Уильям Сароян

Любовь, смерть, самопожертвование и тому подобное

На киноэкране Том Гарнер, крупный широкоплечий мужчина, строитель железных дорог, президент Чикагской и Юго-Западной железнодорожных компаний, заходит в свой кабинет не уверенным шагом, а пошатываясь. И закрывает за собой дверь.

Мы знаем, что он собирается покончить с собой, раз он пошатывается. Это кино, и с начала картины прошло много времени. Скоро должно случиться нечто сногсшибательное, грандиозное, как говорят в Голливуде — самоубийство или поцелуй.

Вы сидите в кинозале в ожидании этого события.

Бедняга Том только что узнал, что отпрыск мужского пола от его второй жены порожден его же взрослым сыном от первой жены. Первая жена Тома покончила самоубийством, когда узнала, что Том любит молодую женщину, которая в конце концов становится его второй женой. Эта молодая особа — дочь президента железнодорожной компании «Санта-Клара». Она влюбила в себя Тома ради того, чтобы ее отец оставался на посту президента железнодорожной компании «Санта-Клара», ибо Том купил «Санта-Клару» за девять миллионов долларов. Первая жена Тома бросилась под трамвай, узнав о страстном увлечении Тома. Актриса передала ее гибель мастерски — мимикой, выражением глаз и губ, походкой. Никаких душераздирающих сцен — только обезумевшее лицо вагоновожатого, который пытается остановить трамвай. Виден и слышен скрежет стального колеса, раздавившего несчастную. Истошные вопли людей при виде насилия — и вам уже все понятно. Случилось самое худшее, Салли, жена Тома, отправилась к Творцу.

Салли встретила Тома, когда он служил путевым обходчиком, а она учительствовала в маленькой сельской школе. В один прекрасный день Том признался ей, что не умеет ни читать, ни писать, ни считать. Салли научила Тома читать, писать, складывать, вычитать, делить и умножать. Однажды вечером, после бракосочетания, она поинтересовалась, хочет ли он быть путевым обходчиком всю оставшуюся жизнь, и он ответил, да. Салли полюбопытствовала, есть ли в нем хоть капля честолюбия, и Том ответил, что работа у путевого обходчика непыльная, они живут в своем домике, к тому же он промышляет на стороне рыбной ловлей. Это задело Салли за живое, и она принялась действовать. Том понял, как важно для Салли, чтобы он стал честолюбивым. И однажды за ужином он сказал ей, что будет таковым. Таинственный взгляд мелькнул в его глазах, и черты лица стали волевыми. Легко можно представить, что он преуспеет в жизни.

Салли отправляет Тома учиться в чикагскую школу и выполняет за него работу путевого обходчика, чтобы зарабатывать на его обучение — какая героическая женщина, самоотверженная жена! Мы видим, как она бредет зимним вечером вдоль железнодорожного полотна, складывает инструмент и масленки. Вокруг ледяная пустыня. Как печально. Она делает это ради того, чтобы Том стал большим человеком. В день, когда Том объявил, что назначен мастером на строительстве моста через Миссури, Салли призналась, что беременна. Том сказал ей, что отныне ничто, мол, его не остановит: когда рядом такой источник вдохновения, как Салли и дитя, Том покорит любую вершину.

Салли родила сына. Том идет к ее постели, и мы слышим симфоническую музыку за кадром и понимаем, что это великий миг в жизни Тома. Вот Том входит в тускло освещенную комнату, преклоняет колена перед женой и младенцем-сыном, и мы слышим его молитву. Мы слышим его слова: «Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя Твое и ныне, и присно, и во веки веков». И слышно, как в зале сморкаются двое зрителей.

Салли вылепила Тома, подобрала его на рельсах и посадила в президентское кресло. Затем Том влюбился в женщину помоложе и посимпатичнее, чем Салли, и она бросается под трамвай. Из-за того, что она столько совершила ради Тома, это самоубийство так берет за душу. Вот почему слезы наворачиваются на глаза многих зрителей, когда Салли сводит счеты с жизнью.

Но самоубийство Салли никак не отразилось на влюбленности Тома в молоденькую женщину, и спустя некоторое время он женится на ней, будучи практичным человеком. Его практичность длилась столько, сколько было нужно Голливуду. Сын Тома от первого брака, молодой человек, изгнанный из колледжа за пьянство, переезжает жить к Тому и завязывает интрижку с его второй женой.

И вот результат — ребенок. Здоровый карапуз, родившийся от сына, а не от отца. Томми — сын Тома, неотразимый, но серьезный и прилично одетый молодой человек. Он вовсе не хотел такого вот исхода. Виновата природа. Сами знаете, как себя ведет природа, даже в кино. Том так долго бывал в отлучке по неотложным делам, а его вторая жена так страдала от одиночества, что обратила взоры к пасынку, и тот стал ее партнером по танцам.

Мы видим, как она протягивает ручку изысканному молодому человеку, и слышим, как она многозначительно просит его с ней потанцевать. Он выдержал такую долгую паузу, прежде чем взять ее за руку, что мы сразу же понимаем всю серьезность возможных последствий. А она так чертовски прекрасна, когда протягивает ему руку, что мы знаем, что и сами не устояли бы перед соблазном, даже в подобной ситуации. Есть что-то непреодолимое в совершенстве ее лица и фигуры — губы, притягивающие поцелуи, напрашивающиеся на поцелуй, такая грациозная осанка, такое прекрасное тело, такая тоскующая душа.

Этому суждено было случиться. Человек создан из плоти и крови.

Итак, великий строитель железных дорог, всегда поступающий по-своему человек, сорвавший забастовку, что стоило жизни сорока его рабочим, погибшим в огне беспорядков, вошел, пошатываясь, в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

И мы знаем — финал картины близок.

Атмосфера в зале накаляется от дурных предчувствий у дам среднего возраста, которые провели большую часть жизни в кино, влюбляясь, умирая, принося себя в жертву на алтарь благородных идей и т.д. Они уже в который раз пришли в затемненный кинотеатр и опять переживают великий момент жизни.

Можно ощутить душевное напряжение всех этих тетушек, и если прислушаться, то можете услышать, какой полной жизнью они живут.

Бедняга Том там, внутри, наедине с непосильной проблемой и ужасающей обязанностью.

Ради спасения своей чести, ради голливудской морали, ради киноиндустрии (третьей по объему в Америке, насколько я знаю), ради Господа Бога, ради вас и ради меня Том должен совершить самоубийство. Если он этого не сделает, это будет просто означать, что все эти годы мы, Шекспир и все остальные занимались самообманом. Мы знаем, что у него хватит на это мужества, но на какой-то миг мы надеемся, что он не станет этого делать, чтобы просто посмотреть, что из этого выйдет, а вдруг созданный нами мир возьмет и рухнет.

Мы установили правила давным-давно и теперь, спустя годы, задаемся вопросом, а вдруг они ненастоящие, или, может быть, мы с самого начала допустили ошибку. Мы понимаем — это искусство, и оно даже немного смахивает на жизнь, но мы знаем, что это не жизнь, ибо в искусстве все слишком строго упорядочено.

Нам хочется знать, должно ли нашему величию быть мелодраматичным.

Камера останавливается на ошеломленном лице старого верного секретаря, который помнит Тома еще мальчишкой. И тем самым вы в полной мере проникаетесь драматизмом ситуации, в которую попал Том, и глубоко переживаете это тревожное ожидание.

Затем убыстренный темп. В поле зрения тот же объект. Время ускоряется, наступает кульминация, мы подходим к последней черте, к неизбежности. Томми, сын Тома, приходит к старому верному секретарю и восклицает, что слышал, будто Том, его отец, болен. Он не знает, что отец в курсе. Это голливудская находка. Звучит соответствующая музыка.

Он бросается к двери, к отцу, этот юнец, нарушитель естественного порядка вещей в мире, вступив в половую связь с молодой женой своего отца, а затем — ба-бах. Пистолетный выстрел.

Мы знаем — с президентом Чикагской и Юго-Западной железнодорожных компаний покончено. Его честь спасена. Он остался великой личностью. В который раз киноиндустрия торжествует. Сохранено благородство жизни. Все вернулось на круги своя. Голливуд может снимать кино для публики еще сто лет.

Ради эффекта все подчинено точности: пауза, симфоническая музыка, рука Томми, застывшая на дверной ручке.

Старый верный секретарь знает, что произошло, Томми знает, вы знаете, и я знаю, но лучше один раз это увидеть. Старый верный секретарь позволяет, чтобы горькая реальность пистолетного выстрела проникла в его старый, верный и дисциплинированный ум. Затем, поскольку Томми слишком перепуган, старик сам заставляет себя отворить дверь.

Мы все жаждем увидеть, что же произошло?!

Дверь приоткрывается, и мы заходим — все пятьдесят миллионов плюс многие миллионы по всему свету.

Бедняга Том! Он рухнул на колени. И каким-то образом, хотя это происходит стремительно, кажется, что это скоротечное движение — падение на колени — последнее в жизни великого человека — будет длиться бесконечно. Комната затемнена, музыка красноречива. Ни крови, ни беспорядка. Том падает на колени, благородно умирая. Я сам слышал, как расплакались две дамы. Они знают, что это кино. Знают, что это понарошку, но все равно плачут. Том — человек. Он — сама жизнь. Они прослезились при виде жизни, падающей на колени. Через минуту фильм кончится, они встанут и разойдутся по домам, займутся обычными делами, но сейчас, в благочестивой темноте кинотеатра, они рыдают.

Я знаю одно — самоубийство не есть заурядное происшествие в сопровождении симфонической музыки. Когда мне было лет девять или десять, напротив нас жил один человек. Однажды днем он совершил самоубийство, но на это у него ушло больше часа. Он выстрелил себе в сердце, но промахнулся. Затем выстрелил себе в желудок. Я слышал оба выстрела. Между ними был промежуток секунд в сорок. Потом я думал, что за этот промежуток он силился решить, следует ли ему окончательно добить себя или попытаться спастись.

Затем раздался его вопль. Все рухнуло, и материально, и духовно. Человек вопит, люди носятся, кричат, пытаются что-то сделать, но не знают, что именно. Он вопил так громко, что полгорода его слышало.

Вот все, что мне известно про самоубийства. Я не видел бросающихся под трамваи женщин и не могу об этом судить. Это единственное самоубийство, о котором я знаю достоверно. Никому в кино не пришлось бы по душе, как вопил тот несчастный. Никто бы не стал по этому поводу лить слезы умиления.
И вот что я вам скажу: пора уже положить конец самоубийствам в кино.

Content

Уильям Сароян
Любовь, смерть, самопожертвование и тому подобное