмануть. Когда двери лифта закрылись, он непроизвольно дотронулся до пистолета, лежавшего у него в хозяйственной сумке, на самом верху, на одежде.

Вбежав в вестибюль здания, Дэггет махнул Левину рукой на пожарную лестницу, а сам помчался к лифту. Господи, неужели они опоздали? То, что у дантиста не отвечал телефон, могло объясняться двумя причинами: либо тот, кого они подозревают, отключил телефон, либо он их всех там перебил. И уж, конечно, маловероятно, что он все еще там, в кабинете у дантиста.

Все это здание было отдано под кабинеты медицинских работников. В вестибюле кипела жизнь: люди входили и выходили, устремлялись к лифтам, толпились около них. Как раз в тот момент, когда подошел Дэггет, дверцы обоих лифтов раскрылись почти одновременно, и оттуда повалил народ. Дэггет пытался разглядеть тех, кто выходил из лифта, одновременно держа в памяти описание своего клиента: мужчина за сорок, среднего роста, обычного телосложения, возможно, рыжеволосый, возможно, с распухшей челюстью. Слишком много людей, ничего невозможно разглядеть; люди устремились в лифт, не дожидаясь, пока все выйдут. Этот слишком маленького роста, этот слишком толстый, у того лысина. Нет, слишком много народу.

Какая-то женщина резко толкнула его, устремившись к другому лифту. Дэггет чуть было не потерял равновесие и едва не сшиб с ног крупную женщину в белом халате медсестры, она шла от лифта.

Дэггет! Эта женщина толкнула Дэггета прямо на него, на Корта! Подумать только: с полчаса назад наткнуться на фотографию в журнале, а теперь вот на самого человека во плоти. «Голову вниз! — приказал он себе. — Не смотреть на него! Только не смотреть на него. И не оглядываться. Эти фэбээровцы — стоит только встретиться с ними взглядом, и тебя моментально запеленгуют». Он шел вперед, не ускоряя шага и стараясь покачивать бедрами, не слишком сильно, не утрируя. Кожа под женским платьем горела, как от тысячи иголок.

Он без всякого труда вычислил черноволосого нервозного молодого человека у пожарной лестницы. И не выпускал его из поля зрения, пока шел к дверям. Именно оттуда, со стороны пожарной лестницы, от этого молодого человека следовало ждать опасности. Так, есть кто-нибудь еще? Здесь, кажется, нет. Может быть, снаружи? Сидят там, спрятавшись в своих машинах без опознавательных знаков, и следят натренированными глазами за входной дверью. Корт ускорил шаги и присоединился к шумной группе людей, по-видимому, врачей, которые направлялись к выходу. Они разговаривали все о том же: о жаре. Корт прошел в двери вместе с ними. Человек, придерживавший двери, весь расцвел в улыбке при виде медсестры.

— Мы, кажется, незнакомы, — произнес он с британским акцентом. — Вы идете с нами к… — Тут он, по-видимому, заметил свою ошибку. И отступил, пробормотав: — Ох, извините!

Энтони Корт прошел мимо и свернул за угол, теперь уже в полном одиночестве.

Дэггет обернул левую руку носовым платком, чтобы ненароком не смазать отпечатки, если они там есть, и с силой дернул за ручку двери. Правая рука в кармане куртки сжимала оружие, готовая в любой момент выхватить его.

Дверь была заперта! Он дернул еще раз. Заперто!

Его охватили самые дурные предчувствия. Конечно, он зашел слишком далеко, разослав сигнал тревоги всем дантистам города. Тем самым он сознательно вовлек в свою опасную игру совершенно невинных, а главное, абсолютно неопытных людей. Внезапно ему захотелось повернуться и уйти отсюда. Пусть кто-нибудь другой войдет туда и обнаружит… Но только не он. Не может он больше лицезреть все это. Не в силах. Насмотрелся достаточно, на всю жизнь.

Через десять минут комендант здания отпер дверь. Держа в руке пистолет дулом вниз, Дэггет проскользнул в приемную дантиста. Запах лекарств, запах боли. Приемная была пуста. Поколебавшись несколько секунд, он сжал пистолет двумя руками, направил его чуть книзу впереди себя и быстро прошел в кабинет. Тела, мертвые тела. Три тела, все женские. Одна совсем голая. Справа от него тело доктора. У Дэггерта защипало в глазах, внутри все сжалось. Он обернулся одним прыжком и, держа пистолет прямо перед собой, стал обыскивать помещения. Ванная, туалет, кладовка, регистраторская. Пусто. Набравшись духа, он снова кинул взгляд на распростертые тела. И вдруг заметил, что обнаженная женщина дышит. Он не сразу в это поверил. Не сразу позволил себе вздохнуть с облегчением. А может, они все живы?

Уже потом ему пришло в голову: как все-таки странно, что он сразу с такой готовностью поверил, что все мертвы, даже мысли не допускал, что кто-то может быть жив. Ему гораздо легче было предположить трагедию, смерть, чем благополучный исход.

Осмотрев лежащие на полу тела, он обнаружил, что все дышат, все живы. Лишь у самого дантиста обнаружились травмы, да и то поверхностные. Это открытие, совершенно неожиданное, одновременно и обрадовало, и обескуражило его. Поначалу он не знал, что подумать.

Однако по мере того, как напряжение отпускало его, он начал понимать, что означает нагота одной из женщин. Как только весь смысл этого дошел до него, он выскочил в холл. Не дожидаясь лифта, помчался по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Левин автоматически обернулся на звук шагов.

— Женщина! — прокричал Дэггет. — Ищем женщину!

— Ну да, — отозвался какой-то весельчак примерно в пяти шагах от него, — мы все всегда ищем женщину. Ты прав, приятель.

Следовало бы вызвать «скорую помощь», но в Вашингтоне «скорая» всегда приезжает слишком поздно, если вообще приезжает. Поэтому Дэггет вызвал врача из ВРО, их врача, из ФБР. Правда, тот посоветовал в любом случае вызвать «скорую». К тому времени, как она приехала, женщины практически пришли в себя. Все, кроме Ли, ассистентки доктора Розена. Она все еще оставалась под действием слишком большой дозы анестетика. Все женщины, кроме всего прочего, были под действием сильнейшего шока. Всех четверых увезли в больницу.

Полиция выпустила бюллетень о розыске человека в одежде медсестры, но это, конечно же, ничего не дало. Дэггет и не ждал результатов. Ему не терпелось допросить пострадавших. Время для него тянулось страшно медленно.

Он позвонил Кэри, но ее не оказалось на месте. Когда-нибудь она бывает на месте?! Он оставил ей сообщение на автоответчике. Потом позвонил миссис Кияк, та пообещала, что побудет с Дунканом до его возвращения. Что скорее всего произойдет очень не скоро. Покончив с личными делами, он вместе с Левиным отправился в закусочную по соседству, где они молча проглотили по гамбургеру и запили пивом. Обоих угнетало сознание очередной неудачи. Вернулись на Баззард Пойнт к семи — на этот час были назначены интервью с Розеном и его сотрудниками.

К великому неудовольствию Дэггета, все женщины явились в сопровождении мужей и адвокатов, готовые к защите и настроенные против доктора Розена. Практически готовые возбудить против него дело. Это, в свою очередь, побудило Дэггета вызвать одного из адвокатов, работавших по договорам с ФБР. Это была женщина средних лет, она ездила каждый день из Александрии. Разбирательство продлилось несколько часов, и за это время адвокатам общими усилиями удалось свести показания потерпевших практически к нулю.

Домой Дэггет отправился в час ночи, зная ненамного больше, чем вначале. Он был зол до последней степени на весь мир. Приехав домой, он сразу отпустил миссис Кияк, налил себе стакан виски и вышел на открытую веранду за кухней. От виски депрессия его еще больше усилилась. Он бессмысленно смотрел в небо, на звезды, на следы реактивных самолетов. Прошел в дом, налил себе еще стакан и сел перед телевизором послушать программу Си-эн-эн.

Пейджер и телефон зазвонили одновременно.

— Пап! — хрипловатым голосом позвал сын из спальни.

— Да, я слышу, сынок.

Прикрыв глаза, он поднял трубку. Хоть бы ошиблись номером.

Но нет, звонили ему.

— Привет, Мичиган, — услышал он голос Палмэна. — Долго же пришлось тебя разыскивать. Сначала я было хотел послать кого-нибудь другого, но потом подумал, тебе будет наверняка интересно узнать об этом первому.

— В чем дело, Пол? — Господи, ну неужели на сегодня с него еще не хватит?!

— Меня разбудили, Мичиган. Но это твое, дарю. Этот твой доктор Розен, он так и не вернулся домой. Жена с ума сходит. Я подумал: чем поднимать на ноги полицию, мы лучше сами его поищем.

Доктор Джон Розен первым вышел из здания ФБР. Он так до конца и не пришел в себя после пережитого днем, а многочасовой допрос окончательно доконал его. Ему хотелось выпить, ему хотелось плотно пообедать, ему страшно хотелось спать. И еще он думал о детях, о жене. После такого начинаешь по-иному относиться к жизненным ценностям. Эх, если бы не обязанности перед пациентами, купить бы сейчас два билета на самолет и поехать с женой на недельку к родителям, в Коттонвуд! Пить джин с тоником и заниматься любовью столько, сколько позволит его половой орган. Сегодня жизнь показала ему свой отвратительный оскал, сегодня вечером он чувствовал себя старым и очень-очень уязвимым.

Ему посчастливилось почти сразу же поймать такси. По радио вещали о событиях на Ближнем Востоке. Еще вчера его бы это заинтересовало, но сегодня вечером — нет. Ему хотелось поскорее попасть домой к жене. Поскорее сжать ее в объятиях, сказать, как он ее любит. Боже мой, как же он ее любит!..

— Здесь? — спросил таксист.

— Да, хорошо, — рассеянно ответил он. Заплатил, кажется, чересчур много.

Мир просто кишит преступниками, подумалось ему. Добраться до своего автомобиля — собственно, из-за этого он сюда и вернулся — можно было двумя путями: либо пройти через здание, поднявшись и спустившись на лифте, либо обойти его вокруг по улице. Он выбрал второй вариант. Частный гараж для парковки, где он всегда оставлял машину, был ярко освещен. В такой поздний час там стояло всего несколько машин. И тут он заметил эту женщину. Она стояла, склонившись над спущенной шиной, совсем рядом с его автомобилем. Дергала, тянула за шину обеими руками.

— Нет, так у вас ничего не получится, — сказал он. — Если хотите, у меня в машине есть телефон, я могу позвонить в автосервис. — Он полез в карман за ключами.

Она подняла голову. Прехорошенькое лицо в рамке черных волос, волнами спадающих на плечи. Огромные темно-карие глаза, высокие скулы, ярко-красные влажные губы. Обворожительная улыбка.

— Ну, если это вас не затруднит…

Она произнесла это с французским акцентом, и его внезапно пронзила острая тревога. А что, собственно, она здесь делает, одна, в такой поздний час? Кто она такая? Он знает всех здесь в лицо, ее же видит в первый раз. Мозг его лихорадочно заработал, пытаясь найти приемлемое объяснение происходящему. В этот момент он почувствовал за своей спиной еще чье-то присутствие. Мужчины. Его! Того самого! Он услышал знакомый голос:

— Молния иногда ударяет дважды.

Колени под ним подогнулись, в глазах потемнело. Даже дыхание как будто остановилось.

— Смотри-смотри, он сейчас потеряет сознание, — в панике проговорила женщина. Почему-то эти слова привели Розена в чувство.

— Не потеряет, — спокойно сказал мужчина. — Все будет нормально.

Рука в перчатке сгребла его за шиворот и поволокла к лифту. Ему показалось, что они поднимались наверх целую вечность. Он сам вскрыл полицейскую печать на двери, сам открыл шифрованный замок и сам запер дверь за собой.

— Вам придется докончить свою работу, — произнес пациент с заражением в семнадцатом зубе. — Она проследит. — Он похлопал его перчаткой по плечу. — Если что, она вас кокнет.

Женщина снова обворожительно улыбнулась. Сердце Розена колотилось с такой силой, что, казалось, сейчас выскочит.

— И на этот раз давайте новокаин. Без фокусов.

— Но… почему? — спросил Розен.

— Потому что болит, — ответил страшный незнакомец. — Болит у меня зуб.

— Нет… Я спрашиваю, почему именно я?

— Потому что никому и в голову не придет искать меня здесь, — он кивнул самому себе и добавил, усмехнувшись: — В этом самом кресле.

Усмешка была слишком принужденной, глаза отсвечивали холодным голубым блеском. Контактные линзы, догадался Розен. И почувствовал, что у него опять подгибаются колени. Пистолет казался непомерно огромным в изящных руках женщины.

— Я не могу работать, когда эта штука направлена прямо на меня, — сказал Розен.

— А вы все-таки попытайтесь, — ответил страшный пациент.

Как тяжело, оказывается, работать без ассистентки! Как медленно идет без нее работа! А он и не замечал, насколько привык к ней. Внезапно его охватило меланхолическое настроение, ностальгия по тем годам, которые он провел в этом и других кабинетах за частной практикой. Волной нахлынули воспоминания. Приятные и удручающие. Ему никак не удавалось полностью сосредоточиться на работе. А впрочем, какая разница? Он уже понял, что это будет последняя в его жизни работа. Последнее представление. Он всегда так думал о своей работе — как о представлении. Последнее представление, а значит, по логике вещей, не стоило бы и приниматься за эту работу, раз ему все равно не выжить. Может, вместо того, чтобы лечить этого, лучше долбануть его прямо в мертвый глаз, а потом вырвать из глазницы. Но он знал, что не способен на такое. Он всего лишь дантист. Правда, чертовски хороший дантист. И чтобы еще раз, в последний раз, доказать это, он продолжал работу.

Наконец он закончил. Черт побери, это была действительно отличная работа! Он сделал своему последнему пациенту знак встать.

— Мне понадобятся антибиотики, — сказал пациент, — и болеутоляющие.

Розен не выносил пациентов, которые указывали ему, что надо делать. Это была его работа, и он в ней был профессионалом.

— У меня нет таких лекарств. — Он не умел врать.

— Есть, — спокойно произнес пациент. — У вас здесь их полно. Имейте в виду, доктор, ошибки в этой игре дорого обходятся. Сядьте! — Он указал Розену на кресло. С силой подтолкнул его. Розен почувствовал, какая злость кипит в этом человеке. Ему пришлось закусить губу, чтобы зубы не стучали. Страх окатил его леденящей волной. — Говорите, где лежат лекарства.

Розен не мог говорить: голос ему не повиновался. Он видел, что с каждой секундой человек все больше злится, но ничего не мог с собой поделать. Наконец умудрился поднять руку и указал пальцем на шкафчик с лекарствами. Женщина быстро передала мужчине пистолет — теперь он уже не казался таким огромным — и устремилась к шкафчику. Вернулась с коробочкой, в которой лежали порошки амоксициллина.

— Ну вот и отлично! — проговорил пациент со швом на месте семнадцатого зуба. Нет, все-таки отличную работу он проделал, особенно если принять во внимание все обстоятельства.

Руки ему привязали к ручкам кресла. На мгновение его охватила глупая, дурацкая радость: не стали бы его привязывать, если бы собирались убить. Он даже глаза прикрыл в блаженной надежде.

В следующий момент он услышал знакомый звук: разрывали упаковку шприца. Его снова охватила паника. Он открыл глаза. Страшный человек с мертвыми голубыми глазами наполнял шприц ртутью! Зачем наполнять ртутью шприц?!

А когда это они успели залепить ему рот? Он, наверное, отключился на несколько минут. За это время здесь многое изменилось.

Он успел еще окинуть последним взглядом свою жизнь и пожалеть о том, что лучшие годы он провел под этой слепящей горячей лампой, ощущая зловонное дыхание из чужих ртов, о том, что так и не успел выразить жене и детям всю ту любовь, которую испытывал к ним. Шарик ртути на острие иглы скатился на пол. Эти голубые глаза ужасны, в них нечеловеческая жестокость. Он почувствовал укол иглы, услышал громкий всхлип женщины. Он повернул к ней голову, умоляя о пощаде. Но в этот момент завеса слез закрыла ему глаза, а от пронзительной боли в груди он потерял сознание. Навсегда.

Левина разбудил телефонный звонок так же, как и миссис Кияк, которой потребовалось невероятно много времени, чтобы вернуться к Дункану. Она прошла мимо Дэггета, пробормотала что-то о том, что надо бы выделить ей отдельную комнату, и завалилась в его постель досыпать — такой у них был договор.

Левин уже успел созвониться с комендантом здания, где находился кабинет Розена. Все трое встретились у входа и вместе поднялись к приемной Розена. Красная полицейская печать с двери была сорвана. Дэггет уже заранее знал, что они там увидят. И ненавидел себя за это. Вина была целиком на нем. Он так и не удосужился продумать ситуацию, иначе бы, наверное, сообразил, что убийца может вернуться и продолжить начатое.

Дэггет никогда не любил запаха зубоврачебных кабинетов, эту смесь лекарств, настоенных на спирту, и старой зубной пасты. Он быстро прошел через приемную. Как ни странно это может показаться, он никогда не видел труп человека так близко. Он видел сотни, а может, тысячи снимков, он видел десятки трупов на месте аварии самолета, он видел бабушку в гробу, в конце концов. Но так близко — никогда. Его и самого удивила эта мысль: столько лет в ФБР, и надо же, это его первый труп. Это как потеря невинности — вдруг пришла ему в голову странная мысль. Он стоял совсем близко и смотрел в неживые глаза доктора Джона Розена. На этот раз ошибки быть не могло: Розен не дышал. Глаза сухие, зрачки застывшие. От него пахло экскрементами. Куда смотрели эти остановившиеся глаза, что они видели? О чем он думал в последнюю минуту? О чем бы думал Дэггет в последнюю минуту своей жизни?

Внезапно его охватило совершенно непреодолимое желание. За дверью уже слышались шаги Левина. Если он не сделает этого сейчас, ему уже не успеть. Левин будет здесь через несколько секунд. Глупое, совершенно необъяснимое, детское желание… но он не мог ему противостоять.

Дэггет протянул руку, осторожно дотронулся до мертвеца, до его кожи. И тут же отдернул руку. Так ребенок обычно гладит лошадь в первый раз в жизни. Дэггет не мог вспомнить, откуда ему знакомо это ощущение.

Глава тринадцатая

За окном спальни слышался громкий шелест листьев на кустах рододендрона. С минуту Кэри лежала, прислушиваясь к этому звуку. Бриз! Наконец-то! Слава Богу! Может, теперь жара хоть немного спадет. Все цветы у нее в саду повяли и высохли от этой жары. А какие там были тюльпаны! Что это было за необыкновенное зрелище, что за чудесная картина! Все цвета сплелись на ней в причудливый узор, от бледно-желтого до ярко-розового и вишневого. Такого Кэри еще никогда в жизни не видела. Она жила этим садом. И огородик свой любила не меньше. И вот теперь эта проклятая жара все сгубила.

Кэри откинула тонкую простыню и теперь лежала совершенно голая, наслаждаясь ветерком, обвевающим ее тело. Это было как дар, посланный с небес. Она приподнялась на локте, чтобы захватить побольше этого чудесного прохладного воздуха, она пила его. Ветерок даже чуть взлохматил ее волосы. Вот если бы еще дождь, а еще лучше ливень! Тогда, может, настанет конец этой иссушающей, изматывающей жаре. И все опять будет хорошо.

Или почти все.

Она снова откинулась на спину, купаясь в струях прохладного воздуха. Потом дотянулась до телефона, набрала номер сестры. Та ответила очень громко, по-видимому, пытаясь перекричать галдеж, — в это время они уже все сидели за завтраком.

— Это я, — сказала Кэри.

Детские голоса чуть стихли, наверное, сестра понесла телефон в кабинет. Кэри живо представила себе всю картину: красные кожаные кресла, диван, по всем стенам книги, расставленные в алфавитном порядке. Муж у сестры педант — из тех, что любят расставлять книги строго по алфавиту; еще он держит картотеку адресов и дней рождения всех родственников и знакомых и еще не забывает помечать, когда они с женой в последний раз совокуплялись.

— Что-то ты сегодня поздно звонишь, — заметила сестра.

— У меня сегодня ленивое настроение. Надо бы встать и идти, да что-то я никак не соберусь с силами.

— Вот видишь! Видишь! Как раз то, что я тебе говорила.

Кэри каждый раз спрашивала себя, с какой стати ей каждое утро подвергать себя этому испытанию. Она знала наизусть, о чем будет говорить сестра.

— Я повторяю: если у тебя в жизни появятся другие интересы, тебе захочется вскакивать по утрам, и как можно раньше. Тебе это ничего не будет стоить. Ты и одеваться будешь по-другому, все будешь делать по-другому.

— Ему же всего восемнадцать лет! Ты считаешь, это справедливо по отношению к Эрику?

— Во-первых, ему двадцать один. А во-вторых, при чем тут Эрик? Я считаю, что это справедливо по отношению ко мне самой. Понимаешь, ко мне! Я снова живу. И потом я люблю Эрика и детей люблю.

— А его ты любишь? Этого твоего… ну как его там?

— Люблю ли я его? Нет, это не любовь. Просто… я им увлечена, да еще как! Сердце готово выпрыгнуть ему навстречу, как только он прикоснется ко мне. При одном звуке его голоса меня как будто пронзает электрическим током.

— Это в тебе говорит чувство вины.

— Вот уж нет.

— Почему? Очень может быть.

— Ничего похожего. Это физическое влечение. И это так естественно. Да Господи Боже мой, до сих пор я и не знала, что такое настоящий оргазм. Вот скажи, когда у тебя последний раз было с Кэмом?

— Пожалуйста, не примешивай сюда Кэма.

— Ага, даже вспомнить не можешь. Я же чувствую это по твоему голосу. Ты утратила очарование жизни. И еще я тебе скажу: для наших отношений с Эриком нет ничего лучше, чем это разнообразие. Это заставляет ценить то, что имеешь, и, кроме того, позволяет понять, чего тебе еще не хватает.

— Тебя послушать, так это у тебя не любовная связь, а терапия какая-то.

— В самую точку! Так оно и есть.

— Но ведь это же означает, что ты его просто используешь, этого… как его там.

— Прекрати. Ты прекрасно знаешь, как его зовут. Ты просто ревнуешь, я по голосу слышу. Я, может, и моложе тебя, но опыта в таких вещах у меня побольше. Так что тебе стоит прислушаться к моим словам. Кэм с тобой отвратительно обращается. Ты знаешь это так же, как и я. Сама все время на это жалуешься. Если бы не сын, ты бы давно уже его бросила.

— Это неправда.

— Не перебивай! Лучше признай честно: у тебя любовь с сыном, а не с отцом. И знаешь, почему? Потому что по природе ты мать больше, чем кто-либо другой. Может быть, тебе стоило бы забрать Эрика с детьми, а я бы лучше осталась одна. Я хочу быть свободна. Хочу, чтобы вокруг замечали, в чем я хожу и как от меня пахнет. Ну разве я в этом виновата?

Кэри открыла было рот, но что возразишь против правды?

Снова заговорила Энн:

— Послушай, даже если кто-то просто тобой заинтересуется, ты не представляешь, насколько лучше ты себя почувствуешь. Это правда, поверь мне, я знаю, о чем говорю. И потом, ты могла бы использовать это в своих отношениях с Кэмом. Ну знаешь… обронить какой-нибудь намек, проговориться как бы случайно. И посмотреть, как он будет себя вести. Если у него к тебе настоящее сильное чувство, он изменится, обязательно изменится, вот увидишь. Если же нет — ну, значит, нет, ничего не поделаешь. Разве я не права?

— Не хочу даже слушать всю эту дребедень. Терпеть не могу.

— Тогда почему мы каждое утро этим занимаемся?

— Наверное, потому что мне это нравится.

— Так я и думала!

— Ах, черт! И ведь завтра утром я наверняка опять позвоню.

— Нет, завтра моя очередь.

— Мне казалось, Эрик расстраивается по поводу телефонных счетов.

— Ну да, но он по любому поводу расстраивается. А вот я сейчас счастлива. А когда я счастлива, мне на все наплевать. А когда мне на все наплевать, у Эрика тоже улучшается настроение. И тогда уж он не обращает внимания ни на телефонные счета, ни на прокисшее молоко, ни на проделки детей. Вот я и говорю тебе, детка: возьми и стань счастливой. Ты знаешь, это здорово передается всем остальным.

— Ладно. Значит, завтра ты мне звонишь.

— Ага. И потом, мне не терпится услышать, как идут дела с твоим шикарным платьем.

— С платьем? О Господи, я совсем забыла про этот прием!

— Ну, Кэри, как ты могла забыть! Всю неделю занималась этим платьем.

— А ты что, теперь решила стать моей совестью?

— Пытаюсь. Миллион бы долларов не пожалела, чтобы увидеть тебя в этом платье. И посмотреть на него в тот момент, когда он тебя увидит. Уж я бы на твоем месте сыграла до конца. И не вздумай отказаться от высоких каблуков, это половина успеха. И не останавливайся на достигнутом, помни о законе сохранения энергии. Ничто не появляется ниоткуда, и ничто не исчезает. Попробуй проявить немного дальновидности, подумай о продолжении вечера. Кстати, у тебя есть пояс с подвязками? Это беспроигрышный вариант. Действует безотказно.

— Энн, а ты счастлива? — прервала она сестру. — То есть я хочу спросить, ты уверена, что на самом деле счастлива, или это просто защитная реакция?

— А ты не критикуй то, чего еще даже не попробовала.

— Теперь ты заговорила, как мама.

— А кстати, тебе никогда не приходило в голову, что этот ее бридж каждую неделю по четвергам по меньшей мере подозрителен? Ты, может, думаешь, она чиста, как белая лилия?

— Это просто ужасно, то, что ты говоришь! Не верю ни одному слову.

На другом конце провода громко рассмеялись. Так умела смеяться только Энн. И что бы Кэри делала без этих ежедневных разговоров?

— Смотри не влипни, — сказала она в трубку, — не забеременей. — Смех на другом конце провода стал еще громче. — Я тебя люблю, — сказала Кэри и медленно положила трубку.

Некоторое время она наблюдала за тем, как солнечные лучи играют на ее обнаженном теле, как искрится пушок на коже. Как же давно Кэм не делал ей никаких комплиментов! Как давно она не была по-настоящему счастлива!.. Глаза внезапно налились слезами. Она чувствовала полнейшее смятение. Вот у Энн все просто и понятно.

Она уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. У нее не было ответа ни на один из многочисленных вопросов.

На письменном столе Дэггета ждала целая пачка розовых листочков с сообщениями. На самом верху лежал листок с именем Линн Грин и ее вашингтонским номером. На остальные он даже не взглянул. Все это время он надеялся, что она позвонит. Сколько раз собирался позвонить сам. Но на то, что она вдруг окажется в Вашингтоне, как-то даже не рассчитывал. Разговор с ней не сулил ему ничего, кроме дополнительных неприятностей, и тем не менее он тут же набрал номер, чувствуя сладкое волнение в груди.

— Линн, это я, — сказал он, как только услышал ее голос.

— Нам надо поговорить, — перебила она. — Лучше наедине. Ты можешь приехать?

В ее голосе звучала настойчивость, и это его заинтриговало.

— Когда и куда? — спросил он.

— Знаешь кафетерий рядом с Национальной галереей?

— Но ты, кажется, хотела поговорить наедине.

— Встретимся там примерно через час.

— Хорошо.

Дэггет сидел в обеденном зале кафетерия и, как завороженный, смотрел в окно на фонтан. Серебристые струи воды падали в небольшой цементный бассейн, разбиваясь на мелкие брызги. Слушая шум падающей воды, Дэггет вдруг осознал, что его слух значительно улучшился: он теперь слышал даже звук падающих капель. Сколько же времени прошло? Он вынул из кармана ежедневник и с удивлением обнаружил, что прошло уже четыре недели с момента гибели Бэкмана и Бернарда. Быстро захлопнул ежедневник. Послезавтра истекает последний срок, данный ему Палмэном и Мамфордом для добычи решающих улик. Если не удастся, это расследование от него уйдет.

Он отпил немного охлажденного чая, наблюдая за бесконечными потоками туристов. Вон какие все, в новеньких с иголочки кроссовках, с путеводителями под мышками. Линн была права: то место, где он сидел, было достаточно уединенным. Прекрасный выбор, как и все, что исходит от нее.

В этот момент он увидел ее. Длиннющие ноги, короткая льняная юбка, потрясающая белая блузка из хлопка. Она заметила его и помахала рукой. Он встретил ее стоя, она жестом попросила его не привлекать внимания. Он хотел поцеловать ее, но она быстро пододвинула стул и села напротив.

— Ты чем-нибудь расстроен?

— Скорее удивлен.

— Тем, что я в Вашингтоне? — Да, такова уж она была, Линн Грин: знала, о чем он думает, не дожидаясь, пока он расскажет.

— Ты потрясающе выглядишь.

— Давай лучше будем придерживаться основной темы разговора.

— Давай. А какая у нас основная тема?

— «Эм-Эйр-Экспресс», рейс 64.

— А что ты делаешь в Вашингтоне?

— Это не тема нашего разговора.

— Для меня это самая интересная тема.

— Ты, наверное, думаешь, что я тебя преследую.

— Только если в самых безумных мечтах.

— Официально я выполняю роль мальчика на посылках. Вернее, девочки. Фактически же меня сюда выслали, наверное, еще и потому, что кому-то из начальства не доставило удовольствия лицезреть мою физиономию во всю обложку журнала. Ты ее видел, ту статью? Так вот, я думаю, начальники хотели бы видеть свои физиономии вместо моей. У нас с ними уже состоялся небольшой разговор по поводу гласности и нашей политики в этом отношении.

— Так. И что же дальше?

— А я ухватилась за это, чтобы приехать сюда. Дело в том, что мы кое-что обнаружили, просеивая сито.

— Просеивая сито?

— Ну это я так фигурально выражаюсь. Я имею в виду пепел из Голливуд-парка.

Он никак не мог сосредоточиться на ее словах. Ее лицо притягивало и завораживало. Эти ясные открытые глаза пробуждали в нем сладкие воспоминания. Пепел из Голливуд-парка! Не мог он сейчас об этом думать.

Сколько жизненной силы в этой женщине! Сколько в ней энергии! Она вся пропитана энергией — физической, интеллектуальной, сексуальной. Невозможно даже отделить одно от другого. Интересно, что ею движет сейчас: страсть к работе, к своему делу или нечто не видимое ему? То, что она, возможно, старается упрятать подальше. Когда-то и он испытывал такую же страсть к своей работе. У него это давно прошло. Теперь для него важнее всего результат. Ему нужно схватить того, по чьей вине погибли родители, а сын стал калекой. Корт? Значит, надо добраться до Корта. Правда, истина, если таковые и в самом деле существовали, стали для него лишь средством на пути к цели.

— Пепел, — эхом повторил Дэггет.

— Наши специалисты просмотрели пепел крупинка за крупинкой, с каждого квадратного метра, с каждого квадратного сантиметра, с каждого квадратного миллиметра. Из-за этого-то у нас и уходит обычно так много времени. По счастливой случайности они начали с того места, куда свалилась передняя часть самолета. Ты знаешь, сколько квадратных метров им понадобилось перелопатить? Сколько это квадратных сантиметров? Знаешь? А знаешь, сколько на это уходит времени? — Он молчал. — Так вот, они начали работать как раз под кабиной пилота. И в этом твое счастье. Вчера они увидели на экране крошечный кусочек стекла. Непрофессионалу это, конечно, ни о чем не говорит.

— А профессионалу? — спросил он, не отрывая глаз от ее лица. Он ведь тоже был профессионалом. И как профессионал он не видел на этом лице никаких изъянов. Время и заботы пощадили ее лицо. И даже мелкие морщинки, которые в отдельные моменты появлялись в уголках глаз, говорили лишь о том, что перед вами искренне чувствующий и мыслящий человек. Подобно умело положенным теням на картине талантливого художника, эти морщинки лишь подчеркивали глубину ее натуры, ее силу.

— Смотря какому, — ответила она. — Я бы, например, сказала, что это может быть осколком ртутного переключателя. — Нет, не мог он так легко принять это на веру. Он продолжал изучать ее лицо. — Ртутный переключатель, какие обычно применяются при диверсиях. — Она опять остановилась, но он все молчал. — Услышав об этом, я предложила немедленно сообщить тебе, сообщить ФБР. Они сопротивлялись. Мол, рановато, надо сначала дождаться полного отчета из лаборатории. Но я не могла ждать так долго.

Он тоже не мог больше ждать. Они и так уже чуть было не упустили свой шанс, там, на побережье, несколько лет назад. Он уже тогда чувствовал, что между ними происходит. И упустил чудесную возможность. Несправедливо.

Она продолжала говорить тем же деловым тоном.

А он хотел лишь одного: чтобы эта деловая дама исчезла, а на ее месте появилась настоящая Линн. Он жаждал ту женщину, в темных очках и просторном балахоне, надетом прямо на голое тело.

— На сегодняшний день, — продолжала Линн, — у нас нет прямых доказательств диверсии, ни одного. Поэтому расследование останется под контролем НСБТ и наших людей. Они будут держать его в своих руках столько, сколько возможно. Ты же знаешь, чем больше включается различных организаций, тем больше бумажной волокиты, всевозможных заседаний и обсуждений. Естественно, все стараются этого избежать. Но с тех самых пор, как ты рассказал мне об этом человеке, который был убит в «Данинге»…

— И не только это, — ответил Дэггет. Он уже вернулся с небес на землю. — Дело обстоит намного хуже. Теперь мы знаем, что были изготовлены два детонатора. Все указывает на то, что следующей целью будет вашингтонский аэропорт.

— Ты знаешь, как ты меня связываешь? Тем, что ты сейчас сказал?

— К этому и стремлюсь. Я ведь, как тебе известно, стараюсь победить время. — Он взглянул на часы. — Ровно в это время через два дня меня должны снять с этого расследования. Если не добуду чего-нибудь такого, чтобы продлили срок. Расскажи мне об этом ртутном переключателе. Насколько ты сама уверена в этой версии?

— Я или мое начальство? Все дело в этом. Не настолько, чтобы передать расследование в ваши руки. Эта самая улика была как раз на пути в лабораторию. Я пыталась всех убедить, что это первоочередное. Вот, послушай, просто, чтобы получить некоторое представление о нашей работе. У нас в лаборатории сейчас сто двадцать три образца ждут очереди на проверку. Поэтому наши отчеты и затягиваются так надолго. Так вот, я обратилась с просьбой пустить этот образец в первую очередь. Мне отказали. Они до сих пор не могут мне простить ту злосчастную фотографию в журнале. Уязвленное самолюбие, не хотят ничего слышать.

— Ты говоришь, улика была на пути в лабораторию. Что значит «была»?

— Мы еще до этого дойдем. — Она украдкой оглянулась вокруг.

— Расскажи мне про ртутные переключатели. Может, я чего-то не знаю.

— Вряд ли. Наклоняешь лампу, ртуть начинает двигаться, и таким образом происходит мгновенное электронное соединение. Очень мощное взрывное устройство. Как в случае с «Эм-Эйр-Экспресс»-64. Возможно.

— Подожди-подожди, — прервал Дэггет. И показал рукой: — Самолет взлетает. Нос поднимается вверх. Бам!

— Совершенно верно.

— Но ты же сама только что сказала, что нет никаких признаков взрыва. Я правильно понял?

— Никаких.

— Есть что-нибудь еще?

— Возможно. Но сначала мне нужно убедиться, что это и есть ртутный переключатель.

— Если да, то что?

— Тогда, значит… Знаешь, есть ведь и другие способы сбросить самолет на землю. Не только взрыв.

— Например?

— Например, газ. Я об этом уже думала.

— Зия? — спросил он.

— Да.

— О Господи!

Семнадцатого августа 1988 года разбился самолет «Геркулес С-130», в котором летели президент Пакистана Мухаммед Зия Ульхаг, руководитель его администрации, заместитель верховного главнокомандующего, американский посол Арнольд Л. Рафел и генерал Герберт М. Уэссом, командующий войсками американской военной помощи Пакистану. Это был личный самолет президента Пакистана. Дэггет вспоминал об этой катастрофе, как о настоящем кошмаре. ФБР и его отдел борьбы с международным терроризмом были отстранены от расследования. Между тем недостатка в мотивах для убийства, конечно, не было, если принять во внимание, какие важные персоны летели в том самолете.

По законам ислама, захоронение должно происходить не позже чем через двадцать четыре часа после смерти. Это исключало всякую возможность вскрытия, а без результатов вскрытия причину смерти так и не удалось установить. Вернее, без этих результатов невозможно было ничего доказать. После восемнадцати месяцев расследования, основанного на самых различных косвенных уликах, было найдено возможное объяснение причин катастрофы: отравляющий газ, который каким-то образом был запущен в систему подачи воздуха и привел к гибели пассажиров и команды. Потеряв управление, самолет упал и взорвался. В дальнейшем эта катастрофа квалифицировалась как «возможная диверсия».

— Но мы бы обязательно обнаружили газ при вскрытии, — сказал Дэггет.

— Это точно? — спросила Линн. — В этом я не специалист.

— Должны были бы обнаружить. Я видел протоколы вскрытия: никакого упоминания о следах газа в легких или в крови. Теперь же ты заставила меня усомниться. Кто может сказать, насколько достоверны результаты вскрытия при том, что осталось от людей после взрыва?

— Ну, в этом я совсем не специалист. Надеюсь, кое-что прояснится после того, как мы прослушаем записи голосов.

— Записи голосов? Они уже здесь?

— А что, же, по-твоему, я здесь делаю? Я это и имела в виду, когда говорила про девочку на посылках. Они уже здесь, в нашей лаборатории. Прослушивать будем сегодня вечером или завтра, в зависимости от того, кто когда свободен, у кого какой график.

— А как насчет моего графика работы?

— Тебя тоже пригласят. Ты когда-нибудь уже присутствовал на прослушивании?

— Нет, — неохотно признался он.

— Это очень тяжелая процедура. Эмоционально, я имею в виду.

— Могу себе представить.

— Нет, представить это невозможно. — Она произнесла эти слова очень тихо, даже мягко, однако он почувствовал за этим глубокую боль. Такую же, наверное, какую чувствовал он, сообщая другим о том, что его сын — калека.

— Наверное, ты права, — начал он. И вдруг вспомнил, что сегодня вечером должен быть у Мамфорда. — Ох, боюсь, что сегодня вечером не смогу. Если прослушивание сегодня вечером, надо, чтобы кто-нибудь меня вытащил. Физически вытащил, понимаешь?

— Ах да, этот прием! Я там тоже буду. С пейджером.

— Если что-нибудь услышишь…

— Ага. Приду и вытащу тебя.

Он медленно кивнул, все еще не сводя с нее глаз. Будем надеяться, что ей это удастся. Ей, конечно, удастся его вытащить. Только ей одной. Ему захотелось сказать ей об этом. Но тут он увидел, как изменилось выражение ее лица, и понял, что он уже все сказал.

Она нервно оглянулась по сторонам и вдруг забеспокоилась. Начала копаться в сумочке.

— Не вставай, — произнесла она сквозь зубы. И быстро поднялась с места.

Подошла к нему, наклонилась, поцеловала в щеку и незаметно вложила в руку какой-то предмет, вроде пластмассовой коробочки. Что это? Может, пленка? Посмотреть он не решался.

— Ваши ребята обработают это быстрее, — сказала она. — Вернешь мне потом. Ну, до вечера.

Она исчезла. Дэггет разжал ладонь под столом. Это была пластмассовая коробочка с надписью «Улики ФАУ». Внутри лежала разбитая стеклянная лампа.

Глава четырнадцатая

Прием устраивали в огромном вестибюле старинного здания, которое было специально предназначено для развлечений и торжеств. Его еще называли «частным домом», и построен он был в середине прошлого века богатой вдовой из Миссури. Здание в колониальном стиле по типу роскошных южных особняков. Хозяйка мнила себя «красавицей Юга». Хотя на самом деле была дочерью обыкновенного фермера, да еще свиновода.

Начало приема было назначено на семь тридцать вечера. Кэри подъехала ровно в восемь. Остановилась на улице перед зданием, ожидая, когда появится Дэггет. Мимо проходили разодетые люди, оживленно болтая, поднимались по ступеням и исчезали за огромными тяжелыми дверями. Все разговоры были, конечно же, об этой ужасной жаре.

Через десять минут, не в силах больше стоять на «этой ужасной жаре», под жалостливыми взглядами людей, Кэри поднялась по ступеням вслед за остальными. Приглашение осталось у Дэггета. Что если ее не впустят? Длинная очередь приглашенных впереди нее состояла сплошь из конгрессменов и сенаторов, любого можно было найти в справочнике «Кто есть кто». Была там и одна женщина — конгрессмен от демократической партии.

Сначала нужно было пройти через контроль с металлодетектором; теперь эта процедура на таких мероприятиях стала настолько привычной, что никто не выказывал удивления. Все обошлось без эксцессов, и через несколько минут Кэри уже была в зале. Прием был в полном разгаре. Здесь было на удивление прохладно, особенно по сравнению с уличной жарой. Самое время выпить чего-нибудь.

Высоченные потолки с лепными узорами, по стенам огромные пейзажи маслом в золоченых рамах, потемневших от времени, — не иначе девятнадцатый век. Сами картины, надо сказать, ничего особенного собой не представляли. По левую сторону несколько высоченных тяжелых дверей открывались на патио с садом; с правой стороны тоже были двери, может, в гостиную, а может, на кухню. По профессиональной привычке Кэри быстро подсчитала в уме, какие комиссионные можно было бы получить за такой особняк. И направилась к бару. В дальнем конце зала играло трио: пианист, бас-гитара и ударные. А баров, оказывается, было целых два; оркестрик помещался как раз между ними. В барах было полно напитков на все вкусы. Вокруг царило праздничное оживление. Гостям было что показать, начиная с яркого морского загара. Да, но где же все-таки Кэм?

Она начала чувствовать себя все более одиноко и неуютно в этой развеселой толпе. Оставалось одно средство — как следует выпить. Алкоголь подействовал не сразу, однако в конце концов напряжение все-таки отпустило, и она почувствовала себя легко и свободно. Заметила, что привлекает взгляды мужчин. Еще бы, хорошенькая женщина в потрясающем платье и к тому же совершенно одна. Мужчины начали виться вокруг нее, как пчелы. Шуточки, анекдоты, смешные истории, выяснение семейного положения. Ей несли бокалы с напитками, больше, чем нужно. После третьего бокала она сбилась со счета. Пила скорее от нервозности и возбуждения, чем из желания напиться. Она не привыкла так много пить. Голова кружилась, она чувствовала себя на седьмом небе.

Кому он вообще нужен, Кэм Дэггет? Кажется, она наконец начала понимать, почему одиноким женщинам так нравится Вашингтон. Все вечеринки с коктейлями, которые она посещала под руку с Дэггетом, были ужасно скучными. Но здесь! Да ей за всю жизнь не говорили столько комплиментов. И никогда ей не было так легко и весело. Она даже начала втайне надеяться, что, может, Кэм вообще не придет. Забыл или, может, шина лопнула. Или, может, какое-нибудь мероприятие, с которого он «никак не мог вырваться». Господи, кто бы знал, как ей надоели эти бесконечные извинения и отговорки!

Оркестр заиграл популярное танго, несколько пожилых пар пошли танцевать. Как будто угадав ее тайные мысли, к ней подошел смуглый красивый молодой человек и пригласил на танец. Поставил ее бокал на стойку, обнял за талию и вывел в круг. Кажется, он говорил что-то насчет Национальной галереи, кажется, он там работает. Но в таком случае как он попал на этот прием? Непонятно. Да какая разница! Танцевал он отлично, и Кэри старалась не ударить в грязь лицом. Они протанцевали два танца подряд. Кэри захотелось немного отдышаться, и она пошла в дамскую комнату. Там на небольшом столике лежала пачка «Мальборо». Ее любимые!

Кэм дважды помогал ей бросить курить. Однажды они даже всерьез поссорились из-за этой ее «слабости», как он выражался, из-за неспособности победить вредную привычку. Но вот сейчас пачка «Мальборо» лежала перед ней, и ей давно уже не было так хорошо, как сейчас. Она повернулась к зеркалу, стала поправлять прическу, но пачка ее гипнотизировала. В конце концов она ее открыла. Достала сигарету, поднесла зажигалку — там и зажигалка лежала рядом с пачкой! — и глубоко затянулась. Втайне она надеялась, что ей не понравится, захочется тут же выбросить сигарету. Но нет, видимо, еще и под влиянием выпитого каждая затяжка доставляла ей ни с чем не сравнимое наслаждение. И она совсем не чувствовала угрызений совести. Она докурила сигарету до самого конца с огромным удовольствием и захватила еще несколько в сумочку вместе с зажигалкой. Направилась обратно в зал, там ждали ее поклонники.

Через несколько минут, взглянув на входную дверь, она увидела Кэма. Сначала она почувствовала гнев, потом облегчение: все-таки пришел и впереди у них целая ночь вместе, потом угрызения совести за сигарету. Потом явилось чувство легкости и счастья: она была в новом потрясающем платье, она была в меру под градусом, и милый друг наконец пришел к ней на свидание. Однако все это улетучилось в один момент: Кэм чуть отступил в сторону, и Кэри увидела Линн Грин, загорелую и необыкновенно привлекательную. Кэм сделал ей жест, который показывал, что они приехали вместе.

У Кэри внутри как будто взорвалась молния. Лицо вспыхнуло багровым румянцем. Она проглотила то, что оставалось в бокале, подхватила под руку своего смуглого красавца из Национальной галереи и повлекла в круг танцующих. Крепко прижавшись к партнеру, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Молодой человек, казалось, был не так уж этому рад. В следующую минуту он поднял руку и помахал очень высокой, необыкновенно красивой темноволосой женщине с зелеными глазами в роскошном белом платье.

— Знакомая? — спросила Кэри, чувствуя — о ужас! — что у нее заплетается язык.

— Это моя жена, — ответил молодой человек, и добавил: — Сильвия, — как будто это было так уж необходимо.

Действительно, как же она не догадалась, этот человек был с ней все время так внимателен и в то же время необычайно вежлив. Он ничего себе не позволял, и поэтому ей было с ним так удобно и спокойно. Значит, он женат!

В этот момент Кэм отыскал ее взглядом и широко улыбнулся. Потом прошел к бару, взял бокал и стал наблюдать за тем, как она танцует. Наконец мелодия закончилась. Партнер вежливо извинился перед Кэри и подошел к жене, они нежно поцеловались и прошли в другой конец зала. Жена оглянулась, чтобы убедиться, что Кэри не идет за ними.

— Привет! — сказал Дэггет. В руке у него был стакан клюквенного сока. На таких приемах он, как правило, не пил ничего крепкого. Наклонился, чтобы поцеловать Кэри, но она вдруг испугалась, что он может почувствовать запах сигарет, и в последний момент отвернулась, подставив ему щеку. — Извини, что опоздал. Ничего не мог поделать, правда. Я знаю, ты уже сто раз все это слышала, но это правда. Я всегда так говорю, тебе, наверное, все это уже надоело?

Кэри молча кивнула. Она не знала, что сказать, и к тому же чувствовала, что, пожалуй, перепила. Может быть, именно из-за этого внутри начал подниматься гнев. Но она старалась не поддаваться. Хотя для нее вся схема была почти ясна: Линн Грин работает в Лос-Анджелесе, Кэм ездил в Лос-Анджелес, там они снова встретились, воссоединились, так сказать, и вот теперь Линн снова здесь, за тысячу километров от дома. Наверняка все это можно объяснить работой, но Кэри не желала этому верить. И в то же время так хотелось поверить. Новое платье, вполне приличный оркестр, и уходить еще рано.

— Ты что, не хочешь со мной разговаривать? — спросил Кэм.

Она просто боялась открыть рот, боялась ляпнуть что-нибудь не то спьяну. Поэтому ответила односложно:

— Привет.

Открыла сумочку и вдруг помимо своей воли достала сигарету и закурила.

Оркестр заиграл довольно жалкую имитацию из репертуара «Битлз».

— А что ты пьешь? — спросил Дэггет. Сигарету он как бы не заметил. От этого она почувствовала себя еще более виноватой.

— Водку. В разных сочетаниях.

— Подожди минутку, я сейчас, — вдруг произнес он и исчез в толпе танцующих.

Она глубоко затянулась и выпустила вверх клубы серого дыма.

Дэггет вернулся очень быстро и принес, им — обоим! — по бокалу водки с тоником. Она продолжала курить свою сигарету, хотя теперь уже это не доставляло ей никакого удовольствия. Он же изо всех сил старался не замечать, что она курит.

— Послушай, — прошептал он ей на ухо, — я действительно очень сожалею, что опоздал. Я постараюсь загладить свою вину.

— Не нужно, — проговорила она. — Ты здесь, и этого достаточно. Правда. — Она сделала еще затяжку и поморщилась. — Ненавижу быть в одиночестве. И теперь я просто счастлива, что не одна.

Она пыталась держать сигарету подальше от него, дым ел глаза.

— Хочешь, я у тебя ее возьму? — мягко спросил Кэм.

— Да, пожалуйста.

Он брезгливо зажал сигарету между пальцами и направился к урне с песком; она стояла у дальней стены. Воткнув туда окурок, он вдруг заметил торчащий из песка кончик коричневой сигареты с золотистым фильтром. Точно такой же окурок, как найденный тогда в Сиэтле… Как же они называются? Он с трудом припомнил то место в отчете. Да! «Собрание»! Русская марка, редкость в Соединенных Штатах, их, кажется, ввозят через Европу, очень дорогие.

Что это, случайное совпадение? Конечно, здесь так много народу; наверняка есть кто-то из Европы. И тем не менее он должен увидеть того, кто курит эти сигареты. Любопытство оказалось сильнее него. Пока он не увидит этого человека, ему все равно не успокоиться. А значит, вечер будет наверняка испорчен. Он уже придумывал себе оправдания: не так уж здесь много народу, это очень редкая марка, поиски много времени не займут. Но уже в то время, как он вот так себя уговаривал, внутри начала подниматься паника. Ведь это достаточно большой прием, и посвящается он новым правилам контроля в аэропортах, фактически ужесточению контроля. Может ли быть?! А вдруг этот прием и есть та новая цель удара, которую они ищут? А вдруг из двух детонаторов Бернарда только один был барометрический, а второй с часовым механизмом?

С другой стороны, возможно ли пронести сюда взрывное устройство при таком-то контроле? Он же сам проходил через металлодетектор. И полицейских здесь напихано. Здесь — да. А вот как насчет автомобилей на улице? Они-то проверялись? Насколько ему известно, нет.

Он добрался до Кэри и заговорил, уже заранее ненавидя себя за то, что сейчас скажет:

— Понимаешь, тут такое дело… В общем, кое-что всплыло. Мне придется отлучиться. Всего на несколько минут. Но только обещай, что оставишь для меня хотя бы один танец. — В ее глазах была мольба, но он постарался этого не замечать. В ее глазах была ненависть, любовь, растерянность. — В общем, я сейчас вернусь, — повторил он. — А ты смотри не потеряйся.

— Иди, — сказала она. — Никуда я не денусь.

— Я на минутку.

— Да-да. Иди.

Он видел, каких усилий ей это стоило. Глаза ее выдавали. Это так похоже на нее. В такие минуты он смотрел на себя ее глазами и знал, что не заслужил эту женщину.

— Спасибо, Кэри.

— Ну иди же, — сказала она и легонько подтолкнула его. — И скорей возвращайся.

Он выделил из толпы курящего мужчину и устремился туда. Главное — не паниковать. Не делать поспешных выводов. Какой-то частью своего существа ему даже хотелось поверить в то, что убийца сейчас здесь, на этом приеме. И в то же время, чем больше он об этом думал, тем больше понимал всю абсурдность такого вывода. Наверняка убийца Роджера Варда — не единственный человек, который курит сигареты марки «Собрание». И потом, как бы мог международный террорист вообще попасть на такой прием? Что ему здесь делать? Вести светские разговоры, что ли? Успокоив себя немного таким образом, Дэггет все же не оставил своей затеи. Музыки он уже не слышал, лишь смотрел на руки курящих. Черную с золотом сигарету нетрудно будет заметить. Он пробирался через толпу. Вон там дымок — женщина, белые сигареты с белым же фильтром. Вон там еще. Так он двигался за струйками дыма от группы к группе, от одного лица к другому.

Вдруг чья-то рука хлопнула его по плечу.

— Кэм! — знакомый голос. Нет, слишком много лиц. — Я здесь! — выкрикнул человек рядом с ним.

Ричард Татл! Этого еще недоставало! Дэггет хотел освободиться, но не тут-то было. Ричард не выпускал его руку. Он раньше работал у них агентом, но потом в пятьдесят пять лет его вынудили уйти на пенсию, и теперь он был первым заместителем президента в какой-то консалтинговой фирме по безопасности. Консультировал по вопросам безопасности пассажирских самолетов, а зарплату получал в пять раз большую, чем в ФБР. И кстати, его фирма участвовала в разработке новых правил контроля, принятие которых и праздновалось на сегодняшнем приеме. Он шумно представил Дэггета своим друзьям. Больше всего Дэггету хотелось освободиться от этого человека. Он быстро пожал всем руки и попытался выйти из круга. Но Татл, по-видимому, здорово навеселе, никак не отпускал. Дэггету совсем не хотелось устраивать сцену и привлекать к себе излишнее внимание, тем более что Татл, как известно, был старинным приятелем Мамфорда.

Татл извинился перед друзьями и потащил Дэггета за собой. Лицо у него было жесткое, изрезанное морщинами, зато смех совершенно мальчишеский. Говорил он очень низким, неестественным голосом.

— Ты как? У тебя все в порядке? — спросил он.

— Да. Просто я тороплюсь. Работа.

— Понимаю-понимаю.

Ничего ты не понимаешь, хотелось сказать Дэггету. Он снова попытался высвободиться, но Татл крепко держался за его руку.

— Знаешь, — говорил Татл, — если так дело пойдет, я не сегодня-завтра стану исполнительным директором. И ты знаешь, человек с твоим опытом нам бы очень подошел. Я и тебя подниму до уровня вице-президента, вот увидишь. Да ты уже года через два-три будешь приносить домой столько! И потом, у нас ты будешь принимать решения, а не гоняться, как мальчишка, за всеми этими дурацкими самолетами.

— Послушай, Ричард…

— Да нет, пока еще я не делаю тебе официального предложения. Давай лучше как-нибудь пообедаем вместе, и я тебе все расскажу. Вот тогда и подумаешь как следует. Твой сын, как его, Дирк?

— Дункан.

— Да ты себе даже не представляешь, какие у нас возможности по части здоровья, пенсионного обеспечения, какие у нас программы по части разделения прибылей. Мы даже могли бы покрыть часть из прошлых расходов на твоего Дирка.

Расходы на Дункана… Вообще он говорил о том, о чем мечтала Кэри: высокая зарплата, разные дополнительные выплаты, строго определенный рабочий день. Удобная работа за письменным столом. Вот Ричард небось не потеет так, как он. И наверняка не засиживается на работе за полночь, чтобы вернуться туда же к шести утра. Соблазнительно, что и говорить.

— Да, это было бы здорово, — сказал Дэггет. И высвободил наконец руку. — Обязательно свяжусь с тобой.

Столько драгоценного времени потерял! Он готов был громко выругаться. Не поможет.

Снова отправился на поиски. Вот оно! Серый дымок. Дэггет направился к группе людей, едва не налетел на какую-то крупную плечистую женщину. Разглядел мужчину, от руки которого поднимался дымок: среднего роста, лицо непримечательное. Сигарета в руке — белая, с коричневым фильтром.

Он двинулся дальше.

Итак, Энтони Корт оказался лицом к лицу с Дэггетом. Ну что же, сам напросился, сам по своей воле пришел прямо в логово врага. Конечно, это было глупо, и зря он поддался на уговоры Моник. Сначала он собирался лишь появиться здесь на несколько минут, переговорить с Греком и исчезнуть. Но Моник решила по-другому. Надо соблюсти элементарные правила приличия, сказала она, побыть хоть какое-то время в обществе, прежде чем идти разыскивать Грека. Она его уговорила. И вот теперь… К тому же он только что выкурил последнюю сигарету из пачки «Собрание», больше у него таких не было, и это тоже не способствовало улучшению настроения. Придется теперь курить эти паршивые «Кэмел» с фильтром. Не может быть, чтобы в столичном городе с таким многонациональным населением ни в одном магазине, ни в одной лавчонке не нашлось «Собрания». Надо будет сказать Моник: пусть поищет.

Он похлопал ее по спине.

— Как насчет того, чтобы выпить еще по одной?

— Да-да. Пошли, — ответила она и извинилась за них обоих.

Они отошли в сторону.

— Я только что столкнулся с Дэггетом, — прошептал он ей в самое ухо. — Надо закругляться поскорее.

Проводив глазами Дэггета, Моник взяла Корта под руку, и они прошли через вращающиеся двери справа на кухню. Там царил невообразимый хаос. Моник указала Корту на маленькую дверь, ведущую в винный погреб. Корт начал спускаться по ступенькам во тьму. С низкого потолка на длинном проводе, покрытом слоем пыли, свисала одна-единственная лампочка, да и та не горела. Проходя мимо, он повертел лампу, и она стала раскачиваться, как маятник.

В дальнем конце, справа от умывальника была еще пара дверей, к ним вели цементные ступеньки. Корт подошел к двери, отодвинул засов и распахнул ее, обеспечив себе таким образом путь к бегству, на всякий случай. Пахнуло чуть сыроватым ночным воздухом.

Успех всей его операции зависел сейчас от Грека, от его информации. Если не удастся выведать точную дату встречи, тогда все пропало. Даром погиб Бернард, и Майкл попался даром.

На ступеньках послышались тяжелые шаги, и вслед за ними Корт услышал раздраженный голос Грека:

— Я же ясно сказал: нам с вами нечего обсуждать. Это вообще черт знает что такое!

Зажегся свет. Корт быстро отступил в тень, к стене. Все помещение подвала наполнилось тенями. Казалось, они жили сами по себе. Моник подтолкнула Грека к ступенькам у дверей.

— Я же ясно сказал, — повторил Грек, — говорить буду только с ним самим.

— Ну вот, значит, и пришло время поговорить, — произнес Корт, не выходя из тени.

Грек нервно озирался по сторонам, большой и толстый, с пухлыми руками, редкими седеющими волосами и гнилыми зубами. С красным носом, как у пьяницы. Глазки у него все время бегали, как у жуликоватого торговца.

Моник легко, словно балерина, взлетела обратно по ступенькам и захлопнула за собой дверь. По уговору, она должна была ждать за дверью и просигналить, если что.

На лице Грека появилась широкая ухмылка.

— А я-то думал, откуда на меня в последнюю минуту свалилась эта работенка, да еще за такие бабки. Теперь понятно. Сразу надо было догадаться.

— Так что там насчет встречи? — спросил Корт.

— Пока что у меня для вас только имя, имя авиамеханика, о котором вы просили. Это Дэвид Бут.

— Кроме имени, мне нужна его фотография, и чтобы не совсем старая, адрес и график работы. Мы договоримся назавтра, а вам сообщат через компьютер. Теперь как насчет встречи? Когда?

— Мне так и не удалось узнать дату. Она у нас уже была, четырнадцатое число, то есть через три дня. Но потом они ее внезапно перенесли; я думаю, по крайней мере на неделю. Во всяком случае Сэндхерст и Гольденбаум до двадцать первого числа не появятся. Значит, по логике вещей встреча будет не раньше двадцать первого. Говорят, это все из-за ФБР. Мы выверили все маршруты, и все было железно. А потом вдруг из ФБР затребовали те же маршруты, через несколько часов их изменили и перенесли дату встречи. Я больше ничего не могу сделать. Поверьте, это невозможно.

— Должен же быть еще какой-нибудь путь, — сказал Корт. — Вы просто не продумали как следует. — Он сделал шаг вперед. — Вам заплатили за эти сведения, вы меня поняли? И вы обязаны их добыть!

— Но что же я могу сделать? Думаете, я не пытался? И так уж выкинул кучу денег. Все, что мне удалось узнать, это пока непроверенные слухи.

— Какие, например?

— Да так, ерунда всякая.

— Я хочу это слышать.

— Да говорю же вам, у меня нет этому никакого подтверждения.

— Все равно, я хочу это слышать.

Грек пожал плечами, похлопал себя по карманам. Корт предложил ему сигарету, и оба закурили.

— Даже не все участники пока знают дату встречи. Так мне сказали. Их попросили освободить пять дней, начиная с двадцать первого. Встреча будет назначена на один из этих дней. Какой-то из этих дней. Любой. Я не знаю, какой… Для каждого из участников составлены отдельные маршруты примерно на это время, насколько мне известно.

— Я не могу ждать до последней минуты. Мне надо знать заранее. Я должен видеть эти маршруты.

— Да, понимаю. Я же говорил, что вам это не поможет.

— Есть что-нибудь еще?

— Ничего особенного.

— И все же.

— Да говорю же вам, одни слухи.

— Я должен знать! — Корт подошел еще ближе. От Грека пахло оливковым маслом.

— Ну, мне сообщили, что этим занимается Баззард Пойнт.

— А что это такое?

— Так называют региональное отделение ФБР здесь, в Вашингтоне.

— А, ВСРО? — спросил Корт.

— Точно, это оно и есть.

— Продолжайте.

— Так вот, им поручено заниматься безопасностью участников. Отдел борьбы с терроризмом. Там есть агент по имени Дэггет.

— Дэггет?! Не может быть!

— Вы его знаете?

— Слышал о нем. Конечно, мы незнакомы. Но это же не его… — Корт вовремя спохватился. Черт, едва не сказал лишнего!

— Возможно. Но я заплатил немалые деньги за то, чтобы выяснить, что глава ВСРО именно ему вручил папку с маршрутами — сверхсекретные материалы в единственном экземпляре. Источник, которому я здорово заплатил, видел все собственными глазами. Если бы Дэггет запер эту папку в сейф у себя в конторе на десятом этаже, тогда, я думаю, за кругленькую сумму мы с вами могли бы посмотреть, что там в папке.

— Но он этого не сделал, — произнес Корт.

— Нет.

— Потому что такие материалы не запирают в общий сейф, даже если это сейф ФБР: слишком уж они важны. — Мозг Корта лихорадочно заработал. Это уже кое-что. — Никому ни слова, — предупредил он Грека. — Мы сами.

— Что сами? Вы что, хотите, чтобы я проник к нему домой и добыл вам эти бумаги? Это можно.

— Нет, — сказал Корт. А про себя подумал: «Только не ты». Этот человек ему совсем не нравился. Если завалить дело, дату встречи опять перенесут, и все придется начинать сначала.

— Может, он все время носит их с собой? — продолжал Грек. — А если стащить его портфель?..

— Не вздумайте ничего предпринимать! Слышите, ничего!

Сам Корт в это время проигрывал открывающиеся перед ним возможности. У Дэггета есть сын. Если нажать с этой стороны…

— Нет, это не пойдет, — говорил между тем Грек, думая вслух. — Если стащить портфель, они все встанут на уши и опять отложат встречу.

— Ну хорошо, — произнес Корт, наслаждаясь звуками своего голоса под сводами подземелья, — но вы же сами говорите, что это только слухи. Насколько, по-вашему, надежна эта информация? — А сам все проигрывал возможные варианты. Добыть портфель! Дэггет не женат. Может быть, Моник могла бы на какое-то время отвлечь его внимание, а он бы в это время заглянул в портфель.

— Не так-то легко внедрить своих людей в ВСРО, — продолжал Грек. — Честно говоря, эта связная — моя старая приятельница. Мы с ней не одно дельце обделывали вместе. И все же без дополнительного подтверждения я бы не стал на это полагаться. Таким сведениям никогда нельзя доверять без подтверждения. Нужен еще хотя бы один источник. Ну вот, теперь у меня все.

Вообще-то все сходится, думал Корт. Последние два года Дэггет занимался Бернардом, это было его задание, как говорят в ФБР. На «Эм-Эйр-Экспресс»-64 Корт использовал детонатор Бернарда. Да, но ведь они не должны были об этом знать. Как могли обнаружить бернардовский детонатор? С другой стороны, Бернарда поймали здесь, в Вашингтоне. Возможно, это и навело их на мысль. Неужели они связали это с шестьдесят четвертым? И что им вообще известно о его планах?

В следующую минуту он уже не сомневался в том, что заглянуть в бумаги Дэггета — вопрос самосохранения, жизненная необходимость. Надо знать, о чем думает твой враг.

Одна из возможностей — использовать Моник, но времени мало и потому лучше он сам. Так надежнее.

— Вы что-нибудь знаете о Дэггете?

— Да кто я вам, Джеймс Бонд, что ли? Я занимаюсь промышленным шпионажем. Хотите узнать все о Дональде Трампе? Пожалуйста, завтра же будете знать размер его трусов. И какие витамины он принимает ежедневно. Но об агентах ФБР я не знаю ни хрена.

Корт уже был на пути к двери.

— Эй! — крикнул ему вдогонку Грек. — У вас все? А то у меня там на плите подгорит.

Корт на минуту остановился.

— С вами свяжутся по поводу этого механика, Дэвида Бута. Да, и вот еще что. Мне нужны накладные на грузы на все рейсы «Квик-Линк» на следующий месяц. Из Национального аэропорта.

— Сделаем, — обиженно проговорил Грек. — Нет проблем.

— Вот и сделайте.

— А как же насчет Дэггета?

Корт ничего не ответил. Чем меньше будет знать этот человек, тем лучше.

— У тебя есть список приглашенных? — спросил он Моник, как только увидел ее у входа в кухню.

— Каких? А, на сегодняшний вечер?

— Да.

— Думаю, где-то должен быть. Попробую достать. А что?

— Достань и проверь.

Его тон явно ей не понравился.

— А кого проверять?

— Дэггета.

Она была в полной растерянности.

— Но мы ведь уже знаем, что он здесь.

— Меня интересует его дама. Это ведь светский прием. Здесь все должны быть с дамами. Даже агенты ФБР. Я хочу знать, с кем пришел Дэггет. В списке их имена наверняка стоят рядом. Постарайся найти ее имя.

— Зачем? Что ты еще надумал?

— Пойди и сделай это, — отрезал он. — Я буду ждать у бара.

К тому времени, как Моник выполняла его задание, Корт уже нашел Дэггета глазами и проследил за тем, как он подошел к женщине в платье персикового цвета. Теперь они стояли вместе и разговаривали. Всегда интересно наблюдать за тем, как разговаривают люди, связанные интимными отношениями; а эти двое явно связаны интимными отношениями, подумал Корт. И поздравил себя с тем, что он такой наблюдательный. Это качество сейчас необходимо ему и для того, чтобы элементарно выжить. Он еще некоторое время наблюдал за Дэггетом и его спутницей. Безусловно, они в близких отношениях, и так же несомненно, что сейчас в их отношениях что-то не ладится или разладилось. Его распирало от гордости и самоуверенности.

Подошла Моник.

— Ну, как ее имя? — спросил Корт.

— Кэролин Стивенсон. Это она? Ты за ней наблюдаешь?

— Не надо на нее глазеть! Ты что, совсем ничего не соображаешь?

От его резкого тона Моник растерялась.

— Ну хорошо, теперь ты знаешь ее имя. Дальше что? Может, пойдем? Мы и так уже слишком здесь загостились.

— Никуда мы не пойдем.

— Как так?! Ты же сам сказал.

— Давай налей себе чего-нибудь выпить. Расслабься. Отдыхай. Мы, можно сказать, только приехали.

Она окончательно запуталась. Потом растерянность ее перешла в гнев.

Корт продолжал наблюдать за Дэггетом и его дамой. Так, прекрасно! Лучше и быть не может! Дэггет отошел от женщины — Кэролин, она тут же открыла сумочку и достала сигарету. А в этой сумочке среди всего прочего наверняка лежит связка ключей, а в той связке наверняка есть и ключ от дома Дэггета.

Корт достал из кармана пачку «Кэмел», вложил в руку Моник и сжал ее ладонь в кулак, так что пачка скрылась в нем.

— Держи это, — сказал он. — А мне, кажется, пришло время закурить.

— Что-то я тебя никак не пойму.

— И не поймешь… — ответил он, легонько потрепав ее по щеке, и пошел через зал, лавируя между танцующими.

— А для меня у вас не найдется сигаретки? — спросил он предполагаемую Кэролин.

Она вскинула на него глаза. Взгляды встретились. Ее взгляд был как бы затуманен, то ли от вина, то ли от депрессии, а может, и от того, и от другого вместе. С трудом заставив себя вежливо улыбнуться, она порылась в сумочке и достала оттуда еще сигарету, потом зажигалку. С трудом зажгла ее дрожащими пальцами. Он задержал ее руку в своей чуть дольше, чем следовало. Она покраснела. У Корта что-то екнуло внутри — неужели успех?

— Должен сознаться, — с ходу начал он, — что наблюдаю за вами почти целый вечер, все выискивал случай подойти и представиться, — произнес он с легкостью артиста.

Она отвела глаза, явно сконфуженная. Жать дальше или притормозить? Он перевел глаза на сумочку. Вот если бы как-нибудь заставить выронить ее и чтобы все высыпалось на пол…

— Вы англичанин? — спросила она через некоторое время, видя, что он не уходит. — По-моему, у вас британский акцент.

— Какой у вас тонкий слух! — подхватил он. — Я обучался в Англии, и как раз в том возрасте, когда, собственно, формируется личность. Сейчас живу в Бельгии. Карл, — представился он, — меня зовут Карл.

— А меня — Кэролин, — ответила она, снова поднимая на него глаза.

Сердце у него гулко застучало. Кэролин! Именно это имя он надеялся услышать.

— Вы давно в Вашингтоне? — спросила она. — У вас здесь что-нибудь постоянное?

— Да вот, пытаюсь добыть у американцев как можно больше информации о том, как управлять фирмой по общественному питанию. Моя фирма занимается организацией питания в самолетах.

— Промышленный шпионаж? — радостно подхватила она. — Так вы шпион? — и заливисто рассмеялась.

— Ага. Шпион, — тоже весело смеясь, ответил он, наслаждаясь иронией всей этой ситуации.

Она сделала глубокую затяжку, прикрыла глаза и чуть покачнулась. Только тут он заметил, насколько она пьяна. Он снова взглянул на сумочку. Кэролин даже не потрудилась защелкнуть замок. Сумочка была наполовину открыта. Один небольшой толчок, и все высыплется на пол.

Это все равно, что отнять конфету у ребенка, вдруг, непонятно почему, подумал Корт. И внезапно почувствовал где-то глубоко внутри ту же самую — химическую — реакцию, которую вызывала в нем Моник. Осторожно! — одернул он себя. Эта женщина опасна. Подтолкнуть ее, сумочка выпадет, содержимое рассыплется — и покончить с этим. Да поскорее: Дэггет может вернуться в любую минуту. Где он, кстати? Корт всматривался в толпу, но Дэггета нигде не было видно. Зато Моник была тут и смотрела прямо на него. Корт предостерег ее глазами, и она быстро отвернулась.

— Знакомая? — с горечью спросила Кэри.

— Сотрудница, — ответил Корт. — Страшная зануда.

Кэри опять рассмеялась, глядя на него нетрезвыми глазами. Пепел посыпался на платье, она его быстро стряхнула.

— Понимаю, — произнесла она. — Ах, как я вас понимаю!

Дэггет копался в пепельнице: не попадутся ли еще окурки «Собрания».

— Какого черта вы это делаете, Мичиган? — услышал он громкий голос Мамфорда.

Дэггет не знал, что ответить. На объяснения времени не было. Его выручила Линн Грин. Быстрыми шагами она подошла к ним, поймала взгляд Мамфорда и, кажется, оценила всю ситуацию.

— Кэм, можно тебя на минутку? — спросила Линн.

Дэггет познакомил их с Мамфордом, и Линн тут же, не переводя дыхания, вполголоса объявила обоим, что сегодня вечером, практически сейчас, должно состояться прослушивание записи голосов из кабины пилота упавшего самолета. Сама она только что получила сообщение на пейджере.

— Только смотрите, чтобы никто здесь об этом не узнал, — предупредил Мамфорд. — Здесь полно журналистов, не дай Бог, попадет в газеты. Давайте сделаем так: вы двое исчезаете первыми, потихоньку. А я тут извинюсь перед кем надо. Если там у вас что-нибудь проклюнется, сообщите Полу.

— Сэр, окажите мне, пожалуйста, одну любезность, — сказал Дэггет.

— В смысле?

Дэггет огляделся. Народу, кажется, стало поменьше. Многие, по-видимому, расходились. Он знал, кроме того, что многие из особо важных персон появились здесь лишь на несколько минут и успели исчезнуть еще до его приезда. И все же.

— Распорядитесь, пожалуйста, своей властью, чтобы работники службы безопасности проверили еще раз всю площадку и все машины. Тогда мне спокойнее будет уезжать.

— А в чем дело? — спросил Мамфорд.

— Да скорее всего чистое совпадение. Никаких серьезных улик. Но лишний раз подстраховаться не мешает.

— Хорошо, — кивнул Мамфорд, — я передам.

Дэггет подошел к Кэри. Она курила в компании какого-то мужчины, и оба весело смеялись. Он вдруг почувствовал укол ревности. Поприветствовал незнакомца коротким кивком и вполголоса обратился к Кэри:

— Дорогая, мне придется уехать. У нас назначена встреча, очень важная.

Он заглядывал ей в глаза, надеясь увидеть в них понимание, но там была одна только боль.

— Ну конечно, — проговорила она, собрав, по-видимому, все свои силы. — Это бывает. — Она пыталась говорить небрежным тоном, но глаза ее выдавали. Если ему и это не удастся загладить, подумал Дэггет, он ее потеряет. Вот она стоит перед ним, вся напряженная, как струна, но полная благородного достоинства. Как же ему повезло с этой женщиной! — А как насчет Дункана? — спросила Кэри. — Хочешь, я посижу с ним?

Об этом он даже не подумал. Неизвестно, сколько времени продлится прослушивание. Может быть, несколько часов.

— Можно позвонить миссис Кияк. Все-таки какая-то помощь. Хочешь, я позвоню.

— Не надо, я сама. Все нормально.

Он знал, что все совсем не нормально. Но она здорово это скрывала. Воплощенное терпение и стойкость. А он уже столько раз нарушал свои обещания, что это граничило с наплевательством. А сколько раз еще будет нарушать? Он это знал заранее, такая уж у него работа. Оттого и ушла от него жена. Сначала она пыталась спасаться пьянством, а потом покинула его навсегда. Похоже, с этой женщиной он начинает с того же места, на котором остановился с женой. Он как бы наблюдал себя со стороны, как капитан корабля, который несется прямо на скалы и не может остановиться.

— Тебя кто-нибудь подвезет? — спросила она. — Возьми мою машину.

— Нет, я не могу, Кэри.

— Да ну, ерунда какая. Гриншосы еще здесь, поеду с ними. Уж они-то не откажутся подвезти. — Она порылась в сумочке, достала ключи и протянула ему. — Бери-бери. Это не проблема.

Он взял ключи.

— Ты в этом уверена?

— Вполне.

Дэггет почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. В дверях стояла Линн. Переведя взгляд снова на Кэри, он увидел, что взгляды обеих женщин скрестились, как в схватке.

— Так эта встреча — с ней? — не сводя глаз с Линн, спросила Кэри.

— Да… она тоже там будет, — проговорил Дэггет, изо всех сил стараясь, чтобы голос его не звучал виновато. И все-таки он прозвучал именно так.

Тогда она перевела глаза на него. И в этих глазах была такая неизбывная печаль! Казалось, она сейчас разрыдается. Он предпочел бы любые злые слова этому немому укору. Он вспомнил все горькие слова, которые уже не однажды звучали между ними. А те далекие теперь дни счастья, куда подевались они? Теперь в ее глазах была мука. Мука и покорность судьбе. И еще она как бы отстранилась от него, как бы исключила его из своей жизни. Возможно, навсегда.

Дэггет зажал ключи в кулаке, наклонился и поцеловал ее теплую, но недружелюбную щеку.

— Спасибо, — прошептал он. И почувствовал, что она иронически усмехнулась.

Когда он оглянулся, уже от двери, она стояла на том же самом месте, все с тем же стоическим выражением на лице.

Корт стоял в сторонке и наблюдал за происходящим. Ему пришлось молча наблюдать за тем, как ключи перешли к Дэггету. Он ничего не мог поделать. Ничего. В этом человеке таилась главная опасность. Еще несколько минут назад Корт мог бы рассыпать содержимое сумочки, выкрасть ключи, заказать с них копии и подбросить сюда же в это здание, где их потом бы «случайно» нашли. Теперь же придется придумывать что-то другое. Неожиданное вмешательство Дэггета в его планы странным образом лишь усилило настоятельную потребность Корта проникнуть к нему в дом. Заглянуть в его портфель. Это только справедливо, чуть ли не по законам Немезиды, что последнюю — решающую информацию он получит из рук самого Дэггета.

И как можно скорее.

— Это ваш муж? — спросил он у Кэри, прекрасно зная, что они с Дэггетом не женаты.

— Нет, — проговорила она голосом смертельно оскорбленного человека. — Просто приятель.

Глава пятнадцатая

— Ты выглядишь расстроенным, — сказала Линн.

Она постучала в стеклянную дверь. Одетый в форму охранник медленно поднялся со стула и поплелся к ним. Это был крупный широкоплечий человек с большим животом, но здесь, в этом огромном вестибюле здания ФАУ он выглядел маленьким и незначительным.

Дэггет смотрел на отражение — его и Линн — в стекле двери. А они неплохо смотрятся вместе. Красивая пара, как говорят в таких случаях.

— Нет, наверное, просто нервничаю, — ответил он. — Ведь если катастрофу с шестьдесят четвертым признают несчастным случаем, тогда все расследование уплывает из моих рук, и Бернард, и Роджер Вард. Если же выяснится, что это была диверсия, в чем я-то не сомневаюсь, я должен узнать, как и когда это было сделано, прежде чем Корту представится новая возможность. Так что в данный момент эти самые записи голосов могут оказаться решающей уликой в моем расследовании. Пока еще это мое расследование.

Охранник наконец подошел к ним. Они показали значки через стекло. Линн нашла его руку и сжала мизинец.

— Кэм, я сделаю все что смогу.

— Знаю.

Дверь открылась. Они так и прошли со сплетенными пальцами. Ее каблучки звонко цокали по кафельному полу огромного пустого вестибюля. Они пошли к лифту.

— Существует что-то такое, чего ты не можешь мне сказать? — осторожно спросила Линн.

— Оно всегда существовало и существует. Ты же знаешь. — Он нажал на кнопку лифта. — Да, жуткая все-таки у меня работа.

Он всегда был начинен сверхсекретной информацией, которая делила его личную жизнь и служебную на две несоединимые части. Вначале, когда-то давно, обладание такой секретной информацией наполняло его ощущением собственной важности, значительности. Однако с годами он понял, насколько это мешает нормальной жизни. Какое это тяжелое бремя. Он начал от этого уставать. Никогда не можешь полностью раскрыться, расслабиться — ни дома, ни на работе, ни с друзьями. Всегда при нем был этот его портфель, начиненный секретными и сверхсекретными бумагами. Он давил, как ярмо, тянул вниз, как тяжелый якорь. Он привязан к своим секретным материалам, как каторжник к галере. Он настоящий заложник своей сверхважной, сверхсекретной информации. И на что ему эта важность и значительность, если он превратился из нормального живого человека в ходячую тайну. Ни перед кем не может раскрыться до конца, даже перед собственным сыном. Он даже не был теперь уверен, что знает самого себя до конца. Его собственные эмоции тоже были с грифом «секретно», их тоже не полагалось раскрывать. И в этот момент, в кабине лифта, в половине десятого вечера, жаркого сентябрьского вечера, ему стало наконец ясно, насколько Кэри права. Они все нуждаются в нем — и она, и Дункан, — а он им себя не отдает. Да он и сам нуждается в себе самом, а между тем он практически всего себя отдает работе.

После катастрофы с 1023-м он мечтал и молился лишь об одном: найти и покарать тех, кто это сделал. Возможно, теперь ему наконец представился такой случай. Сознание этого наполнило его тяжелым ощущением небывалой ответственности.

Лифт остановился. Они вышли в ярко освещенный холл.

— Я вообще-то хотел извиниться за Кэри, — проговорил Дэггет.

— А знаешь, о чем я думаю? — сказала Линн. — Ее ведь все равно не переубедишь, что бы мы ни делали. Уж если тебя считают преступником, почему бы на деле не совершить то преступление, в котором тебя подозревают?

С этими словами она сжала его руки, притянула к себе и поцеловала в губы. Против своей воли он почувствовал, что отвечает на поцелуй. Все его существо откликнулось на ее прикосновение.

Где-то вдалеке скрипнула дверь. Линн оторвалась от него. Отошла в сторону. Коротенький, нездорового вида человечек с большущей лысиной показался из-за одной из дверей и позвал:

— Мы здесь!

Линн улыбнулась ему. Представила их с Дэггетом друг другу. Имя этого человека было Джордж Хаммет. Они пожали друг другу руки, хотя со стороны Хаммета это вряд ли можно было назвать рукопожатием: рука была вялой, почти безжизненной. Все трое прошли в лабораторию. Мебели в комнате почти не было — в основном электронное оборудование. Линн нашла свободный стул, Дэггет остался стоять. Кроме них, в комнате сидели еще четыре человека. Миссис Блэйк, по-видимому, стенографистка, женщина средних лет в темно-синем костюме, с седеющими волосами и угрюмым выражением лица. Инженер Мики Томпкинс, очень энергичный, с растрепанной шевелюрой, напомнил Дэггету его школьного преподавателя математики. У Говарда Коула, представителя центра «Данинг», был значительный вид, дорогой костюм и новенькие ботинки. Он все время нервно постукивал правой ногой о ножку стула. Лет ему было примерно сорок пять. И наконец, последний из четверых, Дон Смит, человек с яркими живыми глазами и сильным южным акцентом, представлял компанию «Эм-Эйр-Экспресс».

— Дон поможет нам идентифицировать голоса, — пояснил Хаммет, — в случае если на МК окажется что-то новое, чего нет на других каналах.

— МК — это микрофон кабины пилота, — шепотом пояснила Линн. Однако Хаммет ее услышал.

— Мики, может, вначале ты немного пояснишь нам, что мы собираемся прослушивать.

Мики начал объяснения, обращаясь в основном к Дэггету:

— Записывающее устройство включает четыре канала, которые работают одновременно; рассчитано на тридцать минут одновременной записи. — Он указал на четыре циферблата на своем пульте. — Первый канал записывает голос пилота, второй — его помощника, третий — это собственно и есть МК, открытый микрофон кабины, и четвертый записывает поступающие радиосигналы. Вначале мы услышим голоса пилота и его помощника, обменивающихся обычной информацией непосредственно перед запуском, во время запуска и сразу после запуска моторов. Мы услышим, как выруливают самолет в нужное положение: командир будет выруливать, а второй пилот переключится на подготовку следующего этапа. Второй пилот будет ждать приказа подготовиться к взлету. Вслушайтесь в эти слова; я подам вам знак. Потом мы услышим что-то вроде: «Готовы?.. Включить скорость… девяносто узлов… проверено… Вращайте». Мы ждем именно слово: «Вращайте». Это приказ поднять нос самолета на десять градусов. Когда услышим слова: «Позитивная скорость», это будет означать, что самолет поднялся в воздух. Посмотрим, что произойдет после этого. Мы все уже знаем, что на борту начался пожар. Но, может быть, эти записи помогут понять, что происходило непосредственно после того, как они обнаружили огонь. Все остальные записи заканчивались на том моменте, когда второй пилот обнаруживает пожар. Надеюсь, нам удастся продвинуться чуть дальше. Вот здесь, — он указал еще на одну панель, — ЦДИП — цифровой датчик информации о полете. Повторяет все данные в интервале двадцати пяти часов. Это данные о работе мотора, ускорении, скорости на земле, скорости в воздухе, направлении полета, высоте — в общем, практически все данные, которые нам могут понадобиться. Для удобства прослушивания я постарался максимально синхронизировать эти данные с записями голосов. Ну вот, кажется, и все. — Он оглянулся на Хаммета, и тот дал знак начинать.

— Я думаю, первый раз прослушаем все с начала до конца, — предложил Хаммет. — Потом обсудим и послушаем еще раз, возможно, уже с комментариями. Ну что ж, начнем.

Он кивнул Томпкинсу, и тот нажал кнопку.

У Дэггета легкий морозец пробежал по коже: шестьдесят четвертый возвращался к жизни. Отличная техника у этих ребят! Он слушал спокойные голоса пилотов и пояснения Томпкинса: тот определил, какой голос кому принадлежит. Дальше они только слушали голоса. И звучали эти голоса так, как будто оба пилота сидели здесь, в этой комнате, рядом с ними. Голоса погибших людей. Теперь они навечно запечатлены на пленке и навечно останутся в архивах ФАУ. Эти люди теперь бессмертны благодаря нескольким мучительным последним секундам их жизни.

Дэггет закрыл глаза и постарался сосредоточиться.

Он — жертва, человек за рулем самолета. Сейчас он не думает о том, что он командир или второй пилот, просто выполняет свою обычную работу. На земле слишком жарко, и поэтому ему хочется поскорее взлететь. Он делится этим желанием со вторым пилотом, тот не обращает внимания и продолжает вслух проверять данные. Командир отвечает, как положено. В голосе его слышится раздражение. Надоело. Жара. Он выруливает самолет туда, где ждут своей очереди еще не меньше десятка самолетов. В который раз уже замечает, что дальше так продолжаться не может: аэропорт надо срочно расширять. Второй пилот переключается на башенный контроль, представляя свой самолет под кодовым названием «Браво-64».

Наконец очередь рассасывается, и «Браво-64» получает разрешение на взлет.

Ревут моторы. Дэггет почти физически ощущает, как ускоряется бег самолета по взлетной полосе, как весь его корпус начинает дрожать.

Второй пилот: «Девяносто узлов. Проверено. Вращайте. Позитивная скорость».

Командир: «Увеличить скорость. Размах крыльев до десяти».

Второй пилот: «Билл, шасси подняты».

Командир: «Набрать высоту».

Командир и второй пилот проверяют данные по взлету. Томпкинс указывает, как каждый малейший звук регистрируется на графике ЦДИП.

Башенный контроль: «„Браво шестьдесят четыре“, левее на три-пять-два. Поднимитесь и задержитесь на одну-шесть тысяч».

Кто-то в кабине кашлянул. Да, Дэггет явственно услышал звук кашля.

Командир: «В кабине пожар. Пит, у тебя под сиденьем».

Второйпилот: «Огнетушитель… Черт! Какого хрена! А!»

Командир: «Принимаю меры. Прошу разрешения на срочную посадку».

Дальше — тишина. Только рев моторов да громкое шипение.

А дальше — рев моторов и вой ветра. Самолет падает, лишенный управления.

Дэггет рассматривал кривые на графиках ЦДИП. На двух кривых обозначились резкие изменения — вероятно, это высота и скорость. В следующий момент все кривые одновременно выровнялись, а затем, по-видимому, произошло самое страшное, после чего наступила тишина.

Самолет разбился, люди погибли, их вещи разбросаны по полю, вокруг полыхает пламя. Эта картина до сих пор стоит у Дэггета в памяти. И сигнал на его пейджере, и одно слово: «Падение».

На пленке полная тишина. Молчали и все собравшиеся в комнате. Их лица как будто ничего не выражали, и от этого Дэггету захотелось заорать что есть мочи. На Линн Грин и Дона Смита пленка явно произвела сильное впечатление, остальные же сидели с каменными лицами. Даже стенографистка, миссис Блэйк. Она рассматривала кончик своей шариковой ручки и пыталась вытащить оттуда волосок.

Хаммет поднялся с места, дотронулся пальцами до кривых на графике, некоторое время изучал их. Потом прервал тяжелое молчание.

— Послушаем еще раз, — сказал он.

Томпкинс перемотал пленку, подготовил оборудование, и они прослушали запись еще раз, а потом в третий раз. После чего Хаммет попросил Мики остановиться, поудобнее устроился на своем стуле и обратился к присутствующим:

— Ну? Что скажете?

Первым заговорил Дон Смит из «Эм-Эйр-Экс-пресс».

— Не могу сказать, чтобы я услышал что-нибудь новое по сравнению с той пленкой.

Линн так и подскочила со своего места.

— Мики, будь добр, проиграй, пожалуйста, еще раз тот кусок, когда они заметили пожар.

Томпкинс взглянул на Хаммета и, получив его молчаливое согласие, перемотал пленку и выделил на ней один канал. На этот раз она звучала несколько иначе, возможно, из-за того, что голоса были убраны на задний план, остальные шумы звучали резче, и среди них четко выделялись отдельные звуки. Например, звук кашля. Кто-то явно кашлянул или показалось?

— Кто-нибудь из вас может объяснить, что это за звук? — спросила Линн.

— Что скажешь, Мики? — спросил Хаммет. — Тебе знаком этот звук?

— Нет, — ответил Томпкинс, — но я полагаю, этот хлопок мог издать какой-нибудь из контрольных приборов, когда загорелся.

— Согласен.

— Правда, есть одно «но», — добавил Томпкинс. — Графики ЦДИП ничего такого не показывают. Как раз наоборот, по тем данным, все приборы в норме.

— А раз так, Мики, — тут же вмешалась Линн, — значит, существует возможность, что пожар возник не в приборах, а где-то в другом месте кабины и от какого-то другого источника, не связанного напрямую с контрольными приборами. Так?

— Я бы сказал, что это весьма вероятно, — ответил Томпкинс.

Хаммет весь напрягся.

— А вы что скажете, мистер Коул? — обратился он к нервному представителю центра «Данинг». — Вам знаком такой звук в кабине пилота?

— Нет, я бы этого не сказал. Могу только предположить, что его мог издать какой-то груз при взрыве. — Мистер Коул говорил с типичным придыханием астматика. — Может быть, даже из багажного отделения.

— Нет, вряд ли, — сказал Томпкинс. — Звук слышен слишком четко.

— Давайте послушаем еще раз, — предложил Хаммет. — С самого начала, строка за строкой. Ну или как вам удобнее, Мики. И прошу всех высказываться.

Томпкинс снова включил запись. Теперь он нажимал на «стоп» после каждой строки.

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, выруливайте».

Второй пилот: «Спасибо, ребята».

Коул, нервозный представитель из «Данинга», пояснил:

— Дальше будут переговоры между командиром и вторым пилотом. Они выверяют приборы, а затем выруливают на взлетную полосу.

— Это голос Питера, второго пилота, — добавил Смит.

— Есть необходимость выслушивать, как выверяют приборы? — спросил Хаммет.

— Думаю, нет, сэр, — ответил Коул. — Мы ведь уже три раза это слышали. Там все было нормально.

Томпкинс перемотал пленку вперед, с характерным для быстрой перемотки препотешным звучанием голосов. Никто не засмеялся.

— Итак, — сказал Томпкинс, — команда готовится к взлету.

Второй пилот: «Это „Браво шестьдесят четыре“. К взлету готовы».

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, ваша взлетная полоса один-шесть. Разрешаю взлет».

Второй пилот: «Полоса один-шесть? Подтвердите».

Радио: «Подтверждаю, полоса один-шесть».

Второй пилот: «Вас понял».

Дальше, как объяснил Коул, они выверяют еще кучу данных, каждый раз повторяя слова друг за другом и отдавая приказания членам экипажа, которые их еще раз перепроверяют на приборах, слышатся характерные щелчки — это включают приборы.

— Проиграйте, пожалуйста, еще раз ту последнюю часть, с последними командами, — попросил Коул, — перед самым взлетом.

Второй пилот: «Включаю скорость… Скорость включена… Девяносто узлов…»

— Это индикатор скорости на взлете, — подсказал Хаммет. — Сейчас они готовы взлететь.

Дэггет слышал, как самолет несется по взлетной полосе, как сотрясается весь его корпус, перед тем как оторваться от земли. Он даже подался вперед, настолько явственными и реальными были эти звуки.

Второй пилот: «V-1… Вращайте…»

— Это команда взлететь, — говорил Коул. — В этот момент командир поднимает самолет носом вверх.

Звуки изменились — самолет уже поднялся в воздух. Дэггет ощущал это где-то внизу живота, как бывает, когда несешься в скоростном лифте.

Второй пилот: «Позитивная скорость».

— Все идет по плану, — пояснял Томпкинс, — они набирают высоту. Нос поднят на десять градусов.

— Дальше вы услышите голос пилота Билла Данлопа, — вмешался Дон Смит. — Он приказывает убрать шасси.

Командир: «Убрать шасси… Размах на десять».

— Дальше башенный контроль, голос диспетчера, — пояснил Хаммет.

Радио: «Подтвердите взлет».

Снова заговорил Коул:

— Хочу еще раз подчеркнуть: все идет нормально Самолет благополучно взлетел, точно по плану.

Второй пилот: «Скорость набрана, Билл».

— Все идет нормально, — еще раз повторил Коул.

Дэггет старался не смотреть на его прыгающую ногу и сосредоточиться на пленке.

Командир: «Крылья вверх».

Мики Томпкинс, по-видимому, за свою жизнь прослушал сотни таких записей.

— Дальше они опять выверяют приборы, — сказал он. — Там все нормально, до самого конца. Нет необходимости прослушивать.

— Как вы, мистер Коул? — спросил Хаммет. — Можно это пропустить?

Коул молча кивнул.

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, поверните влево на три-пять-два. Поднимитесь и оставайтесь на один-шесть тысяч».

И снова Дэггет поразился спокойствию этих голосов, звучавшему в них профессионализму. Шестьдесят тонн стали, алюминия, пластика и всего два штурвала да сотня переключателей, удерживающих эту махину в воздухе. А эти люди разговаривают так, как будто читают какой-нибудь справочник по садоводству.

Второй пилот: «Принял. Три-пять-два. Один-шесть тысяч».

Томпкинс остановил пленку.

— Первый признак того, что что-то неладно, появляется именно в этом месте. Слушайте внимательно.

Дэггет услышал этот звук, что-то вроде легкого хлопка. Как пробка от бутылки. А затем все тот же спокойный голос человека, который в тот момент должен был бы испытывать настоящую панику. Если это и было так, он ни одним звуком этого не показал.

Командир: «В кабине пожар. Пит, у тебя под сиденьем».

Дэггет постарался сосредоточиться на этих словах.

— Он сказал: «под сиденьем»? Это точно?

— Сомневаюсь, — ответил Коул. Нога его с бешеной скоростью барабанила по ножке стула. — Под сиденьем второго пилота обычно находится огнетушитель. Я полагаю, командир напоминает второму пилоту, что его обязанность — достать огнетушитель и затушить огонь. — Он помолчал. — Какие еще мнения?

— Может быть, и так, — заговорил Томпкинс. — И все же… звук огня, если это именно звук огня, гораздо лучше слышен из микрофона второго пилота. Так что, на мой взгляд, прав скорее мистер Дэггет.

— Пускайте пленку дальше, Мики, — распорядился Хаммет.

Второй пилот: «Огнетушитель!.. Черт! Какого хрена! А!»

Командир: «Принимаю меры. Прошу разрешить срочную посадку».

И опять все собравшиеся в комнате долго молчали. Даже при четырехкратном повторении ужас и внезапность того, что произошло, не становились меньше.

— А как объяснить слова второго пилота? — произнесла наконец Линн Грин. — Он говорит, что не может добраться до огнетушителя?

— Да, — сказал Дэггет, — мне тоже так показалось.

— И еще, — добавил Смит, — в его голосе явно слышится паника. Я никогда не слышал, чтобы Пит так говорил, особенно в полете.

Коул обернулся к Линн.

— Это действительно непонятно, мисс Грин. Под сиденьем второго пилота нет абсолютно ничего такого, что могло бы вызвать пожар. Что-то в приборной доске — возможно, но только не под креслом второго пилота.

«Да, — думал Дэггет, — если бы мы остановили Бернарда тогда, в Лос-Анджелесе, нам бы сейчас не пришлось выслушивать вот это». Уже в конце пленки он решил, что выскажется сразу же, пока другие не успели сформулировать свои заведомо ложные выводы.

— Вы все здесь эксперты, — начал он, — а я всего лишь наблюдатель или что-то вроде того. Но скажите мне, мы все здесь слышали звук, похожий на кашель или на хлопок. Мог этот пожар быть вызван небольшим взрывом?

— Взрывом?! — переспросил Хаммет. — Давайте будем придерживаться фактов, мистер Дэггет. Ни один из наших датчиков взрыва не показывает. И никто из команды не упоминает о взрыве. Они говорят о пожаре.

— Но что вызвало пожар? Вот о чем я вас спрашиваю.

— Резонный вопрос. Именно это мы и собираемся расследовать. Этим мы и будем заниматься в течение ближайших месяцев. Пока не найдем причину пожара.

Причину пожара — эхом звучало в голове Дэггета. «Дер Грунд» — вот причина пожара.

— У меня нет ваших нескольких месяцев, — сказал он.

— Совершенно очевидно, — произнес Коул, почесывая лысину, — что экипаж продолжал действовать и после того, как начался пожар. Точно так же очевидно, что этот пожар или даже ваш предполагаемый взрыв не нанес машине никаких серьезных повреждений, во всяком случае таких, которые бы привели к падению самолета. Да еще так быстро. — Он направил указующий перст на график ЦДИП. — И датчик тоже показывает, что все приборы в кабине пилота до последнего момента функционировали нормально. Он даже пытался еще в течение нескольких секунд вести машину после того, как начался пожар. — Коул несколько секунд помолчал. — Поэтому у меня другое объяснение. Члены экипажа были отравлены ядовитыми парами, возникшими в результате пожара. Насколько токсичными могут быть такие пары при пожаре на борту самолета, я думаю, всем нам хорошо известно. Приборы, инструменты, пластик, резина — все это загорается моментально и так же моментально начинает распространять ядовитые пары, которыми просто невозможно не отравиться. Это мой вывод.

— Согласен, — заявил Хаммет. — Логически, я полагаю, события развивались следующим образом: вращение, смена курса, пожар, экипаж теряет сознание или погибает, самолет теряет управление, падает, разбивается.

Дэггет взорвался:

— Если бы команда погибла от ядовитых испарений, яд оказался бы у них в крови. Вскрытие же абсолютно ничего такого не показало. Вы создали очень стройную теорию, мистер Коул, но она ничем не подтверждается.

Они все смотрели на него не отрываясь, включая и Линн. Тут только он осознал, что говорит чересчур громко, почти кричит и даже вскочил со стула.

— Точка зрения мистера Дэггета очень интересна. — Это Линн попыталась выгородить его. — Действительно, результаты вскрытия никак не подтверждают версию об отравлении токсичными парами. И на мой взгляд, пленка не дает оснований для окончательных и определенных выводов. Мне кажется, эксперты, мистер Томпкинс и другие, должны изучить ее более тщательно, так, чтобы мы знали происхождение каждого звука, его причину. На мой взгляд, здесь еще есть над чем подумать. Не так ли, мистер Томпкинс?

Томпкинс отчаянно затряс головой.

— Ну конечно, есть. Да мы разложим всю пленку на части, децибел за децибелом. Если у нас будет достаточно времени, — добавил он, выразительно посмотрев на Дэггета, — мы вам идентифицируем и воспроизведем каждый звук. Каждый!

— Значит, вполне возможно, мы сумеем определить, что вызвало пожар: механические неполадки или диверсия?

— Вот тут я хотел бы вас предостеречь, мисс Грин, — вмешался Коул, не дав Томпкинсу ответить. — Повторяю: ЦДИП совершенно четко показывает, что все приборы работают исправно. Безупречно, я бы сказал. До самого момента взрыва. Что же касается диверсии, то она тоже представляется маловероятной. Или вы хотите сказать, что какой-то террорист вызвал пожар, чтобы все отравились токсичными парами? Это уж как-то… слишком, вы не находите? А может, вы хотите сказать, что там была бомба, но она не взорвалась, а только загорелась? Но ведь нет же никаких доказательств взрывного устройства на борту шестьдесят четвертого.

— А что если пожар был вызван намеренно? — снова вмешалась Линн. — Что если целью диверсии был именно поджог? Ведь не всегда же диверсия ставит своей целью обязательно убийство.

— В любом случае, — возразил ей Коул, — для поджога должно было использоваться какое-то устройство. Но ведь нет же никаких признаков.

— Он прав, — присоединился Хаммет. — Я вынужден согласиться с мистером Коулом. Никаких признаков взрывного устройства.

— А стеклянная лампа? — перебила его Линн. — А возможность использования ртутного переключателя?

— Ах, вы опять об этом! — протянул Хаммет. — Но ведь это тоже пока только предположения.

Неожиданно наступила полная тишина. Поток вопросов и возражений внезапно иссяк. И так же неожиданно Дон Смит нарушил эту тишину.

— Погибли люди, — проговорил он. — «Данинг» и «Эм-Эйр-Экспресс» потеряли один из лучших самолетов. В то же время… на пленке мы не слышали, чтобы кто-то из экипажа явственно задыхался, мы не слышали ни хрипов, ни кашля, ни криков о помощи. Мы слышали лишь какой-то одиночный звук, похожий на хлопок. Что это за звук, мистер Томпкинс? — Он секунду помолчал. — Итак, мы слышали этот хлопок, потом слова командира о пожаре, мы слышали, что второй пилот собирался тушить пожар, что-то об огнетушителе. Джентльмены, мисс Грин, я не эксперт в этих вещах. Я знаю лишь голоса пилотов, своих коллег. Они были моими друзьями. Для меня сегодняшний вечер был тяжелым испытанием. Но кое-что и я заметил. Последние слова, которые мы слышим на этой пленке, касаются огнетушителя. — Он взглянул на Линн, потом на Дэггета и наконец перевел взгляд на Хаммета. — Кто-нибудь занимался огнетушителем? Вы проверили его содержимое?

Коул даже поднялся с места.

— Минуточку! — выпалил он. — Давайте тогда уточним. Вы хотите сказать, что какой-то неизвестный умышленно устроил на борту пожар, чтобы вынудить пилотов воспользоваться огнетушителем, в который предварительно был накачан отравляющий газ? Я вас правильно понял? Знаете, это звучит уж совсем абсурдно. Сейчас поясню, что я имею в виду. Уж если злоумышленник сумел протащить взрывное устройство на борт, то к чему такие сложности? Я вас спрашиваю, к чему сначала поджигать и все такое? Почему не заложить обыкновенную бомбу? Способ сто раз испытанный. Ба-бах — и готово дело.

— Вы спрашиваете, почему он не заложил обыкновенную бомбу? — ответил ему Дэггет. — Да вот как раз для того, чтобы мы с вами ничего не поняли. Чтобы сидели и гадали, как сейчас. Вы очень верное слово только что употребили, мистер Коул. Все это действительно звучит абсурдно и выглядит абсурдно. Он и хотел, чтобы у нас сложилось именно такое впечатление. И тем не менее мистер Смит прав. Кто-нибудь проверял огнетушитель? Где он вообще, этот огнетушитель?

— Не знаю, — ответила Линн. И посмотрела на Хаммета.

Тот встал с места с раздраженным и упрямым выражением лица и вышел из комнаты.

Прошло несколько минут. Томпкинс надел наушники и снова начал проигрывать пленку. Остальные сидели в полной тишине. Миссис Блэйк дремала. Коул достал какие-то бумаги из портфеля и теперь их просматривал.

Наконец вошел Хаммет, держа в руке один-единственный листок бумаги.

— Огнетушитель нашли, — сказал он, надел очки и прочел. — Его зарегистрировали и отправили в ангар на ремонт. Наша команда сейчас еще там, на площадке у самолета. — Он взглянул на часы. — Думаю, я еще успею дозвониться до кого-нибудь из них. Разница во времени в нашу пользу. Попрошу, чтобы его взяли из ангара и немедленно отправили к нам сюда для проверки.

Снова вмешался Коул:

— Но у меня здесь документировано: огнетушитель проверен в «Данинге» перед отправкой самолета.

— Я не сомневаюсь, что вы все проверяете перед отправкой каждого своего самолета, — сказал Дэггет. — А вы уверены, что это тот самый огнетушитель? Он ведь мог его и заменить.

— Тогда я еще раз повторяю свой вопрос, — сказал Коул. — Вы, кстати, на него так и не ответили. К чему столько хлопот? Зачем такой хитроумный план? Если его цель была взорвать самолет, почему было просто не подложить бомбу?

Несколько секунд Дэггет колебался, прежде чем ответить. Все смотрели на него. Все, кроме Линн. Она внимательно изучала носки своих туфель. Он попытался придать своему голосу уверенность, но вместо этого почти шепотом произнес:

— Он старался, чтобы мы не разгадали, что произошло с самолетом. Потому что меньше чем через неделю он собирается все повторить.

Глава шестнадцатая

В среду утром Дэггет проснулся в одиночестве. Накануне вечером, ложась спать, он думал о Кэри. Он бросил ее в этот вечер, сбежал от нее…

У Кэри была нелегкая жизнь. Выйдя из рабочей среды, она поднялась до респектабельного уровня. И этот уровень ей необходимо было сохранить. Она обожала загородные дома, пикники, новые машины. Новая машина каждые два года — таков был ее идеал. И конечно же, Йельский или Принстонский университет для будущих детей.

Что касается Дэггета, он только хотел, чтобы все было по-другому. Чтобы его единственный сын снова был здоров и мог ходить. Чтобы опять можно было весело и беззаботно смеяться. Чтобы вернулось его прошлое, но без горя и смертей. Будущее его пугало.

Все, больше не думать об этом, приказал он себе. И пошел варить кофе. Правда, он почти никогда не выполнял то, что приказывал себе.

Он громко окликнул Дункана.

— Я здесь, па, — отозвался сын. — Пока еще никуда не ушел.

— Да я просто проверял, проснулся ли ты.

— А я просто пошутил, па. Ты понял?

Дэггет пошел в ванную, принял душ, потом стал наливать воду для Дункана. Все как обычно. Прошел в комнату сына. В отличие от многих сверстников Дункан оклеил стены не фотографиями кино- или рок-звезд, а снимками с автографами спортивных комментаторов. На ночном столике лежали последний номер журнала «Спорт» и книжка под названием «Ревущая долина» — бестселлер об истории американского студенческого футбола. На книжных полках в беспорядке навалены дешевые издания в мягких обложках — все сплошь биографии знаменитых спортсменов. Парень их просто глотает, прямо читающая машина какая-то. С другой стороны, а что ему еще делать?

Дэггет поднял сына на руки и понес в ванную.

— Слушай, а ты легче не становишься.

— А ты не становишься сильнее, — парировал сын.

— В каком смысле? — спросил Дэггет, опуская сына в горячую ванну.

Иногда они с удовольствием пикировались, и Дэггет слегка поддразнивал сына. Но сейчас был явно не тот момент.

— Если не начнешь снова серьезно заниматься, руки у тебя станут вот такими, — произнес Дункан, тыча пальцем в свою атрофированную ногу.

Наступило молчание. Пока сын плескался в ванне, Дэггет брился и чистил зубы. Как всегда.

— По-моему, тебе нужны дополнительные книжные полки.

— Лучше было бы посидеть в субботу в библиотеке.

— Я могу сделать это за тебя.

— Нет, я хочу сам.

— Хорошо, договорились.

— Когда?

— Ах, и ты туда же?

— Конечно, — ответил Дункан.

Дэггет обернулся к сыну. В руке у него был зажат кусок мыла. Внезапно он выскочил из рук и плюхнулся в воду. Дэггет сделал шаг по направлению к ванне, но его остановил взгляд сына. Тот хотел сделать это самостоятельно. Дэггет отвернулся и стал смотреть в зеркало. То, что для человека с руками и ногами не составляет никакого труда, для Дункана было трудновыполнимой задачей. Кусок мыла можно было бы, например, поддеть ногой. Он же мог использовать лишь руки. Подумав несколько секунд, он, однако, понял, что можно использовать еще кое-что. Щетку с рукояткой, которой он обычно тер спину. С торжествующим видом он выудил злополучный кусок мыла и украдкой кинул взгляд на отца: проверял, не следит ли тот за ним. Дэггет быстро отвел глаза и сделал вид, что полностью поглощен бритвой и собственным подбородком.

Дункан стал играть с куском мыла. Сжимал его в руках, мыло выскальзывало, он его доставал. Дэггет до того загляделся на сына, что в конце концов порезался.

— Ну так когда же мы идем в библиотеку? — спросил Дункан, все еще играя с мылом.

— Вас понял, — ответил Дэггет. Это был самый лучший способ уйти от утомительных объяснений и споров. Его ответ явно оскорбил сына. Как это мне удается в последнее время всех обижать, подумал Дэггет. Всех, кто имеет со мной дело. — Понимаешь, Дунк, я боюсь обещать. А вдруг потом придется нарушить слово.

— Уж лучше нарушить слово, чем вообще никогда ничего не обещать. Мне ведь тоже хочется о чем-нибудь помечтать.

Наверное, опять миссис Кияк. Это ее слова, но никак не сына.

— И пожалуйста, не вздумай обвинять миссис Кияк, — прибавил Дункан.

— Уж не начал ли ты жалеть себя, сынок?

— Нет! — гневно отрезал Дункан.

Кажется, пора вынимать парня из ванны. Но когда он наклонился к нему, Дункан запротестовал:

— Я сам!

— Дунк! — попросил Дэггет. Сын еще ни разу не делал этого самостоятельно.

— Я сам! — повторил Дункан.

Над ванной висело что-то вроде трапеции — наследство от прежних хозяев. Дэггет отступил в сторону и с изумлением наблюдал, как Дункан пытается подтянуться. Изумление и тревога сменились гордостью. Возможно, сказался результат ежедневных занятий у барьера, а может быть, твердая решимость добиться своего, но Дункану удалось подтянуться. Он вытащил тело из воды, оттолкнулся от стены и сел на край ванны. Для него это было великое достижение — в первый раз он проделал все от начала до конца абсолютно самостоятельно. Дэггет чуть не заплакал, глядя, как Дункан медленно перетащил сначала одну безжизненную ногу через край ванны на пол, потом другую. Стоя обеими ногами на полу, он взял полотенце и начал вытираться насухо, не сводя торжествующих глаз с отца.

В тот момент, когда босые ступни шлепнулись об пол, Дэггет весь сжался. Сердце его рвалось на части от горя и жалости к сыну. Но показывать этого было нельзя, и он громко зааплодировал.

Из окна подул легкий ветерок; зашелестели белые полиэтиленовые занавески, которые давно пора было стирать. Слышался сердитый лай собаки и отдаленный гул транспорта. Где-то у соседей работал телевизор. Глаза у Дэггета щипало, нестерпимо щемило в груди. Дункан улыбался. Слезы полились из глаз у Дэггета. Он схватил полотенце и закрыл им лицо.

В комнату с усталым видом вошел Левин. По телевизору шла программа Си-эн-эн; привлекательная блондинка зачитывала последние сообщения с Уоллстрит.

Дэггет открыл портфель, достал кое-какие бумаги. Показалась красная папка, выданная ему Мамфордом. Он вспомнил, что перепоручил все это Левину. Надо хотя бы поинтересоваться, как идут дела.

— Как там у тебя? — спросил он.

— Мознер, Сэндхерст и Грэйди прибудут личным транспортом. Наотрез отказываются от нашей помощи, сказали, что они о своей безопасности позаботятся сами. Не думаю, что нам удастся их переубедить.

— Ерунда! Перед отправкой их самолеты надо обыскать и обнюхать. В обязательном порядке. Перед самой отправкой! В тот момент, когда эти большие шишки будут уже на борту, перед тем, как закроются двери. Не забывай, Корт, — если это был он, — в прошлый раз проник под видом авиамеханика. Мы должны это предотвратить.

— Я им все это уже сказал. В ответ меня облили помоями. Они, видишь ли, сами с усами. Все трое отказались от наших услуг.

— Тогда надо взять от них бумагу.

— Уже взял. Письма от начальников служб безопасности. Всех трех фирм. Так что мы перед ними чисты.

— Идиоты!

— По крайней мере теперь они не будут висеть у нас на шее.

— Значит, остаются коммерческие рейсы.

— Да. Фитцморис, Сэйвил и Гольденбаум прибывают и улетают разными коммерческими рейсами. Я уже связался со всеми тремя компаниями; они согласились на наше предложение.

Предложение Дэггета было такое: строжайший контроль силами служб безопасности, а затем буквально в последнюю минуту поменять самолеты. Тот самолет, которым должны лететь пассажиры, забирают в ангар, саперы тщательнейшим образом его проверяют и возвращают обратно на поле. Тем временем пассажиров сажают в другой самолет, поданный на поле тоже в последнюю минуту, и загружают багаж.

— Значит, с этим все в порядке?

— Ну более-менее. Конечно, скоординировать действия саперов и служб безопасности — самое сложное. Просто кошмар. Все частные рейсы и один коммерческий прибывают в Национальный, два других — в Даллес. Сэндхерст улетает в тот же вечер, после встречи, остальные остаются.

— Бернард смастерил два одинаковых барометрических детонатора; значит, оба они предназначены для самолетов.

— Да-да, — кивнул Левин. — Мы уже все это проходили, Мичиган. Мы не дадим ему взорвать ни один из этих самолетов.

— А вдруг это не те самолеты?.. Это ведь не «данинги-959». А он тренировался на «данинге-959». — Дэггет слышал себя как бы со стороны. Он столько раз повторял все это в уме. — Черт побери, он готовился взорвать именно «данинг-959»! Может, эта встреча вообще ни при чем? Может, он нацелен совсем на другое, а это просто совпадение? — Дэггет почти кричал. — Как можем мы остановить его, если не знаем его планы?! — Он поймал на себе испуганный взгляд Глории.

Дэггет понизил голос.

— Единственная возможность — остановить его прежде, чем он начнет осуществлять свой план. И вот теперь мы подходим к следующему пункту. У меня есть одна идея. — Левин выглядел усталым и измученным. Дэггет начал тревожиться, не перегрузил ли он новичка. — Вот, послушай. Несмотря на то что нам поручили безопасность этих чертовых начальников, меня еще не сняли с расследования дела Бернарда и его детонаторов. И это очень важно, поскольку я более или менее свободен в своих действиях. Я должен заразить своей идеей Палмэна. Но боюсь, что он может отнять у меня Бернарда и детонаторы. Вчера на прослушивании возникли кое-какие интересные догадки. И я бы хотел заняться этим более детально. Теперь, когда у нас все на мази с безопасностью этих больших начальников, думаю, Мамфорд может мне разрешить вплотную заняться Кортом.

— А я здесь при чем?

— Изложи мою идею Палмэну, как будто это тебе пришло в голову. Поддержи меня.

Левин искоса взглянул на него.

— О чем, собственно? Можно конкретнее?

Дэггет начал очень осторожно, следя за реакцией слушателей:

— Лаборатория установила группу крови по слюне на тех окурках, что я нашел во время приема. — Он остановился; на Левина его сообщение, похоже, не произвело должного впечатления. — Группа крови совпадает с той, что на зубе.

Опять никакой реакции. Губы Левина искривились в усмешке.

— Бред какой-то! Мичиган, на черта тебе эта слюна?

— А меня и не интересует слюна. Меня интересуют окурки. Вернее, марка сигарет, которые курит Корт.

— Ты утверждаешь, что убийца Роджера Варда был на том приеме?! — спросил Левин с издевкой.

— Да, я не исключаю такой возможности. И мое предложение состоит в следующем. Изъять эти сигареты практически из всех магазинов города, оставить лишь в одном или двух. И следить за ними. Неусыпно. Я уже кое-что подготовил. Сейчас русские сигареты «Собрание», черного цвета, продаются всего в четырех магазинах города. Пять долларов пачка. За прилавком этих магазинов будет стоять наш человек. А дальше будем ждать. Как только кто-нибудь придет за этими сигаретами, в магазине сломается кассовый аппарат, об этом позаботится наш человек. Так что покупатель будет вынужден расплатиться с помощью кредитной карточки.

— И таким образом мы его выследим, — перебил Левин.

— Какой ты умный!

— А будем садиться на хвост? Я имею в виду: от самого магазина?

— Смотря сколько людей нам выделит Палмэн. Но если придет мужчина, который соответствует описанию, или женщина, похожая на эту, — он указал на электронное изображение на куске серого холста, — тогда, я думаю, наш человек выйдет из-за прилавка и отправится за ним или за ней. Ну как?

Левин помолчал несколько минут.

— Неплохая идея, — произнес он наконец. — Но только как идея. Мне лично нравится, как ты используешь привычки этого парня против него же. Боюсь только, тебе ни в жизнь не продать это Палмэну.

— Согласен, — проговорил Дэггет. — Ты сделаешь это за меня.

Глава семнадцатая

Фирма называлась «Элитная недвижимость». Во всяком случае так было написано на табличке старинной вязью и чуть пониже: «Красивые особняки и коттеджи в хорошем состоянии». Сама фирма помещалась в красном кирпичном здании с тремя огромными окнами почти до земли. На здании была медная табличка, как раз над дверью, извещавшая о том, что это исторический памятник.

Корт открыл входную дверь и вошел, даже не удосужившись воспользоваться звонком. В приемной никого не было, и он открыл следующую дверь.

— Тук-тук-тук, — произнес Корт, входя в кабинет.

Кэри подняла глаза от письменного стола и улыбнулась посетителю чисто механически. В следующий момент в глазах ее мелькнуло что-то, как будто она узнала его. Она пыталась вспомнить.

— В приемной никого нет, уж извините, — сказал Корт. — А здесь на двери стоит ваше имя. — Он почти осязаемо ощущал, как прокручиваются мысли у нее в голове, как она пытается определить, кто же он такой. Он и не думал облегчать ей эту задачу. Наконец она, по-видимому, начала припоминать, и щеки ее залились румянцем. — Мы познакомились позавчера вечером на приеме, — сказал он.

— Да-да, — проговорила Кэри. На лице ее появилась улыбка.

Корт наслаждался моментом. Как же он хорошо все придумал! Если бы не догадался завязать с ней знакомство на том вечере, сейчас все было бы значительно сложнее. А улыбка у нее просто замечательная…

— Простите, — сказала Кэри, — не могу вспомнить ваше имя.

— Карл Энтони.

— А как вы меня нашли?

— Порасспросил кое-кого.

Это, конечно, была ложь. После приема они с Моник следовали за ней по пятам до самого дома, а сегодня утром проводили до работы.

Он внимательно изучал ее. Красивая женщина, просто очаровательная. Хотя в ней нет ничего похожего на ошеломляющую сексуальность Моник. Она выглядит более сдержанной, более консервативной, что ли. Одета в полосатую, белую с голубым, блузу типа мужской рубашки, с тонкой золотой цепочкой на шее… Какая гладкая у нее шея! На щеках легкий слой румян, больше для того, чтобы зрительно расширить лицо: в отличие от Моник у нее совсем нет скул. Светлая помада чуть увеличивает рот. В глазах светится ум и сильный характер. Очень прямая осанка. Женщина-спортсмен, женщина-борец. Ровня…

Обстановка кабинета безошибочно указывала на то, что его владелец — женщина: пастельные тона, ситцевая обивка, вязаная корзиночка с папоротником и тюльпанами. Пахло душистым мылом, чистотой, свежестью. А может, это не от комнаты, а от нее так пахло. Во всяком случае на Корта этот запах, да и вся обстановка действовали успокаивающе, как душистая теплая ванна. На какой-то момент он даже позволил себе полностью расслабиться. Благодаря огромным окнам солнце заливало всю комнату. Внезапно ему пришло в голову: если когда-нибудь он построит себе дом, пусть там будет вот такая комната. Чтобы не спеша пить кофе и просматривать газеты по утрам. А в комнате пусть будет вот такая женщина: напевает что-нибудь себе под нос, перелистывает журналы и хихикает над чем-нибудь про себя.

— Итак, — произнесла она наконец в некоторой растерянности. — Я вас слушаю. Да вы садитесь, пожалуйста. Чем могу быть полезной?

— Я, видите ли, присматриваю местечко для жилья. Ну вот и подумал, почему бы не обратиться к знакомому человеку. Решил соединить полезное с приятным.

— Как мило с вашей стороны! — Она произнесла эту дежурную фразу несколько натянуто. — А что бы вы хотели? И на каких условиях — аренда, лизинг?

Он пододвинул стул и сел.

— Знаете, — проговорил он, — я удовольствием вспоминаю прошлый вечер. Я ведь, к сожалению, не так часто бываю в обществе.

— А… простите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? К сожалению, на вечере я немного потеряла контроль над собой. Все перемешалось в памяти. — Она сконфуженно улыбнулась.

— Общественное питание, — произнес он с иронической усмешкой. — Знаете, эти ужасные закуски, которые подают в самолете. Мы хотим сделать их более приятными, ну и заодно перехватить этот бизнес.

— А, вспомнила! Вы шпион.

Это его несколько отрезвило.

— Точно!

— Кажется, вы упомянули, что консультируете здесь какую-то вашингтонскую компанию.

— Ну и память у вас! Вообще-то мы консультируем их, они консультируют нас.

— И вы прибыли к нам из…

— Из Европы. Так я отвечаю на данный вопрос в этом сезоне.

Кажется, она заинтересовалась.

— Насколько я могу судить, нынешние времена весьма интересны для Европы.

— О да. Весьма, — произнес он с нескрываемой иронией.

— Итак, чем могу служить?

Она, конечно же, имела в виду недвижимость. Корт что-то слишком расслабился, сидя в этой уютной, залитой солнцем комнате, в присутствии очаровательной женщины, которая необычайно ему нравилась. Глядя на нее, он размышлял, чем же она может быть полезной. Многим. На первом месте, конечно, ключи. Однако и кое-что еще, весьма и весьма привлекательное.

Кэри терпеливо ждала ответа.

— Вероятно, мне нужен лизинг. От шести месяцев до года, может, и побольше. Если дела пойдут. — Он назвал такой срок для того, чтобы она почувствовала в нем перспективного клиента. — Где-нибудь в сельской местности, в Вирджинии. Не слишком далеко от Национального, я имею в виду аэропорт. И в то же время не слишком близко, так, чтобы не слышать рев самолетов. — Она потянулась к отрывному блокноту. Он продолжал: — Хочу предупредить вас: я жутко разборчивый. Временами даже привередливый. И вкусы у меня несколько необычные, скажем так. Во всем, начиная с окрестностей. Вот, например, я считаю себя фанатиком природы, растительности. Поэтому даже сейчас, в сентябре, мне бы хотелось попасть в такое место, где можно было бы покопаться в саду. Мне никогда не нравилось приводить в порядок лужайки, но сад, огород — это моя слабость. Неважно, цветы, овощи, кустарник. Главное — покопаться в земле.

Сейчас он просто тянул время, не имея представления, как будет действовать дальше, как выудить у нее из сумочки эти ключи. Его цель — портфель Дэггета, а вот как до него добраться? Как добраться до людей, которые сломали его жизнь?

Кэри засмеялась низким контральто. Смех ее ему тоже понравился. Он успокаивал и завораживал. Корту захотелось сделать так, чтобы она еще раз рассмеялась.

— Кажется, у нас с вами это общее, — сказала она. — Я имею в виду любовь к земле. И кажется, я поняла, что вам нужно. Сознаюсь, что это не облегчает мою задачу. — Она начала перелистывать бумаги. — Придется как следует поискать. Должна вам сказать, что еще ни один клиент не ушел от нас неудовлетворенным, и мы этим гордимся.

— О, я в этом не сомневаюсь. И времени на поиски у меня больше чем достаточно.

Ложь, сплошная ложь. Он к этому так привык, что уже и сам перестал замечать, сколько раз на дню лжет.

Опять этот неотразимый смех. Вот если бы записать его на пленку и всегда носить с собой.

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Думаю, это не займет так уж много времени.

— А я и не волнуюсь, — ответил Корт. — Совсем наоборот.

У нее был «форд таурус» с роскошной плюшевой обивкой внутри и со всеми полагающимися аксессуарами. Наверное, эту машину она и одолжила прошлым вечером Дэггету. «Таурус» напомнил ему о Роджере Варде. А мысли о Дэггете еще раз вернули его к действительности: он на вражеской территории и нечего расслабляться. Но он никак не мог настроиться на опасность. Эта женщина его очаровывала, с ней ему было легко и уютно. Он еще раз оглядел ее всю. Блуза мужского покроя, заправленная в юбку цвета хаки, белые колготки, кожаные туфли на низком каблуке. У него всегда было особое отношение к женщинам за рулем. Правда, за последние несколько лет он ни с кем, кроме Моник, не ездил. Сейчас же, сидя в машине рядом с Кэри, он испытывал жгучее желание положить руку ей на колени и выше, выше, под юбку. Расстегнуть блузку и сжать груди в ладонях. Его привлекала ее незащищенность, и ему хотелось помечтать, как они будут лежать в постели. Он будет самым нежным из любовников и доведет ее до того, что в ней проснется женщина-самка.

— Ну, что скажете? — спросила Кэри. — Нравится вам здесь?

Они ехали уже десять или пятнадцать минут по лесистой местности. Кэри остановилась у желтого с белым коттеджа с кирпичным дымоходом и с флюгером на крыше. Прилегающий участок был окружен низенькой металлической оградой с затейливыми воротами. Природа здесь напоминала южную Францию. Отлично, подумал Корт, вот здесь бы и поселиться. Но нет, еще не время.

— Хорошо бы взглянуть, что там внутри. — Ему и в самом деле очень этого хотелось. — Но я уже вижу, что сад, пожалуй, маловат. И двор, на мой взгляд, тоже. Местечко, конечно, очаровательное. Даже не знаю, что сказать. Давайте посмотрим. Мне бы не хотелось спешить.

Она провела его в дом. Он перечислил ей все недостатки и предложил посмотреть что-нибудь еще. Он все еще не придумал, как подобраться к сумочке с ключами.

Они посмотрели еще два дома. Она наконец почувствовала себя свободнее и разговорилась. Третий дом был в стиле Тюдор, с черными ставнями, на фоне великолепного пейзажа, с садом на камнях и оранжереей. «Слишком просторный для одинокого холостяка», — сказал он ей. Они стояли в спальне. Корт смотрел в окно, в то время как Кэри расхаживала по комнате и перечисляла все достоинства дома.

У Корта вдруг сжалось горло. Этот дом был так похож на тот, в котором он жил со своей семьей, когда у него еще была семья. Ощущение невосполнимой утраты снова, как током, пронзило его. Если бы не Айшер Уоркс и его жизнь круто бы не изменилась, он бы сейчас жил в таком же вот доме вместе с любящей женой и здоровым ребенком. Он вспомнил тот день, когда инспектор Майкл Шарп постучал в его дверь. Жгучая обида захлестнула его.

Дом, собственный дом — он уже забыл, что это значит. Попытался представить себе, что это его дом. Вот сейчас он закроет двери и останется наедине с Кэролин. Провести остаток жизни, занимаясь с ней любовью и копаясь в саду, — при этой мысли у него кружилась голова.

Кэролин прошла к столику и поправила букетик цветов из шелка. Она что-то говорила, но он не слышал. Почти осязаемая тишина в комнате завораживала его. Он слышал дыхание Кэролин. Женщина его заклятого врага. Но это лишь прибавляло ей очарования. Между ними, как айсберг, стояла огромная кровать, притягивая к себе его мысли. Неужели это возможно? А, собственно, почему бы и нет? И, кстати, это наилучший способ добыть ключи. Если он их просто возьмет, она обязательно расскажет Дэггету, и тогда он скорее всего сменит замок. А вот так, легально, как-нибудь взять их у нее… Как вчера взял Дэггет.

— Что вы об этом думаете? — спросила Кэри.

— Очень хорошо, — ответил он, имея в виду то, что она сделала с букетом. — Гораздо лучше, чем было.

— Да нет, я спрашиваю о доме.

— Ах, дом! Очень хорош. Но для одинокого человека все-таки великоват. И потом мы еще не осмотрели участок.

Они обошли сначала задний дворик. Кэри время от времени оглядывалась, наблюдая, как он выдергивает сорняк или срывает сухой лист с дерева.

— Если бы за садом ухаживать, он выглядел бы гораздо лучше. Из-за этой жары деревья засыхают. Надо чаще поливать, — говорил Корт.

— Они нуждаются в хорошем хозяине. Вроде вас.

— Боюсь, я уже отнял у вас слишком много времени, — проговорил Корт, на этот раз вполне искренне. Ему хотелось ходить с ней из дома в дом и заниматься любовью.

— Ну что вы! И не думайте об этом, мистер Энтони.

— Карл.

— Это же моя работа — найти для вас подходящий дом.

Они подошли к оранжерее и саду на камнях.

— Мне так не хватало этой тишины и покоя, — едва слышно проговорил Корт.

Кэри искоса изучала его.

— Вы ведь были женаты, не так ли?

Он молча кивнул.

— А дети? — спросила она.

— Сын.

— И где же они теперь, жена и сын?

Он наклонился, поднял горсть земли, высыпал обратно, взглянул на нее и покачал головой. Глаза защипало. А он-то был уверен, что давно разучился плакать. Тяжелое молчание нависло между ними. Глаза между тем не отрывались друг от друга.

— Простите. Я не имела права задавать этот вопрос.

— Ну почему же. У меня никого нет, — хрипло произнес он. — Ни кошек, ни собак.

— Я спросила вас не как потенциального клиента, а просто по-человечески.

Эти слова прозвучали, как музыка.

— Давайте посмотрим еще что-нибудь. Этот дом очень хорош, но великоват для одного. Но это лучшее из всего, что мы видели.

— Да, конечно, для одного он слишком большой. Ну, поехали дальше?

Он кивнул на оранжерею и скамейку в тени, вытащил из кармана пачку «Кэмел». Моник обещала купить ему «Собрание», но так и не купила. Предложил Кэролин сигарету, она покачала головой и достала свои. Некоторое время они курили молча.

— Ужасная привычка, — проговорил Корт.

— Да уж.

— Но мне это доставляет удовольствие.

— Мне тоже. — Она улыбнулась. — Я дала себе слово: это последняя пачка. Потом я снова брошу.

— Ну, значит, вы сильнее меня.

— Не думаю, — произнесла она очень мягко. — Сейчас, например, я совсем не чувствую себя сильной.

Кажется, можно поцеловать ее, подумал Корт; она как будто намекает на это. Но он не стал рисковать. Если окажется, что она против, это не только расстроит его дальнейшие планы, но и нарушит все очарование момента. Осенний сад, буйство красок, одинокая скамья в тени и очаровательная, нежная женщина. Больше такого в его жизни не будет.

Глава восемнадцатая

Моник припарковала машину за квартал от табачного магазина на улице К. В предыдущем магазине «Собрания» не оказалось, и там ей порекомендовали этот. Она шла по ярко освещенной солнцем улице, следуя за собственной тенью.

Магазин торговал табачными изделиями и вином. Хотя Моник и не любила табачного дыма, но в этом магазине сладкий запах трубочного табака смешивался с запахами дорогих сигар и дерева, создавая восхитительный аромат.

За прилавком стоял человек лет тридцати с почти военной выправкой и острым проницательным взглядом. Моник ожидала увидеть согбенного лысеющего старика, в очках, с желтыми зубами, улыбающегося каждому покупателю. Но перед ней стоял скорей недавний выпускник университета, который, видимо, зарабатывал деньги, чтобы оплатить жилье. Наверное, и сигареты таскает потихоньку на продажу, подумала она, отметив, что он явно некурящий.

— Мне, пожалуйста, блок «Собрания», — сказала Моник.

— Блок? Эти сигареты блоками не продаются. Только пачками.

— Господи, ну тогда десять пачек, — с раздражением произнесла она. — У вас они есть? Русская марка.

— Конечно, есть.

Он полез под прилавок, открыл какой-то ящик и достал десять пачек сигарет. Нацарапал что-то на клочке бумаги, потом взял калькулятор.

— Пятьдесят четыре пятьдесят. У меня нет сдачи, — добавил он, когда она достала три двадцатидолларовые бумажки. — И в кассовом аппарате что-то сломалось. Не пойму, что. Можете расплатиться кредитной карточкой, если вас это устроит.

Она засунула купюры обратно в кошелек и вытащила из сумочки кредитную карточку. Продавец куда-то убежал и вернулся обратно с квитанцией, на которой была графа: «Ваш номер телефона». Моник нацарапала номер, расписалась, сердито бормоча себе под нос, что все вокруг сговорились мучить ее.

Продавец оторвал одну часть квитанции, причем так неловко, что вторая часть оказалась тоже надорванной. Извинился, протянул ей квитанцию вместе с сигаретами, которые уже успел уложить в целлофановый пакет.

Господи, хоть бы он еще не пожелал приятно провести время, раздраженно подумала Моник.

— Желаю хорошо провести время, — сказал продавец.

— Вам тоже, — пробормотала Моник и вылетела из магазина.

Они мчались на красный свет, непрестанно сигналя.

— Ты уверен, что ничего не перепутал? — спросил Дэггет.

— Да вроде бы нет, — ответил Левин. — Кредитная карточка на имя Марианн Литл. И еще он сказал, что, если надеть на нее темные очки и шарф, будет точь-в-точь та, что изображена на снимке, который ты всем передал. Купила десять пачек «Собрания». Ушла пешком. Он собирался сесть ей на хвост.

Они проехали еще два квартала. Левин внимательно следил за прохожими.

— Вот он! Притормози! — Левин выскочил из машины.

Дэггет наблюдал, сидя за рулем, как они о чем-то взволнованно переговариваются. «Продавец» заглядывал в записную книжку и указывал куда-то рукой.

Левин вскочил обратно в машину.

— Мы отстали от нее на две-три минуты. Красный «БМВ», вашингтонский номер, начинается на триста. Он ее потерял в потоке транспорта.

— Две-три минуты?! Вот дьявол! — Дэггет нажал на акселератор. Машина с визгом рванула с места. Он мчался так несколько минут, не обращая внимания на светофоры, чуть не врезавшись в грузовик с мороженым. И наконец вынужден был сдаться. — Прошляпили! С самого начала не продумал. Надо было посадить двоих на магазин.

— Это моя вина, Мичиган. Палмэн отказался дать мне еще нескольких человек.

Остановившись у светофора, Дэггет прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Не получалось.

— У нас есть ее номер телефона, — сказал Левин. — Есть часть номера машины, дорогой машины, каких в Вашингтоне немного.

— Если ты думаешь, что это выведет нас на нее, не обольщайся.

— Как знать. Помнишь серьги? Она все-таки скорее всего непрофессионал.

На письменном столе Питера Дрейка царил образцовый порядок, что было типично для сотрудников отдела контрразведки. Мальчики из КПЗ все были как на подбор. Говорили, не разжимая губ, носили белые рубашки, застегнутые на все пуговицы, галстуки и подтяжки. Пили только черный кофе и только чистое виски. По выходным играли в теннис или катались на яхтах, купленных родителями. У всех у них были прехорошенькие умненькие жены, одетые скромно, но дорого, с аккуратными прическами.

Питер Дрейк, высокий, темноволосый, очень красивый малый, свободно владел девятью языками и имел три ученые степени.

Дрейк поднялся с места и крепко пожал Дэггету руку.

— Мы тут подняли несколько досье, конфискованных при налете на «Дер Грунд». Кажется, мы обнаружили твою таинственную незнакомку.

— Я весь внимание.

— Если это именно она, то ее настоящее имя Моник де Марджери.

— Что-нибудь известно о ее прошлом?

— Нам известно все. Майкл Шарп держал досье на всех своих исполнителей. Правда, он постарался не включать туда ничего такого, что помогло бы опознать человека, поэтому я не могу быть полностью уверен. Но вероятность очень велика. Так вот: сначала счастливое детство в богатой французской семье; отец занимался книгоиздательством. Подростком она сбежала из дома, превратилась в наркоманку, проститутку, а позже в курьера у одного из магнатов наркобизнеса. Регулярно появлялась на рейсах, курсирующих между основными европейскими рынками наркотиков, бывала в Швейцарии. Ее арестовали, — продолжал Питер, заглядывая в досье. — Причем не кто иной, как Майкл Шарп. Он был в то время полицейским, плохим полицейским, надо прямо сказать. Похоже, что деньги, захваченные во время ареста, он оставил себе, но это не наверняка. Так вот, он взял к себе курьером Моник. У него к тому времени была группа богатых покровителей по всему континенту. Некоторые из них помогали «Дер Грунду» добровольно, других шантажировали… Де Марджери перевозила деньги в Германию или Швейцарию. А может, и туда, и туда, мы пока точно не установили. И не знаем пока точно, сколько денег, но, по предварительным оценкам, несколько миллионов долларов. Дальше. Два года назад де Марджери покинула Германию и поселилась здесь, в Америке, под именем Чейсон. По-видимому, именно Шарп внедрил ее в фирму «Продукты для полета». — Дрейк наморщил брови, как бы соображая, продолжать ли дальше. Потом плюхнулся на стул, как будто из него выпустили воздух, и воззрился на Дэггета.

— В чем дело? — спросил Дэггет.

— Дальше идут одни догадки. По тем фактам, которые мы извлекли из налета на «Дер Грунд», предстоит еще много работы. Но тебя, как я понимаю, время поджимает.

— Это еще слишком слабо сказано.

— За два дня до катастрофы на 1023-м она прилетела во Франкфурт.

Дэггет боялся вздохнуть. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он будто окаменел. Даже сердце, казалось, перестало биться.

— Ты хочешь сказать, что она и есть Энтони Корт?!

Дрейк медленно покачал головой.

— Нет, это всего лишь одна из версий. Может быть, позже нам удастся выудить из всего этого, — он указал на бумаги, — описание Энтони Корта. Но скорее всего эта женщина — всего лишь подсобная исполнительница. Может, курьер, может, водитель. Скорее всего курьер.

— Она в Лос-Анджелес что-то доставила?

— Вполне возможно.

— Бернардовский детонатор.

— Возможно.

— Но тебя это как будто не интересует.

— Конечно, меня это очень интересует. Но сейчас я пытаюсь установить ее участие во франкфуртской акции. Там она, вероятнее всего, была водителем Корта. — Дрейк помолчал, как бы давая Дэггету возможность высказаться. Но Дэггет не знал, что сказать. — Они одна команда, — продолжал Питер. — Постоянно действующая команда. И вместе с тем Чейсон два года ждала здесь, пока ее снова задействуют. Теперь ты связываешь ее появление с катастрофой на «Эм-Эйр-Экспресс». Ее, наверное, действительно задействовали. Правда, «Дер Грунд» замели, но Корту удалось выскользнуть. Так вот, если бы ты работал в контрразведке, какие бы выводы сделал ты из всего этого? Могу сказать тебе, что я думаю. Я думаю, что тот, кто взрывает и за кем ты охотишься, все-таки…

— Энтони Корт! — воскликнул Дэггет. К нему наконец вернулся дар речи.

Вот теперь, кажется, у него действительно остановилось сердце.

В течение нескольких часов он кружил по улицам, переезжая от одного бара к другому. Он не знал, чего или кого ищет. Он думал и действовал машинально. Энтони Корт! Звук этого имени наполнял его возбуждением и страхом. А вдруг он его упустит или уже упустил? А вдруг Корту удастся перехитрить его и совершить то страшное, что он задумал? Еще он боялся, что если в конце концов схватит Корта, то сразу убьет его.

Домой он ехал совсем пьяным, стараясь держаться безлюдных улочек. В конце концов он обнаружил, что его машина остановилась у дома, где жила Кэри. Когда-то, в восемнадцатом веке, дом был частью большого поместья, одной из его хозяйственных построек. Сейчас его окружала высокая изгородь из рододендронов. Основной дом бывшего поместья стоял от этой бывшей хозяйственной постройки на довольно большом расстоянии, и весь участок зарос буйной растительностью. Несколько высоченных тополей, огромный толстенный дуб и фруктовый сад за каменной оградой — вишни, яблони, персиковые деревья. Хотя участок и не принадлежал Кэри по условиям аренды, она заботливо за ним ухаживала, как бы считая его своим. Сейчас луна освещала бледным светом крышу дома, красный кирпичный дымоход. В лунном свете все выглядело призрачным и загадочным. Дэггет сидел в машине как завороженный. Почему-то ему даже стало страшно.

Она спасла его однажды. Нет, она спасала его много раз. Даже трудно сосчитать, сколько. Она умела слушать как никто. Она умела заставить его посмотреть на многое другими глазами. Она была его исповедником, его совестью, его целителем. Тут он припомнил, в пьяном тумане, что в последнее время эта женщина стала слишком давить на него.

Что если она и сейчас примется учить его, как надо жить? Что если она в эту минуту не настроена прощать? И что если она совсем не обрадуется его неожиданному появлению?

Куда же они зашли в своих отношениях, если сейчас он сидит в машине перед ее домом, не решаясь войти? Она нужна ему. И все же он не может решиться войти в дом. Он видел в окне ванной комнаты мерцание ночника. Он представил себе ее спящей, и он ощутил ее запах, почти услышал ее ровное дыхание. Она нужна ему. Но какой ценой?

Через минуту он развернул машину и поехал прочь от дома. Ехал, казалось, без всякой цели, как будто машина сама несла его неизвестно куда. Петляющие узкие улочки с шикарными особняками. Луна светила так ярко, что и фары были не нужны. Особняки колониальной архитектуры, казалось, тоже светились. Он выключил фары и теперь ехал через тени; это было, конечно же, рискованно, но захватывало. Он включил радио, поискал по разным каналам, пока не услышал, как глубокий чистый женский голос исполняет классическую итальянскую арию. Дэггет слушал, едва сдерживая слезы, и в конце концов разрыдался.

Ему пришлось долго стучать в дверь, прежде чем она открыла. Наконец приоткрылся «глазок»; он представил себе, как она смотрит на него. Попытался пригладить взлохмаченные волосы.

Дверь открылась. Линн Грин стояла на пороге. На ней была только белая майка. Она улыбнулась, кивнула, он вошел. Она закрыла все замки и засовы и повернулась к нему. По щекам ее текли слезы.

— Я счастлива, что ты пришел, — проговорила она.

Глава девятнадцатая

Субботу и воскресенье Корт провел в одиночестве. Отдыхал, еще раз прокручивал в голове план действий, смотрел передачи Си-эн-эн. Итак, если верить Греку, встречу отложили примерно на неделю, то есть где-то до следующей пятницы. Но ему нужна более точная дата, а ее можно узнать только от Дэггета. Ганс Мознер — эти два слова он повторял как заклинание.

И еще ему не терпелось увидеть Кэролин. За эти два дня Моник превратилась в его глазах всего лишь в одушевленную куклу. Или, вернее, в испорченную девчонку, которая хочет лишь одного — получить удовольствие в том единственном месте между раздвинутыми ногами. В ней все было ясно и понятно. Цветы для нее означали лишь средство, с помощью которого мужчина покупает благосклонность женщины. Кэролин! О, Кэролин понимала гораздо больше; она чувствовала гармонию жизни, ее симметрию и глубину. Она чувствовала мельчайшие оттенки расцветок и запахов, которые дарила человеку жизнь. Она чувствовала и понимала все. А ее лицо! То самое лицо, которое еще несколько дней назад не произвело на него никакого впечатления, теперь неотступно стояло перед глазами. Прекрасное, обольстительное, манящее и незабываемое.

В понедельник утром он подошел к дверям ее фирмы с огромным букетом ирисов, спрятанным за спиной, возбужденный, как мальчишка. На этот раз секретарша была на месте. Он назвал себя и, не дожидаясь ответа, рванул прямо в кабинет. Услышав за спиной восторженное восклицание, он обернулся на мгновение — ага, это секретарша увидела букет. Теперь он мог быть уверен, что и Кэролин понравятся его цветы.

Он не ошибся.

Они снова поехали осматривать дома. Второй из тех, что она ему показала, стоял недалеко от ее собственного дома. Он тоже когда-то был частью того же поместья. Домик был совсем крошечный, и кухня довольно плохонькая. Но у Кэри возникла заманчивая мысль: чем черт не шутит, а вдруг этот человек станет ее ближайшим соседом. К тому же по размерам домик вполне подошел бы для холостяка. Теперь она расхваливала домик и окрестности, стараясь привлечь внимание к его достоинствам и по возможности сгладить недостатки. О близости своего собственного жилища она, конечно, не упомянула.

— На мой взгляд, — говорила она, — у этого домика есть одно колоссальное преимущество: его система пожарной тревоги напрямую связана с пожарной станцией ближайшего поселка через телефонную линию. И еще он подключен к спутниковой системе телевидения — более ста каналов.

Он очень внимательно осмотрел и дом, и участок, но в конце осмотра, конечно же, последовал вежливый отказ.

— Не думаю, что мне это подойдет.

Они подъехали к следующему дому. По дороге Корт уговорил ее остановиться у китайского ресторанчика. Они сели на лужайке перед роскошным белым особняком, Корт разложил пакеты с едой и открыл бутылку красного вина.

После второго стакана Корт начисто забыл про ключи, про Дэггета, про Мознера и даже про то, что ему и в самом деле надо бы подыскать какое-нибудь местечко для укрытия.

— Расскажите мне о жене, — вдруг произнесла Кэри. — Вы, кажется, говорили, что был и ребенок. Расскажите мне все.

И он вместо того, чтобы собрать в кулак всю свою волю, вместо того, чтобы выдумать любую чушь — она все равно бы поверила, — он налил им обоим еще по стакану вина, откинулся поудобнее и стал рассказывать. Он вдруг почувствовал себя освобожденным, не связанным больше предстоящей операцией, своими обетами и хитроумными планами. Он так долго скрывал свои мысли и чувства, отрезав себя от всего, что теперь неожиданно раскрылся весь, полностью. Он вручал себя этой женщине. Он отдавал себя в ее руки.

Хотя и не переставал каким-то шестым чувством ощущать опасность того, что делает. И тем не менее в эту минуту в его душе царили мир и спокойствие.

Кэри не могла понять, как можно так мгновенно увлечься совершенно незнакомым человеком. Она думала, что вообще не способна на это. Сердце колотилось бешено и неровно, ее бросало то в жар, то в холод, ладони потели, а эти дикие сексуальные фантазии! Все то, о чем говорила сестра. Как ему удалось этого добиться? Может, причиной тому его исключительная уверенность в себе? Или необычный акцент? Или его проницательный взгляд? Его смех? Его цветы? А может, то, что он ни на минуту не сводит с нее глаз?

Когда он рассказывал о жене, голос его стал хриплым, а взгляд каким-то отстраненным. Он описывал молоденькую хорошенькую студентку, которая тянулась к знаниям. А сам он в этих рассказах представал чуть ли не профессором. Но Кэри не решалась прерывать его вопросами. Он был как в трансе. Казалось, одно неверное слово, и он очнется, остановится навсегда. Ни за что на свете Кэри бы себе этого не позволила. Теперь и она как бы впала в транс. Но что вставало перед ее мысленным взором? Неужели она этого хочет?! Ей стало страшно за себя.

Наконец он остановился. Замолчал. Наступила мертвая тишина.

— Наш ребенок… — произнес он и опять надолго замолчал, окутанный клубами сигаретного дыма. Она вдруг поняла, что он собирался сказать что-то другое, но в последний момент внезапно заменил слово, — родился мертвым. — Он снова замолчал. — Жена не смогла этого перенести.

Это была явная неправда. Но почему? Спросить его об этом она не могла. То, что было правдой, казалось, запрятано глубоко внутри него, как зарытые в землю сокровища. У Кэри зародилась мечта: она заставит его раскрыться, поможет ему освободиться от этого груза. Она вдруг поняла, что им суждено стать любовниками.

После осмотра четвертого дома она наконец решилась спросить:

— Мне в общем-то все равно, но все-таки… Вы в самом деле собираетесь снимать дом или у вас что-то другое на уме?

Они в это время стояли на кухне. Кэри внимательно изучала его лицо. Этот дом, казалось, понравился ему больше всех остальных: он не сделал ни одного критического замечания. Просто стоял и молчал.

— Вы не согласитесь поужинать со мной сегодня вечером? — спросил он. Кэри молчала. — Пожалуйста! — произнес он и добавил: — Мы можем заодно обсудить условия аренды.

— Я… я не знаю… а… какой дом? Я имею в виду аренду…

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет.

— Нет — не ответили, или нет — не будете со мной ужинать?

— Нет, не ответила.

— Значит, вы согласны поужинать со мной?

— Нет… не знаю… — Он стоял слишком близко. А ее сердце колотилось слишком сильно, она боялась, что он может услышать. Скрестила руки на груди, чтобы как-то унять дрожь. — Наверное, это все вино, — пробормотала Кэри. Хоть бы сказал что-нибудь или пошутил. Но он молчал и стоял так близко, что Кэри слышала, как шуршит ткань его рубашки при каждом вздохе. — Энтони, я должна вам сказать: у меня есть человек, с которым я связана.

Наконец-то она это сказала! Кэри гордилась собой.

— А… это тот человек, который был с вами на приеме, да? Дог… как его… забыл.

— Дэггет. Да, это он.

— И он тоже в вашем бизнесе?

— Нет, — пробормотала она, улыбаясь против воли. Кажется, он все-таки взял верх. Кэри чувствовала, что сейчас уступит.

— Но, Кэролин, я приглашаю вас всего лишь на ужин. Деловой ужин. Просто поужинать вместе сегодня вечером. Все люди ведь когда-нибудь едят. Или этот ваш Дэггет не любит, что вы ужинаете?

Кэри залилась румянцем. Она не знала, что сказать. Может быть, она его неправильно поняла.

Корт назвал какой-то ресторан и время.

— Подождите, мне надо еще уточнить.

— Жду вас в восемь, — и он повторил название ресторана. — Значит, это мы решили. А теперь, — он посмотрел ей прямо в глаза, — покажите мне еще спальню, пожалуйста.

Глава двадцатая

Французский ресторан «Шартрез» на улице Н представлял собой вполне приличное заведение, без особых претензий, но определенно романтическое: низкие потолки, свечи в канделябрах, тихая камерная музыка. Из восьми столиков только три были заняты.

Кэри опаздывала, но это не имело значения. Он готов был ждать сколько угодно. Сейчас его занимала другая проблема — заказывать ли вино?

Услышав женский голос, он поднял глаза. Кэролин. Его Кэролин! Он вскочил, едва не опрокинув на себя бокал с минеральной водой. Взял ее холодную ладонь, провел губами по мягкой щеке.

— Вы сегодня еще прекраснее, чем обычно.

На ней была ярко-голубая шелковая блузка с вышивкой на воротнике и карманах, нитка искусственного жемчуга и светлые брюки с широким кожаным поясом на изящной золотой пряжке. Шелк блузки мягкими складками спадал с ее полной груди на тонкую талию, где его плотно стягивал кожаный пояс. Верхние пуговицы блузки были не застегнуты.

Он почти оттолкнул официанта и сам усадил ее, наклонившись к ней как можно ближе, чтобы вдохнуть ее запах. От нее пахло свежими гардениями.

Она залилась румянцем.

— Добрый вечер, Карл.

— Вот теперь он действительно добрый, — сказал Корт, усаживаясь на свое место.

— Вы о чем-то задумались. Я, кажется, вам помешала.

— Да нет, я ни о чем не думал, — как всегда, солгал он. А потом сказал правду: — И нет для меня сейчас ничего важнее, чем встреча с вами.

Ее как будто даже передернуло от этого комплимента.

— Но вы выглядели очень серьезным, я бы даже сказала, встревоженным.

— Боялся, что вы не придете.

Она улыбнулась какой-то меланхолической улыбкой. Подошел официант, держа в руках меню, но Корт опять отмахнулся от него.

— Скажите, есть у вас какое-нибудь нелюбимое блюдо?

— А вы собираетесь сделать заказ для нас обоих?

— Да, если вы не против.

— Конечно, я не против.

— Но вы так и не сказали мне, чего следует избегать. Только честно, а то ужин не доставит вам удовольствия.

— Ну, например, я не люблю рубец и никакое экзотическое мясо. И креветок не ем; я слышала, как их ловят, расставляя сети так, что попадается все живое вокруг. Не ем телятину; мне рассказывали, как их раскармливают, как почти не дают им двигаться, чтобы наращивали побольше мяса. Вообще, должна предупредить вас, Карл: я женщина с твердыми убеждениями, даже в мелочах.

— Я тоже. Особенно в том, что касается окружающей среды. — Тут он против своей воли усмехнулся. — Что будете пить? Вино или, может, коктейль?

— А вы что будете?

— Мы сейчас говорим о вас.

— Я, наверное, вино.

— Красное или белое?

— Закажите на свой вкус. Я на вас полагаюсь.

Он заказал бутылку калифорнийского каберне «Серебряный дуб» выдержки 1985 года, салаты и седло барашка.

Где-то в середине ужина она снова попыталась заговорить о его прошлом, но он переменил тему.

— Наверное, я остановлюсь на том последнем доме, который мы видели вчера, только взгляну еще раз на тот желто-белый коттедж, помните, вы мне его показывали в первый день. Вот тогда и решу окончательно, если не возражаете. Давайте сделаем это завтра.

Она достала из сумочки записную книжку, справилась по ней. Он не мог понять наверняка, огорчил ли ее этот деловой поворот беседы или, наоборот, обрадовал. Они уговорились о времени завтрашней встречи.

— А вы нелегкий покупатель. Крепкий орешек.

— Я предупреждал. Я и вправду привередливый.

Капля соуса упала с ее вилки прямо на блузку. А оттуда стекла на грудь. Корт первым это заметил. Он наклонился к ней, протянул руку и остановился, выжидая, что она будет делать. Она опустила глаза, пытаясь рассмотреть, что произошло.

— Пролилось, — проговорил он.

Потом медленно-медленно провел пальцем по ее груди, там, где была дорожка от соуса, поднес палец к губам и облизнул.

Кэри почувствовала, как ее всю обдало горячей волной. Грудь напряглась; она была рада, что на ней бюстгальтер. В следующий момент ее начала бить дрожь. Спина и ладони взмокли от пота. То, что он сейчас сделал, было неслыханно! Оскорбительно, непозволительно!.. Она хотела, чтобы он сделал это еще раз. Она хотела остаться с ним наедине.

Он смотрел на нее и улыбался так, как будто прочел ее мысли. Это испугало ее до такой степени, что она с грохотом отодвинула стул и вскочила.

— Я прошу прощения, — проговорил он.

— Карл… — она замолчала. — Я должна идти.

Как будто кто-то другой произнес за нее эти слова, это было совсем не то, что она чувствовала. Как будто читала текст заранее написанного сценария. Думать сколько-нибудь ясно она была не в состоянии.

— Кэролин, прошу вас, не надо. Не уходите. Честно, мне очень жаль, что так получилось. Останьтесь, прошу вас.

— Карл…

— Ну, пожалуйста! Сядьте, прошу вас. Обещаю, что впредь буду вести себя безупречно.

Кэри всеми силами пыталась остановить себя. Не произнести роковые слова. Но они сами сорвались с ее губ:

— Я не хочу, чтобы вы вели себя безупречно.

После того, как она произнесла эти слова — против своей воли, — у нее даже дыхание перехватило. Ну вот! Теперь назад пути нет. Мосты сожжены. Она повернулась и пулей вылетела из ресторана, не понимая толком, кто, какая сила управляет ее движениями.

Оглянуться назад она не решалась. Швейцар с поклоном открыл перед ней дверь, и она помчалась по улице, чувствуя за спиной дыхание Карла. «Уходи! Уходи же!» — мысленно приказывала она ему, готовая сквозь землю провалиться от стыда и унижения. Машина стояла в квартале от ресторана. Она помчалась туда, надеясь, что успеет добежать, прежде чем он нагонит ее.

Она почувствовала его горячие руки на своих плечах и остановилась. Он повернул ее лицом к себе.

— Что вы?! Что вы делаете?

А потом она ощутила его губы на своих губах и почувствовала, что отвечает ему. Он крепче прижал ее к себе, она приоткрыла рот и сама впилась в его губы.

«Так нельзя, это нехорошо, неправильно», — говорил ей внутренний голос. И в то же время это было единственное, чего ей хотелось. Это было нехорошо по отношению к Кэму, но он это заслужил.

— Так нельзя, — с трудом выдохнула она. — Мы не должны этого делать. Мы не можем… — Она сделала попытку высвободиться из его рук.

— Не должны?! Не можем?! Да вы посмотрите на себя! Посмотрите на нас обоих. Разве это у нас чисто деловые отношения? Мы нужны друг другу, Кэролин, и мы должны быть вместе.

— Нет! — резко выкрикнула она и оторвалась от него наконец. Как ужасно! Как это все ужасно! Он клиент ее фирмы. Она забыла главнейшее правило. И потом… он еще даже и не клиент. Где его чек? Вообще, кто он такой? Как могла она так мгновенно увлечься? Всего несколько дней, как они знакомы! Сейчас она себя презирала и ненавидела.

— Не удерживайте меня, Карл, — резко приказала она и пошла к машине.

Но, уже взявшись за ручку дверцы, она жаждала, чтобы он ее остановил.

— Завтра я буду на месте, — бросила она через плечо, не сомневаясь, что он стоит рядом.

— Я не стану извиняться, Кэролин, если вы этого ждете.

— Я не этого жду, — призналась она. А про себя подумала: «Черт тебя побери, ты прекрасно знаешь, чего я жду!».

Он ничего не ответил. Просто стоял и молчал. А она чувствовала себя последней дурой. Этот человек управляет ее словами и поступками. Ей стало по-настоящему страшно. Но во всем этом было что-то непостижимое и захватывающее.

— Значит, до завтра, — наконец произнес он, обдавая ее шею горячим дыханием.

Она услышала, как он повернулся и стал уходить.

— Спасибо за ужин, — сдавленным голосом проговорила Кэри, не оборачиваясь. Теперь она уже готова была умолять, чтобы он не уходил. Не оставлял ее одну.

Когда она наконец решилась обернуться, его уже не было.

Она не знала, куда ей деваться и что делать с собой. Бесполезно было искать этому какое-либо рациональное объяснение. Карл распалил ее до такой степени, что теперь ей нужно было любыми путями выпустить пар.

Она чувствовала вину перед Кэмом и в то же время — а может быть, именно поэтому — была страшно зла на него. Он, безусловно, заслуживает наказания. Решено, именно так она его и накажет. Она рванула машину с места.

Подъехав к дому Дэггета, Кэри сначала постучала, а потом открыла дверь своим ключом.

Кэм лежал на диване с наушниками. Рядом на столике стоял полупустой стакан с виски. Наушники были, по-видимому, включены чуть ли не на полную мощность: звуки музыки доносились даже до Кэри. Бетховен, соната номер семь.

Сейчас глаза у него были открыты, но она легко могла представить себе, как было минуту назад, как он лежал, весь поглощенный музыкой, а может быть, наоборот, дремал. Ее появление, похоже, не на шутку удивило его. Неужели она так давно здесь не была? Самое интересное, что Кэри даже не могла этого вспомнить.

Он снял наушники.

— Дунк… где? — спросила Кэри.

— В постели, — ответил Кэм и потянулся к стакану с виски.

— Хорошо.

Она начала расстегивать блузку. Расстегнула пояс на брюках. Обернулась на него и направилась в спальню.

— Кэри! — Не получив ответа, он пошел за ней. Пошел за ней, совсем как Карл за несколько минут до этого. Они вошли в спальню, она захлопнула дверь и выключила свет. Блузка упала на пол. Она услышала, как он поспешно раздевается. Она не хотела думать о нем. Она не хотела думать о нем как о Кэме. Она хотела, чтобы все произошло как можно быстрее, ей нужно было получить удовлетворение.

Она быстро скинула остатки одежды, повернулась к нему, толкнула на постель и стянула с него трусы.

— Кэри! — снова воскликнул он с изумлением и даже смущением в голосе.

Нет, она не Кэри. Она вообще непонятно кто.

Она взгромоздилась на него, пригвоздив к кровати. Прижалась всем телом. Она представляла себе Карла на его месте. Но все кончилось очень быстро, слишком быстро. Он уже был внутри нее и сразу иссяк. Она не успела почувствовать удовлетворения.

Ну нет, так она его не отпустит.

— Кэри, — снова произнес он. — Господи, что же это такое!

Она прерывисто дышала, она была вся напряжена как струна, она была на пике возбуждения и не знала, как быть дальше. Она поползла вверх всем телом, прижалась к его рту.

— Давай сделай, чтобы я кончила.

И он сделал это.

Как только это произошло, она соскользнула с кровати, повернулась к нему спиной и стала одеваться. Ее глаза уже привыкли к темноте, но она не желала видеть его.

— Кэри! Останься. Пожалуйста.

— Нет, мне надо идти, — проговорила она сквозь зубы.

— Но почему?!

— Сама не знаю. Знаю только, что надо идти.

— И что, это все?!

— А тебе этого мало?

Откуда только взялся этот новый тон? Она была намеренно груба с ним! Она себя не понимала.

Застегивая блузку, Кэри наткнулась пальцами на влажное пятно от соуса. Вот и все, что осталось от Карла.

— Я тебя никогда такой не видел.

— Да, не видел.

— Ты… да ты же меня просто использовала! — наконец понял он. — Ты попользовалась мной! — воскликнул он в изумлении.

Она обернулась, пытаясь отыскать вторую туфлю, и взглянула наконец на него. Он смотрел ей прямо в лицо. Он читал ее мысли. Он всегда умел читать ее мысли. Возражать не имело смысла.

— Да, — сказала она. — Я тебя использовала.

Он молчал. А она наслаждалась его молчанием, наслаждалась своей вновь обретенной властью… Повернулась и вышла из комнаты.

Глава двадцать первая

Красный «БМВ» был записан на некую Моник Пейн. Это имя уже встречалось однажды в списке пассажиров рейса из Лос-Анджелеса в Вашингтон, того самого рейса, на котором Хрупкая Рамирез засекла ее на видео. Этого оказалось достаточно, чтобы получить разрешение на слежку, которая включала и прослушивание телефонных разговоров. Адрес установили по журналу регистрации проката автомобилей. Моник начали вести с полуночи, сразу после того, как установили ее данные и идентичность с пассажиркой на видео. Ответственность за круглосуточную слежку была возложена на Брэдли Левина. В ФБР она проходила под именем Моник Чейсон. Что касается Пола Палмэна и Ричарда Мамфорда, то для них улик все еще было недостаточно, хотя оба они и признавали перспективность Моник Чейсон. Материальная же улика, которая бы напрямую могла доказать связь бернардовского детонатора с катастрофой на «Эм-Эйр-Экспресс»-64, все еще маячила впереди недостижимой целью, чудом, которого тщетно ожидал Дэггет. Если чуда не произойдет и сегодня, то сегодня же в семнадцать ноль-ноль истекает срок, данный ему для этого расследования. Он пребывал в глубокой депрессии, которая еще усилилась после ночного визита Кэри. Казалось, вся его жизнь разваливается на глазах.

Но чудо все-таки произошло. И явилось оно в виде самого обыкновенного телефонного звонка.

— Алло, это Чаз, — услышал он голос в трубке. — Знаешь, Мичиган, все-таки я бы на твоем месте не стал угрожать людям. Особенно тем, кто работал в лаборатории со взрывчаткой. Это, знаешь ли, может плохо кончиться.

— Извини, Чаз, я, наверное, себя не помнил. Ну сам посуди. У тебя та единственная улика, которая может спасти мое расследование, а ты все никак. Пойми, завтра будет поздно. Мне она нужна сегодня.

— Вот и получай ее сегодня. Давай-давай, оторви зад от стула и подъезжай к нам. У нас тут есть для тебя кое-что.

Голубой грузовичок, курсировавший между Баззард Пойнт и Домом Гувера, подъехал через двадцать минут. Шесть человек вынесли оттуда какой-то ящик и с большими предосторожностями понесли к входу. Дэггет и еще четыре человека загрузились, грузовичок поехал обратно. Весь путь занимал не больше пятнадцати минут, но Дэггету эта поездка показалась нескончаемой.

Чаз Мичем ждал его, сидя за своим огромным столом.

— Можно было и по телефону, — сказал он, — но я ненавижу телефонную болтовню.

— Да, я тоже.

Чаз указал на папку, как раз перед Дэггетом.

— Это твой отчет. Твоя стеклянная лампочка. — Он поднялся, подошел к двери, плотно закрыл ее, выдвинул один из ящиков стола и достал запечатанный целлофановый пакет с осколками лампочки. Протянул Дэггету. — Так вот, Мичиган, если здесь когда-нибудь и была ртуть, то она давно сгорела. Сейчас и следа не осталось. — Он остановился и выжидательно посмотрел на Дэггета. — Ты как, в порядке?

— Ну, разочаровал ты меня, конечно, но я привык.

— Да подожди же ты! Дай объяснить! На самом деле все не так уж плохо. Да, ртути не видно, может, она и сгорела. Но, как говорится, Бог дает, он же и отнимает. А можно сказать это и наоборот. Пожар, возможно, отнял у нас ртуть, но зато дал нам кое-что другое взамен. Оно прилипло к внешней стороне этой твоей лампочки. И мы его взяли на анализ. Знаешь, что мы обнаружили? То, что обычно остается, когда сгорает кремний. Тот самый кремний, который был обнаружен в номере у Бернарда, где он мастерил свои детонаторы. Более того, это абсолютно тот же химический состав, что и тот, который наши сотрудники собрали с ковра в его номере в отеле. — Он указал на папку, лежавшую перед Дэггетом. — Страницы третья и четвертая.

— Что это означает? Переведи.

— А вот что. Слушай внимательно. Во всяком детонаторе должен быть так называемый проход, что-то такое, что связывает источник энергии — батарейку — со взрывчатым веществом. При каждом открытии такого прохода электричество от батарейки приближается к взрывчатке вот настолько. — Он показал на пальцах, как учитель в классе. — Подожди, я покажу тебе, как это выглядит. — Он на минуту вышел и вернулся, держа в руках какой-то твердый предмет в форме кубика, вложил его в руку Дэггета. — Мы их называем ледяными кубиками. Сейчас поймешь, почему. — В руке у Дэггета был затвердевший кирпичик эпоксидной смолы, из которого торчали четыре провода. Кубик был прозрачный и действительно напоминал кусок льда, только очень правильной формы. Два проводка были подсоединены к девятивольтной батарейке; у двух других, ни к чему не подсоединенных, на концах был припой. — Такой же или примерно такой был в детонаторе Бернарда, только он еще поместил его в альтиметр. Главное, взрыватель должен обязательно находиться внутри ледяного кубика, чтобы до него невозможно было добраться. И еще. Вместо эпоксидки Бернард использовал кремний, мы теперь это точно знаем.

— А почему? Есть какие-нибудь особые причины для этого?

— Когда делаешь детонаторы, на все есть причины. Кремний быстрее подсыхает, от него меньше остается следов, он более гибкий. Может быть, это как-то связано и с чувствительностью альтиметров. Кто знает. Но он был мастак, этот Бернард.

Впервые Дэггет почувствовал, что Мичем натянут как струна. И тут он понял, что между Чазом Мичемом и Бернардом шла невидимая борьба — кто кого.

Возможно ли по нескольким микроскопическим уликам, да еще собранным не одним человеком, а разными людьми в разных местах, определить, как устроен детонатор и для чего он предназначался?

— Это моя работа, — услышал Дэггет слова Мичема и только тут он осознал, что задал свой вопрос вслух. — Детонатор с часовым механизмом — самый простейший пример такого устройства, — продолжал Мичем свою лекцию. — В самолете, однако, все посложнее. Особенно если ставишь своей задачей, чтобы он взорвался на определенном расстоянии от места взлета. В этом случае обычно используется целый ряд таких проходов: переключатели давления, термометры, термостаты, измерители влажности, да все что угодно. И каждый реагирует на определенные характеристики — высоту, время, температуру.

— Ты говорил, у него было два альтиметра?

Мичем явно не любил, чтобы его перебивали.

— Итак, перед взлетом второй пилот меняет давление в кабине. Правильно? Если он делает что-нибудь не так, ты это сразу чувствуешь. У тебя, например, закладывает уши. Понимаешь, что я хочу сказать? Будь ты на месте Бернарда… Если тебе надо, чтобы самолет взорвался на определенной высоте, конечно же, ты используешь альтиметр, настроенный на ту самую высоту; это и будет твой первый проход. Таким образом ты гарантируешь, что другие проходы не активизируются до тех пор, пока не изменится давление в кабине. Если бомба взрывается в воздухе, разрушений намного больше, а улик почти никаких. Так было и с Локерби. Во всяком случае первым проходом служит барометр. Если бы я конструировал такой детонатор, я бы заготовил и еще один проход — часовой механизм, чтобы взрыв не произошел раньше, чем мне нужно.

— «Касио»! — прервал Дэггет. — Нам известно, что он купил пару часов «Касио».

— Да, я читал ваш отчет. — Мичем пожал плечами. — Это возможно. Но тут надо хорошо разбираться в электронике, надо ведь изъять из часов механизм и вставить в нужное место детонатора. Во всяком случае порядок такой: в кабине меняется давление — открывается первый проход, то есть альтиметр, затем, если он связан с часовым механизмом, открывается второй проход. К сожалению, в случае с Бернардом все было не совсем так. Твоя лампочка с кремнием показывает, что здесь должен был быть еще какой-то третий проход. Это единственно возможное объяснение.

— И что это означает?

Да, Мичем, как видно, основательно подготовился к встрече. Откуда-то справа он достал черный циферблат, стеклянную лампу с двумя проводками и небольшие часы. Поставил все на стол, выровнял в одну линию.

— Я думаю, здесь детонатор с тремя проходами: альтиметр открывает проход номер один после изменения давления в кабине, ртутный переключатель открывает проход номер два после того, как нос самолета поднимется вверх, и последний переключатель — «Касио» — начинает действовать, когда самолет уже в воздухе.

— А почему у него такой странный внешний вид? — спросил Дэггет.

— Я тебе другое скажу, Мичиган: такой тип, как Бернард, не стал бы мастерить весьма сложный детонатор без серьезных на то причин. Вот теперь ответь, что это за причины.

— Ну, наверное, чтобы гарантировать, что самолет поднимется в воздух прежде, чем произойдет взрыв.

Мичем покачал головой.

— Это можно было бы сделать гораздо проще: с одним только часовым механизмом. Нет, здесь другое. Вот смотри. — Он взял в руки лампочку, в которой перемещалась капля ртути. Наклонил ее так, что ртуть оказалась в той части лампы, где не было электродов. — Вот, сейчас она в положении «выключено»; контакта нет, детонатор как бы отключен. Во время взлета нос поднимается вверх, лампа меняет положение, ртуть перемещается на другой конец. Вот так. — Он наклонил свою лампочку в другую сторону. — Лампа раскаляется. Теперь ток пошел от батареи к часовому механизму. Открылись сразу два прохода, первый и второй, часовой механизм заработал. Но! Вот здесь-то и зарыта собака. Смотри. — Он вернул лампу в прежнее положение, ртуть откатилась обратно. — Как только самолет выравнивается в воздухе, ртутный переключатель отключает детонатор! В таком положении это чертово устройство не срабатывает.

— Значит, ты их не так расположил. Не в том порядке, — задумчиво проговорил Дэггет.

— А никакого другого порядка просто не существует, Мичиган. По крайней мере такого, который согласовался бы с тем, что нам уже известно о шестьдесят четвертом. Не состыкуется. Самолет взорвался позже, чем следовало бы по этой логике. — Он помолчал. — Но по крайней мере нам ясно одно: этот детонатор должен был прийти в действие через определенное время после взлета, когда самолет еще не набрал высоту. У меня другого объяснения нет. А вот теперь ты мне скажи: какой во всем этом смысл?

Дэггету вспомнился разговор с доктором Барнесом из «Данинга». Там на тренажере Корт вместе с Вардом провел больше десятка экспериментов, пробуя разное время между взлетом и потерей управления. Они с Барнесом задавали себе тот же вопрос: какой в этом смысл?

— Какой в этом смысл? — снова повторил Мичем. — И кроме того, никаких доказательств взрывного устройства на борту. Куда они все подевались?

— Ты сказал… что этот мини-детонатор раскаляется? Что ты имел в виду? Способен ли он раскалиться настолько, чтобы вызвать пожар?

Лицо Мичема внезапно осветилось.

— Может ли он вызвать пожар?! Шутишь, приятель?! Ты еще спроси, есть ли у слона уши. Да он раскаляется так, что в момент расплавит любой металл.

Наконец-то! — подумал Дэггет. Наконец-то он понял, в чем смысл экспериментов на тренажере. Все! Теперь ему есть что сказать Мамфорду.

Он подошел к Мичему, взял его голову в свои руки и поцеловал прямо в губы.

— Да ты что, совсем сбрендил, твою мать! — заорал Мичем, обтирая губы.

Вне себя от радости Дэггет сгреб бумаги со стола вместе с папкой.

— Если я тебя очень попрошу, ты повторишь все это для Мамфорда?

— Повторю-повторю. Только обещай — никаких поцелуйчиков.

— Обещаю!

Глава двадцать вторая

Они поднялись в спальню. Он объяснил это тем, что ищет дом с мебелью и хотел бы еще раз посмотреть обстановку спальни: у него были какие-то претензии. Но Кэри прекрасно знала, что это только предлог. Уже в машине, когда они ехали сюда, атмосфера была накалена до предела, пропитана удовлетворенностью настолько, что за всю дорогу они не произнесли ни слова. Кэри с трудом поднялась по лестнице — ноги отказывались повиноваться.

Карл открыл окно, впустил утренний воздух, повеяло свежим морским ветерком. Вдали слышалось заливистое пение птиц. В полном молчании он подвел ее к кровати. Медленно провел рукой по волосам, остановился. Кэри прикрыла глаза.

— Как чудесно! — прошептала она.

Он поцеловал ее. Она ответила.

Он подхватил ее под колени, приподнял и опустил на кровать, бережно, как драгоценность. Расстегнул на ней блузку, потом свою рубашку и прижался к ней всем телом. Слезы полились у нее из глаз.

— Мне уйти? — спросил он едва слышно.

Она лишь покачала головой.

Очень медленно, не торопясь, он стал раздевать ее. Потом сбросил на пол свою одежду. И сел рядом.

Нежно-нежно стал изучать пальцами каждый сантиметр, каждый миллиметр ее тела; пальцы его были, как крылья легчайшей птицы. И за окном слышалось пение птиц. Легкий ветерок шевелил занавески.

Он продолжал свои легкие прикосновения, которые сводили ее с ума. Ей было немного страшно, и это ее еще больше распаляло. Вскоре она уже вся пылала. И просила его войти в нее. Он не обращал внимания. Он никуда не торопился. По-видимому, совсем не собирался покончить с этим как можно быстрее. Этот незнакомец, казалось, решил дать ей все, что только можно было придумать, все возможные ощущения, какие только она могла испытать. И продлить каждое до предела. Он пробовал в ней каждую клеточку, которая могла бы откликнуться на его прикосновения. Дважды она умоляла его войти, и оба раза он отвечал хриплым «нет», и оба раза она кончала без него.

Она была в его власти. Она с радостью подчинялась ему, и в этом тоже было наслаждение, которого она никогда раньше не испытывала. Она отдала ему всю себя: свою кожу, свои нервы, свои самые интимные ощущения. Этот искушенный человек овладел всем ее существом и каждой его мельчайшей частичкой. Он играл с ней, он с ней заигрывал, губами и пальцами он рисовал на ее теле причудливые узоры. Он без конца целовал ее там, до тех пор, пока она не потеряла всякое представление обо всем, кроме своих ощущений. Он вел губами по ее телу снизу доверху, до самой груди, и обратно. Не было предела, не было конца его выдержке, его терпению. Он доводил ее до умопомрачения, он подводил ее к самому краю, только для того, чтобы в следующий момент, когда, казалось, она достигала предела, отступить и начать все сначала.

— Боже! — выкрикнула она в полном забытьи. Наслаждение заливало ее горячей волной. Она жаждала его, этого человека; она жаждала почувствовать его в себе, внутри себя. Она потянулась к нему руками, всем телом. Но он был слишком великодушен: он ей отказывал. Он отказывался кончить это.

Сколько времени прошло? Минуты, часы, недели? Их губы внезапно слились, впились друг в друга, и в этот самый момент он вошел в нее. Она вскрикнула от радости. Она чувствовала, как он наливается, набухает внутри нее, как проникает все глубже, глубже. Казалось, ему нет конца. Она чувствовала ритм его движений и двигалась с ним в одном ритме, и это получалось само собой. Да, этот человек полностью овладел ею.

В следующий момент он вдруг напрягся, потянулся назад и вышел из нее.

— Нет… нет, — прошептала Кэри.

Он только усмехнулся и снова стал играть с ней. Ей казалось, что он усмехается, что он все время чему-то улыбается. Она же потеряла даже способность видеть и слышать. Ей хотелось только ощущать.

— Ну, пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, что ее губы тоже изогнулись в ленивой улыбке.

Медленно, почти незаметно, он снова вошел в нее. Глубже, глубже, весь, полностью. Она выгнулась, чтобы ему было удобнее. Губами он поймал ее грудь, и дальше было, как извержение вулкана. Одновременно… Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Казалось, обоих охватило пламя; он весь напрягся с головы до ног, они одновременно издали крик радости, засмеялись, затрепетали и обмякли, едва дыша. Сердца их бешено колотились.

Корт стоял совсем голый у окна, курил. Ключи. Ему нужно добыть ключи. Ему надо вернуться к реальности, надо сосредоточиться. Это было нелегко. Кэри лежала на кровати, едва прикрытая простыней. Казалось, она была в полудреме. Нет, смотрит, наблюдает за ним.

Он выглянул в окно.

— Наверное, я бы здесь остался, — произнес Корт. И сам не узнал своего голоса. Да что это с ним?! У него еще столько дел впереди! Но он ни на чем не мог — а главное, не хотел! — сосредоточиться. Его переполняли чувства, настолько уже забытые, что казались совсем незнакомыми, как будто он их испытывал в первый раз. Он чувствовал себя, как жонглер, который был уверен, что справится с десятком предметов, и вдруг они все выскользнули из рук на пол, и не было даже желания их собирать.

— Остался бы? — переспросила она, делая ударение на «бы».

— Определенно остался, — быстро поправился он. Сейчас он себя ненавидел за эту бесконечную ложь. Сколько можно! А что если взять да и сказать ей правду? Правду?! Да, но какую? Что есть его правда?

— Эта комната навсегда теперь связана с тобой. Когда я буду думать о ней, я всегда буду думать о нас. И об этих минутах.

— Тебе грустно? Но почему?

— Нет, уверяю тебя, я счастлив. Если бы только можно было остановить это мгновение, сохранить его навечно. Если бы можно было запереть эту дверь и остаться здесь вдвоем с тобой. Навсегда. Для меня это и было бы раем. Мой собственный рай.

— А ты не можешь?

— А ты думаешь, могу?

— Это, наверное, тебе решать.

— У тебя была своя жизнь. Я в нее ворвался. Как я могу решать?

— Думаю, что можешь. И должен.

Она откинула простыню и встала. У нее было приятное тело. Красивая фигура. Может быть, местами, кое-где, это тело чуть утратило свою свежесть. Но не было сейчас другого тела, которое он хотел бы видеть и ощущать больше, чем это. Оно было прекрасно, оно было совершенно.

— А я тебе показывала здешний душ, с двумя головками? — спросила она тоном уличного зазывалы-торговца. — Все импортное, европейское производство. С переключением давления. Ну как, показать тебе этот душ?

Нет, она просто великолепна, подумал Корт. Отбросил сигарету и пошел к ней. Она прижалась к нему всем телом.

— Ну как, — прошептала она, — пойдем под душ или…

— И то, и другое, — ответил он.

Она укусила его в плечо, и они снова кончили одновременно.

Потом они немного вздремнули, ополоснулись под неисправным душем, в котором не было горячей воды. Медленно, нехотя оделись.

А дальше Корт сделал то, что должен был сделать.

— Кинь-ка мне ключи, — сказал он очень спокойным, уверенным голосом, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — Попробую угнать твою машину и раздобыть нам что-нибудь поесть.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— Ни Боже мой! — ответил он. — Ведь тогда мне не удастся тебя удивить.

— Неисправимый ты романтик!

— Стараюсь.

— Да нет, ты не стараешься. У тебя это получается так естественно, само собой. Это меня в тебе и привлекает больше всего.

Естественно?! Само собой?! Знала бы ты, кто я на самом деле! Он мысленно заклинал ее: ради всего святого, не отдавай мне эти проклятые ключи!

Она порылась в сумочке, достала ключи и кинула ему. Он без труда поймал их, посмотрел на связку. Обыкновенная связка обыкновенных ключей. Он мог добыть их самыми разными способами. Но выбрал все-таки этот. Почему?

— Карл! Что случилось?

— Да нет, ничего. Просто задумался.

— Хватит думать, я умираю от голода. Поезжай скорее.

— Как скажешь, — ответил он.

Дальше все оказалось проще пареной репы. Он сделал дубликаты ключей, запрятал свою связку в карман, купил деликатесных сандвичей и картофельного салата, вернулся к машине. Там его ждала награда за все труды. Пустой конверт, адресованный мистеру Кэмерону Дэггету, с его домашним адресом. Кэри написала на этом конверте список покупок. Ну вот, теперь и выслеживать не нужно. На минутку эта находка подняла ему настроение. Однако, когда он подъехал к коттеджу, где ждала его Кэри, радость улетучилась бесследно. Он сидел в машине, не в силах выйти и предстать перед этой женщиной. Он совершил над ней насилие, насилие над ее чувствами, физическое насилие, а вот теперь еще и преступление. Она доверила ему всю себя, а он украл ее доверие. Ему нет прощения. Он ощущал страшную тяжесть и одновременно страшную пустоту.

Он выполнил задачу: ключи теперь у него. Ключи у него. А где его душа? Что стало с его душой?

Глава двадцать третья

Кабинет Мамфорда вместил всех, да еще осталось столько места, что хоть в волейбол играй. Доктор Бен-Дэвид, патологоанатом, Чаз Мичем и Линн Грин разместились на одном из кожаных диванов, Дэггет занял стул подальше от Палмэна, который уселся на втором диване, Мамфорд высился на своем стуле с высокой спинкой, как на троне.

Патологоанатом Бен-Дэвид оказался маленьким человечком с острыми глазками и смуглой кожей. Мичем сегодня выглядел моложе своих сорока с лишним лет, а Линн вообще смотрелась потрясающе, минимум на миллион баксов.

Они собрались здесь потому, что Дэггет не мог больше действовать в одиночку. Для того чтобы помешать Корту осуществить свои планы, ему нужно было задействовать как можно больше людей, а получить их без благословения Мамфорда он не мог. На этой сегодняшней встрече должна была решиться судьба его двухгодичного расследования. Если не удастся сегодня убедить Мамфорда, что катастрофа на «Эм-Эйр-Экспресс»-64 была хорошо спланированной диверсией, а вовсе не несчастным случаем, дело у него заберут. И это за три дня до встречи на высшем уровне в Пентагоне, которая наверняка каким-то образом связана с планами Корта, в этом Дэггет был твердо убежден.

Значит, теперь все зависело от того, насколько убедительно он будет говорить перед собравшимися.

Он хорошо подготовился к этому совещанию. Обзвонил каждого в отдельности, так что теперь каждый из присутствующих знал, что от него требуется. Дэггет очень надеялся на то, что факты, изложенные собравшимися здесь и сведенные воедино, смогут дать убедительное объяснение тому, что же на самом деле произошло с «Эм-Эйр-Экспресс»-64.

Он постучал карандашом по столу, как заправский председатель, вытащил из папки свои бумаги, откашлялся и начал говорить, надеясь, что голос его звучит достаточно уверенно. Вообще-то публичные выступления не его амплуа, искусным оратором он никогда не был и теперь уже, конечно, не станет.

— Прежде всего, — начал он, — я бы хотел задать каждому из вас несколько вопросов. Надеюсь, что это прояснит общую картину. — Он огляделся в поисках стакана с водой. Такового не оказалось, и он продолжил: — Мой первый вопрос к доктору Бен-Дэвиду. Он просматривал протоколы вскрытия и беседовал с калифорнийскими специалистами, проводившими вскрытие. В частности, это касалось признаков токсичности в крови пострадавших. Мой вопрос таков: доктор Бен-Дэвид, есть возможность установить, был ли потерпевший без сознания непосредственно перед смертью?

У доктора Бен-Дэвида оказался неприятно высокий голос и столь же неприятная привычка все время дергать себя за ухо.

— Самое интересное, что точно такой же вопрос возник у нас четыре года назад, и тоже в связи с авиакатастрофой. Тогда тоже была вероятность, что пилот отключился буквально перед самой катастрофой, то есть в самый критический момент. Ведущие патологоанатомы собрались тогда, чтобы выяснить вопрос, был ли пилот в сознании непосредственно перед гибелью или он потерял сознание. Было высказано предположение, что по уровню лактоновой кислоты в крови можно определить степень стресса непосредственно перед смертью. Высокий уровень означал бы, что пилот пытался бороться с обстоятельствами, низкий уровень — что пилот был мертв еще до того, как осознал, что произошло. К сожалению, метод не сработал, нам не удалось получить достаточно убедительные результаты. То есть я хочу сказать: пока во всяком случае у нас нет ответа на ваш вопрос.

Мамфорд, похоже, заинтересовался, и это был хороший признак.

— Что вы можете сказать о причине смерти пилотов на «Эм-Эйр-Экспресс»-64? — задал Дэггет следующий вопрос. — В протоколах она зарегистрирована как результат «фрагментации тела». Вы с этим согласны?

— Нет. Теперь уже нет. Так же, как и сами авторы отчета. Они уже переписали отчет.

— Что? — рявкнул Мамфорд. — Это правда?

— Абсолютная правда, мистер Мамфорд, — ответил Бен-Дэвид.

— Почему же я ничего об этом не слышал?! Что же это такое, Боже правый! — Некоторое время Мамфорд только пыхтел, как паровоз, не произнося больше ни слова. Молчали и все остальные. — Так в чем же была причина смерти, доктор Бен-Дэвид?

Бен-Дэвид взглянул на Дэггета.

— Доктор Бен-Дэвид, — повысил голос Мамфорд, — для ответа на мой вопрос вам не требуется разрешение Дэггета. — Он постучал себя в грудь. — Это мой кабинет. И это мое дело, черт побери!

— Агент Дэггет обратил мое внимание на содержание СО, то есть окиси углерода в крови. Я попросил своих коллег проверить уровень СО. Это в отчете по токсикологии. — Он остановился в нерешительности. Может быть, подбирал термины, понятные для всех. — Вы все знаете, на борту был пожар. — Теперь он взглянул на Линн Грин. Та кивнула. — Первым признаком пожара является обычно наличие моноокиси углерода в крови. В конечном счете она и является причиной смерти. Предполагалось, что именно это и произошло в нашем случае. Предполагалось, в частности, — тут он постучал пальцем по красной папке, лежавшей перед ним, — что два члена экипажа погибли от воздействия СО и последующей «фрагментации тела», как процитировал только что мистер Дэггет. Жертвы аварий в воздухе вообще трудны для патологоанатомических исследований, именно из-за пожаров и фрагментации. Так вот, агент Дэггет увидел в отчете нечто такое, что мы упустили. А именно высокое содержание окиси углерода в крови и полное отсутствие каких-либо биологически токсичных веществ. Пластмасса обычно сгорает до полного испарения, пары проникают в легкие и в кровь. При пожаре частицы сажи и копоти обычно оседают на дыхательных путях. Ничего этого мы не обнаружили в случае с «Эм-Эйр-Экспресс»-64. Зато обнаружили нечто другое. Специалисты из калифорнийской токсикологической лаборатории в Сакраменто обследовали легочные ткани двух членов экипажа, погибших, как считалось, от «фрагментации». Они обнаружили не только чрезвычайно высокое содержание окиси углерода, но и присутствие белого фосфора. Мы проконсультировались со специалистами из «Данинга» и получили ответ: ни в одном из самолетов «данинг-959–600» нет никакого источника белого фосфора. Я повторяю: никакого! После этого мы проверили список грузов на борту шестьдесят четвертого — тоже ничего.

— Постойте-постойте, — перебил Мамфорд. — Что-то я не совсем понял. В чем же тогда, по-вашему, причина их гибели?

— Извините, — вмешался Дэггет, — мы как раз подходим к этому.

Мамфорду это явно не понравилось, но Дэггет решил не обращать внимания.

— Чаз, — сказал он, — расскажи, о чем мы с тобой говорили. Ну об этом мини-детонаторе.

— Да, — проговорил Чаз Мичем, поднимаясь с места. — Видишь ли, Дик, — сказал он, подчеркивая свои приятельские отношения с Ричардом Мамфордом, — если сформулировать это в двух словах, у нас есть доказательство того, что на борту шестьдесят четвертого находился мини-детонатор очень сложной, можно даже сказать, изощренной конструкции. В суд это доказательство не притащишь, ну да, хрен с ним, с судом. Детонатор был настроен так, что самолет должен был взорваться очень точно в определенный момент, почти сразу же после взлета, но обязательно уже в воздухе. Знаю, это звучит странно, и более того, никаких признаков взрывчатки на борту не обнаружено. Но это единственное объяснение.

— Мини-детонатор, Чаз, — подсказал Дэггет. — Скажи о мини-детонаторе.

— А, да-да. Мы нашли такую же улику, как тогда, в номере у Бернарда. Указывает на сложный взрыватель, жутко сложный, я бы сказал, но для Бернарда ничего невозможного в этом не было. Раскаляется в момент, но вместо взрыва получается пожар. Пламя до того сильное, что и металл может расплавиться. То есть я хочу сказать: достаточно сильное, чтобы вызвать пожар в кабине. И единственное, что может служить признаком такого детонатора — его мы, кстати, и искали среди обломков, — это белый фосфор. — Чаз даже покивал головой для большей убедительности. И указал на Бен-Дэвида. — Похоже, что он это доказательство нашел. — Чаз кивнул еще раз, посмотрел на Дэггета и сел.

— Теперь, по-видимому, очередь за Линн Грин из ФАУ, — проговорил Дэггет.

Линн выпрямилась, подождала, пока внимание Мамфорда целиком обратится на нее. Линн, с нежностью подумал Дэггет. Ведь это она со своей лампочкой повернула ход всего расследования. И всегда она была на его стороне, с самого начала.

— На магнитофонной пленке мы слышим два совершенно отчетливых звука. Один — как будто хлопок, другой — шипение. Буквально через две секунды после этого оба члена экипажа отключаются, теряют сознание. Самолет теряет управление. Все это подтверждено фактически и документально. Некоторые переключатели были сдвинуты, и это, как теперь выяснено совершенно определенно, могло быть вызвано падением тела вперед, вот так, — для большей убедительности она сама подалась вперед всем телом. Дэггет с удовольствием отметил, что все глаза прикованы к ней. — Шипение продолжается, — говорила дальше Линн. — Второй пилот упомянул что-то об огнетушителе. Мы решили это проверить. Сегодня утром мы получили результаты лабораторной проверки огнетушителя, который находился в кабине пилота. Установлено, что передняя часть огнетушителя находилась под воздействием очень высокой температуры. Вполне возможно, что сам детонатор был встроен в огнетушитель. Там тоже обнаружены частицы белого фосфора. Мое предположение — мини-детонатор не только вызвал пожар, но и расплавил манометр, выпустив газ, который находился внутри цилиндра. Анализ огнетушителя показал, что в нем вместо осадков, обычных при пожаре, находилось большое количество окиси углерода, в концентрации, способной вызвать летальный исход.

Дэггет кивнул на Бен-Дэвида, и тот сразу же вставил свое замечание:

— Это вполне согласуется с нашими результатами. Чистый СО, выпущенный в непосредственной близости от пилотов, что полностью объясняет причину их смерти.

Затем Дэггет указал на Чаза Мичема.

— Присутствие на борту белого фосфора, — сказал Чаз, — объясняет и отсутствие какой-либо взрывчатки. Ее и не было. Все, что нужно было вашему террористу, — чтобы его детонатор расплавился полностью, чтобы его невозможно было обнаружить. И в то же время выпустить газ из огнетушителя. Таким образом, все улики сгорают, а газ довершает все остальное.

Мамфорд сидел с открытым ртом. «Если очень захотеть, — подумал Дэггет, — можно забросить ему в рот большую скрепку». Наконец Мамфорд оправился от потрясения.

— Ну хорошо, — медленно проговорил он, — допустим, я вам поверил. Допустим, на борту шестьдесят четвертого была диверсия. Допустим даже, что она была совершена с помощью одного из бернардовских детонаторов. Это указывает на «Дер Грунд» и ведет нас прямо к Энтони Корту. Допустим, я все это проглотил. — Он поднял глаза к потолку, соображая. — Но к чему были все эти сложности? Если ему нужно было всего лишь взорвать самолет, зачем, к чертям собачьим, столько сложностей?

Наступила такая тишина, что Дэггету показалось, он слышит дыхание каждого из присутствующих.

— Какого хрена были нужны все эти сложности? — повторил Мамфорд. — В чем тут дело, может мне кто-нибудь объяснить?

Дэггет знал правду. Однако начал он очень осторожно:

— Корт хотел, чтобы все считали это несчастным случаем. Почему? Зачем ему это нужно? Я полагаю, он планирует взорвать таким же способом еще один «данинг-959», на этот раз в Вашингтоне. Вот для чего Бернард соорудил второй детонатор, и вот для чего его доставили сюда, в Вашингтон.

— Ну, этого мы знать не можем, — запротестовал Мамфорд, большой любитель точности.

— Тогда объясните, если можете, — поднажал Дэггет, — зачем Корт и Вард повторяли десятки раз одну и ту же программу на тренажере, один и тот же эксперимент с незначительными вариациями.

— А у вас есть ответ и на этот вопрос? — скептически произнес Мамфорд.

— Нет, сэр, пока нет. Но, исходя из всего того, что вы здесь слышали, думаю, мы все ближе подвигаемся к ответу на этот вопрос. И я думаю, сейчас самое время выяснить это наверняка. Иначе будет поздно.

Наступила долгая пауза, во время которой Мамфорд нетерпеливо поглядывал на всех в комнате. И наконец взорвался:

— Тогда что вы здесь сидите? Принимайтесь за дело!

Глава двадцать четвертая

Корт снял трубку. Знак ЛП — линия прослушивается — загорелся красным светом, и он понял, что телефон Моник на контроле. Он не так давно подсоединил этот детектор к своему аппарату и, как оказалось, не напрасно.

Значит, Моник замели? Корта охватила паника, какой он давно уже не испытывал. Как она попалась? Впрочем, неважно. Теперь ему следует избегать всяких контактов с ней.

— Это я, — услышал он ее голос в трубке.

— Простите, — сказал он, — наверное, вы ошиблись номером.

Последовала долгая пауза, по-видимому, она обдумывала его слова. Он в это время пытался преодолеть свой страх и слишком хорошо представлял себе, какая паника охватила сейчас ее. Времени не было. Если у ФБР, или кто там их прослушивает, есть еще и определитель номера, они моментально засекут и его. Пока они разговаривают, полицейские машины могут уже мчаться по его адресу, если только Моник не сообразит, что ответить.

— Я звоню в Даллас, — проговорила она сдавленным голосом.

— Нет-нет, вы ошиблись, это Вашингтон, — сказал он и повесил трубку.

Ну вот! Добрались! Теперь вся операция трещит по швам. Он должен их перехитрить! Опередить хотя бы на один шаг. Он должен что-нибудь придумать. Все остальные мысли прочь из головы!

Он схватил телефонный справочник «Желтые страницы», принялся лихорадочно перелистывать. Вот, такси. Не сводя глаз с черной коробочки детектора, Корт набрал номер и, отчаянно надеясь, что его номер еще не успели засечь, спокойным тоном назвал себя — Карл Энтони — и заказал такси к подъезду через двадцать минут. Во время разговора сердце его издавало звуки, похожие скорее на стук копыт по булыжной мостовой. О чудо, лампочка на детекторе так и не загорелась! Он уже готов был поздравить себя с победой, когда она вспыхнула красным светом.

Засекли!

Колени его подогнулись, он не мог двинуться с места. Но это длилось всего одну секунду. Преодолеть панику можно было только бешеной деятельностью, и он это прекрасно сознавал. Первым делом отсоединил черную коробочку детектора, потом ринулся туда, где лежал пистолет, проверил, хорошо ли он заряжен, сунул в кобуру. В левый карман брюк положил еще две коробки с патронами, теперь ему хватит на двадцать с лишним выстрелов. Против армии фэбээровцев, прямо скажем, не густо. Интересно, скольких они отрядили на это дело? Зависит, конечно, от того, что им о нем известно. В любом случае времени у него нет. Он взглянул на часы — прошло всего тридцать секунд. Он засунул в дорожную сумку кое-какую одежду, потом ринулся в ванную, сгреб все туалетные принадлежности и забросил в ту же сумку. И всю косметику туда же, таким образом, у него еще есть возможность изменить внешность. Связку ключей, полученных от Кэролин, засунул в карман. Огляделся.

Эх, нет времени! Ни на что нет времени! Но, с другой стороны, он все время старался оставлять как можно меньше следов. Даже отпечатков пальцев они здесь найдут очень мало.

Он незаметно выскользнул через пустую кухню на черный ход. И на улицу. Старался идти быстро и в то же время не бежать. Задними дворами, через арки и черные ходы. Через десять минут он подошел к станции метро.

На эскалаторе держал ухо востро, стараясь вычислить возможных агентов ФБР. Единственным стражем порядка, который ему встретился, был полицейский в форме, он волок за шиворот какого-то бродягу. При взгляде на них у Корта внезапно родилась идея. Надо будет ее хорошенько обдумать.

Он сел в первый же подошедший поезд, устроился на сиденье прямо под стоп-краном с надписью «За незаконное пользование стоп-краном штраф 100 долларов» и стал обдумывать ситуацию.

Самой большой проблемой была, конечно, Моник. Он ей слишком много всего рассказал. Слишком много. В другое время «с нею быстро бы разобрались», как Майкл это называл. И для этого у него были наемники на выбор. На памяти Корта Майкл их использовал дважды. И оба раза с ними работал сам Корт, правда, на расстоянии, он служил приманкой, чтобы наемники могли идентифицировать свои жертвы. Их непроницаемые лица до сих пор стоят у него в памяти. Да это и к лучшему: от таких надо бежать в ту же минуту, как только заметишь их в толпе. Майкл содержал свое хозяйство в большом порядке, от него было не укрыться никому. И нигде.

Да, но что же делать теперь с ней? С одной стороны, она слишком много знает, с другой стороны, она нужна ему, чтобы завершить операцию. Без нее ему ни за что не проникнуть на территорию аэропорта, а это необходимо, чтобы заменить огнетушитель. Только она одна может провести его как гостя своей компании «Продукты для полета». Черт побери, он зависит от нее!

Корт сошел на третьей остановке, она называлась «Площадь Правосудия» — как знаменательно! Огляделся, нет ли «хвоста», чуть подождал и поехал в обратную сторону, по красной ветке. Он так и не придумал, как быть с Моник.

Она же между тем была вне себя. Положив трубку, прошла прямо к бару, налила себе солидную порцию водки и попыталась обдумать случившееся. Ошиблась номером! Она проглотила водку, не поморщившись, и налила еще. Лед уже растаял, но она не потрудилась положить новый. Она, можно сказать, не чувствовала ни вкуса, ни запаха водки. Она не чувствовала ничего, кроме страха. Настоящей паники. «Думай! Думай же», — заставляла она себя.

Все зависело от того, как поступит Корт. Что будет делать Энтони? Бросит ее? Убьет? Или вытащит из этого? Она уже поняла, что попалась, но как? Кто выдал ее?

Грек! — вдруг пришло ей в голову. Ну конечно, это он их продал! Ах, сволочь! Она налила себе еще водки. Ее так и подмывало выглянуть в окно, может быть, они уже там, за окнами… следят. И что они на самом деле знают? Может, только догадываются? Инстинкт подсказывал ей, что надо вести себя точно так же, как вчера и позавчера. На работе быть такой же, как всегда, — кокетливой и уверенной в себе деловой женщиной, хорошо чувствующей рынок и в то же время обворожительной. Одним словом, женщиной сегодняшнего дня. Современной женщиной. Как всегда. Ей предстояло сыграть свою самую трудную роль. Способна ли она на это? Да, но выбора-то у нее нет.

Она положила в стакан еще три кубика льда, проглотила еще порцию водки, включила телевизор. Надо постараться вести себя, как обычно, как нормальный человек. Да, но что это значит — вести себя, как нормальный человек? Есть всякую дрянь из банок? Пить водку? Расхаживать жаркими вечерами в одном белье? Мастурбировать под душем? Господи, а вдруг у них тут повсюду уже установлены микрофоны и телекамеры! Вдруг они подглядывают за ней в самые интимные минуты! Вдруг они и сейчас слушают и наблюдают за ней! Она вжалась в кресло, не выпуская из рук стакан. Правда ли, что микрофоны у них настолько сильные, что могут улавливать даже биение сердца, его частоту? Если так, то можно представить, что они сейчас думают.

Корт доехал до станции «Союзная», сдал сумку в камеру хранения, потом прошел в контору по прокату автомобилей. Нанял «тойоту» по кредитной карточке Карла Энтони, сегодня он воспользовался ею в последний раз. Возвращать машину он, конечно, не собирался. Он знал наизусть, как будет действовать ФБР. Сначала заявятся в пансион, откуда он только что съехал, и допросят владельцев. Те, конечно же, сообщат его имя — Карл Энтони. Потом агенты опросят по этому имени все имеющиеся в городе заведения, использующие оплату по кредитным картам: банки, отели, авиакомпании, прокатные фирмы — ну, словом, все, что только можно придумать. И конечно же, докопаются до его карточки. А это была единственная оставшаяся карточка на вымышленное имя. С ее помощью он должен был спастись, когда все кончится.

Как всегда бывает в подобных случаях, поездка длилась бесконечно. Тридцать минут показались ему долгими часами. Дважды он сбивался с дороги, однако в конце концов нашел адрес, списанный с конверта в машине у Кэролин. Дом был совершенно ничем не примечателен. Маленький, не очень ухоженный, и место ничего особенного. Он напомнил Корту те домики, которые он в последние годы использовал как убежища. Однако для его целей дом подходил как нельзя лучше: он был окружен высоченным деревянным забором, так что можно быть уверенным, что никакой сосед его не увидит. Он объехал окрестности, проверяя, не следит ли кто. Но нет, похоже, все уже спали; света в домах не было. Вот уж действительно настоящий спальный район. Спальное сообщество.

Он повернул обратно и через десять минут выехал на шоссе. Остановился у магазинчика, который работал круглосуточно. Кроме него, на высоких стульях за прилавком сидели один алкоголик да двое усталых полицейских. Попивая кофе под непрерывную болтовню официантки о таблетках для похудания, да еще в компании двух полицейских, Корт почувствовал наконец, что к нему возвращается уверенность в себе. Он был никем и ничем. Настоящий невидимка. Как всегда.

Он просмотрел газету «Америка сегодня» от корки до корки, от финансовой политики Кремля до рекламы последних видеозаписей Мадонны, съел ореховое желе и принялся за третью чашку кофе, на этот раз без кофеина. После часа ночи полицейские вернулись к своим машинам, и Корт остался один. Правда, время от времени останавливался какой-нибудь автомобилист и забегал за «подкреплением». Напоследок Корт посетил еще туалет и вернулся наконец к своей «тойоте». К этому времени он прокрутил свой план в голове десятки раз. Пора было приступать к исполнению. Он взглянул на часы — пятнадцать минут третьего. В идеале все должно занять не больше пяти-десяти минут.

На дороге неподалеку от дома припарковался грузовичок. В прошлый раз он его не заметил. Не было или пропустил? Господи, что он еще пропустил в прошлый раз?!

Корт припарковал «тойоту» в конце улицы и подождал некоторое время, не покажется ли кто-нибудь из соседей. Все было тихо.

Через несколько минут он выбрался из машины со связкой ключей в руках. Дверь постарался закрыть как можно тише и бесшумно двинулся по направлению к крыльцу. Луна отбрасывала голубоватый свет. Он передвигался от одной тени к другой. Он исчезал в тенях и снова появлялся на свет.

Ему предстояло опробовать четыре ключа, причем как можно быстрее и бесшумнее. Он тренировался в этом не один раз. И тем не менее сейчас, когда долгожданный момент наконец наступил, он чувствовал себя совсем не подготовленным. Главная сложность состояла в том, чтобы тихонько нащупать в скважине, подходит ли ключ. Однако в темноте это оказалось гораздо труднее сделать, чем он ожидал. Первый ключ не подошел. Корт весь покрылся испариной, с головы до ног. Казалось, даже череп взмок, так что голову покалывало. Второй ключ вошел в скважину, но не поворачивался. Вынуть его оказалось достаточно трудно, и он вышел с громким лязгом, который самому Корту показался настоящим грохотом.

Третий ключ повернулся, дверь открылась, и он вошел в дом. На его счастье, дверь захлопнулась так же тихо, как и открылась. Он был не слишком-то опытным взломщиком. Сдерживая дыхание, с громко бьющимся сердцем он сделал еще несколько шагов и вынул из кармана тоненький, как карандаш, фонарик. Отрегулировал и направил луч в одну точку. Предварительно он прикрепил к стеклу фонаря кусок марли, чтобы свет шел не такой яркий, и теперь фонарик отбрасывал сетчатый свет. Корт двинулся дальше в неизвестность.

Первое, что он увидел, — маленькая, совсем малюсенькая гостиная, обставленная дешевой мебелью. Телевизор, полка с книгами в дешевых бумажных обложках. Он попытался сориентироваться. Кухня наверняка где-то в задней части дома, спальни и ванная скорее всего слева. Он двинулся вправо, открыл еще одну дверь. Еще одна комната, даже меньше первой. Затуманенное марлей стекло фонаря отбрасывало круги света по стенам, по столу. Стол был довольно большой, как обеденный. И весь завален: вскрытые конверты, коробка со скрепками, желтый блокнот для записи.

Портфеля нигде не было видно. Где же он, черт побери! Не мог же Дэггет утащить его с собой в спальню!

Луч фонарика шарил по полу. Корт не ожидал, что будет так нервничать. Пот каплями стекал по лицу, по всему его телу. На полу, у самого дальнего края стола, рядом со стулом стоял портфель Дэггета. Именно там он и должен был стоять, если с ним перед этим работали. Замки его были закрыты.

Неизвестно, почему Корт был так уверен, что найдет портфель открытым? Он осторожно поднял его на стол — тяжелый, оказывается! — и стал изучать замки. Интересно, заперты на ключ или просто закрыты? Он уже собирался попытать счастья, как вдруг тусклый луч света наткнулся на комбинацию из шести цифр, которая заставила его замереть на месте: 1023.

Десять-двадцать-три! Для Корта этот номер был столь же значителен, как и для Дэггета. Он был уверен, что это код. Теперь портфель откроется.

Корт поднажал на запоры в нужных местах, портфель открылся. Он зажал фонарик зубами и стал перебирать бумаги. Да тут просто золотая жила! Но что это написано здесь, на самом верху?! Название и адрес того самого пансиона, из которого он выехал всего несколько часов назад. Казалось, он должен был быть готов к этому, и тем не менее… Крупная капля пота упала на красную папку. Корт поспешно вытер ее. Не хватало еще оставить здесь свою визитную карточку! Он так и не смог вытереть досуха; обложка папки даже сморщилась слегка в этом месте. Он стал лихорадочно перебирать бумаги в портфеле. Наткнулся на досье под названием «Розен», а там!.. три его собственных портрета, черно-белых, выполненных, по-видимому, фэбээровским художником и, надо сказать, весьма искусно. Была в этом портфеле и фотография Моник, выполненная на компьютере; Моник в газовом шарфике и в темных очках. И масса бумажек — докладов, отчетов, записок, сообщений.

Корт взял в руки красную папку, внимательно осмотрел. По всему периметру обложки большими черными буквами были начертаны три слова: «Сверхсекретно. Не копировать». Еще на папке была подпись Ричарда Мамфорда, имя Дэггета, отпечатанное на машинке, и его подпись.

Корт очень осторожно ослабил зажимы и стал вынимать страницы. Первое, на что он наткнулся, были даты и маршруты! Мознер, Гольденбаум, Сэндхерст, Грэйди, Фитцморис, Сэйвил. Все эти имена были ему давно знакомы. На самом деле ему не нужны были ни самолеты, ни номера рейсов — только две даты: прибытия и отлета. И он их нашел. В четырех досье повторялась одна и та же дата: 21 сентября. У него даже дух захватило. Теперь он знает дату встречи на высшем уровне! Они все прибывают в разные дни, но улетают, большинство, вечером двадцать первого. Значит, встреча наверняка двадцать первого. Значит, всего через два дня он покончит с Мознером!

Немного успокоившись, он стал перебирать бумаги дальше. И забыл о времени. Нет, этого не может быть! Это невозможно! И тем не менее это было именно так — Дэггет знал о нем все. В одной записке говорилось о возможности диверсии — взрывчатки на борту шестьдесят четвертого. В другой анализировались эксперименты на тренажере в «Данинге». А вот еще одно фото Моник. Там было даже подробное описание бернардовского детонатора, с чертежом! Он едва не вскрикнул вслух, когда наткнулся на отчет лабораторий ФАУ об огнетушителе. Даже окись углерода обнаружили! Что же это?! Они все знают!

Все ли? Известна ли им его следующая цель? Если да, тогда всему конец. Все-все было напрасно, все впустую. Его, конечно, будут ждать в аэропорту. Он не сможет осуществить то, за чем приехал. В таком случае лучше ему умереть.

В соседней комнате зажегся свет. Мгновенным движением Корт погасил фонарь и закрыл портфель, оставив его на столе. Скрючившись, пошел к двери, заглянул в соседнюю комнату. Никого. Он быстро прошел обратно и спрятался за дверью. Кинув быстрый взгляд на портфель, стоявший на столе, он увидел, что плохо его закрыл, кончик красной папки высовывался.

Послышался скрип инвалидной коляски. Только потом он увидел мальчика. Сначала Корт ожидал услышать звук телевизора. Он очень надеялся, что у парня приступ мальчишеской бессонницы. Посмотрит какое-нибудь ночное шоу и угомонится. А ему, Корту, даже удобнее будет улизнуть под шум телевизора.

Но нет, коляска поехала дальше и остановилась как раз на пороге той самой комнаты, в которой спрятался Корт. Все ясно, он направляется на кухню. Это означало, что коляска должна будет проехать всего в нескольких сантиметрах от Корта. Вот… вот он уже въезжает в комнату. Теперь Корт изменил свой план. Как только парень доедет до кухни, он, Корт, быстро поставит портфель на место и улизнет.

Мальчик внезапно остановился. Посмотрел направо, потом вперед, туда, где стоял портфель, потянул носом воздух.

— Кэри! — позвал он. — Кэри, это ты?

Ах, черт! Сигареты! Там, в кафе-магазинчике Корт выкурил, наверное, целых полпачки.

Мальчик медленно повернул голову влево, их взгляды встретились. Корт выкинул кулак. Голова мальчика дернулась назад, потом свесилась на грудь.

Корт ринулся к портфелю, привел в порядок его содержимое, поставил на место, взглянул на мальчика. Внезапная мысль словно обожгла его. Гениальная мысль! Это же наилучший способ обеспечить себе контроль над ситуацией. Он ринулся обратно к мальчику.

Парнишка оказался тяжелее, чем он ожидал. С другой стороны, безжизненный груз всегда тяжелее живого. Корт просто не подумал об этом сначала.

Глава двадцать пятая

На следующее утро Дэггет проснулся раньше обычного. Казалось, победа, одержанная накануне над Ричардом Мамфордом, придала ему новые силы. В то же время он не мог не сознавать, какая ответственность ложится на его плечи. Нет сомнений, следующей целью Корта явится кто-то из самых больших шишек химической индустрии, а может, и не один. Но вот когда и как Корт намерен покончить со своими жертвами, до сих пор оставалось тайной за семью печатями. Чтобы выяснить это, у него, Дэггета, в запасе всего трое суток — семьдесят два часа.

Он решил, что сегодня утренняя пробежка ему совсем не повредит. Надел спортивный костюм и кроссовки, на цыпочках прошел мимо комнаты Дункана, вышел на улицу. Он не обращал внимания на красоту восходящего солнца, на заливистое пение птиц, — хотя такого, кажется, он еще никогда не слышал, — на головокружительные запахи цветов и свежескошенной травы. Был всего только седьмой час утра, на улицах почти никого не было, кроме таких же утренних бегунов, как он. В таких же костюмах, таких же кроссовках, даже лица их казались ему знакомыми. Он пробежал километра четыре без всяких усилий, не замечая даже, куда держит путь, не замечая необыкновенной красоты разгорающегося утра. Только прикидывал и рассчитывал, рассчитывал и прикидывал, откуда лучше начать, на чем лучше сконцентрировать усилия, как лучше подобраться к злейшему своему врагу.

Когда прозвонил будильник в комнате Дункана, он понял: что-то не так. Дункан обычно сам выключал будильник. Дэггет к этому времени уже оделся и теперь завязывал галстук. Он прошел в комнату сына. Кровать была разобрана и даже смята, но Дункана там не было. Дэггет выключил будильник, осмотрел комнату.

— Дунк! — позвал он. Ответа не было.

Дэггет задумался. В конце коридора был туалет с маленькой ванной; сын, наверное, там. Дэггету не хотелось туда вторгаться. Потом, однако, он заметил, что дверь в ванную приоткрыта. Впервые в его сердце закралась тревога, он больше всего боялся, что сын может разбить себе голову, выбираясь самостоятельно из ванны. Он заглянул в щель, ванная была пуста.

Ну значит, он уже у своего барьера, тренируется, наверное.

— Дункан! — громко позвал Дэггет и почти побежал туда, чувствуя, как растет тревога, мороз прошел по коже. Воображение уже рисовало ему всевозможные ужасы. Он завернул за угол и едва не свалился, наткнувшись на полной скорости на инвалидную коляску сына. Коляска поехала, врезалась в стену, Дэггет вместе с ней. Тревога сменилась гневом и раздражением. Сколько раз говорил: не оставляй коляску, где не надо! Он уже не раз натыкался на нее. Однако в следующую минуту гнев уступил место настоящему страху, рука почувствовала кровь. На коляске была кровь! Он тяжело опустился на пол и посмотрел на свою ладонь. Что было дальше, в следующие минуты, он потом так и не мог вспомнить. Ужас парализовал его.

В конце концов полицейский в нем взял верх, вернулась способность соображать. Первой мыслью было: Дункан поехал на кухню чего-нибудь перекусить, там порезался. Однако на кухне никакого ножа не оказалось. И никаких следов Дункана тоже.

А, понятно, лихорадочно соображал он, может, кровь пошла носом, он поехал на кухню за льдом и вернулся обратно в спальню. Он так любит быть независимым. Не хотел никого будить.

Наконец — сколько прошло: пять, десять минут? — он увидел эту записку. Она была нацарапана от руки.

«Он у меня. Не предпринимайте НИЧЕГО.

Энтони Корт».

Опять он стоял, как парализованный. Сначала в голове пронеслись тысячи мыслей одновременно, потом не осталось ни одной. Мозг как бы закрылся, захлопнулся наглухо, расплескав перед этим все содержимое.

Первой мыслью, которая явилась к нему очень не скоро, было: «Этот дьявол не побоялся поставить свою подпись!»

Он еще раз взглянул на записку: «Не предпринимайте НИЧЕГО». Посмотрел на часы. Позвонить Мамфорду? Нет смысла. Позвонить Кэри? И что это даст?

Почти час он бродил по дому, натыкаясь на вещи, не в силах остановиться, не в силах присесть, не в силах взяться за телефон. Слезы застилали глаза. Дважды он натыкался на зеркала. Одно зеркало разбилось вдребезги, осколки валялись на полу. Он ходил и ходил, а воображение рисовало ему картины одну страшнее другой. От его цепкого ума аналитика-полицейского ничего не осталось. Остались только ужас и боль, которые сковали все его существо.

Он еще раз взглянул на часы. Безжалостно отстукивали секунды, минуты. Где сейчас Дункан? Можно ли еще приостановить расследование? Сказаться больным? Не поможет. Окружающие слишком хорошо его знают. Все знают, что на этой стадии расследования ничто не могло бы его остановить. Если он сейчас не явится, это только привлечет к нему всеобщее внимание. Господи, он должен выбрать: если прекратить расследование, Корт осуществит свой страшный план, но Дункан останется жив. Останется жив? Можно ли верить этому? Если же он будет продолжать расследование, возможно, удастся остановить Корта и спасти десятки людей. Он все еще не мог забыть тот гимнастический зал после взрыва рейса 1023… Вещи, вещи, вещи, а людей уже нет. И выгоревшую площадку после падения шестьдесят четвертого он тоже не мог забыть. Вспоминая, что он там видел, он просто не мог заставить себя поверить, что Энтони Корт пощадит кого бы то ни было, даже мальчишку вроде Дункана.

Дэггет принял единственно возможное для него решение. Позвонил миссис Кияк, сказал, что она может взять выходной, и пошел к машине.

Никогда еще дорога до Баззард Пойнт не была такой бесконечной.

Глава двадцать шестая

Весь остаток ночи Корт кружил по городу. Связанный Дункан с кляпом во рту лежал на полу у заднего сиденья. Поездив неизвестно сколько времени по кольцу, Корт свернул на дорогу к Вирджинии, к тем окраинам, куда они с Кэри ездили осматривать дома в первый день. После долгих размышлений он принял решение, которое казалось единственно разумным. Он использует один из тех домов, что показала ему Кэролин, в качестве временного убежища. У него сейчас просто не было времени на новые поиски подходящего убежища, да тем более с парализованным мальчишкой на руках, тем более, что у ФБР уже есть его портрет, и довольно точный. Конечно, они уже обнаружили, что он съехал с прежней квартиры, и, конечно же, ждут, что он снова будет искать крышу над головой. Наверняка уже предупредили все гостиницы, пансионы, мотели, а может, даже и следят за ними. Возможно, даже и фирмы, занимающиеся недвижимостью, как у Кэролин, тоже предупреждены. Так что выбора у него в любом случае практически нет. Главная задача сейчас — пристроить куда-нибудь мальчишку и приступить к выполнению своего плана. Скорее всего придется решать и перестраиваться на ходу, импровизировать, так сказать, — при этой мысли он усмехнулся.

Ранние утренние часы — самое подходящее время для этого. Сразу после восхода солнца. В темноте, пожалуй, даже скорее привлечешь любопытство какого-нибудь страдающего бессонницей чудака. Зато самое раннее утро, когда солнце только-только поднялось, — как раз то время, когда сон самый крепкий, а в туманном утреннем свете вряд ли кто разглядит, особенно на расстоянии, что он там несет; может, просто сверток.

Он едва его отыскал, тот коттеджик, про который Кэролин тогда сказала: «Мы редко кому его показываем». Домишко стоял на самом отшибе, и это было как раз то что нужно. Корт медленно ехал по дорожке, окаймленной густой изгородью из азалий. Остальные цветы почти все уже отцвели. Западная граница участка была отмечена низкой каменной стеной, а за ней начинались довольно густые заросли. Дорожка вильнула вправо, потом резко свернула влево, захрустел гравий под колесами машины, и наконец показался сам домик, всего из двух комнат, насколько помнил Корт. Для семьи он был, конечно, слишком мал, для молодоженов, по-видимому, слишком удален от мира. Вот и стоял пустой на самом краю бывшего огромного поместья. Маловероятно, что в ближайшие дни сюда кто-нибудь заглянет. Во всяком случае Корту ничего другого не оставалось, как только убедить себя в этом.

Он выключил мотор и посидел еще несколько минут в машине, собираясь с мыслями. Время. Время сейчас решало все.

Глава двадцать седьмая

Следующий вопрос — как связаться с Моник? Что придумать? Ее телефон прослушивается, за квартирой, конечно, следят, как и за машиной, а может, и машину тоже прослушивают. Может, и за конторой уже следят. Значит, надо подумать, в какие моменты она может избавиться от слежки, надо придумать, как ее вывести. Пожалуй, тут кое-что можно придумать.

Одно из таких мест, которое вряд ли прослушивается или отслеживается, — лифт в ее доме. Агенты, конечно, следят за каждым ее движением в квартире и за всеми ее передвижениями вне квартиры, а вот за лифтом — маловероятно. Значит, можно попытаться связаться с ней, когда она поедет в лифте.

Теперь офис. Там, конечно, тоже прослушивают и следят. Но ведь не за каждым же движением. Например, дамская комната, туалет. Туда они скорее всего за ней не пойдут. Так что некоторые возможности есть. Правда, не без риска.

Проще было бы убить ее, подумал Корт. Но у нее ключ от кладовки, где спрятан огнетушитель с бернардовским детонатором. И для других целей она ему тоже нужна. Значит, надо что-то придумать.

В галерею фотомоделей Бернстайна и Райта Корт приехал на пять минут раньше времени. В ожидании назначенного срока посидел и полистал фотоальбомы. Выбрал три модели, в общем похожие на Моник. Первая кандидатка оказалась беременной. Администратор рассыпался в извинениях.

— И как это мы забыли изъять ее из списков! — сокрушался он.

Следующая кандидатка согласилась подойти и обсудить с ним условия: Корт представился свободным фотографом, снимающим для модных иллюстрированных журналов. Ее звали Синди Экстэл. Она подошла минут через двадцать. Лицо было то что надо. Грудь, правда, несколько плосковата и волосы коротковаты, но это дело поправимое. По просьбе Корта их провели в комнату для переговоров, где бы они могли «обсудить дела наедине». Он закрыл за собой дверь.

— Мисс Экстэл, я выбрал вас потому, что в вашей характеристике указаны актерские способности. Буду с вами откровенен: я не фотограф. Не бойтесь, — быстро добавил он, — это не то, что вы подумали, совсем не то. Вы сейчас поймете. Для того чтобы осуществить то, что я задумал, вам понадобится немного актерского мастерства и романтизма в душе. Надеюсь, он у вас есть, иначе, боюсь, вы не согласитесь выполнить мою просьбу. Разумеется, я вам заплачу.

Она положила ногу на ногу, скрестила руки на груди, глядя на него с явным подозрением.

— Хорошо, я вас слушаю. Но только недолго.

— Во-первых, никакого секса. Вам придется провести почти весь оставшийся сегодняшний день за рулем новенького «БМВ», разъезжая по городу. — Ага, теперь она, кажется, заинтересовалась. — Но прежде чем продолжать, я хотел бы услышать, серьезно ли вы заинтересованы в этой работе? Видите ли, у меня очень мало времени, и мне не хотелось бы тратить его впустую.

— Но я еще не знаю, в чем я должна быть заинтересована.

— Вам придется сыграть роль. Какую, я вам скажу. Вот и все. Никакого секса. Ничего больше. Играть вы будете совершенно одна, примерно в течение четырех часов. Оплата двойная. Наличными и прямо сейчас.

Она подняла брови.

— Наличными? — Он кивнул. — Двойная оплата? — Он опять кивнул. — За этим наверняка что-то кроется. Что у вас там, в машине? Наркотики или что? Спасибо, не надо. — Она потянулась за сумочкой.

— Наркотики?! — громко рассмеялся Корт. — Послушайте. Ну не нравится вам машина — оставьте ее. Просто выйдите из машины и бросьте ее, где хотите. Ключи можете оставить себе или выбросьте. Мне все равно. — Теперь она явно растерялась. Надо нажимать, подумал Корт. — Видите ли, я влюблен в одну женщину. И она меня любит. Муж следит за каждым ее движением. Он очень богат и очень ревнив. Никак не хочет ее отпустить. Вам, наверное, тоже знакомы такие типы.

Недоверие еще оставалось в ее взгляде, однако теперь возобладало любопытство. Корт выдохнул с облегчением и немного расслабился.

Она у него в руках, а вернее, в кармане.

Моник безуспешно пыталась справиться с очередным приступом паники. Страх заливал ее горячей волной, мешал сосредоточиться. Она понимала, что нужно любой ценой скрывать его, не показывать вида, вести себя, как всегда. Только так можно спастись от паранойи и от всего остального, вероятно, тоже. Но она ничего не могла с собой поделать. Везде, во всем ей чудилась опасность, все-все, казалось, заняты только тем, что следят за ней. Мусорщик, монтер, случайный посетитель — кругом одни шпионы.

Ее уже спрашивали, не заболела ли она и почему так плохо выглядит. Значит, скрыть ничего не удалось.

Без пяти пять. Наконец-то можно идти. Моник взяла в руки сумочку и направилась к двери. В этот момент секретарша позвала ее.

— Факс на ваше имя. Только что пришел. Написано, что срочный и сугубо конфиденциальный.

Дрожащей рукой Моник взяла листок бумаги, присела на одно из кресел в приемной. Факс был написан от руки, всего один абзац. Вместо адреса стояло: «Даллас, Техас». Сердце ее подпрыгнуло: это от него! Взглянула на подпись. Там стояло: Эвелин Маклеод. Так, это шифровка, и теперь у нее есть две буквы — Э и М. В начале слова они показывают, где прерывается шифрованное послание. Она принялась искать эти буквы в тексте. А, вот, во втором предложении. Значит, надо выбрать вторую букву из каждого слова, с конца записки до второго предложения. Нет, в уме ей этого не сделать. Она стянула с ближайшего стола карандаш и принялась выискивать буквы. Это потребовало некоторых усилий, но в конце концов она получила результат: «Идивтуалетсейчасже». С трудом разделила эту абракадабру на отдельные слова и прочитала краткий и ясный приказ: «Иди в туалет сейчас же».

Моник скомкала записку и уже собралась было выбросить ее в корзину, но вовремя спохватилась.

— Всего хорошего, — проговорила она.

— До завтра, — отозвалась секретарша.

Эти слова вернули Моник к действительности. До завтра… Ну нет, она-то знала: этому не бывать. Огляделась в последний раз. А ведь неплохую жизнь она себе тут создала. И скорее всего больше сюда не вернется.

Дорога до туалета тянулась целую вечность. Каблуки цокали по кафельному полу, как подковы, звон отдавался в висках. Наконец она взялась за ручку.

У стены, рядом с умывальником стояла блондинка в красной кожаной мини-юбочке, прозрачной светлой блузке и черной кожаной куртке, голова ее была низко опущена.

Шпионка?! — молнией пронеслось в голове Моник. Куда бежать? И почему Энтони не удалось связаться с ней?

— Займите среднюю кабину, — вдруг услышала она. Это говорила блондинка. — Мы здесь одни. Быстро! — проговорила она, видя, что Моник стоит в нерешительности. — Займите среднюю кабину и заприте дверь. Раздевайтесь до белья и передайте мне одежду в крайнюю кабину слева. Там, у вас в кабине, стоит сумка с одеждой. — С этими словами блондинка вытерла руки и прошла в кабину, соседнюю с Моник. — Если войдут, не пугайтесь. Делайте вид, что вам просто понадобилось в туалет.

Моник подчинилась. Прошла в кабину, в мгновение ока стянула с себя одежду и передала налево. Передала налево — какое точное выражение! — вдруг, неизвестно почему, подумалось ей. Одежда в сумке оказалась совершенно по ней; точный дубликат тех вещей, которые были на блондинке. Такая же мини-юбочка, такая же светлая прозрачная блузка и точно такая же черная кожаная куртка. На дне сумки лежал парик — точно такие же волосы, как у блондинки, — огромные солнечные очки и… ножницы. Господи, он все продумал! Но неужели действительно придется стричь волосы! Ее роскошные шелковистые волосы!

Она знала, что придется, ничего не поделаешь. Иначе не надеть парик. Она взяла ножницы, отстригла один самый длинный локон. Слезы полились из глаз. Как она себя за это ненавидела!

— Спасибо вам, — сказала она блондинке.

— Вы, наверное, очень его любите, — отозвалась та.

Нет, определенно, жизнь ее кончена, думала в это время Моник, вот, даже волос теперь не осталось.

— Дайте мне ключи от машины, — проговорила блондинка, — и скажите, где вы ее припарковали.

Только тут Моник наконец поняла замысел Корта.

— На нашей площадке, во дворе, — коротко ответила она, занятая своими волосами.

В этот момент дверь туалета открылась.

Моник замерла на месте. Колени подогнулись, она опустилась на стульчак. Успела заметить, как та, другая, схватила висевшую на перегородке одежду и тоже опустилась на сиденье. Вновь вошедшая заняла единственную свободную кабину, помочилась, спустила воду, помыла руки. Ушла.

Под перегородку слева просунули пудреницу и помаду. Моник подхватила их, достригла волосы, скинула в унитаз, спустила воду. Смыла всю свою прежнюю жизнь… Надела парик. Какой ужас! Она открыла пудреницу, посмотрелась в зеркало, поправила парик. Ярко-красная помада выглядела еще ужаснее, чем парик, зато теперь ее внешность изменилась до неузнаваемости. Легкомысленная, без вкуса — одним словом, дешевка.

Женщина слева передала ей узел с одеждой.

— Положите в сумку, — прошептала она. — Вам придется ее выносить. Я внесла ее сюда.

Дальше Моник услышала, как та открыла дверь кабины и вышла. Моник сложила в сумку одежду, положила туда же пудру и помаду, тоже вышла.

У нее даже дыхание перехватило: перед ней стояла… она сама! Вернее, прежняя Моник, какой она была несколько минут назад. Одетая в ее платье — сзади юбку пришлось чуть-чуть подколоть — и точно такой же парик, как те волосы, что Моник только что смыла в унитаз. Моник еще раз внимательно осмотрела незнакомку.

— Думаю, пойдет, — сказала она.

Синди Экстэл улыбнулась и кивнула.

— Я тоже так думаю. Сейчас, еще минутку.

С этими словами она схватила сумочку Моник и высыпала содержимое в пустую сумку, которую принесла с собой. После этого они обменялись сумками, и Моник отдала ей ключи от машины.

— Так, — проговорила Синди, — спускайтесь по лестнице — меньше шансов наткнуться на кого-нибудь из своих. И прямо в вестибюль. Выходите через переднюю дверь. Когда будете идти по улице, побольше покачивайте бедрами и вообще постарайтесь выглядеть как можно сексуальнее. Это его идея. Он считает, что чем более вызывающе вы будете выглядеть, тем меньше привлечете внимания. Выйдя на улицу, сверните сразу налево. Примерно в квартале отсюда есть бар. Идите туда, садитесь за столик. Не пейте спиртного и ни с кем не общайтесь. Он вас там найдет. Может, он придет не сразу, так что запаситесь терпением. Он просил меня это подчеркнуть.

Моник еще раз осмотрела себя в зеркале.

— Вам очень повезло друг с другом, я считаю, — сказала Синди Экстэл. — А он вообще классный парень.

— Это верно, — искренне сказала Моник.

— Он сказал, что я могу бросить машину, где захочу и когда захочу, — добавила Синди. — Я знаю, вы собрались бежать вместе, и все же, такая дорогая машина… Может, я могу как-нибудь дать вам знать, где она будет?

Моник не совсем была уверена в том, что поняла, какую байку сочинил Корт на этот раз.

— Не беспокойтесь, — проговорила она. — Пусть будет так, как он сказал. Ну вы знаете, как это бывает.

Синди улыбнулась и пожала плечами.

На самом деле Моник было очень жаль расставаться с «БМВ», она очень любила эту машину. Мир вокруг нее, ее мир, продолжал распадаться на части.

Синди Экстэл бросила ключи в пустую сумочку, открыла дверь и вышла.

Моник взглянула часы и решила подождать еще две минуты.

Глава двадцать восьмая

Когда Корт размышлял об идеях, приходивших ему в голову, они представлялись ему диковинными цветами, вырастающими на пустыре из случайно разбросанных семян, пробивающихся сквозь земную толщу к свету, из которого они потом черпают энергию и бурно расцветают. И, в свою очередь, дают новые семена. Ни одна идея не приходила просто так, ни одна не появлялась в готовом виде. Нет, требовалось время, и довольно значительное, на прорастание, завязывание цветка, его созревание и, наконец, бурное цветение. И каждая фаза была одинаково важна для последующей, каждая фаза в отдельности имела столь же большое значение, как и вся конструкция в целом.

Так или примерно так у него родилась необыкновенная идея — избавиться от Корта. Идея впервые пришла ему в голову в метро, в тот момент, когда он наткнулся на случайного полицейского, который волок за шиворот какого-то бродягу. А избавиться от Корта было необходимо, теперь, когда он так неожиданно выяснил, что Дэггету буквально все о нем известно. При таком раскладе личность Энтони Корта стала для Энтони Корта тяжелейшим бременем; от нее необходимо было избавиться, но только так, чтобы никто в этом не усомнился. В противном случае — неминуемый провал всей операции. Теперь его главным врагом был не Дэггет, не Линн Грин, не ФАУ, не НСБТ и даже не ФБР. Нет, главным его врагом стало его собственное тело, его собственная личность.

У него начало что-то проклевываться еще до встречи с полицейским и его бродягой, но теперь идея окончательно созрела.

Итак, он купил серые парусиновые штаны с резинкой на поясе, пару дешевых парусиновых туфель на резиновой подошве, белую майку и ветровку грязно-коричневого цвета. Расплатился, конечно, наличными, остановившись незадолго до этого у ближайшего банкомата. Усталость внезапно охватила его с головы до пят. Как будто что-то острое и неимоверно тяжелое вонзилось ему в виски. Глаза как будто разбухли, в горле пересохло, в животе появилась тупая ноющая боль. Живот, голова, позвоночник, все суставы и все мышцы — все его существо было пронизано болью. Глаза не открывались, как будто в них насыпали песку.

А ведь еще столько оставалось сделать! Непочатый край. Главная идея, этот диковинный цветок его причудливого воображения, уже совсем-совсем созрела. Она зародилась, по-видимому, в те минуты, когда он увидел портфель Дэггета с его содержимым. Идея эта была до смешного проста: Корта раскрыли, значит, Корт должен умереть. Пока Корт жив, пока его считают живым, агенты ФБР будут гоняться за ним день и ночь и не успокоются, пока не схватят.

Он распаковал купленную одежду, оторвал бирки и ярлыки, сунул все в один целлофановый мешок.

Главный трюк состоял в том, чтобы отыскать запасной выход из туннеля на красной ветке метро, где-то между «Кольцом Дюпона» и «Северным Фарагутом». С этим он, кажется, справился, посмотрев инженерные схемы вашингтонского метро в библиотеке Конгресса, они там были в открытом доступе. Корт отправился в библиотеку в час дня, как только закончил переговоры с Синди Экстэл. Однако он вскоре убедился, что отыскать нужную точку на схеме в библиотеке — это одно, найти же реально существующую дверь где-то на боковом въезде в запутанной сети узких улочек — совсем другое. В конце концов он справился и с этим. И привел его к этой двери тот человек, который как раз был ему нужен. На двери было написано огромными буквами белой краской: «Ни в коем случае не парковаться! Не загораживайте дверь! Запасной выход!»

Корт следовал за этим человеком, стараясь держаться на расстоянии, чтобы не испугать его. Никогда не следует пугать того, кого задумал убить.

Сразу за стальной дверью начинались стальные же ступени вниз. Лестница оказалась невероятно длинной. Корт не считал, пока спускался, но там было не меньше шестисот ступеней — пожалуй, двадцать этажей, не меньше. Освещались они лишь тусклым красным светом от знаков «Выход» со стрелками, указывавшими вверх. Те, кто пользуется этой лестницей, должны быть очень здоровыми людьми, подумал Корт, включая и бродяг, избравших туннель своим пристанищем. Удастся ли ему преодолеть этот подъем сегодня ночью, да еще бегом? К тому же с каждым новым пролетом становилось все жарче. Кажется, лишь теперь Корт начал в полной мере понимать, до какой степени отчаяния должен дойти человек, чтобы здесь поселиться. Воздух был не просто жарким, но удушливым, пахло горелой резиной. А темень была, как в аду. Если не считать редких тусклых лампочек да знаков, освещенных тускло-красным светом. Иногда что-то хрустело под ногами и едкая пыль оседала в ноздрях, в горле, вызывала горький вкус во рту. Время от времени приходилось останавливаться, прислушиваясь, звучат ли еще шаги бродяги впереди. В какой-то момент он в очередной раз остановился, прислушался — и не услышал ни звука. Шаги смолкли. Это могло означать одно из двух: либо они уже дошли до самого низа, приближается поезд и бродяга об этом знает, либо он достиг того места, где собирается сделать привал и заглотнуть то, что у него в бутылке. Корт еще раньше заметил бутылку, которую тот нес в коричневом бумажном пакете. В любом случае Корт знал, что ему делать. Вытащил из кармана фонарик — тот самый, которым пользовался прошлой ночью в доме Дэггета, — и, держа его наготове, продолжил спуск.

Он учуял бродягу еще до того, как приблизился к нему. Остановился примерно в десяти шагах. Слышно было хриплое дыхание и треск срываемой пробки. Потом звуки глотков и даже чмоканье. Бродяга, по-видимому, наслаждался, несмотря ни на что. Теперь запах вина перекрывал даже вонь, исходившую от него.

Вдали послышался звук приближающегося поезда, как гром в летнюю грозу. Огромный дракон несся на них из темноты ада. В этот момент Корт выступил вперед, зажег свой фонарик и направил луч прямо на бродягу. Несчастный вскочил, озабоченный, как видно, лишь тем, чтобы уберечь драгоценную бутылку. Незаметно Корт вытащил пистолет.

— Эй, вы там, убирайтесь отсюда! — прохрипел бродяга. — Здесь мое место.

Корт подступал все ближе, бродяга начал отступать назад, крепко прижимая к себе бутылку. Грохот поезда приближался, становился все более оглушительным в этом узком цементном туннеле. Корт совершенно оглох. Но надо было делать дело. Он направил луч света сверху вниз, осмотрел свою жертву. Да, он был прав: рост вполне подходящий. Подземное чудовище, испуская единственный луч света и отчаянно грохоча, поравнялось с бродягой. Пронесся первый вагон. Корт направил луч фонаря прямо в глаза бродяге и что было сил ударил стволом пистолета по голове. Раздался крик, потом булькающий хрип, потом звон стекла. Это разбилась бутылка.

Похоронен, но не забыт… Этому человеку суждено было зажить новой жизнью.

Так, надо заканчивать работу.

Через две минуты он уже поднимался обратно вверх по стальным ступеням. Их оказалось четыреста восемьдесят шесть. Четыреста восемьдесят шесть ступеней до света, прохлады, до города, до сентября. Голова у него раскалывалась от боли.

В другом, точно таком же магазинчике, в Джорджтауне, он купил еще пару точно таких же парусиновых туфель, точно такие же серые парусиновые штаны, майку и ветровку.

Теперь он был полностью готов к решающему телефонному звонку. Да, чтобы вырос и зацвел самый главный цветок в его саду, надо еще немало потрудиться. Господи, как же болит голова!

Глава двадцать девятая

Раздался телефонный звонок. Дэггет снял трубку.

— Телефоны-автоматы в старом здании почты. Первый этаж. Жду вас там через десять минут, — услышал он. Все смолкло.

Не сразу, совсем не сразу Дэггет сообразил, кому принадлежит этот резкий голос с едва заметным иностранным акцентом. Не сразу осознал, что после двух лет неустанных поисков нашел наконец Энтони Корта.

Старое здание почты было переоборудовано в ресторанчик с итальянскими столиками, пластмассовыми вилками и бумажными салфетками. Там подавали экзотические блюда практически всех стран мира. К трем часам дня там было уже почти пусто. Дэггет нашел три телефона-автомата и остановился у одного из них, разглядывая надписи, сделанные чернилами. Их было великое множество, просто места живого не осталось. Дэггет ждал, что один из автоматов зазвонит. Хоть бы он не заставил долго ждать, этот изверг. Терпение у Дэггета было на нуле. Чтобы хоть немного успокоиться, начал снова повторять слова, которые он ему скажет. Наконец один из автоматов зазвонил. Средний.

— Меня вместо него, — тут же проговорил Дэггет. — Время и место назначьте сами.

— Нет, — ответили на другом конце. — Идите наверх, там есть еще автоматы. Даю одну минуту. — Телефон смолк.

— Дерьмо собачье! — сквозь зубы проговорил Дэггет и, хлопнув трубку, помчался наверх.

Едва нашел эти телефоны-автоматы — они были в самом конце. Не успел он добежать туда и взглянуть на часы, как раздался звонок из крайнего левого автомата.

— Хватит глупостей! — сказал он в трубку. — Я больше не собираюсь гоняться за телефонами.

— Сегодня в девять вечера в метро на платформе станции «Кольцо Дюпона». Приходите один и принесите маршруты. Мне нужны все их маршруты. Вы понимаете, о чем я говорю.

— Еще раз предлагаю меня вместо него.

— Итак, платформа на «Кольце Дюпона», в девять вечера, и один. От этого будет зависеть жизнь вашего сына.

— А как я могу быть уверен, что он еще жив?

— Никак не можете. — И снова все смолкло.

Дэггета охватило такое отчаяние, такая горечь, каких он никогда в жизни не испытывал. Что-то поднялось к самому горлу. Он помчался в туалет, склонился над умывальником, и там его вырвало. Умывшись, он взглянул в зеркало. Увидел там старика со страдальчески сморщенным лицом. Подумать только, ведь еще сегодня утром он бегал, чувствовал себя молодым, полным сил.

Снова вспомнились слова отца: чтобы добиться своего, надо через многое пройти. Наверное, не одно поколение мужчин их семьи повторяли себе эти слова. Неужели ему все-таки придется пройти через это? Неужели он наконец-то встретится один на один с человеком, погубившим его родителей, искалечившим его сына? Один на один, никаких повесток, ордеров на арест, ни суда, ни следствия, ни высылки, ни тюрьмы. Никаких законов и правил.

Кажется, пришел его час.

Глава тридцатая

— Чейсон исчезла! — прошептал Левин, склонившись к самому уху Дэггета.

Это был удар ниже пояса. Дэггет почувствовал, как что-то сжалось в горле. Слова не шли. Неужели началось? Неужели в этом и заключался план Корта — отвлечь его внимание, пока сам Корт будет проводить операцию?

— В пять часов она вышла из офиса, — продолжал Левин. — Наши люди следовали за ней по пятам до самого универмага недалеко от Белтвей.

— До универмага? Почему же они ее не остановили?

— Да, я знаю, но…

— Универмаг! Это же самый старый трюк, во всех учебниках описывается.

— Слушай, они отслеживали все выходы. Все, понимаешь! Причем смотрели на лица, а не на одежду. Но она оттуда так и не вышла. Значит, она все еще там. Наши просят подкрепления. Говорят, им не хватает рук.

— Не надейся, ее там давным-давно нет.

Дэггет был не в состоянии сосредоточиться, не в состоянии быстро оценить ситуацию. Чувство вины, оказывается, не способствует обострению умственных способностей. Совсем наоборот. И в то же время он чувствовал, что уже не в силах что-либо изменить. Он уже слишком далеко зашел. Слишком далеко, чтобы отказаться от этого расследования, слишком далеко, чтобы отдать сына без борьбы.

— Созывай совещание, — приказал он Левину.

— Совещание?! Какого хрена! И какого хрена я должен делать с этой проклятой Чейсон?

— Мы ее потеряли! Так или нет? Значит, забудь о ней. Не нужна она нам. Иди созывай совещание. Попроси Глорию, она тебе поможет. Мне нужны все — Палмэн, техники, все агенты и вся обслуга.

— Как это она нам не нужна?! — заорал Левин.

— На полтона ниже, Брэдли, — спокойно проговорил Дэггет. — Здесь не место для публичных выступлений.

— Да ты рехнулся, что ли? Совсем съехал?

— Может быть. Зато я нашел Энтони Корта! Слышишь ты? Давай собирай всех, пока я не передумал.

Глава тридцать первая

Моник была снова свободна! План Корта сработал безупречно. Она вышла из офиса, и никто за ней не следил. Через час в условленном месте, в баре, она получила послание Корта. Еще два часа она перемещалась из одного места в другое; Корт, вероятно, следил за всеми ее передвижениями. Она не шла, она летела как на крыльях. Он не оставил ее! Он ее спаситель! Теперь они опять будут вместе! В те минуты она была пьяна не столько от ощущения вновь обретенной свободы, сколько от переполнявших ее чувств к Корту. Спаситель, в буквальном смысле этого слова. Отныне для нее никого, кроме него, не существовало. И не было ничего такого, чего бы она не могла для него сделать, в чем могла бы ему отказать.

Чуть позже восьми вечера она сидела рядом с ним в машине. Он вел «тойоту».

— Ты спас мне жизнь, — прошептала Моник. Чувства переполняли ее настолько, что она и говорила-то с трудом.

— Раздевайся, — проговорил Корт и достал из-под сиденья большую полиэтиленовую сумку.

— Как, прямо здесь?! — Моник его явно не поняла.

— Переоденься! Быстро! У нас нет времени.

Не говоря больше ни слова, она расстегнула «молнию» на юбке, приподнялась на сиденье и принялась стаскивать ее с себя. Корт продолжал говорить в то время, как она переодевалась.

— Мне нужен ключ от камеры хранения, — холодно произнес он.

Моник поняла, что он совсем не расположен выслушивать сентиментальности. Ее эйфория понемногу начала уступать место смутному страху и отчаянию.

— Ты на меня сердишься? — заикаясь, спросила она. — Думаешь, я что-то напортачила?

— Я не собираюсь сейчас это обсуждать.

Он сидел рядом холодный как лед. И бесчувственный, как каменная стена. Ее тоже обдало волной холода.

— Я тут ни при чем. Это, наверное, Грек. — Дрожащими руками она нащупала в сумочке ключи и протянула ему. — Как ты можешь носить перчатки в такую жару?

— Я в них живу.

— Это личный ящик, — сказала Моник, указывая на ключи. — Написать тебе адрес?

— Я знаю адрес, — сухо проговорил Корт. — Больше мне ничего не нужно.

— Почему ты это сделал? Для чего спас меня? — спросила она, боясь услышать ответ.

— Ты мне нужна.

— Это не так.

— Так.

Зажегся светофор, и он рванул машину с места.

— Ты… ты все-таки собираешься сделать это?! — Моник была потрясена.

— Разумеется. Мы приехали сюда для того, чтобы сделать дело. И мы его сделаем.

— Ты не в себе. Ненормальный! — Ей захотелось открыть дверцу машины и выскочить на полном ходу.

Губы его раздвинулись в улыбке. Он кивнул.

— Ты права.

— И для чего же я тебе нужна?

— С ребенком сидеть. Ты готовить умеешь?

Глава тридцать вторая

Он приехал сюда рассказать ей о Дункане. И о том, какое решение принял. Он приехал, потому что понятия не имел о том, что ему делать с собой в эти оставшиеся несколько часов. Кроме нее, пойти ему было не к кому. И потом Кэри так долго была частью его жизни. Стабилизирующей силой. Правда, в последнее время у них, казалось, не было ничего, кроме проблем, и все же она была ему необходима. Он сознавал, что это чистейшей воды эгоизм с его стороны.

Однако его первые слова были не о Дункане. Он не мог даже заставить себя произнести его имя. Посмотрев на все происшедшее ее глазами, он вдруг до боли ясно осознал, как он был не прав. Но теперь все уже поздно, назад пути нет.

— Вчера ночью я был у нее, — сказал он.

Имени он не произнес, да это было и не нужно.

Кэри сразу потянулась к сумочке за сигаретой.

— Сначала я приехал сюда. Но войти почему-то так и не решился. — Она ничего на это не ответила. Неужели на этом закончится все, подумал он, неужели это их последние минуты вместе? — Я испугался, что мы опять поссоримся. В последнее время мы только и делаем, что ссоримся.

— Ну и как она тебе? — спросила Кэри, как будто выплюнула. — Не обманула она твои надежды и мечты? Знаешь, ты ведь и вправду мечтаешь о ней. Говоришь о ней во сне.

— Это не то, что ты думаешь, Кэри. Да, вчера ночью я мечтал переспать с ней, — признался он. — Но она не захотела.

— Вот как? Ну, значит, она действительно хорошо тебя знает. Знает, как надо вести себя с тобой.

— Может быть, и так…

— Я тут тоже кое-кого встретила, — призналась Кэри и выдохнула дым почти ему в лицо. Это был самый настоящий вызов: она знала, как он не любит курящих.

А он при этих словах почувствовал такую боль, как будто его ударили под дых. И еще он подумал в приступе острой жалости к себе: ну, что там еще приготовила ему злодейка-судьба? Какое новое потрясение? Странно, он не испытывал ни гнева, ни ярости обманутого любовника, ни дикой ревности. Только горечь и разочарование. Он не мог ни отвечать, ни реагировать. Казалось, из него выкачали весь воздух.

— А я-то думал, — проговорил он наконец после долгого молчания, — не мог понять прошлой ночью, что это такое с тобой случилось.

Она кивнула.

— Да, это все потому.

— А я его знаю?

Она высоко подняла брови, засмеялась, закашлялась.

— Я не могу даже сказать, что я его знаю. Познакомились всего несколько дней назад.

— Ну и как, не обманул он твои надежды и мечты?

Он видел, что сделал ей больно, и это доставило ему злую радость. Но он не хотел ее потерять. И оставаться здесь тоже не хотел. Линн он тоже не хотел терять, но она еще ему и не принадлежала. В общем, он совершенно выбился из колеи.

Несколько минут прошло в полном молчании. Пожалуй, это были самые длинные минуты в его жизни.

— Мне показалось, что я в него влюбилась, — сказала Кэри. — Да, я действительно так думала.

— В прошедшем времени?

— Скорее в прошлом…

— Мы что, теперь будем играть в слова?

— А почему бы нет? Мы ведь с тобой во всякие игры играли. И до сих пор играем. Что, разве не так? Играем чувствами друг друга, играем самими собою, своими судьбами. Что, скажешь, я не права?

Он жаждал возненавидеть ее и не мог. Он больше не мог управлять своими чувствами. Да никаких чувств и не осталось с сегодняшнего утра.

— А для чего ты мне об этом сказала? — спросил он. — Для чего было трудиться?

— Ничего особенного, — проговорила она и заставила себя улыбнуться. — Я не собиралась тебе рассказывать. Сама не знаю, зачем я это сделала. Может, ты меня подтолкнул. Я ее боюсь. В ней есть все то, чего нет во мне.

— Она просто друг. Вот и все.

— Ерунда.

— Ну ерунда — так ерунда.

— Да, ерунда и дерьмо собачье.

— Я не за этим сюда пришел, — вдруг вырвалось у него.

— А зачем? Знаешь ли ты, что не был здесь уже несколько месяцев? Мы встречаемся всегда только у тебя. Только на твоей территории и на твоих условиях. И всегда ты на первом месте. Ты, ты, ты… А каково это для меня?

— Дункана похитили, — прервал он ее.

Ну вот, наконец ему удалось произнести эти слова. Как единственный способ защититься.

Она смотрела на него, еще не понимая.

— Прошлой ночью, — добавил он зачем-то.

Ее гнев улетучился на глазах, уступив место сначала потрясению, настоящему шоку, а затем сочувствию. Она смотрела на него глазами, полными жалости. А у него снова сжало горло. Почему-то на память пришли два слова: расчленение тела. Пожалуй, он именно так себя и ощущал сейчас — словно его самого расчленили.

— У меня с ним назначена встреча сегодня вечером.

— С кем? Какая встреча? О чем ты говоришь?

Глаза ее наполнились слезами. Она положила сигарету и взяла его руку. Ее ладонь была мягкой и прохладной. А он наконец почувствовал облегчение.

Только оттого, что сказал ей. В следующий момент потянуло рассказать ей все. Он за этим ведь и шел сюда: покаяться.

— Знаешь, на самом деле это даже смешно. Всю жизнь стоишь на высоких нравственных позициях… как памятник. Потом вдруг появляется кто-то, какой-нибудь умник, и тогда вдруг выясняется, что ты ничем не лучше тех, за кем охотился всю жизнь. Знаешь, я понял: при соответствующих обстоятельствах от человека можно потребовать чего угодно. И он на все может пойти. То есть, выходит, все мы одинаковы. А раз так, какая разница, кого я накажу, кого арестую, а кого выпущу. Если мы все одинаковы.

— О чем ты говоришь?

— Он решил меня шантажировать: жизнь Дункана за секретные документы.

— А ты что? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я не мог этого сделать.

— Кэм!

— Я не прав? Скажи!

— Чего ты не мог сделать?

— Нет, скажи, я не прав?

— Не прав в чем?

— Мы поставим по человеку на каждой станции. На этой платформе я буду один, но на противоположной будут двое наших. А я буду один, как он и велел.

— Кто? Кто велел?

— Да я же сказал тебе. Тот, кто похитил Дункана.

— И ты хочешь его перехитрить?

— Я люблю своего сына, Кэри. Думаю, ты-то это знаешь лучше других. Но я не могу играть по правилам этого мерзавца. И потом… заложников они убивают. Они всегда убивают заложников.

До нее наконец дошло, и она зарыдала. Плечи ее вздрагивали. Она подвывала, как раненое животное. Он больше не мог сдерживаться. Лицо его сморщилось, слезы хлынули из глаз. Он оплакивал свое предательство. Он предал единственного сына. Он ненавидел себя; ему не было прощения ни в этом мире, ни в том. Не простят его ни Бог, ни люди. Ни эта женщина. Он сам, один, принял решение. С этим ему и жить теперь. А другие из-за него могут умереть.

Так они еще долго плакали вместе. Внезапно Дэггету пришло в голову, что они ведь заранее уже оплакивают Дункана. Эта мысль привела его в ужас.

Ее сигарета догорела дотла в пепельнице, превратившись в серый столбик пепла.

— Спасибо тебе, — проговорил Дэггет и сжал ее руку. Рука была почти безжизненной. Лицо изуродовано гримасой отчаяния.

Он почти физически ощущал ее горе. Да, она наверняка осуждает его.

— Ну ладно, — с трудом произнес он. — Я тебе позвоню. — И сам этому не поверил.

Он направился к двери, но в этот момент она окликнула его.

— Как… как это произошло?

— Я сам точно не знаю. — Он уже взялся за ручку двери и теперь стоял, тупо уставившись в одну точку. — Представления не имею. Во всяком случае дверь не взломана. И замок в порядке. Может, Дункан сам его впустил. Хотя вряд ли, среди ночи. В общем как-то он проник. Не знаю.

Она начала подниматься с кресла, потом тяжело опустилась обратно. И он был ей за это благодарен. Ему хотелось поскорее уйти.

— Я буду молиться за тебя, — с трудом выговорила она. — За вас обоих.

Глава тридцать третья

Дэггет остановил машину в нескольких кварталах от станции метро «Кольцо Дюпона». Посидел несколько минут, не снимая руки с руля. Огляделся. Лица человека в машине, стоявшей как раз напротив, через дорогу, он не мог разглядеть. Через минуту в его машине зазвонил радиотелефон; это Палмэн еще раз решил напомнить ему о размахе операции и ее важности.

Меньше чем за три часа Мамфорд и Палмэн сумели ввести в действие шестьдесят агентов, которых они поместили на каждой станции вдоль всей красной ветки и в центре тоже, там, где красная ветка смыкалась с оранжевой и голубой. Техники снабдили каждого агента коммуникационным оборудованием, так что теперь практически весь город был охвачен сетью экстренной связи. Оставались опасения, что в каких-то случаях эта связь может не сработать, в особенности в глубоких туннелях или на далеких расстояниях. В этот час, когда стрелки, отстукивая секунды, приближались к девяти, по улицам Вашингтона в четырех направлениях, обозначенных четырьмя точками на карте, мчались машины с релейными усилителями связи. Весь город в эти часы был под контролем вашингтонского регионального отделения ФБР. Руководители отделов и бригад, спецагенты, вообще все начальники и все исполнители были страшно горды тем, что в считанные часы сумели поставить весь город под контроль, опутать его коммуникационной сетью.

— Нам дали зеленый свет, — сказал Палмэн.

— Не забудьте, о чем мы договорились, — напомнил Дэггет. — Сначала надо посмотреть, готов ли он отдать мальчика.

Вообще-то ФБР было признанным во всем мире ведомством, которое почти не имело на своем счету провалов, когда дело касалось похищения людей. И все же… и все же Дэггет не был до конца уверен, что поступил правильно, отдав судьбу сына в руки ФБР. Господи, только бы не пришлось пожалеть!

— Не беспокойся, Мичиган, — ответил Палмэн, — мы с тобой. Все до единого. Надо иметь много мужества, чтобы поступить так, как поступил ты.

— Или много глупости, — пробормотал Дэггет и положил трубку. Как это Палмэн умудряется произносить такие идиотские фразы?

Прежде чем тронуть машину с места, он еще раз взглянул направо и на этот раз ясно разглядел лицо Палмэна: правой рукой тот подавал какой-то сигнал.

Господи, да он там изображает из себя Джона Уэйна! Холодная рука страха сжала горло Дэггета.

Зажав в руке свернутый листок с маршрутами, Дэггет спускался по эскалатору. Все ниже, ниже, все глубже и глубже под землю. Воздух улицы сменился запахами резины, моторов, скопления людей. «Спускаешься будто в ад, — подумал Дэггет, — в наказание за свои грехи».

Девять часов. Людей в метро осталось совсем немного, час пик давно прошел. Люди сейчас уже дома, ужинают, смотрят телевизор в уюте и безопасности своего жилища. Этих людей должны охранять он, Дэггет, и многие другие. Нельзя сказать, что они хорошо с этим справляются. Столько расходов, столько дорогостоящей аппаратуры, столько заседаний и обсуждений, столько усилий! А Чейсон на свободе. И Корт на свободе.

Корт стоял в дальнем конце платформы, шагах примерно в тридцати. Собственной персоной. Стоял и улыбался. Дэггет не мог поверить своим глазам.

В первую секунду от неожиданности он против своей воли начал рассуждать как типичный полицейский. Мысленно сравнивал портрет с оригиналом. Не очень точная работа. У этого подбородок не такой выдающийся и уши больше торчат.

Дэггет кашлянул в микрофон, прикрепленный на груди, — сигнал о контакте с «объектом». И представил себе, какая кутерьма началась сейчас там, наверху. Хорошие ребята, эти технари. Быстро наладили связь.

Он сделал несколько шагов по направлению к Корту. Тот поднял руку, останавливая его. Неплохо. С такого расстояния и выстрелишь, да не убьешь. А уж в движущуюся цель и вовсе трудно попасть.

Замигали огни в дальнем конце станции, возвещая приближение поезда. «Поезд!» — с ужасом подумал Дэггет. На лице Корта появилось понимающее выражение. В следующий момент он совершил нечто неожиданное — пальцем поманил Дэггета вперед. Глаза в это время осматривали пустую платформу. Дэггет почти физически ощущал, как он прикидывает, высчитывает что-то в уме.

Дело в том, что, по общему согласию, они решили не сажать агентов в поезда: слишком много невинных людей, слишком велика опасность, слишком много отдается на волю случая. Пытались компенсировать это, неустанно наблюдая за платформами.

У Дэггета появилась безумная надежда: а вдруг Дункан окажется в этом поезде? Может, хотя бы покажут его лицо через стекло?

Теперь они были всего в десяти шагах друг от друга. Стрелять с такого расстояния — почти верная смерть.

— Давайте маршруты, — проговорил Корт.

Дэггет достал листок из кармана, но не отдал.

— Где Дункан? — спросил он.

В это время поезд начал замедлять ход. Сейчас остановится. Глаза Корта плясали между листком в руке Дэггета и поездом.

— Маршруты! — повторил он.

Дэггет покачал головой.

— Где мой сын?

И в эту минуту он почуял неладное. Глаза Корта прыгнули в сторону. К ним приблизился человек средних лет в выцветших синих джинсах и стоптанных поношенных кроссовках. Руку засунул в карман, что-то оттуда достает. «Полицейский!» — сразу понял Дэггет. Либо несет службу в штатском, либо только освободился. В любом случае нарывается на неприятности.

— Ну что, ребята, какие у нас тут проблемы? — произнес он, приблизившись к ним.

Ни тот, ни другой не ответили. В этот момент поезд остановился, двери раскрылись.

— Эй, вы! Я, кажется, с вами разговариваю! — Полицейский снова сунул руку в карман.

— Неплохо придумано, — с ледяной улыбкой выговорил Корт.

— Я из ФБР! — заорал Дэггет идиоту-полицейскому. Сунул руку в карман за удостоверением.

Тот, по-видимому, понял его движение совсем не так, как следовало. Выхватил пистолет. Дэггет повалился на пол и тоже вытащил пистолет.

Корт убил полицейского двумя выстрелами в грудь. Крики его, четырехкратно усиленные, разнеслись по всей платформе. Позже Дэггет вспомнил: когда он поднялся на ноги и взглянул на стоящий рядом вагон поезда, все еще надеясь увидеть там Дункана, вагон показался ему пустым: пассажиры все до единого легли на пол.

В следующую секунду он увидел, как Корт метнулся с платформы прямо в черноту туннеля. Туннель!.. Но это же самоубийство! Такого они и предположить не могли, когда разрабатывали свой план.

— Туннель! — громко крикнул Дэггет, зная, что микрофон донесет это до всех остальных. И ринулся вслед за Кортом.

Там темнотища и жара были почище, чем в аду. Дэггет двигался вслепую, на звук шагов впереди. Время от времени останавливался, прислушиваясь. Теперь ему казалось, что быстрые звуки шагов доносятся откуда-то сверху, далеко впереди него. Он продолжал идти на эти звуки вдоль по извивающейся кишке туннеля. Вдруг о колено ему ударилась горящая спичка. Он хлопнулся на землю, рука на спусковом крючке. Потом увидел, что это всего-навсего какой-то бродяга, уличный бродяга, который пытался освещать себе путь спичкой. Дэггет сунул пистолет в карман и ускорил шаги. Господи, чуть не застрелил этого ни в чем не повинного бродягу! Не потерять бы теперь Корта. Нет, вот они, шаги впереди. Теперь вокруг пахло мочой и экскрементами. Дэггет шел, не останавливаясь. Пока звуки шагов не стихли… Наступила полная тишина, потом вдали послышался звук поезда. Но откуда — спереди, сзади? Этого он не мог понять. И шагов больше не было слышно. Он пополз вперед, снова держа пистолет наготове.

Вдруг откуда-то из темноты выплыло лицо, кто-то повалил Дэггета с ног; он выхватил пистолет, раздался выстрел, и тут он понял, что это не он стрелял. Стреляли в него. В следующий момент сзади показался ослепительный луч света и донесся оглушительный рев. Земля начала сотрясаться под его ногами. Поезд! Дэггет покатился с рельсов и ринулся в темноту. Слава Богу, теперь она освещалась лучом прожектора от поезда. Впереди мелькала какая-то тень. Корт? Дэггет мчался за этой тенью, пока его не ослепил яркий сноп света. Ну все! Он опять потерял его! И поезд несется прямо на него. Спасения не было. В последнюю минуту, подняв глаза, он увидел темную тень Корта. Лучшего момента, кажется, и быть не может. Но тут он споткнулся обо что-то мягкое, похожее на человеческую ногу, и упал. Тень метнулась вперед. И прямо на нее — слепящий прожектор, и оглушительный грохот, и металлическая громада в несколько тонн.

— Не-е-е-т! — заорал Дэггет.

Поздно. Все поздно. Он отскочил в сторону, даже не успев увернуться от фонтана крови и кусков человеческого мяса.

Когда Дэггет очнулся, он все еще был там, в черном туннеле, забрызганный с головы до ног липкой жижей и кровью Корта. Как можно быстрее постарался содрать с себя липкую окровавленную одежду, все, до майки и трусов. Сзади слышался топот десятков ног. Это мчалась его команда.

Ну что ж, они победили. Корт мертв. Но как же он теперь отыщет Дункана?

Красные, смешанные с чужой кровью слезы катились по его лицу…

Глава тридцать четвертая

Кэри Стивенсон плохо спала эту ночь. Беспокоилась за Кэма и ненавидела его, себя, и все, и всех вокруг. Ненавидела весь мир. Ее поманили райским яблоком, однако внутри божественного плода вместо райского нектара оказался яд. Она чувствовала себя отравленной, раздавленной. Встреча с Карлом, принесшая ей столько наслаждения, можно даже сказать, счастья, обернулась в конце концов разрушительным шоком… Теперь Кэри испытывала лишь сожаление и отчаяние.

Она лежала в жаркой постели, совершенно голая, отбросив покрывало, и ненавидела себя, свое тело, даже свой собственный запах: казалось, она вся пропахла им, Карлом!

Ее корчило от страшного, небывалого унижения: он молчал, он не давал о себе знать. Она в тот незабываемый день отдала ему всю себя целиком — подумать только! — и теперь расплачивалась за это муками бесплодного ожидания у телефона. А телефон молчал. Карл исчез из ее жизни, испарился, как будто его никогда и не было. А вместо него вдруг появился Кэм, подавленный и несчастный. И внезапно Кэри поняла, что любит его, любит всем сердцем. Она сама все разрушила в своей и в его жизни.

В довершение ко всему Кэри обнаружила, что кто-то, по-видимому, снимал с брелока ее ключи. У нее они все были повернуты зубцами в одну сторону, все, кроме ключа Кэма. Она специально его выделила среди других, повернув в другую сторону, чтобы не спутать. Теперь же все ключи смотрели в одну сторону, включая и этот. Тут что-то не так. Такое могло произойти лишь в одном случае: если кто-то… кто-то посторонний… снял ключи с брелока, а потом вернул обратно. В конце концов ей припомнилась та сцена — как она лежит в постели, еще ощущая недавно пережитое наслаждение, и подает Карлу ключи. Чтобы он мог поехать и купить им что-нибудь поесть. Так он сказал.

Она решила докопаться до правды. Решение это было скорее эмоциональным, подсознательным. Возможно, ей просто хотелось еще раз пережить в памяти те незабываемые дни вместе с Карлом. Процесс этот оказался и сладостным, и мучительным одновременно. Она вспоминала их встречу с самого первого момента. Воспоминания были такими яркими, такими живыми, каждая минута, проведенная с ним, была как подарок, и теперь все они причиняли ей невыносимые страдания. Карл исчез, его не было рядом.

Она решила проехать по всем тем местам, которые они посетили, выбирая для него жилье. Кэри была уверена, что вся поездка займет не более двух часов.

Однако она и не предполагала, как дорога́ ей покажется каждая минута, проведенная с ним. Она заходила в каждую комнату, в которую они заходили вместе, останавливалась у каждой клумбы, у каждого газона, садилась на каждую скамью, на каждое кресло, где сидел он. Вспоминала. И плакала навзрыд. Дважды за эту поездку ей пришлось останавливать машину и вытирать слезы. Иначе дело могло бы кончиться серьезным дорожным происшествием.

Перечень домов и коттеджей лежал в машине перед ее глазами. Она ничего не хотела упустить. Добросовестность всегда была ее главным качеством. Так она переезжала, переходила от дома к дому, от коттеджа к коттеджу, от сада к саду, то плача, то улыбаясь своим воспоминаниям. Вспоминала каждое его слово, каждый звук, каждый жест. Она смертельно тосковала по нему. Он внес разнообразие в ее жизнь, поманил в неведомые дали.

Поездка заняла почти целый день и не принесла результатов. Опустошенная и обессиленная, она вернулась в свой офис в призрачной надежде найти что-нибудь там. Но нет, он не звонил. Плечи ее обмякли, когда-то ровная прямая спина сгорбилась, голос, всегда сильный и уверенный, упал до шепота. Секретарша взглянула на нее и посоветовала поехать домой отдохнуть. Ничего другого ей и не оставалось. Кэри поехала домой.

Уже подъехав к дому, стоявшему на краю бывшего огромного поместья, Кэри вспомнила о коттеджике, который они осматривали в первый день. А ведь там она сегодня еще не была. Этот домик они почти никому из клиентов не показывали: уж слишком мало было надежды его сдать. Да и Карла-то она привезла сюда лишь из полудетской прихоти, из желания поселить его рядом, по соседству.

Кэри завела машину в гараж и уже пошла было к своему дому, но вдруг передумала. Повернула и пошла через густые заросли к тропинке, которая когда-то служила основной магистралью этого поместья. Когда-то прямая и широкая дорога была окаймлена высоченными стройными тополями, теперь же она вся поросла сорной травой и диким кустарником. Осталась лишь узкая, виляющая по сторонам тропинка. Из-за высоких деревьев с буйной листвой здесь было темнее, чем везде. Кэри постаралась побыстрее миновать это место. Дальше начинался кусок вновь построенной проезжей дороги, выходившей под прямым углом на старую дорогу, которую все еще использовали жители окрестных домов. В отличие от оленей и другого зверья. Те проложили себе тропинку в зарослях. Этой тропинкой и воспользовалась Кэри, а потом пошла, и вовсе не разбирая дороги, через заросли, к задам поместья. Вышла наконец к домику. Чудесное местечко, просто сказочное! Жаль, что на него никак не найдется желающего.

Но что это?! Одно окно в домике было выбито! Кэри почувствовала настоящую панику. Раньше этого не было. Она была здесь с Карлом всего несколько дней тому назад. Взломщики? Что делать? Может, бежать домой, позвонить Кэму, попросить его приехать? Да нет, какие глупости! Скорее всего это местные хулиганы, ничего больше. Местные подростки изредка забирались в заброшенные дома в надежде найти там дармовую выпивку или пустую комнату с кроватью, где можно было бы переспать со своей девчонкой. В это лето, кстати, все газеты пестрели такими историями.

В то же время она, как ответственная за недвижимость, обязана сообщить владельцам в случае, если нанесен ущерб их собственности. Значит, надо сначала оценить этот ущерб.

Она отошла в тень деревьев, на всякий случай, чтобы скрыться из вида, и еще некоторое время соображала, как лучше поступить. Позвонить Кэму или посмотреть самой? С одной стороны, ее распирал гнев против этих хулиганов, посягнувших на чужую собственность, с другой… А вдруг это вовсе не хулиганы, а кое-кто посерьезнее? Как же поступить?

Она бесшумно проскользнула на задний двор, оттуда — к задней двери в дом. Остановилась, прислушиваясь. Ничего не услышала, кроме стука собственного сердца. Снова и снова детский страх сменялся яростью и гневом.

Наконец она решительно повернула ручку, толкнула дверь и вошла. Оказалась в малюсенькой кухне, недалеко от выбитого окна. И замерла на месте: под окном не было осколков, все было чисто выметено! Сердце подпрыгнуло так, что, казалось, сейчас выскочит из горла. В следующий момент она уловила слабый запах чего-то вареного, какой-то еды. Грабители? Или… Карл? Она сама не понимала, почему вспомнила именно о нем в эту минуту. Она вообще себя не понимала. Вместо того, чтобы повернуться и бежать прочь, она стояла как вкопанная. Какая-то непонятная сила не давала ей уйти и, более того, заставляла продолжать поиски. Кэри пошла дальше.

И вдруг ее объял ужас. На двери кабинета висел новенький замок на новеньком засове. В домишке всего-то было две комнаты: спальня да вот этот кабинетик, кухня и ванная с туалетом.

Внезапно в ней проснулся материнский инстинкт, неизвестно откуда взявшийся. Оглянувшись по сторонам, она тихонько подошла к двери, взялась за ручку, как бы стараясь передать через нее всю свою энергию, и прошептала в щель:

— Дункан?

Ей ответил взволнованный, до смерти напуганный голосок, едва слышный сквозь толщу двери. Кэри как будто током обожгло. Сомнений не было: Дункан был заперт там, за дверью!

Подчиняясь внезапному импульсу и почти не сознавая, что делает, Кэри крепко ухватилась за ручку и что было силы нажала на дверь. Дверь подалась настолько, насколько позволял засов. И там, в этой узкой щели, она увидела Дункана. Он полз к двери, волоча за собой безжизненные ноги, полз изо всех сил.

Лишь в последнюю секунду Кэри заметила женщину в просвете двери маленькой спальни, справа. Женщина уже положила руку на косяк двери. Дальше все произошло в считанные доли секунды. В мгновение ока Кэри развернулась и захлопнула дверь спальни. Женщина отскочила назад, но руку убрать не успела. Дверь с размаху врезалась во что-то мягкое, женщина взвизгнула от боли.

— Кэри! Кэри! — звал Дункан.

Кэри почти не слышала его. Все ее внимание было поглощено той дверью, из-за которой высовывалась рука. Рука не убиралась. Наоборот, женщина пыталась просунуть ее вперед. Кэри не давала, изо всех сил нажимала на дверь, но рука понемногу просовывалась вперед, и Кэри чувствовала, что начинает терять равновесие. Тогда она схватила руку и начала ее крутить, выворачивать. Женщина снова вскрикнула от боли; рука немного задвинулась внутрь. Кэри навалилась на дверь всем телом, а правой ногой в это время пыталась достать венский стул, стоявший под вешалкой. Ни в коем случае нельзя было дать этой тюремщице уйти. Кэри-то знала, что в доме два выхода. Дверь спальни надо было каким-нибудь образом запереть. Это была единственная преграда, отделявшая тюремщицу от пленника. Однако нога ее никак не могла дотянуться до стула. Кэри почти совсем опустилась на пол, пытаясь его достать и в то же время стараясь держать дверь, под отчаянные крики женщины и не менее отчаянные призывы Дункана. Наконец — о чудо! — нога поддела стул и подтащила к двери. С бешено бьющимся сердцем, вся дрожа от страха, Кэри выпрямилась, снова налегла всем телом на дверь с такой решимостью, как будто от этого зависела ее жизнь и жизнь ее близких. Послышался хруст костей и крик боли. Вернее, это даже нельзя было назвать криком: боль была смертельная, и звук, который издала женщина за дверью, невозможно было описать словами. Кэри продела ножку стула в ручку двери, надеясь, что какое-то время она послужит замком. Кисть руки тюремщицы все еще была зажата между дверью и косяком.

Слезы брызнули у Кэри из глаз. Она еще раз с сомнением взглянула на дверь и стул. Удержит ли?…

— Кэри! Кэри! — звал Дункан.

Он уже дополз до двери, и теперь его рука просунулась в щель.

— Назад! — громким шепотом приказала Кэри. Потом крикнула во весь голос: — Назад! Давай быстро!

Дункан начал медленно отползать назад, с трудом волоча парализованные ноги. Кэри оглянулась на дверь спальни. Женщина колотила о дверь всем своим телом, пытаясь освободиться; стул на этой стороне двери слегка покачивался. Кэри еще раз подперла ее покрепче. Потом вскочила, подбежала к двери, за которой был заперт Дункан, и начала с силой нажимать плечом.

Послышался скрип петель и треск дерева. Кэри продолжала колотить, не спуская в то же время глаз с другой двери. Дверь, за которой был заперт Дункан, кажется, начала поддаваться! Щель становилась все шире, отскочил большой кусок дерева. Окрыленная успехом, Кэри забыла обо всем, даже о женщине за другой дверью. Слезы застилали ей глаза, но она и на это не обращала внимания. Плечо заболело, и она решила повернуться другой стороной. Повернулась… и замерла на месте, не веря своим глазам.

В конце коридора, у двери на кухню, сжав кулаки, стоял Карл.

Глава тридцать пятая

Дэггет проснулся в час дня в своей собственной постели, понятия не имея о том, как он туда попал. В окно светило солнце, яркое, сентябрьское. В то же время в воздухе чувствовалось приближение осени.

В горле першило, голова гудела. Постепенно Дэггет вспомнил события предшествующей ночи. Его везли в машине Палмэна, а его собственную машину вел кто-то из их агентов. Фэбээровский врач прописал успокоительное, чтобы помочь оправиться от шока. Когда все ушли, он-таки проглотил одну таблетку, запив ее крепкой порцией виски. От этого, видно, и отключился так накрепко.

Он вспомнил, как смывал кровь под душем, а потом лежал в горяченной ванне. Вся процедура отмывания заняла не меньше часа. А транквилизатор, по-видимому, начал уже действовать в конце мытья; он вспомнил, как выбирался из ванны с помощью дункановской трапеции, как бросил последний взгляд на часы, прежде чем упасть на подушку. Было три часа ночи.

Он встал, поставил кипятить воду для кофе и снова пошел под душ. Оделся во все чистое. Все его существо приветствовало запах чистоты, исходивший от него. Он был счастлив, как какой-нибудь пижон с телерекламы.

Две чашки черного кофе подряд, однако, не придали ему бодрости. Он попробовал сделать себе яичницу, но есть не смог.

Все еще с головной болью, чувствуя себя выжатым как лимон, он с трудом забрался в машину и поехал на работу.

На Баззард Пойнт его встретили, как моряка, вернувшегося из дальнего плавания. Все-все, даже те, с кем он годами не разговаривал, повыскакивали из своих кабинетов только для того, чтобы пожать ему руку или похлопать по спине.

— Мы найдем мальчишку, — на разные лады повторяли все, и не было сомнений в том, что отныне вся деятельность мощной машины ФБР будет направлена только на это.

Мичиган — то, Мичиган — это, слышалось вокруг. Как будто он пришел не на службу, а на грандиозный банкет в свою честь.

Он боялся, что и в родном отделе встретит то же самое. Однако вопреки ожиданиям комната была пуста, если не считать Глории, которая встретила его бурными слезами и тут же, сбиваясь и путаясь, начала бормотать слова утешения. Унять ее было невозможно, поэтому ему ничего другого не оставалось, как только крепко обнять женщину в первый раз за все время. От этого она лишь еще больше разволновалась.

Так вот и застал их Палмэн: истерически рыдающая Глория в объятиях Дэггета.

— Тебя там внизу ждут на доклад, — без предисловий обратился он к Дэггету. Потом обернулся к Глории: — А вас я бы хотел видеть на рабочем месте, за столом.

Дэггет широким жестом обвел комнату.

— А где все?

— Все свободные агенты, у которых ноги еще работают, собирают информацию: ищут твоего сына и Чейсон. Мы все сошлись на том, что Чейсон, конечно же, не главная фигура и ни в коем случае не в состоянии провернуть операцию без Корта. А после налета в Германии их инфраструктура вообще распалась, так что можно предположить, что планы свои они похоронили. И сейчас единственное, что ей осталось, — это бежать. Мы уже перевернули весь город вверх дном. Допросили всех ее сотрудников, ну, где она любит отдыхать, куда бы могла отправиться в случае неприятностей и всякое такое. Мы найдем мальчика, Дэггет.

— А как там с моей одеждой? Как там моя мичиганская куртка?

— Об этом тоже позаботятся. А ты давай иди на доклад. А потом садись за отчет. Там тебе придется потрудиться будь здоров.

— А как насчет отчетов о событиях прошлой ночи? Я бы хотел на них взглянуть.

Палмэн бросил быстрый взгляд на Глорию, потом посмотрел на Дэггета.

— Нет, так дело не пойдет.

Глаза Глории сказали Дэггету больше, чем все слова, которые мог бы употребить Палмэн. Его все-таки отстраняют от расследования.

— В чем дело? Что происходит, я спрашиваю!

— Ты не можешь больше участвовать в этом расследовании. Личная заинтересованность… Здесь задеты твои личные интересы. Или, вернее, здесь сталкиваются интересы.

— Что значит — сталкиваются? Это целиком в моих личных интересах.

— Нет уж. Начнем сначала. В первую очередь — доклад, потом представишь подробный отчет. Это для тебя сейчас первоочередное.

— Но это же займет несколько дней! Вы что, отстраняете меня от расследования?

— Мы сейчас бросаем все силы на то, чтобы найти твоего сына и Чейсон. А ты, черт тебя подери, делай то, что от тебя требуется, понял? Заканчивай тут и иди на доклад, понял?

Они стояли друг против друга, тяжело дыша, не сводя разъяренных глаз друг с друга.

— Не делай этого, Дэггет, — почти прошептал Палмэн.

Не говоря больше ни слова, Дэггет круто повернулся и направился к лифту.

Он повторял свой рассказ уже, наверное, в третий раз, припоминая все новые и новые подробности, как от него требовали. И тут появились первые сомнения. Сначала это были лишь робкие, слабые ростки вопросов. Как будто слабый шелест где-то в подсознании. С каждым новым повторением, с каждой новой подробностью то, что вначале казалось вполне реальным, даже само собой разумеющимся, теперь приобретало какие-то фантастические очертания. Те, кому он повторял свой рассказ все с новыми и новыми подробностями, похоже, этого не замечали. Однако для него самого этот рассказ звучал все более невероятно. К тому времени, как прошли мучительные четыре часа доклада, он уже был полон сомнений и неуверенности в том, что, казалось, видел собственными глазами и в чем, казалось, никаких сомнений быть не могло. К концу доклада даже его пояснения стали все более сбивчивыми и противоречивыми. Собственные мысли, размышления, пока еще неясные, не вполне определенные, уводили его в сторону.

Лишь около десяти вечера, заметив, что он полностью выдохся, инквизиторы отпустили его, предупредив, однако, что завтра с утра все начнется сначала. Они назначили время завтрашней встречи. Обменялись прощальными улыбками, рукопожатиями. Никто, конечно же, не сомневался в правдивости его показаний, однако, как бы там ни было, в ту злосчастную ночь погибли два человека, и следовало прояснить все детали.

Дэггет медленно шел от лифта, раздираемый мучительными сомнениями. Все теперь представлялось не так, как накануне.

Сзади послышались быстрые шаги; к нему подбежала Глория.

— Вот, достала для тебя что могла, — запыхавшись, проговорила она и сунула ему в руку несколько листков бумаги. — К сожалению, не слишком много пока.

Дэггет поблагодарил ее одними глазами.

— Знаешь, Гло, у меня такое странное чувство.

— Тебе надо выспаться, — ответила она. — Поесть горячего супа и как следует выспаться.

Глава тридцать шестая

Двадцать первого сентября в половине девятого утра Моник, с распухшей перевязанной рукой и сломанным мизинцем, сидела за рулем «тойоты». Они держали путь к дому Дэвида Бута. Корт курил, сидя рядом с ней. Торопиться было некуда: смена Бута начиналась только в десять. Жил он в нескольких минутах езды от Национального, чуть в сторону от Александрии.

Корт заложил мощный глушитель в пистолет, сунул в кобуру под пиджаком.

— Уж не собираешься ли ты этим воспользоваться? — со страхом спросила Моник.

— В Лос-Анджелесе было нельзя: там мы должны были действовать очень осторожно, чтобы сбить их со следа. Дагерти как нельзя лучше подходил для этого. Всем известный пьянчужка, ничего не стоило накачать его очередной дозой и свалить с ног. И в любом случае на его слова никто не обратил бы внимания. Здесь другое дело. И предосторожности нам уже ни к чему. Это конец, последнее дело и для нас, и для Бута. Вообще для всех, кто в этом замешан.

— Но он же всего-навсего механик. Простой механик. Он тут ни при чем.

— Поезжай, поезжай.

Обшарпанный кирпичный дом в предместье среди таких же обшарпанных домов за одинаковыми заборами, которые окружали голые, без единой травинки, дворы. Пахло прокисшим пивом и собачьими экскрементами.

— Все как тогда, — сквозь зубы процедил Корт.

Подошли к двери. Корт еще раз проверил по записной книжке номер дома. Постучал. Человека, открывшего им дверь, можно было бы вполне принять за родного брата Дагерти. Выглядел он как будто с похмелья. Да, Грек неплохо поработал.

— Служба безопасности аэропорта, сэр, — начал Корт свой привычный текст. — У нас там утечка, поэтому проверяем у всех удостоверения. Будьте добры, покажите нам свое.

Этого в отличие от Дагерти уговаривать не пришлось. Ему, как видно, не терпелось вернуться в дом и допить свой кофе. И вообще, поскорее с этим покончить. Здесь они с Кортом были солидарны.

— Вы не против, если мы зайдем на минутку?

— Заходите.

— Да мы можем и тут подождать, — вмешалась Моник, пытаясь предотвратить то, что для Корта, по-видимому, представлялось неизбежным.

Корт бросил на нее взгляд, от которого она разом онемела.

— Да нет, мы, пожалуй, войдем, если не возражаете.

Но Бут уже пошел в дом за своим удостоверением, так что ответить было некому.

Корт оглянулся на Моник.

— Жди в машине, — резко приказал он и вошел вслед за Бутом.

Моник пошла обратно по тропинке. Зацепилась каблуком за полиэтиленовый пакет, валявшийся на дороге, наклонилась.

Корт захлопнул за собой дверь. Из комнаты показался Бут с удостоверением в руке. Корт выхватил пистолет и всадил ему две пули в грудь, а потом, после того, как Бут свалился на пол, еще одну, в голову. Наклонился — тело еще дергалось — и схватил зажатое в руке удостоверение. Это первое за сегодняшний день убийство как будто опьянило его. Следующими будут Мознер и все остальные. Он уничтожит их вместе с их смертоносным бизнесом да еще привлечет внимание всего мира к их злодеяниям. Он уже предвкушал победу, и вкус ее был сладок.

Он убрал пистолет, положил удостоверение в карман и потащил тело в кладовку. Достал оттуда какую-то циновку и положил на пятна крови. Спокойно вышел из дома, направился к машине. Она сидела там, сгорбившись, ухватившись за руль здоровой рукой, бледная и дрожащая. Глаза покраснели от слез.

— Делаем то, что надо, — проговорил Корт. Она нужна была ему сильной и уверенной в себе.

Не сказав ни слова, она тронула машину с места. Доехали до ангаров.

— Стоп, — произнес Корт. — Придется подождать.

Она притормозила, пропуская грузовичок.

— В чем дело?

— Ветер, — проговорил он, указывая на оранжевый флюгер над третьим ангаром. Она не сразу поняла, что он имеет в виду. Корт поворачивался на сиденье, пока не определил точно, где восток. — Ветер не с той стороны.

— Что ты имеешь в виду?

— Ветер дует не в том направлении! Мне нужно, чтобы он отправлялся с тридцать шестой полосы, понимаешь, с тридцать шестой! А с таким ветром они наверняка займут восемнадцатую. Это не пойдет. — Он вытащил из кармана какую-то табличку, справился с ней, потом взглянул на часы. — Придется ждать.

— Ждать?

— Ну да, придется ехать назад и ждать. Может, ветер еще переменится. Там будет еще один девятьсот пятьдесят девятый, ближе к вечеру. Правда, он не везет никаких химикатов, но ничего не поделаешь. Это наша единственная возможность.

— Ждать? — все еще не могла понять она. — Нет никаких химикатов? Но как же… Я думала, это и есть наша цель.

— Я сказал, у нас нет другого выбора. Разворачивай машину. Едем обратно.

— Я ничего не понимаю. Разве не химикаты — цель всей нашей операции?

— Не понимаешь, и не надо. Кого это волнует? Разворачивай машину.

— И не надо было его убивать. Зачем было убивать его? Зачем?

— Да кому он нужен, этот Бут? Кто о нем вспомнит? Поверь мне, никому он не нужен, ни одному человеку.

— Неправда. Каждый человек кому-нибудь да нужен. Каждый, — повторила она в отчаянии. — А иначе зачем вообще жить?

Глава тридцать седьмая

— Ты, наверное, считаешь меня извергом? — тихо произнес Корт.

Он сидел на краю ванны. Кэри сидела, а вернее, почти лежала на полу. Руки ее были крепко связаны спереди полиэтиленовой лентой, какой обычно завязывают полиэтиленовые мешки для мусора. Руки были связаны так крепко, что кисти уже распухли. Лодыжка левой ноги была привязана нейлоновым шнуром к трубе ванной комнаты. Корт туго обкрутил шнуром лодыжку, другой конец шнура обвязал вокруг трубы и крепко-накрепко связал оба конца двойным морским узлом. А чтобы было еще надежнее, он подпалил кончики шнура, так что они расплавились в однородную бесформенную массу, и теперь узел невозможно было развязать никакими усилиями. Импровизированные наручники не мешали ей курить, и сейчас она лихорадочно затягивалась сигаретой из пачки «Собрание», которую он ей предложил. Она курила его сигарету, но ничего не отвечала. Она просто не могла говорить. Не было слов, чтобы передать то, что она чувствовала к этому человеку. Тот гнев, ту жгучую ярость, которые буквально сжигали ее еще несколько минут назад. Сейчас она сидела молча, тяжело дыша и обливаясь потом от бессильной ярости.

— Это не было запланировано, поверь мне, — говорил Корт, — ничего из последних событий не было запланировано. И меньше всего то, что я по уши в тебя влюбился. — Он внимательно посмотрел ей в глаза, но, не увидев в них даже намека на прощение, продолжил: — Да, Кэролин, я в тебя безнадежно влюбился. Иначе, неужели ты думаешь, я оставил бы вас в живых, тебя и мальчика? Я не хочу причинять тебе боль, только не тебе. Вокруг и так слишком много страданий.

— Ты сумасшедший!

— Я не собираюсь вступать с тобой в полемику. За все, что я делаю, я отвечаю только перед самим собой. И перед Ним, — он указал вверх. — А с Ним я как-нибудь помирюсь. Уже помирился.

— На твоем месте я бы не была такой самоуверенной.

Он пришел в настоящую ярость. Таким она его еще не видела. Лицо его покрылось красными пятнами, он опустился на одно колено, приблизился к ней вплотную.

— Что ты можешь об этом знать? Какого хрена ты-то можешь об этом судить? — почти прокричал он, брызгая слюной ей в лицо.

Она отвернулась от него, сигарета выпала из дрожащих губ, чьи-то дрожащие руки — его, конечно! — всунули сигарету обратно ей в рот; она жадно затянулась, закашлялась.

Карл вернулся на свой насест, на край ванны. Он не спускал с нее глаз, а сам продолжал кивать головой в такт каким-то своим мыслям. Он действительно сумасшедший!

Дрожащей рукой он нащупал в кармане бумажник, вытащил оттуда фотографию, резко наклонился, до смерти напугав ее, и хлопнул фотографию рядом с ней.

— Вот! Это все их работа! Вот это мой сын… был.

Он убрал руку с фотографии, продолжая сверлить Кэри взглядом. Она чувствовала: он хочет, чтобы она посмотрела на эту фотографию. А она не могла: боялась. Потом поняла, что он все равно не отстанет. Взглянула… В горле встал ком, не давая дышать. Кэри поспешно отвернулась и все-таки не могла сдержать жалобного страдальческого крика. Казалось, он сорвался с губ помимо ее воли. Он опять одержал над ней верх… и знал об этом!

Он продолжал все так же странно ритмично кивать головой, как будто хотел убедить в чем-то самого себя. Не взглянув больше на фотографию, убрал ее обратно в бумажник.

— Так что у всех у нас есть оправдание тому, что мы делаем. У каждого свои причины.

Она все еще не могла выговорить ни слова. С тех самых пор, как Кэм рассказал, что кто-то проник к нему в дом, с тех пор, как она обратила внимание на ключи, какой-то внутренний огонь сжигал ее изнутри.

— Ты воспользовался мной, — наконец выговорила она.

— Нет. Тебя я не использовал. Во всяком случае не в том смысле, который ты имеешь в виду. Да я мог бы добыть эти ключи в любое время и сотнями разных способов.

— А… значит, это были мои ключи?

— Да.

— А теперь что?

Он встал со своего насеста, затушил сигарету в раковине. Возвышаясь над нею, как Пизанская башня, он протянул ей еще одну сигарету, подождал, пока она взглянет и возьмет. Глаза их встретились. Господи, подумала Кэри, как может такой мягкий, нежный человек быть таким чудовищем!

Помимо своей воли она вспомнила о том, как они с ним занимались любовью. Но, казалось, прошла уже целая вечность. Слезы покатились по ее лицу. Господи! Как она ненавидела этого человека! И в то же время слезы ее были слезами любви.

— На свете есть два типа дураков, — сказал Карл. — Одних можно считать дураками за то, что они ничего не делают, других — за то, что они делают. Но я не дурак.

Он пошел к двери.

— Карл… или кто бы ты ни был на самом деле… не делай этого! Не делай, умоляю! Ведь есть же, наверное, и другие пути.

Страсть, прозвучавшая в ее голосе, удивила даже ее саму. Для него это, по-видимому, тоже было неожиданно. Он обернулся, явно пораженный тем, что услышал. Долго смотрел ей в глаза. Она ничего не чувствовала, ничего. На лице его промелькнула улыбка.

— Нет, — проговорил он, и улыбка стала шире, — я не Карл. Я Энтони Корт.

Он вышел, хлопнув дверью.

Не сразу до нее дошло то, что он сказал. Энтони Корт. Она слышала это имя от Кэма. Энтони Корт! Это чудовище! Только теперь она поняла непреклонную решимость Кэма Дэггета. Если бы только она знала тогда… Энтони Корт! Вдруг ее всю как будто скрутило. Все внутренности, казалось, наполнились ядом. Он же входил в нее, этот изверг! Он был внутри нее! А вдруг это правда, что от чудовища может родиться еще одно чудовище?

— Ах ты сволочь! — заорала она что было мочи. Все силы вложила в этот крик. Прислушалась. В соседней комнате хлопнула дверь, потом послышались тихие голоса. Да нет, на такого, как он, конечно, никакие слова не подействуют.

Кажется, они собрались куда-то ехать. Кэри уловила слово «аэропорт». Надо действовать! Срочно! Надо ему помешать.

У ног ее все еще лежала незажженная сигарета. С превеликим трудом она всунула ее в рот и попыталась зажечь от окурка. Не получалось. Она затягивалась изо всех сил, так, как будто от этого зависела ее жизнь, и в конце концов раскурила. Жадно затянулась, подавилась дымом.

На самом деле Кэри не так уж хотелось курить. Просто в голове ее неожиданно созрел возможный план спасения. Это касалось не только ее и Дункана. Теперь, когда она знала, кто этот человек и какие беды он может причинить, она готова была сделать все возможное — и даже невозможное, — чтобы ему помешать.

Минуту спустя она услышала звук отъезжающего автомобиля и принялась за работу.

Глава тридцать восьмая

— Принесла? — спросил Дэггет, как только Линн вошла в дом.

— Да, но…

— Положи там, — перебил он. — Я на телефоне. — Он вернулся в комнату. — Извините, — проговорил в трубку. — Да, правильно, механики. Проверьте, может, кто-нибудь из них не вышел сегодня на работу. Это очень важно. Да, я знаю. Хорошо, я дам вам два номера: если один не ответит, звоните по другому. Это очень важно. Это касается одного из ваших самолетов…

Он сделал ей знак положить бумаги на стол, а сам продолжал говорить в трубку. Линн не ожидала застать его таким. И откуда только он черпает энергию! Она-то ожидала увидеть сломленного горем человека, сгорбившегося где-нибудь в углу с бутылкой в руках.

Положив трубку, он быстро направился к столу, где лежали ее бумаги. Каждое его движение, казалось, излучало энергию.

— Они все-таки решили меня отстранить, — объяснил он. — На этот раз из-за того, что тут замешаны мои личные интересы. Если я не послушаюсь, меня запрут где-нибудь в конторе и будут допрашивать в сотый, в тысячный раз. А ведь сегодня решающий день. Сегодня должна состояться встреча. Я не могу тратить время на глупости.

— Не понимаю. О чем ты?

— Все о том же. Не могу думать ни о чем другом. — Он снова посмотрел на часы, в третий раз с тех пор, как она вошла.

Кажется, он и ее заразил своим волнением. Ей вдруг стало жарко.

— Вот, взгляни. — Он положил перед ней записку, оставленную Кортом.

— И что? — спросила она, злясь на себя за то, что не может сама догадаться.

— Написано на листке из моего блокнота. Вот видишь, тут сверху мое имя. Дункан подарил мне этот блокнот на Рождество в прошлом году.

— Все равно не понимаю…

— Блокнот обычно лежит у меня в портфеле.

— Ну и что?

— Значит, Корт меня надул.

— Кэм!

— Да послушай же! Он требовал эти маршруты. Встречу в метро он назначил якобы из-за списка маршрутов.

— Ну и что из этого?

— Да пойми ты, блокнот был у меня в портфеле. Он взял его из моего портфеля. Значит, он уже видел эти маршруты. Поняла?

— Нет.

— Если он уже знал, что в портфеле, если он уже видел эти маршруты, зачем было требовать, чтобы я ему их принес? — Дэггет не стал дожидаться ее ответа. Таким она его никогда не видела. Ей даже стало страшновато. — Ему просто нужно было придумать достаточно серьезный повод для нашей встречи. Ему надо было убедить меня, что он готов рискнуть встретиться со мной лицом к лицу. Я додумался до этого только после того, как поставил себя на его место. Попытался представить себе ход его мыслей. Это всегда помогает. Ну теперь-то ты поняла?

— Все равно не поняла. Зачем ему было делать вид, будто ему так нужны эти маршруты?

— А затем, что ему был нужен свидетель. Маршруты тут вообще ни при чем, они только предлог для встречи. Ему нужен был я в качестве свидетеля его гибели! Именно я, понимаешь, — потому что я возглавляю это расследование, — должен был засвидетельствовать его смерть. Но он промахнулся. Написал записку не на той бумажке. Не додумал до конца! И теперь я его достану.

— Ты хочешь сказать, что он жив?! — Она даже ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Да, к чертовой матери! Он жив. И он меня почти надул.

Дэггет отшвырнул свои бумаги в сторону и потянулся к тем, которые принесла она. Вытащил оттуда карту взлетных полос лос-анджелесского международного аэропорта.

— Здесь масштаб великоват, так что разглядеть Голливуд-парк почти невозможно, но ты уж мне поверь. — Он нашарил в куче бумаг линейку, промерил что-то на карте, схватил со стола перечницу и солонку. — Вот смотри, — он поставил солонку на угол карты, — вот здесь Голливуд-парк.

— Кэм, я ничего не понимаю.

Он наклонился к карте и еще раз с силой хлопнул по ней солонкой. Линн в страхе отскочила.

— Вот в этом месте упал шестьдесят четвертый! Точно в этом месте. — Он схватил линейку и промерил расстояние. — Видишь, Голливуд-парк очень большой. Это Барнес мне сказал, Барнес из «Данинга». Это он обратил внимание на то, что схема испытаний на тренажере в точности повторяет схему полета шестьдесят четвертого по времени и по расстоянию. Настоящий шестьдесят четвертый пролетел в точности то же самое расстояние и упал в том же самом месте. То есть если перенести схему тренажера на реальный полет, то это и будет Голливуд-парк. Барнес мне об этом говорил. А я, дурак, пропустил мимо ушей.

— Кэм, ты меня пугаешь.

Он яростно закивал.

— Вот и хорошо. Это страшная правда. Ведь что говорил Барнес? Законы физики никто не отменял. А я его не слушал. Убирается управление, и самолет падает. По сути дела, все пилоты девятьсот пятьдесят девятых обучались у Варда, следовательно, в первые минуты полета все они должны вести себя одинаково. Ну или примерно одинаково. Корт на это и рассчитывает.

Она почувствовала, что слезы жгут ей глаза. Импульсивно подалась вперед в горячем желании хоть как-то успокоить, утешить его. Он остановил ее встречным жестом; крепко обхватил за плечи, не отрываясь, смотрел в глаза, ожидая, когда же она наконец поймет.

Потом отступил в сторону, поднял палец. Вернулся к столу, к картам, которые она принесла.

— Подожди, подожди, — бормотал он как бы в полузабытьи, разбрасывая бумаги. Сейчас он действительно был похож на ненормального. Ворох бумаг лежал у его ног, остальные кружились в воздухе. И тут ее взгляду открылась инвалидная коляска Дункана, одиноко стоявшая у стены. Больше она не могла сдерживаться. Слезы градом катились по лицу, она не обращала на это внимания: любимый человек стоял на краю пропасти.

— Главный вопрос, — сказал он, найдя наконец нужную карту, — состоит в следующем. Какая сейчас у него мишень и какой аэропорт он решил использовать: Даллес или Национальный? Мы должны вычислить, какой. Для этого мне и нужны твои карты. — Он обернулся проверить, следит ли она за ходом его рассуждений, но, увидев ее лицо, медленно опустился на стул. — Линн, не отрекайся от меня. Не надо.

— Все кончено, Кэм.

— Ничего еще не кончено.

— Все кончено. Корт погиб. А Дункана найдут. Обязательно найдут. Ты должен в это верить.

— Линн, если ты не прислушаешься к моим словам, как же ты сможешь убедить остальных?

— Хватит, Кэм! — закричала она, отшатываясь от него.

— Да не спятил я, черт вас всех побери! Я просто его вычислил, неужели не ясно? — Он грохнул кулаком по столу, да так сильно, что все бумаги полетели на пол. — Ты мне все еще не веришь? Листок из блокнота тебя не убедил? Хорошо, у меня тут есть еще кое-что. Глория, дай Бог ей здоровья, принесла мне тут кое-какие отчеты, и среди них один из больницы, куда привезли останки этого несчастного. — Он опять стал рыться в бумагах, не нашел того, что было нужно, пошел на другой конец стола. — У того, кто возглавляет расследование, есть одно большое преимущество. В его руках оказываются сотни, тысячи нитей. Их можно связать воедино. В одном отделе выяснили что-то, в другом еще что-то раскопали, и все это оказывается у меня.

— Что ты имел в виду, когда сказал: «убедить остальных»?

— Ну слава Богу, услышала наконец!

Она все еще не избавилась от страха, хотя он теперь был на удивление спокоен. Ее снова потянуло к нему.

— Они бы и сами это в конце концов заметили, — продолжал он. — В конце концов. Может, даже сегодня, может, завтра, может, через неделю. Скорее всего через неделю, не раньше. А знаешь, почему? Потому что мы доверяем только своим. Только самим себе. Если расследование проводит ФБР, мы доверяем только агентам ФБР. И никаких тут посторонних консультантов. Готов биться об заклад, никто из них толком даже не прочитал этот отчет. А если и прочли, то не обратили никакого внимания. И еще. Вот мы тут постоянно скулим про то, как мы ценим улики и доказательства. А на самом деле что получается? Своему собственному агенту мы доверяем больше, чем каким бы то ни было доказательствам. Ну как же, ведущий агент, возглавляющий расследование, видел собственными глазами, как же мы можем усомниться? И теперь, даже если поступит отчет и покажет — что-то здесь не сходится, мы тому не поверим. Мы их заставим написать еще один отчет, а если и этому не поверим, пусть пишут еще и еще. Так вот и работаем.

— Что они должны были заметить?

— Послушай. Когда прокручиваешь одну и ту же ситуацию десятки, сотни раз, начинаешь видеть то, чего сначала не заметил. И вот что я сейчас вижу: такой тип, как Корт, стрелял в меня два раза с близкого расстояния и не попал? Не смешите. Так почему же он специально промахнулся? Да потому, что я ему был нужен как свидетель.

— Что они должны были заметить? — громко повторила она, взмахнув бумагой в руке.

— Да алкоголь в крови! Уровень алкоголя в крови убитого — 2.10. Потом они, может быть, и группу крови установят. И она, конечно, будет не та, что у Корта. Но тогда уже будет поздно. Словом, тот парень, что налетел на поезд в туннеле метро, был сильно на взводе. А Энтони Корт, за которым я гонялся, был наверняка трезв как стеклышко, можешь мне поверить.

Она пробежала глазами отчет. Да, вот эта цифра: 2.10. Он прав, хотя она никак не хотела этому верить.

А он уже снова стоял у стола, расшвыривая карты.

— Так. Давай посмотрим. Черт! Масштаб не тот. Ах, дьявол!

Он снова и снова проверял карты взлетных полос Даллеса и Национального, высчитывал что-то прямо на столе. Схватил карандаш и линейку, провел линию в сторону от одной из дорожек, сверился со своими вычислениями, остановился, подумал, посчитал еще что-то и провел еще линию. Она почти физически ощущала его разочарование.

— Не то. Здесь ничего нет. Значит, это не то.

— Где ничего нет? — закричала она, окончательно сбитая с толку.

Кэм отшвырнул карту Даллеса, схватил другую, Национального, развернул.

— Его мишень — не самолет, — объяснил он нетерпеливо. — То есть, конечно, взрывается самолет, но целится он в кого-то на земле. А самолет у него вроде бомбы. Именно сегодня он планирует сбросить самолет на землю и точно знает, в каком месте он должен упасть и взорваться. — Линн смотрела через его плечо в то время, как он снова делал какие-то вычисления и прорисовывал линии, на этот раз на карте Национального аэропорта. — Кто этому поверит, так ведь? Вот на это он и рассчитывает. — Кэм был небрит, и пахло от него так, как будто он несколько дней не мылся. — Не то! — раздраженно проговорил он. На этот раз линия кончалась у бассейна Западного Потомака, недалеко от мемориала Джефферсона. — Не то! В чем же тут дело? Я же знаю, что я его разгадал наконец. Я прав!

Она тоже наклонилась к карте. Он был далеко от нее. Он был не с ней.

— Чаще всего используется полоса тридцать шесть, — проговорила Линн и взяла из его руки линейку. Промерила угол, высчитала кое-что, провела линию. Карандаш остановился прежде, чем она дошла до конца. До расчетного конца. Потрясенная, она подняла глаза на Кэма. Не могла поверить своим глазам. Кэм тоже не сводил глаз с кончика карандаша. Он упирался в Пентагон.

— Встреча! — хриплым шепотом проговорил Кэм. — Наверное, они решили провести ее в Пентагоне.

Зазвонил телефон. Дэггет обернулся, но не двинулся с места.

— Он решил сбросить самолет на Пентагон.

— Кэм! — Она кивнула на телефон. Он не слушал.

— Боже правый, он решил разом убить их всех!

Она подбежала к телефону, сняла трубку.

— Минутку! — Она передала трубку Дэггету. — Кто-то из службы аэропорта.

— Да, — быстро сказал он в трубку. Послушал. Потянулся за бумагой и ручкой. — А как насчет Бута, вы попытались связаться с ним? Не отвечает? Вы не могли бы дать мне его адрес? Записываю. Александрия. Так. Теперь скажите, у вас сегодня есть на отправку какой-нибудь рейс «данинга-959»? Да-да, я псих, — быстро проговорил он, по-видимому, отвечая на вопрос на том конце провода. — Я псих, но вы все же задержите вылет. Что? Что вы имеете в виду — лично? — Он лихорадочно взглянул на часы. — Не успеем. Времени нет. Говорю вам, задержите этот чертов самолет! Я из ФБР. Нет, я сейчас дома. Хорошо-хорошо, я выезжаю. Через сколько отправляется самолет? Когда вылет, я вас спрашиваю? Что?! Ах, твою мать! Послушайте, мистер, вы лучше придержите самолет, иначе придется вам искать работу. Проклятье! — Он хлопнул трубку. Обернулся к Линн. — Этот идиот даже не дал мне договорить. Повесил трубку. Не верит, что я из ФБР, собирается туда звонить. Думает, я их разыгрываю.

— Есть у них девятьсот пятьдесят девятый на вылете?

— Да. Отправление через полчаса. — Он указал на стол. — Бери бумаги и вези на Баззард Пойнт, к Палмэну, а еще лучше к Мамфорду, если сумеешь добраться до него. Скажи им: встреча в Пентагоне. Объясни им все, как сумеешь. Но главное, пусть задержат вылет.

Она взглянула на часы.

— Боюсь, ты сделаешь это раньше меня.

— Постарайся. — Он уже стоял у двери. — Да, и еще… Пусть кто-нибудь проверит этот адрес в Александрии. Дэвид Бут. По-моему, Корт проделывает в точности то же самое, что и тогда, с шестьдесят четвертым. Скажи им, что тогда у него была лишь репетиция. Настоящий спектакль он готовит сегодня. И скажи, пусть пришлют мне подкрепление.

Он еще что-то кричал, уже из-за двери. Она не слышала. Грузовичок взревел, взвизгнули покрышки, и он исчез. Только пыль клубилась столбом по тихой пустынной улице.

Глава тридцать девятая

Кэри знала, что нужно сделать. Теперь надо было обдумать, как это осуществить. Она не была уверена, остался ли кто-нибудь в доме или они уехали вместе.

Поэтому не стала колотить в дверь, которая соединяла ванную с комнатой, где был заперт Дункан. Вместо этого она попыталась приподняться, насколько это было возможно, и дотянулась до шкафчика с туалетными принадлежностями: на счастье, она хорошо помнила, как владелица коттеджика, француженка, положила в этот шкафчик кое-что из косметики. Память не подвела Кэри: в шкафчике она обнаружила новенький темно-коричневый карандаш для век. Этим карандашом на клочке туалетной бумаги она вывела огромными буквами: «Вызов пожарной команды». Дальше было самое трудное. Надо было дотянуться до двери в комнату, где находился Дункан. Кэри вытянулась во весь рост на полу, насколько позволяла веревка на ноге, и дотянулась-таки до щели в двери. Щель была достаточно большая; ее проделали специально — подрезали дверь, чтобы не мешал толстый ковер, лежавший на полу комнаты. Кэри сделала одну глубокую затяжку, потом тихонько поскреблась в дверь. Она скреблась до тех пор, пока не услышала, что Дункан с той стороны ползет к двери. Сначала она просунула ему записку на клочке туалетной бумаги, потом зажженную сигарету, фильтром вперед. Снова поскреблась в дверь. В следующую секунду и записка, и сигарета исчезли в щели.

Она вытянулась на полу и стала молиться. Одним из немногих достоинств этой хижины была прямая связь с местной пожарной станцией. Сигнальное устройство находилось как раз в комнате Дункана, и слава Богу, что не в ванной: с привязанной ногой Кэри едва ли удалось бы до него дотянуться. А вот Дункана не потрудились привязать или хотя бы связать; по-видимому, решили, что с парализованными ногами он и так далеко не уйдет.

Кэри хорошо помнила расположение комнаты. Сигнальное устройство находилось под самым потолком, как раз над огромным книжным шкафом, высоченным, от пола до потолка. Теперь вся надежда была на Дункана.

Дункан вытащил клочок туалетной бумаги, развернул, сразу все понял. Осмотрелся. Он лежал на полу и довольно скоро обнаружил большой белый терминал, похожий на розетку, вделанную в потолок. Ему, лежавшему на полу, эта розетка показалась такой же далекой, как Луна или Марс. Сначала он и не вспомнил про сигарету, пока снова не услышал, как она скребется в дверь. Тут только он взглянул на сигарету и окончательно понял, что от него требуется. Сигарета обгорела наполовину; следовательно, у него не так уж много времени. Каких-нибудь две-три минуты.

Сначала он зажал ее между пальцами, нет, так не пойдет. Руки — его главное средство передвижения, они должны быть свободны. Ничего другого не оставалось, как только взять сигарету в зубы. Моргая и морщась от дыма, он поспешил к шкафу. Дым ел не только глаза, но и горло; к тому времени, как Дункан добрался до книжного шкафа, его душил кашель. Ухватившись за нижние полки, он подтянулся и сел. Вся громада книжного шкафа показалась ему гранитной стеной, уходящей далеко в небо. Высоко-высоко!

В первые минуты ему даже не пришло в голову, что вся операция, которую ему предстояло осуществить, это не что иное, как серия многочисленных подтягиваний на руках. То есть, по сути дела, именно то, что он проделывал дома каждое утро. Сейчас он должен был достичь цели до того, как догорит сигарета. На этом он и сосредоточился. Набрал в легкие воздух, сунул сигарету обратно в рот и начал свое неимоверно трудное путешествие вверх. Его безжизненные, парализованные ноги висели мертвым грузом. Полки с книгами он представлял себе как ступеньки длинной лестницы; и опять ему не пришло в голову: к тому времени, как он добрался до полки с Хэмингуэем, он уже проделал два полных подтягивания.

Сейчас он практически висел в воздухе: оставалось преодолеть еще две большие полки, и, взглянув еще раз вверх, на свою далекую цель, он вдруг понял, что не сможет, ни за что не сможет ее достичь. Это же подтягивания! А он не может этого делать. Больше двух он никогда не делал самостоятельно. Это невозможно, невозможно.

И все же, подумалось ему в следующую минуту, если это невозможно, как же он сумел преодолеть целых две полки, даже не заметив этого? Он кинул быстрый взгляд вниз. Ого, как много он уже прополз! Он взглянул вверх. Две полки пройдено, еще две осталось. Но, если он уже преодолел две, почему бы не преодолеть еще ровно столько же? И в эту минуту он услышал голос отца, так явственно, как будто тот стоял рядом: «Единственный способ сделать что-нибудь — это делать». Дедушкины слова. Теперь Дункан понял: до сих пор он сосредоточивался на цели, а не на том, как лучше ее достичь. Теперь он постарался сконцентрировать внимание на другом и с силой подтянулся. Горячий пепел катился по подбородку и падал на пол серыми комками, руки горели и тряслись. Он не обращал на это внимания. Напрягался и подтягивался. Так, еще одна полка пройдена. Всего одна осталась до полной победы. Теперь ничто не может его остановить. Он издал какой-то странный хрюкающий звук и ухватился за следующую полку руками. С силой подтянулся.

Вершина была достигнута. Повиснув на одной руке, он поднял другую, с сигаретой, и помахал ею как раз под белой пластмассовой розеткой пожарной тревоги. Потом сунул сигарету в рот, сделал первую и последнюю в своей жизни затяжку, после чего поцеловал кончик сигареты: он видел, что так иногда делала Кэри. Дым прошел в легкие, и он закашлялся так, что, казалось, никогда больше не сможет продохнуть. Поднял голову вверх: пластмассовую розетку заволокло дымом, теперь ее почти не было видно. Последовал еще один страшный приступ кашля, пальцы его разжались, и он полетел вниз.

Сначала ему показалось, будто он летит очень долго. Его ноги вместо того, чтобы тормозить движение, как у нормальных людей, были словно тяжелые гири, словно якоря, которые тянули вниз. Не было никакой возможности защититься, хоть немного смягчить падение. И смотрел он не на пол, а вверх, на розетку: сигнал пожарной тревоги уже заработал. Сначала послышалось легкое гудение, а потом пронзительный звук сирены. И это окончательно отвлекло его внимание. Он грохнулся на пол вниз головой.

По-видимому, несколько минут он лежал без сознания. А когда пришел в себя, ему показалось, что, кроме пронзительного звука пожарной тревоги, он слышит еще и сирены машин вдалеке. И этот момент был, пожалуй, самым счастливым за всю его жизнь. Страшно болела шея, саднило в глазах, першило в горле, но он лежал на полу и наслаждался первой в жизни настоящей победой. Сирены пожарной тревоги звучали сладчайшей музыкой в его ушах.

И никто не ворвался к нему в комнату, никто не отключил сигнал, никто не шел его убивать.

— Дункан! Дункан! — услышал он с другой стороны голос Кэри. — Мальчик, ты сделал это!

Глава сороковая

Свернув на шоссе, ведущее к мемориалу Джорджа Вашингтона, Дэггет понял, что им не успеть, ни ему, ни Линн: здесь началось строительство моста и движение было отчасти перекрыто, а в других местах страшно затруднено. Снова все повторялось, как тогда в августе, в тот день, когда так глупо погиб Боб Бэкман. А сейчас он ехал даже не в полицейской машине и поэтому не мог воспользоваться радиотелефоном. И никаких других привилегий у него сегодня не было. А может, оно и к лучшему, может, не слишком бы они ему помогли.

Снова все, как тогда. Нескончаемый поток машин, расстояние между которыми сокращалось со скоростью улитки, снова многоголосица клаксонов, визг тормозов и разъяренные голоса водителей, снова лица людей, у которых нервы на пределе. И он был в этом общем хоре.

Транспорт остановился полностью. Гигантское многоцветное ожерелье, в котором его грузовичок был лишь одной из многочисленных бусинок, лежало на раскаленном асфальте шоссе. Оно рябило, изгибалось, гудело и всеми силами стремилось вперед. Безуспешно.

Как и в прошлый раз, у него оставалась лишь одна возможность. Но в отличие от того августовского дня на этот раз он не стал долго раздумывать. С помощью хитроумных маневров отвел свой грузовичок к обочине, на чей-то свежескошенный газон, и выбрался из машины.

Из тридцати минут, которые были у него в запасе вначале, сейчас осталось только двенадцать. И опять все, как тогда.

Он не бегал с того самого утра, когда исчез Дункан. Оказывается, это случилось всего два дня назад, напомнил себе Дэггет. А впечатление было такое, как будто прошла целая вечность. Воспоминание о событиях того дня, мысли об исчезнувшем сыне причиняли настоящую боль. И в то же время сослужили хорошую службу: броски его удлинились, скорость увеличилась. Он бежал сейчас быстрее, чем когда бы то ни было в своей жизни. Не глядя, перепрыгивал через изгороди и канавы, пересекал лужайки и газоны, не глядя, замечал, когда нужно увернуться от транспорта. Он уже видел впереди вывески аэропорта. Рекламы различных компаний. Вон там «Федерал Экспресс», а вот «Эйвис и Герц». Он с ходу перемахнул через невысокую стальную ограду, хлопнул рукой по капоту машины, которая едва не задела его. Еще каких-нибудь сто метров до цели.

Глава сорок первая

На этот раз флюгер над ангаром показывал совсем другое направление ветра. Корт был вполне удовлетворен. Он заметил, что ветер переменился, еще когда они отъезжали от коттеджика.

Моник сопровождала его в качестве вице-президента компании «Ин флайт». Она должна была помочь ему проникнуть на территорию аэропорта через ворота контрольно-пропускного пункта. Таких на территории Национального было четыре, и Моник была в приятельских отношениях со всеми охранниками: по роду службы ей иногда по нескольку раз в день приходилось проезжать через контрольно-пропускные пункты туда и обратно. Правда, на этот раз ее присутствие могло скорее повредить Корту: ее ведь разыскивало ФБР. Однако они с Кортом решили, что многоступенчатая система охраны аэропорта может и не быть оповещена полностью. К тому же теперь, после «гибели» Корта, слежку, возможно, ослабят. И все же опасность, конечно, оставалась, ожидать можно было чего угодно. Поэтому всю дорогу Корт держал руку в кармане, на спусковом крючке пистолета.

Подъехали к воротам. Моник опустила переднее боковое стекло.

— Привет, Чарли! — проговорила она, улыбаясь своей самой чарующей улыбкой.

Корт отстегнул привязной ремень, держа оружие наготове. Моник остановила его легким движением руки.

— О, у вас новая машина, мисс Чейсон! — сказал охранник.

— Взяла напрокат. Моя в ремонте.

— Все равно, надо бы наклейку.

Моник протянула ему гостевое удостоверение Корта. Охранник внимательно его проглядел и протянул обратно.

— С ним все в порядке. Но вот насчет машины я как-то сомневаюсь. Нужна наклейка.

— Как же теперь быть? Вы можете пропустить меня под свою ответственность или мне обратиться в полицию аэропорта?

Молодчина! — подумал Корт. Ловко придумала. Всем известно, что между различными правоохранительными службами всегда существует соперничество, даже нечто вроде ревности друг к другу. В особенности это относилось к полиции аэропорта и службам безопасности различных компаний-субподрядчиков, какой являлась и фирма «Ин флайт». Полиция аэропорта их в какой-то степени контролировала, и в то же время они не обязаны были ей подчиняться. Поставив под сомнение полномочия охранника, Моник подсказала ему нужный ответ.

— Можно ключи от кузова? — сказал охранник.

Моник обернулась к Корту и подмигнула. В то время, как охранник склонился над кузовом, она перегнулась назад, схватила дорожную сумку Корта, вытащила оттуда огнетушитель и засунула между сиденьями, практически на самом виду. Охранник захлопнул дверцу кузова, прошел вперед, заглянул в машину.

— А это что? — спросил он, увидев огнетушитель.

— А это для одного из наших грузовиков.

Охранник, казалось, был вполне удовлетворен.

Прошел вперед, еще раз обошел машину, потом опустился на одно колено и стал завязывать шнурок на ботинке. Как легко было бы сейчас разделаться с ним, подумал Корт. Минутой позже охранник вошел обратно в свою будку и снял телефонную трубку.

— Теперь что? — спросил Корт.

— Может быть, спрашивает разрешения у своих. Но во всяком случае от полиции аэропорта, думаю, мы избавились. — Моник явно торжествовала победу.

В этот момент Корт заметил, что охранник один в своей будке. Он сообщил об этом Моник.

— Иногда так бывает, — ответила она. — Они уходят на несколько минут по очереди. Ну, знаешь, в туалет там или еще куда-нибудь.

— Не нравится мне, что он звонит, — проговорил Корт, — совсем не нравится.

— Наберись терпения, ничего не поделаешь.

— А что, если он просто тянет время, пытается нас задержать? Смотри, он ничего не говорит, просто держит трубку.

— Да не пытается он никого задержать, ему просто надо получить разрешение.

— Убрать его проще простого. Смотри, он там совсем один.

— Прошу тебя, наберись терпения.

— Не нравится мне, как он на нас смотрит.

— Не надо! — повысила она голос.

Корт быстро огляделся по сторонам. Ворота были в самом дальнем конце летного поля, здесь было пусто и тихо, бурная деятельность начиналась метрах в тридцати от них. Ближайшее здание — кажется, это были мастерские одной из компаний, выполнявших челночные рейсы, — стояло метрах в пятидесяти. И вообще не нравилось что-то Корту. Терпения у него было достаточно, но это уже тянулось слишком долго.

— Явно тянет время, — проговорил он.

Корт выбрался из машины. Моник попыталась его удержать. Не получилось. Он еще раз огляделся. Никого.

— Извините меня, сэр, — обратился Корт к Чарли.

Тот как раз положил трубку.

— Вот видишь, — прошептала Моник и потянула Корта за рукав. — Давай садись обратно.

Охранник вышел, с некоторым подозрением взглянул на Корта и обратился к Моник:

— Извините, мисс Чейсон, я никак не могу дозвониться. Все время занято. Будьте добры, отведите машину вот сюда и подождите несколько минут. Я должен получить официальное разрешение вас пропустить.

В следующую секунду Корт выпустил единственную пулю, больше не потребовалось. Охранник был убит наповал. Пуля попала ему в переносицу, отлетел кусок черепа, охранник свалился, как картонная кукла. Моник взвизгнула от ужаса. И тут же зажала рот рукой. Корт побежал в будку. Саданул по кнопке переключателя: полосатый шлагбаум поднялся. Корт сделал знак Моник, она подъехала к нему. Корт вышел и втащил тело в будку. Поставил переключатель в прежнее положение, шлагбаум опустился. Он вышел из будки, захлопнул металлическую дверь, потом подошел к машине, задумался на минуту. Потрогал доску с объявлением, которая висела на передней стенке будки: «Приготовьте удостоверения для проверки». Перевернул ее обратной стороной, где было лишь одно слово: «Закрыто». Повесил на прежнее место и подошел к Моник. Она рванула машину с места.

— Тихо-тихо, притормози, — сказал он, — совсем необязательно привлекать внимание.

Губы у нее дрожали, руки тряслись.

— Они же его все равно найдут!

— Ну, может, не сразу. Что ж, иногда приходится рисковать, такая у нас работа.

— А как же я теперь выберусь отсюда, скажи на милость? У тебя-то есть удостоверение механика, ты-то выберешься без проблем, а я как?

— Выбраться любой может без проблем. Это сюда попасть трудно.

Он вытащил огнетушитель и положил обратно к себе в сумку. Достал удостоверение Бута, прикрепил на передний карман, взглянул повнимательнее на фотографию и перевернул удостоверение обратной стороной. Теперь фотография была не видна. Служивый люд часто так ходил, и никого это не удивляло. Бывало, что удостоверение отваливалось, и тогда его наспех прикрепляли таким образом.

— Оставь машину у какого-нибудь выхода. Ты сможешь выйти в любые ворота по своему собственному удостоверению.

— Не надо было этого делать.

— Да все в порядке. Мне нужно не больше пяти минут. Так, машину придется бросить. Значит, встречаемся у станции метро «Пентагон» через час.

Она резко вскинула голову.

— Что?! Ты шутишь или спятил?

— Ни то, ни другое. Я просто хочу увидеть свою работу.

Он сделал ей знак уезжать. Огромный хвост огромного «данинга-959» ждал его всего в нескольких метрах, чуть левее от них. Времени на разговоры у него больше не было. Вылет через несколько минут.

Глава сорок вторая

Дэггет подбежал к дверям компании «Квик-Линк». До срока, который он сам себе назначил, оставалось пять минут. Он был весь в поту, дыхание на пределе. В довершение ко всему он подоспел как раз к смене служащих: утренняя смена закончила работу, вечерняя только подходила, и он оказался в самом хвосте длиннющей очереди. Очередь почти не двигалась: каждый служащий подвергался проверке работниками службы безопасности компании.

Дэггет прошел к началу очереди. Каждый служащий показывал удостоверение одному из двоих охранников, который внимательно их изучал. Дэггет протянул свое удостоверение.

— ФБР, — громко произнес он. — Это срочно. Мне нужно к начальству.

— Оружие есть? — спросил охранник.

Дэггет показал пистолет.

— Придется оставить здесь.

— Но послушайте, это просто смешно. Я здесь по службе, по срочному делу, я из ФБР.

— Меня это не интересует. Будь вы хоть сам Гувер. Оружие придется оставить здесь.

— Вы знаете такого, по имени Хендерсон? — спросил Дэггет, припомнив в последний момент имя человека, с которым они тогда вместе спаслись от взрыва. — Хендерсон, из полиции аэропорта. — Охранник наморщил лоб. — Позвоните ему, — быстро продолжал Дэггет. — Позвоните прямо сейчас. Скажите, агент Дэггет из ФБР. Оружие должно остаться у меня. Он даст разрешение.

Охранник отодвинул пистолет подальше, дал Дэггету знак проходить, а сам повернулся к следующему в очереди. Дэггет схватил трубку, сунул ее охраннику под нос.

— Звоните, я вам говорю! Хендерсон!

— Ладно-ладно, — сдался охранник и стал набирать номер.

Испуганная сотрудница провела Дэггета к управляющему. Он был в одном из складов, и там кипела такая бурная деятельность, какую увидишь разве что в телерекламе. Управляющий долго не мог понять, о чем речь. Он был тощий, долговязый, лет за пятьдесят, с аэропортовской стрижкой и типичной аэропортовской улыбкой.

— Что вы тут мне байки заколачиваете! Никогда такого не слыхал.

— Единственное, о чем я вас прошу, — задержать самолет, пока я не переговорю со своим начальством.

— Ну, это можно, наверное.

— Можно или наверное? Вы что, не поняли, о чем я говорю?

— Послушайте, у меня ведь тоже есть начальство. Сначала я с ними должен связаться. И потом, я вообще-то не зануда, но сначала придется вас проверить. Не могу я так просто задержать вылет. Знаете, сколько раз на дню нам грозят бомбами? Да вы и представления не имеете.

— Да не угрожаю я вам. Это не пустая угроза. Я из ФБР. Я работаю с секретной информацией. И я вам говорю: этот самолет сейчас не полетит! Если понадобится, я сам его задержу.

— Знаешь что, приятель, давай лучше не будем. Ты хочешь показать, какой ты крутой, а я могу показать, какой я крутой. Хочешь? — Лицо его внезапно побагровело. Он ткнул Дэггета в грудь. Палец был как железный. — Пошли. Позвоним кое-куда.

Вот и попал в ловушку. Сам виноват. Если бы удалось сохранить спокойствие… Но как тут сохранишь спокойствие! Бежал-бежал, до седьмого пота, и вот на тебе!

— А как же самолет? Может, все-таки сначала задержите вылет, а потом пойдем звонить?

— Всему свое время, приятель. Всему свое время.

Глава сорок третья

Корт и представить себе не мог, как близок он был к провалу. Хотя дурные предчувствия появились уже с утра, когда из-за ветра пришлось отложить операцию. Потом оказалось, что у него была не совсем точная информация о времени вылета дневного рейса. На самом деле вылет был на полчаса раньше. Такие проколы ему всегда казались дурным знаком.

В отличие от прошлой диверсии на «Эм-Эйр-Экс-пресс»-64, куда он проник с такой легкостью и где в тот момент, кроме него, никого не было, здесь он попал в самое осиное гнездо. Все кипело и бурлило. С трейлеров выгружали мешки с почтой и переправляли в фюзеляжное отделение самолета, некоторые были полны до краев, другие полупустые. Подбежал еще один механик, в руках у него была металлическая кофеварка.

— Чертова машина, — запыхавшись, проговорил он, — опять сломалась. Посмотри, — обратился он к Корту, — сможешь что-нибудь сделать?

«О, да, — подумал Корт, — что-нибудь я наверняка смогу сделать». И он это сделал сразу же, как только попал в самолет. Первым делом вынул из сумки огнетушитель, прошел в кабину и там неожиданно столкнулся лицом к лицу с теми самыми людьми, которых собирался убить. Водя пальцами по бумаге, они выверяли данные, повторяя цифры друг за другом, как эхо. Сначала Корт остановился как вкопанный, замер от неожиданности. Потом вдруг понял, что они его не видят, занятые только своим делом. Он был для них невидимкой.

Он опустился на колено, держа огнетушитель в одной руке.

— Как там с кофеваркой? — спросил второй пилот, даже не взглянув на него. — Починил?

— Как раз этим и занимаюсь, — спокойно ответил Корт.

— Ну и что там? — спросил второй пилот.

Командир попросил его не отвлекаться, и они снова вернулись к своим цифрам, так что Корту не пришлось отвечать на этот вопрос.

Он разжал зажим и вытащил огнетушитель, а на его место положил свой, с детонатором Бернарда внутри. Часовой механизм был заранее установлен точно на то время, которое они определили на тренажере с Роджером Вардом, — сорок семь секунд. Все. Дело сделано. Больше от него ничего не требовалось. Главная прелесть бернардовского детонатора состояла в том, что его не требовалось подключать — ни переворачивать, ни трясти, ни шевелить. Летчики сами сделают это за него. Сначала изменят давление в кабине, потом поднимут машину носом вверх. В этот момент начнет действовать часовой механизм, газ вырвется наружу, и очень скоро все будет кончено. Корт уже ощущал сладкий вкус победы. Теперь он никак не мог решить лишь один вопрос — забрать ненужный огнетушитель или оставить?

Нерешительность — злейший враг любого исполнителя. Это Корт знал очень хорошо. Он запихнул огнетушитель в сумку и стал застегивать «молнию». В это время появился второй механик. Направился прямо к кофеварке. Неожиданно взглянул на Корта и остановился.

— Ты что, новенький?

Вопрос застал Корта врасплох. Уйти или остаться?

— Да, новенький, — ответил он, стараясь говорить без акцента.

— Угу, я так и подумал. — Парень протянул руку. — Рад познакомиться. Расс Кейн.

Корт крепко стиснул протянутую руку. Имя… Какое же имя назвать?.. Ничего не приходило в голову.

— Дэвид Данинг, — выпалил он, взглянув на фюзеляж.

— О, легко запомнить! — воскликнул механик. — Так же, как наш самолет.

— Рад познакомиться, — пробормотал Корт. И поспешил прочь. Пот лил с него градом.

Глава сорок четвертая

— Есть у вас соответствующая бумага? Какие-нибудь письменные пояснения? — спросил управляющий, оторвавшись от телефона.

— Бумага?! Я вам говорю: в самолете бомба!

— Перезвоню вам позже, — сказал управляющий и повесил трубку.

Дэггету случалось и раньше попадать в ситуации, когда не остается ничего другого, как сдаться. Вот и сейчас он мог вывернуться наизнанку, но этот доморощенный Джон Уэйн был непробиваем.

— Вы себе никогда этого не простите, — сказал Дэггет.

— Почему бы нам в таком случае не позвонить вашему начальству, если вы так уверены, что время не терпит. Ну, говорите, кому звонить!

Дэггет знал, что ничего из этого не получится. Даже если Линн уже успела добраться до Баззард Пойнт, даже если в эту самую минуту она уже сидит у Палмэна, что весьма проблематично при таком скоплении транспорта на дорогах, все равно Палмэн ни за что не примет решения сам, основываясь лишь на интуиции Дэггета. Происходило именно то, на что рассчитывал Энтони Корт. Благодаря чему, собственно, ему и удалось осуществить свой замысел. Громоздкая машина ФБР двигалась в заданном направлении, и повернуть ее было практически невозможно.

Дэггет пошел к выходу, распахнул дверь.

— Послушайте, — очень серьезным тоном проговорил управляющий. Дэггет повернул голову и потому не мог заметить человека в рабочем комбинезоне с дорожной сумкой в руках, который как раз в этот момент входил в здание, а затем вышел через другую дверь на противоположной стороне здания. — Послушайте, — повторил Джон Уэйн, — весь почтовый груз в самолете до последней посылки или бумажки застрахован полностью с указанием точного времени доставки. Знаете, как там пишут в документах: полностью… абсолютно… точно… — и всякая такая хренота. Если я сейчас задержу самолет, завтра груз прибудет с опозданием, а это значит, что мне придется выплатить сто процентов штрафа: около пятидесяти тысяч долларов вылетят в трубу. Понимаете теперь?

— Понимаю, что вы ничего не хотите слушать, — устало проговорил Дэггет.

Раздались сигналы пейджера.

Он дрожащими руками вытащил его из-за пояса. Может, это Линн? Невероятно, но вдруг ей удалось добраться до Палмэна раньше, чем он рассчитывал? Может, она хочет сообщить, что разрешение получено?

«Дунк жив», — прочитал Дэггет. В глазах стояли слезы. Он мысленно поклялся Богу, что отныне все в его жизни будет по-другому.

— Что с вами? — спросил Джон Уэйн. — Случилось что-нибудь?

— Все в порядке, — ответил Дэггет. — Теперь все в полном порядке.

Случайно взглянув в окно, он увидел, что от самолета начали убирать трап.

Глава сорок пятая

Энтони Корт, проходивший в двух шагах от окна, услышал сигналы пейджера. И неизвестно почему, насторожился. Завертел головой, пытаясь выяснить, откуда доносятся сигналы. Возможно, в нем обострился инстинкт самосохранения, желание выжить во что бы то ни стало. Как у дикого зверя в джунглях, любой посторонний звук был сигналом тревоги. Пытаясь определить направление, откуда доносились эти посторонние звуки, он увидел за окном Дэггета!

Что делать? Самым простым показалось вытащить пистолет и убрать противника. Однако совсем рядом были два охранника службы безопасности, значит, придется убрать их. Скольких еще? Нет, из кровавой бойни ему вряд ли удастся выбраться невредимым.

Дэггет здесь, значит, Дэггет не поверил, что Корт погиб, значит, Дэггету уже известно о том, что произошло с Дэвидом Бутом, механиком, и, значит, Дэггет сознательно рискует жизнью собственного сына.

Паника охватила Корта. Как мог Дэггет узнать, что Корт жив?

Потом появилась еще более тревожная мысль. Чуть не поддавшись импульсу убрать противника, он в первую минуту начисто забыл об успехе операции — такого с ним еще не было.

Охваченный паникой, он чуть было не выдал себя, поспешив к выходу мимо охранников службы безопасности. Если бы он не опомнился буквально в последнюю минуту, его бы обязательно засекли.

Он никак не мог заставить себя сосредоточиться. Раз Дэггет здесь, значит, Дэггет все знает. А раз он все знает, значит, обязательно попытается задержать самолет. И значит, все труды Энтони Корта насмарку. Все, чем он жил последние месяцы, последние годы. Сама мысль об этом была нестерпима.

Он издали продолжал наблюдать за Дэггетом, который о чем-то спорил с человеком, похожим на Джона Уэйна. Самолет «данинг-959» в это время начал выруливать на взлетную полосу. Что ж, подумал Корт, кажется, Дэггету не удастся его задержать. Кажется, он, Корт, снова выиграл. Пожалуй, его усилия все-таки были не напрасны. Он двинулся по направлению к выходу, в последний раз оглянувшись на Дэггета.

Тот смотрел в окно. Он тоже заметил, что «данинг» выруливает на взлетную полосу и вот-вот взлетит в воздух. Он не отрываясь смотрел на самолет. Корт почти физически ощущал его мысли — Дэггет лихорадочно обдумывал, как остановить, задержать самолет. Теперь Корт оказался перед выбором, который испокон века был хорошо известен всем обитателям животного мира: бежать или напасть. Он мог остаться и попытаться помешать Дэггету. Или же он мог сделать оставшиеся пятнадцать шагов до выхода и исчезнуть навсегда.

В другое время, в любом другом случае он бы не раздумывал ни минуты. Бежал бы, не оглядываясь, полный решимости исчезнуть до следующей операции. Сейчас было совсем иное дело. Их организации больше не существовало — провал «Дер Грунд» был полным и окончательным; наличных денег у него было не больше, чем на год-два. А главное, несколько счастливых дней с Кэролин показали, чего ему на самом деле больше всего нужно от жизни и чего он был теперь навсегда лишен. Нет, он попросту не мог сейчас уйти отсюда. Ноги как будто приросли к земле. Целых восемнадцать месяцев убил он на подготовку этой операции. И теперь все, ради чего он жил, зависело от этого самолета. От того, взлетит он или нет. Еще пять, ну десять минут, и величайший во всей истории Америки акт терроризма будет совершен, и люди во всех уголках земли, миллиарды людей увидят это на своих телеэкранах. Радио, телевидение, газеты, журналы будут повторять это в течение многих дней, недель, а может, и месяцев. Тайная причина сверхсекретного собрания в Пентагоне выйдет наружу так же, как и секретная поддержка правительством программ создания химического оружия. Люди во всем мире узнают об этом. И все благодаря ему, Энтони Корту. Еще несколько минут до полной победы!

И он не позволит никому и уж тем более Дэггету отнять у него эту победу.

Глава сорок шестая

Дэггет распахнул дверь. В лицо ударил горячий воздух.

— Вам туда нельзя, — закричал Джон Уэйн. — У вас нет пропуска.

Дэггет заметил неподалеку грузовичок фирмы «Квик-Линк», потрепанный, побитый, с облупившейся краской. Грузовичок понуро стоял совсем рядом, всего в нескольких шагах, и, кажется, бесхозный.

А ведь можно еще задержать самолет. Во всяком случае стоит попытаться. Он еще не взлетел, наверное, только выруливает сейчас на взлетную полосу. Вот если бы, например, повредить шасси.

Сначала он сделал вид, что ничего не происходит, попытался просто спокойно идти. Но, услышав за спиной громкий крик Джона Уэйна и вспомнив о двух сотрудниках службы безопасности, отбросил все предосторожности и побежал. Времени ни на какие ухищрения уже не оставалось.

И ключи от грузовичка оказались на месте, торчали прямо из зажигания. Все-таки есть Бог на небе, и он на стороне Дэггета! Значит, он непременно должен задержать этот самолет, чего бы это ни стоило. И всего-то надо убрать оттуда этот смертоносный огнетушитель. Всего один огнетушитель. Такая простая задача, но как ее трудно осуществить! Надо было ему сразу рвануть туда, не обращая внимания на формальности. Столько драгоценного времени потерял! Он вдруг ощутил такое острое чувство вины, что чуть не задохнулся. Если самолет все-таки взорвется, вина будет целиком на нем. Он один знает, что должно произойти.

Он уже различал надпись на фюзеляже: «данинг-959–600». Четко, до мельчайших подробностей вспомнилась поездка в Сиэтл, в тренажерный центр, и все, что он там увидел. Он в деталях представил себе внутренность кабины. И еще он вспомнил запись из лаборатории ФАУ, которую они — совсем недавно! — прослушивали. И до мелочей представил себе, о чем сейчас идет разговор в кабине пилота. Что там сейчас происходит. Воспоминания были такими яркими, что пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться на потрепанном грузовичке.

Завести его оказалось не таким уж легким делом. Мотор лишь кашлянул и тут же заглох. Дэггет уже решил, что этот грузовик никогда больше не заведется. Однако, набравшись терпения, он сумел вернуть мотор к жизни. И теперь расстояние между ним и «данингом» неуклонно сокращалось.

Сзади послышался разноголосый рев множества клаксонов. Слишком поздно Дэггет обнаружил, что он нарушил здешние правила движения. Весь асфальт был расчерчен на отдельные полосы и квадраты; каждая полоса предназначалась для определенного вида транспорта — самолетов, трапов, грузовиков и легковых автомобилей. И все они теперь выли, рычали, ревели на пришельца, нарушившего установленный порядок. Дэггет почувствовал себя примерно так, как, наверное, чувствовала бы себя муха под ногами слона. Прямо перед ним вдруг оказалось огромное колесо какого-то самолета, кажется, семьсот сорок седьмого. И в довершение ко всему он потерял из виду «свой» «данинг». Зато сзади послышались сирены полицейских машин, и Дэггет точно мог сказать, куда они направляются.

В следующий момент он вдруг оказался в плотном кольце огромных самолетов. Куда бы он ни повернул, натыкался на колесо или фюзеляж. Все они стояли в очереди на взлет. И все это было таких невиданно огромных размеров, что сам он показался себе беззащитным и хрупким, как перышко. И некуда было двинуться. Ни миллиметра свободного.

Поразмышляв с полминуты, он наконец обнаружил узенький проход между крыльями двух самолетов и рванул туда.

«Данинг-959», чуть опустившись на правое колесо, как раз пересек одну из взлетных полос, куда в этот момент садился другой самолет. На расстоянии казалось, что два самолета вот-вот столкнутся. Они обязательно должны столкнуться, подумал Дэггет. Может, Господь ему еще раз поможет, и какая-нибудь посторонняя сила все-таки остановит «данинг». Но нет, самолеты разошлись в стороны. Летное поле было просто огромным. И тут только Дэггет понял, что он еще слишком далеко от «своего» самолета. А полицейские сирены приближались. А ему нужно было еще сообразить, как лучше сманеврировать между самолетами. Вот «боинг» выруливает, вот еще один садится, еще один приземляется. Господи, да они прибывают один за другим, буквально каждые пять минут! Ну как тут между ними проедешь!

Он пристроился к хвосту гигантского самолета и решил следовать за ним. Тот пересек одну из взлетных полос, Дэггет за ним. И слишком поздно заметил другую машину, слева. Удар был такой мощный, что выбил все стекла в грузовичке, — Дэггет едва успел увернуться и прикрыть лицо. Машину отшвырнуло метров, наверное, на пятнадцать, прямо к другим самолетам. Неизвестно каким образом Дэггет вдруг оказался на заднем сиденье, непонятно, как он туда перелетел. Вокруг стоял запах газа и горелой резины, повсюду валялись осколки стекла.

Дэггет потерял всякую ориентацию. Несколько раз сильно встряхнул головой, надеясь поставить ее на место, посыпались осколки стекла. Он весь был покрыт битым стеклом, как мыльной пеной. Он еще раз встряхнулся, как вылезшая из воды собака. Правая рука совсем онемела.

Кажется, еще прежде, чем он выглянул в окно машины, прежде, чем успел сообразить, что происходит, Дэггет встретился взглядом с Энтони Кортом.

Глава сорок седьмая

Для Корта это столкновение оказалось еще более тяжелым. Лбом он налетел на руль, и теперь кровь текла прямо в левый глаз. После столкновения обе машины по инерции проехали еще какое-то расстояние, и первое, что он увидел сквозь кровь и пот, застилавшие глаза, было лицо Дэггета. Инстинктивным движением он потянулся к оружию. Пистолета в кармане не оказалось. Корт лихорадочно огляделся. А… вот он… выпал, валяется сбоку на переднем сиденье. Он потянулся за ним, но привязной ремень мешал. Неловкими руками он отстегнул ремень, достал пистолет, откинулся на сиденье и прицелился.

В следующую секунду прямо перед его глазами появились огромные колеса самолета. Он, по-видимому, пытался увернуться от машины Дэггета. Колеса вплотную приблизились к машине, в которой находился Корт, в тот самый момент, когда он выстрелил, как оказалось, куда-то в направлении аэропорта. А затем пистолет снова вылетел из его рук, потому что машину перевернуло на сто восемьдесят градусов. Брюхо огромного самолета проехало прямо над ним, а его машина каким-то чудом проскочила между двумя шасси.

Корт на четвереньках выбрался из машины, колени у него подгибались. С трудом поднявшись на ноги, он увидел, как Дэггет снова забирается на переднее сиденье и садится за руль. Автомобиль медленно двинулся вперед! До Корта сразу не дошло, как такая побитая и покореженная машина может еще двигаться.

Но она тем не менее двигалась! Дэггет уезжал, он уходил от Корта! Не раздумывая, Корт побежал следом.

Он успел-таки ухватиться за заднее окно машины. В этот самый момент грузовичок рванул с места. Корта швырнуло прямо на кузов. Он подтянулся и перебрался через окно на заднее сиденье. Дэггет обернулся и увидел, кто его пассажир, глаза его побелели от ярости. Одним мгновенным движением Корт выпрямился на сиденье и вцепился мертвой хваткой Дэггету в горло. Еще минута, и все будет кончено.

Глава сорок восьмая

Дэггет почувствовал, как железные тиски сжали горло. Отчетливо припомнились слова инструктора, он даже голос услышал, как будто тот сидел рядом: «В течение пяти-семи секунд жертва теряет сознание». Дэггет нажал на тормоза. Тиски сжались еще крепче. Он чувствовал, как по мере отлива крови от мозга из него уходит, вытекает энергия. Вытекает жизнь. В глазах начало темнеть, и все вокруг окрасилось в тускло-розовый цвет.

Он попытался нашарить рукоятку, с помощью которой откидывалось переднее сиденье. Вот же, вот, она должна быть где-то здесь. Тиски сжались еще крепче. Дэггет рванулся вперед, пытаясь нашарить рукоятку. Еще совсем немного, и он потеряет сознание. И в этот момент рука нашарила рукоятку. Он одновременно нажал ногой на акселератор и рванул рукоятку, изо всей силы откинув сиденье назад. Сзади вскрикнули: видно, ноги Корта зажало сиденьем. Хватка чуть ослабла. Дэггет потянулся назад, схватил его за руку и еще немного ослабил тиски. Глотнул воздуха и еще попытался ослабить хватку.

А затем машину швырнуло в сторону, и Корт выпустил горло Дэггета. Потерявший управление автомобиль остановился, ткнувшись носом вперед. Дэггет не раздумывал ни секунды. Он рванулся через сиденье и набросился на Корта, как дикий зверь.

Ограниченное пространство автомобиля сковывало движения. И Дэггет уже был сильно ослаблен хваткой Корта.

Сначала он не обратил внимания на то, что Корт душит его одной рукой, в то время как он, Дэггет, изо всех сил работает двумя. А потом было уже поздно: Корт первый заметил рассыпавшиеся по полу машины инструменты. Дэггет успел лишь увидеть металлическую отвертку в его руке и почувствовать удар в спину: Корт саданул ему отверткой прямо между ребер.

Сначала Дэггет даже не почувствовал боли. Он рубанул Корта по руке и крепко зажал ее между колен. Отвертка все еще торчала у него в спине, но боли он не чувствовал, боль убралась куда-то в подсознание. А в следующий момент в руке у него оказался гаечный ключ. Как будто сам Господь Бог вложил его ему в руку.

Дэггет готов был нанести сокрушительный удар по черепу Энтони Корта. И в этот самый момент почувствовал наконец пронизывающую боль в спине. Смертельного удара не получилось.

Истекая кровью, в полуобморочном состоянии Дэггет выглянул из машины и увидел, что «данинг-959» находится в самом конце взлетной полосы, готовясь взлететь.

Глава сорок девятая

Дэггет закинул руку назад, туда, где был источник боли, нашел его и одним резким рывком выдернул отвертку. Боль пронзила адская. Отчаянный крик, который вырвался из его груди, был вызван не столько болью, сколько яростью. И, как потом оказалось, этот крик услышали, невзирая на многоголосое гудение и рев моторов вокруг.

Кровь полила из открытой раны, Дэггет почти не мог двигаться. Он сполз с сиденья лицом вниз, продвинулся немного вперед, к переднему сиденью, вернее, к тому, что когда-то было передним сиденьем. Теперь оно было почти на уровне пола и все покорежено. Огромный самолет с оглушительным ревом пролетел на посадку прямо над ним. Дэггет взглянул направо. Так и есть — колеса «данинга-959» начали вращаться с бешеной скоростью. Самые худшие опасения Дэггета, кажется, сейчас станут явью: ему так и не удастся остановить этот самолет.

Реакция его была мгновенной. Он откинулся на побитом искореженном сиденье, нажал на акселератор, держа путь прямо к башне. Он мчался прямо под взлетающими самолетами или наперерез другим; едва не столкнулся с маленьким «чессной» — тот как раз поднялся со взлетной полосы и буквально задел колесами машину Дэггета.

Он мчался к башне диспетчеров, а «данинг-959» в это время все увеличивал скорость на взлетной полосе. Снова у Дэггета в ушах зазвучали голоса пилотов; отчетливо до боли припомнилось, что они говорят в эти минуты. Их спокойные, уверенные голоса профессионалов. Он мчался к башне, не сводя глаз с самолета. Слава Богу, в машине остался осколок зеркала заднего обзора; кажется, это был единственный уцелевший стеклянный предмет.

Самолет «данинг-959» оторвался от земли, когда Дэггету оставалось метров тридцать до башни.

Он распахнул дверцу и выскочил, кажется, еще прежде, чем нажал на тормоза, у главного входа в башню. Одновременно с этим громко завыли сирены. Ну вот, подумал Дэггет, это за ним; похоже, на этом его бурная деятельность и закончится. Но нет, слава Богу, он, кажется, ошибся. Ловят кого-то другого, у самого дальнего выхода на летное поле. Однако в следующий момент Дэггет понял, что все-таки не ошибся. Снова завыли полицейские сирены, и на этот раз машины двигались прямо к нему.

Он взглянул на часы. Прошло десять секунд. Значит, осталось тридцать семь. В ушах зазвучали слова Чаза Мичема, когда тот описывал принцип действия детонатора. Меняется давление в кабине, нос самолета поднимается вверх — часовой механизм начинает отсчитывать последние секунды полета.

Охранник с оружием наготове загораживал вход в башню.

— Стоп, приятель! А ну-ка покажи руки!

— ФБР! — выкрикнул Дэггет, не останавливаясь; он приближался к охраннику прыгающей походкой, пытаясь одновременно нашарить в кармане удостоверение.

Его там не было. Выпало? Валяется сейчас где-нибудь на заднем сиденье или на полу побитого грузовичка.

Однако Дэггет выкрикнул это так уверенно, что охранник заколебался. И Дэггет, сделав шаг вперед, что было сил ударил охранника в пах. Одновременно вышиб у него из рук пистолет. Оттолкнув охранника в сторону, он распахнул дверь и помчался по лестнице. Каждый шаг левой ноги причинял такую боль, как будто Корт каждый раз снова и снова протыкал ему ребра той отверткой. Он бежал и громко кричал, выл от боли и отчаяния. Часы показывали двадцать секунд с начала взлета. Значит, осталось двадцать семь.

Сзади, снизу слышались выстрелы. Погоня приближалась. Это, наверное, те, из полицейской патрульной машины.

Одна пуля настигла его.

Однако остановить его, казалось, было невозможно. Непостижимо, но он даже не замедлил шага. Не произошло ничего такого, что обычно происходит со смертельно раненным человеком: и жизнь не предстала перед его мысленным взором, и родители не припомнились, и ангелы в белых одеждах не вышли ему навстречу…

Пуля, слава Богу, попала ему в руку, прошла насквозь как раз под мышкой. Поэтому он еще мог бежать. Еще один, последний пролет. Семнадцать секунд. Остается семнадцать секунд. Погоня сзади настигала. Они уже наступали ему на пятки. Господи, да они меня тут пристрелят насмерть в конце концов, неожиданно пришло ему в голову. Пройти весь этот путь, добраться до края только для того, чтобы свои же пристрелили!

И тут он увидел, как Хендерсон, Лысый, выскочил прямо на него. Хендерсон, который вместе с ним брал Бернарда!

— Какого хрена! — заорал он, жестом приказав полицейским не стрелять.

Дэггет, не обращая на него внимания, промчался мимо.

— «Квик-Линк-959»! У кого «Квик-Линк-959»? — прокричал он, ворвавшись в диспетчерский зал.

Двенадцать секунд!

— Их ведет контрольная группа, — прокричала в ответ какая-то женщина.

— Передайте: на борту бомба! — закричал он во всю силу своих легких.

Он не успел подумать о том, что сделает, когда доберется до диспетчеров. В тот момент это казалось единственной возможностью связаться с экипажем самолета. Но теперь… Как отключить детонатор? Он стал лихорадочно припоминать. Что говорил Мичем? Трехуровневый механизм, и каждая из трех фаз, в свою очередь, способствует его включению. Для того чтобы остановить часовой механизм, надо перекрыть один из предыдущих входов. Ну думай же, думай! Осталось семь секунд…

— Скажите, пусть откачают воздух из кабины! Немедленно! Передайте: немедленно!

Как они могут сохранять такое олимпийское спокойствие!

— «Майский день», «Майский день», — монотонно передавала женщина-диспетчер, — альфа сто пятьдесят девятый, альфа сто пятьдесят девятый, говорит наземный контроль. Экстренное сообщение, экстренное сообщение. На борту бомба, немедленно откачайте воздух, немедленно откачайте воздух. «Майский день», «Майский день», как слышите меня?

— Пять секунд! — завопил Дэггет. — Осталось пять секунд!

В зале стояла мертвая тишина. Слышно было лишь хриплое дыхание Дэггета и легкое гудение электронных приборов.

— Экстренная связь, экстренная связь, — повторяла женщина-диспетчер, — альфа сто пятьдесят девятый, альфа сто пятьдесят девятый, подтвердите откачку воздуха, подтвердите откачку воздуха.

Все! Последняя секунда была на исходе!

Дэггет рванулся к окну. Но самолет уже был слишком далеко.

— Подтвердите, альфа сто пятьдесят девятый, подтвердите, — монотонно взывала женщина.

Все головы были повернуты к ней. Все присутствовавшие в комнате затаили дыхание. Женщина взглянула на Дэггета и кивнула.

— Подтверждение получено, — сказала она.

Это было, как переполненный воздушный шар, который наконец не выдержал и лопнул. Дэггет испустил такой шумный вздох облегчения, как будто вложил в него все немыслимое волнение последних часов. Все присутствующие, не сговариваясь, сделали то же самое.

— Передайте, пусть выровняют самолет. Пусть опустят нос и не набирают высоту. И немедленно возвращаются. Как можно скорее.

Женщина снова взяла наушники и микрофон. Снова заговорила так же монотонно. Дэггет оглянулся и увидел мертвенно-бледное лицо Хендерсона.

— Нашел второй детонатор, — сказал ему Дэггет.

— Я понял, — ответил тот.

Глава пятидесятая

Они встретились на том же самом пляже, на побережье в Мериленде. На том же самом месте, где он когда-то впервые с ней заговорил. Сейчас стоял октябрь. Осенний ветер гнал по волнам белые барашки пены, возвещая о надвигающемся с юга шторме. Линн Грин подняла воротник плаща.

Завтра она уезжала в Лос-Анджелес. Поэтому-то они и решили встретиться сегодня. И место это выбрали, не сговариваясь.

Они шли рука об руку по самой кромке пляжа, и волны слизывали их следы на песке. Где-то далеко в море, у самого горизонта видны были очертания больших кораблей. Дэггет стал рисовать в воображении, куда они держат путь и какие приключения ждут их впереди. Когда-то, в ранней молодости, ему больше всего хотелось стать капитаном дальнего плавания. Когда-то он много чего хотел. Но что есть, то есть, а теперь ему другого и не нужно. Вот об этом он и пришел ей сказать.

— Ну что ж, — проговорила она, — мне это не очень нравится, но я могу понять.

— Этому не будет конца никогда.

— Ну, значит, этому никогда не будет конца.

— Наверное, нет.

— Надо было в ту ночь… До сих пор простить себе не могу!

— Да ведь мы и так… У нас тогда все было. Я еще никогда тебя так не любил. У нас тогда появилось что-то совсем новое, драгоценное. Ты меня слушала… Ты меня слышала. Знаешь, это бесценный дар — уметь слушать.

— Я тебя люблю. Ты это знаешь?

— Кажется, знаю.

Она убежала, стала гоняться за птицами. Через несколько минут вернулась, протянула ему ледяные руки. Он крепко сжал их. Странно, глаза у нее поблескивали холодным блеском. Наверное, от ветра, подумал Дэггет.

— Все так дико усложнилось, — проговорила она.

— Да.

— И в то же время все настолько просто…

— Так оно и есть. Все очень просто: я должен пройти этот путь до конца. Может, это будет завтра, может, через год. Пойми, я ей обязан. Я обязан хотя бы сделать попытку. Ты бы на ее месте…

— Знаю. Я бы на ее месте желала того же. Ты прав. Господи, как это больно!

— Да.

Она резко остановилась. Именно здесь, на этом месте, она в тот раз бросила ему вызов. Почти заставила его войти. Как давно это было!..

Линн медленно вытащила руку из кармана, повернула ладонью вверх, раскрыла. На ладони лежал ключ. Она взглянула на коттеджик, стоявший напротив.

— Один раз, — проговорила она. — Всего один раз.

Они навалили на постель простыни и покрывала, какие только нашли, и еще принесли два больших полотенца из ванной, сверху положили свои плащи. Соорудили из всего этого нечто вроде кокона и укрылись в нем. А потом осталось только биение сердец, сплетенные руки и взрыв торжествующей любви. Как потом шутил Дэггет, «такое было под силу лишь эксперту по взрывным устройствам». Ее обещание «всего один раз» было очень скоро забыто. Осеннее солнце уже окрасило небо в пурпурный цвет, а они все никак не могли расстаться.

Обратно к машине они шли в полном молчании. Наконец она рассмеялась и сжала его руку.

— Пожалуй, хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Да уж, — эхом отозвался Дэггет.

Глава пятьдесят первая

Шесть недель спустя Энтони Корт сидел в небольшом кабинете в международном аэропорту Даллес. Напротив сидела Моник Чейсон. Оба были в наручниках. Ноги у Корта были в кандалах, прикованных цепями к наручникам. Он не видел Моник с того самого дня, как они расстались тогда на взлетном поле. Выглядела она ужасно. Их судили по отдельности. Один из охранников рассказал Корту, что ее поймали через несколько дней после него, когда она попыталась сесть на поезд до Нью-Йорка. Корт так и не смог проверить, правда ли это.

Адвокату удалось добиться, чтобы Корту разрешили оставаться в своей собственной одежде, не надевать этот унизительный тюремный костюм оранжевого цвета, как того требовал обвинитель. С момента ареста Корт насмотрелся этих оранжевых костюмов, кажется, на всю жизнь. Моник была в голубом платье.

Корта высылали в Германию, где его должны были судить за взрыв самолета 1023. Адвокат считал, что обвинителям не удалось построить процесс так, чтобы добиться смертной казни. Федеральные же власти хотели именно этого. Теперь вся их надежда была на Германию.

Сейчас он был окружен плотным кольцом сотрудников ФБР. Одного из них он узнал. Кажется, его фамилия Левин. Помощник Дэггета на допросах. Сейчас он впервые действовал самостоятельно.

А причина всей этой суматохи заключалась в том, что Майкл Шарп бежал из тюрьмы. Дерзким налетом на тюрьму сверху, на вертолетах, были освобождены все четверо арестованных из «Дер Грунда». Теперь все газеты пестрели заголовками на эту тему и рассуждениями о необычайно мощной финансовой поддержке и связях «Дер Грунда» во всем мире. Ходили даже слухи о некоем секретном «Зеленом фонде» и о том, что «Дер Грунд» финансируется швейцарскими банками и картелем бывших промышленников, ставших «зелеными». За две недели до налета в программе «Шестьдесят минут» рассказывали, как Майкл Шарп набирал свою команду головорезов для террористических акций. Теперь, после столь удачного налета, не было конца разговорам и рассуждениям о том, что все источники финансирования оставались под контролем у Майкла и что та самая команда его и освободила из тюрьмы.

Многие из газетных заголовков были посвящены Корту. Высказывалась надежда на то, что судебный процесс в Германии поможет раскрыть многие неясные до сих пор факты, поможет провести расследование на международном уровне.

Поэтому Корт даже не почувствовал особого удивления, когда увидел этого человека. Он взглянул на самолет, который, по-видимому, готовили для них с Моник, и увидел лицо одного из стюардов. Это был подручный Майкла Шарпа. Так, понятно. Значит, Майкл решил помешать Корту что-либо сказать следствию. Корт взглянул на Моник и слабо улыбнулся. Она ответила ему пустым взглядом. Оставалось только надеяться, что их посадят рядом в самолете. Хотелось бы умереть рядом с ней.

— С вами все в порядке? — спросил охранник.

Корт ответил широкой улыбкой. Он вдруг почувствовал небывалый подъем.

— Лучше не бывает, — ответил он.

Глава пятьдесят вторая

Дэггет сидел в холле второго этажа больницы, ждал. Мелькнула мысль о том, что, наверное, в эту самую минуту самолет оторвался от земли, самолет, который увозит Энтони Корта. Мысль эта лишь мелькнула и тут же уступила место другим, более важным. У него теперь были другие приоритеты в жизни, совсем другие. Поэтому он ответил Палмэну решительным отказом. Левин доделает начатое. А у него, у Дэггета, теперь есть кое-что поважнее.

Там, за плотно закрытыми дверями операционной, хирурги делали первую операцию его сыну. Десять дней назад Дункан впервые почувствовал тепло в обеих ногах. Это случилось через два месяца после того, как он упал с книжного шкафа, пытаясь добраться до сигнала пожарной тревоги. Рентген установил, что, вероятнее всего, в результате этого падения сдвинулся третий позвонок. Никто толком не мог объяснить тот эффект, который, по-видимому, оказал влияние на состояние ног. Тем не менее врачи решили закрепить позвонок, пока он не сдвинулся обратно. Если все оказалось так, как они предполагали, сейчас они, наверное, этим и занимаются.

В конце коридора показалась Кэри, он встал ей навстречу. Они порывисто обнялись и долго не могли оторваться друг от друга. Кэри принесла кое-какую еду из китайского ресторанчика. На пакете крупными буквами было напечатано: «К концу нынешнего года твой сын будет играть в бейсбол». Кэри клялась и божилась, что не дотрагивалась до пакетов и что в этом ресторанчике предсказывают судьбу. Но Дэггету показалось, что он узнал шрифт ее машинки. Да и вообще, маловероятно, чтобы так предсказывали судьбу. Слезы выступили у него на глазах, он даже пролил кофе. Оба засуетились, и напряжение немного спало.

Послышались сигналы пейджера. Дэггет инстинктивно потянулся рукой к поясу, где висел аппарат, но в следующий момент отдернул руку, потом вообще отключил пейджер, даже не стал читать сообщение. «Нет уж, — сказал он самому себе, — сегодня никаких пейджеров и никаких сообщений. Не тот сегодня день».

Внезапно он почувствовал себя счастливым. Таким счастливым, каким давно уже не был. Он оглянулся на прошедшие месяцы. И сказал себе: «Иначе я бы все равно не мог поступить, даже если бы у меня был выбор». А теперь… Там, где раньше было одно только черное отчаяние, забрезжил теплый луч надежды. Конечно, этот мир далеко не совершенен, но, может быть, со временем, кто знает…

Примечания

1

ФАУ — Федеральное авиационное управление.

Content

Ридли Пирсон
ЗА СЕКУНДУ ДО ВЗРЫВА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Примечания