Стелла Чиркова

Счастье жить

Борису Петровичу Чиркову, моему отцу и лучшему папе в мире, самому умному и самому интересному

Клавдии Алексеевне Завойкиной, сестре моей бабушки, которую мы все очень любим

Иветта

Когда зазвонил телефон, Иветта красила ресницы, приоткрыв рот и сосредоточенно вглядываясь в зеркало. Она вздрогнула от резкого звука, мазнула тушью по веку, поморщилась и схватила трубку.

— Алло-о, — протянула девушка, не скрывая недовольства. Наверняка это мама — у нее удивительный талант звонить не вовремя.

— Ивушка, это ты? Здравствуй, Ивушка! Я так рад тебя слышать!..

Иветта медленно положила трубку, посмотрела на нее стеклянными глазами, потом выдернула телефон из розетки, села на пол и закрыла руками лицо. Она не знала, что делать дальше.

Либо у нее начались галлюцинации, либо ей позвонил Саша. Саша, который погиб семь лет назад.

Это он, единственный во всем мире, называл ее Ивушкой.

Иветте ласковое древесное имя поразительно не шло. Она была порывистой, резкой в движениях и мимике, подвижной, со школы к ней приклеилась странная кличка — Ви. Откуда появилось звучное словечко, никто не помнил, но Иветте представлялось, что Ви — начало имени ее любимой актрисы, самой обаятельной женщины в мире, Вивьен Ли. Поэтому Иветта мирилась с сокращением. В глубине души она любила, когда ее называли полным именем, а на Вету или Иву и вовсе демонстративно не откликалась.

Мама Иветты придавала именам большое значение — вероятно, потому, что ее звали Машей. В садик с ней ходили еще три Маши, в классе Маш было уже шесть. Мама Иветты стала актрисой не столько по зову души, сколько в попытках утолить страстную жажду внимания, причем внимания именно к ней, уникальной и неповторимой. Она взяла псевдонимом звучное имя Лилия, но псевдоним не помог подняться дальше вторых ролей. У Маши-Лилии не было большого таланта или больших связей, необходимых для того, чтобы стать леди Макбет или Джульеттой. Все нереализованные амбиции Лилия решила воплотить в дочери, назвала девочку Иветтой и с детства внушала ей необходимость быть лучше всех, быть известной, быть в центре внимания. Маленькой Иветте и самой нравилось читать стихи для гостей, выходить на сцену во время утренников в саду и учиться на одни пятерки — поэтому долгое время Лилия чувствовала себя счастливейшей матерью в мире. Она хранила все рисунки Иветты, часами хвасталась знакомым успехами дочери и впервые обрела душевный покой, можно даже сказать, расцвела. Это цветение не осталось незамеченным — когда Иветте было одиннадцать, Лилия развелась с ее отцом и вышла замуж за режиссера из своего же театра. Иветту она в новую жизнь не взяла — у режиссера была двухкомнатная квартира, а Лилия через полгода собиралась родить ему ребенка.

Лилия искренне собиралась любить дочь на расстоянии, тем более что ее сводный брат рос мальчиком болезненным и ярких способностей не проявлял — Лилия нуждалась в достижениях Иветты, чтобы по-прежнему собой гордиться. Но Иветта приносила матери одни разочарования. В двенадцать бросила все кружки, в которых раньше с успехом занималась, в тринадцать забросила учебу, в четырнадцать сбежала из дома, чтобы путешествовать автостопом (доехала, правда, до первого отделения милиции), а в пятнадцать после очередного «разговора по душам» назвала мать бездарной показушницей с дешевыми понтами и категорически отказалась с ней общаться. Взбалмошная Лилия, жаждущая ежеминутного восхищения и поклонения, казалась дочери унизительно мелкой и суетливо-глупой. Иветта пообещала, что никогда не станет похожей на мать — не будет так заискивать, стараясь добиться внимания, не позволит себе выглядеть посмешищем, беспрестанно доказывая, что она лучшая.

Помирились они, когда Иветте исполнилось девятнадцать. Влюбленная Иветта глядела на мир сквозь розовые очки и поддалась на уговоры кого-то из родни пожалеть маму. Саша тоже считал, что с матерью Иветта поступает нехорошо.

— Ивушка, так нельзя. Это твоя мама, самый близкий в мире человек.

— Ты — самый близкий в мире человек, — смеялась Иветта, порывисто обнимая любимого, — а она просто эгоистка, которая умеет любить только себя. Я ей была нужна, чтобы хвастаться перед знакомыми: «Ах, моя дочь такая одаренная!» — сама по себе я была ей не интересна.

— Ивушка, ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Я ее знаю от и до. Когда она ставила меня на табуретку и просила прочитать для гостей «Пришла весна, бегут ручьи» или «Поет зима, аукает», у нее на лбу проступал текст: «Смотрите, какая я крутая мать, — и завидуйте!»

— Хорошо, пусть так. Но ничего плохого она не делала.

— Как это не делала? Она сбежала к своему режиссеру, бросила меня.

— Ивушка, но не могла же она жить с нелюбимым мужчиной — подумай сама. А насчет бросить — я думаю, она хотела как лучше. Ты же говорила, что там маленькая квартирка, родился младенец, а у твоих папы и бабушки все-таки просторнее и в школу ближе.

— Бабушка умерла, папа начал пить — если бы она осталась с нами, папа не начал пить бы. Не говори мне про нее. Хорошая мать так не поступила бы!

Но постепенно уговоры родни и Сашины ласковые слова запали Иветте в душу, и она простила мать. Регулярно бывала у Лилии, пила с ней чай, привозила в подарок косметику или безделушки — но видела, что Лилия в ней разочаровалась. Иветта не сделала карьеру, не вышла замуж за миллионера, не стала гениальным художником или поэтом — короче, превратилась в самую обыкновенную девушку, даже не красавицу.

Насчет внешности Иветты многие не согласились бы с ее требовательной матерью. В классе она считалась самой красивой девочкой, да и потом кавалеров у нее хватало. Просто Лилия ориентировалась на идеалы то ли советских фильмов, то ли оперы, и категорически отказывала в привлекательности угловатой дочери, похожей на мальчишку. Лилия, кажется, даже не заметила, что в моду вошли высокие и худые девушки, стиль унисекс, короткие стрижки и спорт. А Иветта, по мнению матери, еще и одевалась совершенно безобразно — носила милитари, любила тяжелые высокие ботинки на шнурках, брюки с многочисленными карманами и водолазки. Не любила украшений, кроме массивных часов (подарок Саши), отказывалась отрастить волосы хотя бы до плеч, редко красилась и вдобавок проколола пупок. Живот у Иветты был втянутый, как у гончей собаки, загорелый и подкачанный — не зря она регулярно бегала в спортзал и солярий. В общем, ни красивую женщину, соответствующую представлениям Лилии, ни деревенскую Ивушку она совершенно не напоминала. Вдобавок курила крепкие сигареты, правда, ради Саши бросила — он терпеть не мог дым и курящих женщин.

Иветта познакомилась с Сашей на улице. Точнее, на площади. Еще точнее, на каком-то митинге. В общем, Иветта шла в родной универ и увидела большую толпу народа, размахивающую флагами. Политикой девушка совершенно не интересовалась, считала, что ею нужно или заниматься двадцать четыре часа в сутки, или не заниматься совсем. Ее взгляд остановился на спортивном молодом парне, что-то выкрикивающем в мегафон. Иветте не хотелось идти на лекцию по концепции современного естествознания, и она влилась в толпу. Понравившийся ей мальчик (вблизи он показался совсем юным) вскоре передал мегафон кому-то из коллег и спустился с трибуны. Иветта пробралась ближе и легонько потянула его за рукав.

— Простите, а что это за мероприятие?

— Это не мероприятие, это акция протеста против…

Против чего, Иветта не услышала — сзади зашикали. А парень внимательно осмотрел ее и тем же путем потягивания за рукав отвел в сторонку.

— Ты из какой партии? — спросил он.

— Ни из какой, — пожала она плечами. — Я просто проходила мимо.

— И тебя заинтересовало, о чем говорят?

Иветта любила смущать мужчин, произносить то, что не положено, намекать на то, что нужно, а о прочем давать им догадываться самостоятельно. Она широко улыбнулась (зубы у нее были белые, ровные и очень красивые) и сказала:

— Не-а. Я даже не слушала. Мне понравилось, как ты смотришься с этой штуковиной типа большой воронки.

Парень совершенно не смутился, в отличие от большинства тех, на ком Иветта ставила эксперименты, тоже заулыбался и протянул руку:

— Меня зовут Саша. И ты мне тоже нравишься. Как тебя зовут?

— Иветта.

— Иветта… Иветта… А как-нибудь покороче?

— Никак. Не люблю сокращения.

— И все знакомые зовут тебя Иветтой.

— Некоторым разрешено называть меня Ви.

— Ви? Почему Ви?

— Наверное, сокращение от имени Вивьен. Знаешь, есть такая актриса, Вивьен Ли.

— Знаю. Только она уже умерла. И ты на нее ни капельки не похожа. Можно я буду называть тебя Ивушкой?

Иветта засмеялась и разрешила. Саша немедленно пригласил ее в какую-то полуподвальную кафешку, где его единомышленники, овеянные клубами дыма, упоенно обсуждали акцию. Иветта почти ничего не понимала, но кивала в такт и охотно разрешала себя агитировать. В порядке ликбеза ей объяснили деление на правых и левых, охарактеризовали ситуацию в стране, выдали список поименно перемытых костей всех политиков и всучили штук пять газет и брошюрок. Поздно вечером они с Сашей медленно брели по улице к метро, не желая расставаться.

— Саш, ты знаешь, меня как-то все это не зацепило.

— Что именно? Наши идеи?

— Да. Я не чувствую в себе бурного интереса к политической деятельности.

— Вот и прекрасно. Ненавижу баб, которые крутятся около партий и движений. Они поголовно страшные, к тому же им просто больше нечем заняться. И толку от них мало. Они глуповаты, поэтому не способны придумать ни одной стоящей идеи, везде суют нос, неумело кокетничают, пытаются выбить себе какие-то особые привилегии или, наоборот, борются за права быть равными с мужчинами и вдобавок везде опаздывают и ноют. Рано или поздно они находят себе мужика и успокаиваются, а до того стараются залезть в постель хоть к кому-нибудь, маскируя плотские желания поиском идеалов. Гадость! Мне нравится, что ты не такая, Ивушка. Конечно, мне будет приятно, если ты куда-то будешь со мной ходить и читать какую-то литературу, но я не хочу, чтобы ты лезла на баррикады и амбразуры. Женщинам там не место.

Через пару месяцев Иветта и Саша стали жить вместе. Конечно, Иветта не привела Сашу в свою крошечную квартирку, где отец проводил вечера в обществе бутылки и товарищей по несчастью, и к Саше в общежитие тоже не пошла. Они решили снимать жилье и выбрали экономный вариант — далеко от метро, без телефона, мебели и стиральной машины, — он оказался по карману. В пустую комнату Саша перевез немногочисленные пожитки и почему-то тумбочку с маркировкой общежития — он выменял ее у коменданта. Первое время спали на полу в спальном мешке и только с каких-то шальных гонораров купили кровать.

У Саши было легкое перо, ему периодически доставались заказы на статьи от каких-то спортивно-туристических изданий. Перед выборами Саша писал какие-то аналитические обзоры. Иветта мужественно пыталась читать — но от скуки у нее быстро сводило скулы.

— Я — простая русская баба, — шутила девушка, — такие сложности не для моего примитивного ума.

Саша целовал ее и уверял, что всегда мечтал о совершенно аполитичной женщине, которая не будет критиковать его аналитику, а займется любовью или приготовлением еды воину идейного фронта. Иветта очень хорошо готовила — сказывались бабушкины уроки.

— В первую очередь надо быть кухаркой, — уверяла бабушка, пока была жива, — а уже потом можно быть красавицей, умницей и актрисой (удержаться от намека на невестку, которую она не любила, бабушка не могла). Если муж накормлен завтраком и ужином — все остальное приложится, будете жить долго и счастливо. А голодного мужика не удержит никакая красота и никакой ум — будь у тебя хоть сто пядей во лбу.

Саша приехал из какого-то научного поселка в районе Урала. Он в шутку говорил, что не дотянул до духовного уровня ученого, сытого своей интеллектуальной деятельностью, и предпочитает кусок хлеба с маслом. Поэтому поступил на журфак, чтобы сразу начать зарабатывать деньги, отлично учился, занимался спортом и бредил экстремальными походами — на выживание. Иветте становилось холодно и страшно, когда он рассказывал, как сплавлялся по горным рекам, ездил автостопом по Китаю, не зная ни одного слова на китайском, или зимовал за Полярным кругом. Несмотря на все попытки Саши поставить девушку на лыжи (горные лыжи были главной Сашиной страстью), она соглашалась только на бег по утрам.

— По крайней мере, я не сломаю себе шею.

— А кто сказал, что на лыжах ты обязательно ее сломаешь?

— Я читаю умные книжки и смотрю телевизор. Поэтому знаю, что горные лыжи — один из самых травматичных видов спорта.

— Неправда. Футбол куда травматичнее.

— В нем травмы больше совместимы с жизнью.

— Я катаюсь на горных лыжах с детства и всего два раза что-то ломал. Кстати, совсем не шею: один раз руку и один раз ребра. И то по глупости. Это было давно.

— Может быть, если кататься с детства, не сломаешь шею… Короче, хватит меня уговаривать, я категорически против.

Саша уезжал кататься один — точнее, с друзьями. И каждый раз Иветта не находила себе места, жила от звонка до звонка. Веселый Сашин голос в телефонной трубке и бодрые доклады об очередных достижениях доводили ее до белого каления. Саша смеялся, называл ее паникершей и маленькой дурочкой.

Как-то раз, когда Саша, набрав денег, уехал кататься куда-то под Сочи, к Иветте на улице подошла молодая красивая цыганка с крупной родинкой у виска. Иветта почему-то уставилась на эту родинку как завороженная, а цыганка певучим голосом замурлыкала традиционную песню. Потом схватила руку Иветты, слегка погладила и тут же отпустила.

— Смерть тебя ждет, красавица, смерть. Придет за твоим яхонтовым, перед свадьбой придет.

Напуганная Иветта швырнула цыганке крупную купюру и убежала домой. Саша долго смеялся над ее доверчивостью:

— Неужели ты веришь в гадания? Да еще в цыганские? Вот уж не думал, что ты настолько внушаема!

Иветта обижалась и просила любимого прекратить заигрывать с судьбой. Гадалки гадалками, цыганки цыганками, а горы — это действительно опасно. Неужели нельзя для поддержки формы ограничиться спортзалом?

— Ты не понимаешь. Горы — это то, что нужно.

Саша принимался вполголоса напевать. Иветта ненавидела эту песню и неизвестного ей автора.

Вот это для мужчин, рюкзак и ледоруб,

И нет таких причин, чтоб не вступать в игру,

А есть такой закон — движение вперед,

И кто с ним не знаком, навряд ли нас поймет.

Иветта бесилась. Саша продолжал:

Но есть такое там, и этим путь хорош,

Чего в других местах не купишь, не найдешь —

С утра подъем, с утра и до вершины — бой.

Отыщешь там в горах победу над собой.

В общем, Иветта и Саша ругались, потом ночами жарко мирились. Иветта даже радовалась, что они оба мало зарабатывают и Саше редко удается куда-то сорваться, ведь горные лыжи требуют немалых денежных вложений.

Так они прожили три года и наконец решили пожениться. Не было трогательно сделанного предложения с красиво преподнесенным в ресторане кольцом и коленопреклонением, не было сватовства и шумных эффектов. Просто однажды Иветта поинтересовалась:

— А почему мы не женаты?

— Не знаю, — честно признался Саша. — Тебе это важно?

Иветта задумалась и поняла, что важно. В конце концов, ей уже двадцать два, скоро она закончит универ. Живут они все равно вместе — значит, пора узаконить отношения и перевести в серьезные.

— Да, важно, — уверенно сказала Иветта.

— О'кей, давай распишемся. Мне-то все равно.

На этой бодрой ноте и начались приготовления к свадьбе. Сначала собирались банально расписаться и поехать на недельку отдохнуть в Египет. Потом вмешались родные и друзья. Родные — это, конечно, половина Иветты — Саша со своими контакт почти не поддерживал. Иветта даже не была знакома с его родителями.

— А зачем?

— Как зачем? Ну просто ради приличия…

— Не хочу я ради какого-то там приличия тащить тебя за сто верст, показывать матери с отцом, тем более что их мнение меня не интересует. Я уже большой мальчик, сам выбрал жену. Мне с тобой жить.

Иветта не особенно спорила. Клановость ее собственных родичей, их любовь к общению и большим сборищам раздражали с детства. Почему-то, когда большинство окружающих жили нормально порознь, каждый собственной жизнью, ее родня лезла друг к другу. То звонили и звали на какие-нибудь поминки (обычно Иветта человека не знала при жизни, но разговор шел таким образом, что не пойти становилось оскорблением). То собирали денег очередной матери-одиночке или жертве домашнего насилия. То пытались устроить кого-то на работу и просили помочь. То надо было идти на свадьбу какой-нибудь троюродной племянницы или семиюродного брата. Родственники неоднократно пытались наставить отца Иветты на путь истинный, водили его к каким-то специалистам, даже кодировали — но он все равно пил. Отчаявшись справиться с его зависимостью, переключились на Иветту, возжелали вернуть ее в лоно большой и дружной семьи. Иветта мужественно отвечала на звонки своих сводных бабушек, ходила на свадьбы и поминки, отдавала деньги на помощь, но в глубине души мечтала иметь родственников, которые не лезут в ее дела.

— Это просто какая-то сицилийская мафия, — шутил Саша.

— Издеваешься?

— Нет, радуюсь. Если нам понадобится кого-то убить — нам всегда помогут спрятать труп. Не у каждого есть такая сплоченная семья.

— Тебе бы такую сплоченную семью, — вздыхала Иветта.

— Спасибо. Свого гадючника хватило.

Саша редко рассказывал о детстве. Но по обрывочным фразам Иветта сделала вывод, что любимчиком родителей он не был. Не был он и пай-мальчиком. Может, поэтому так легко расстался с родиной и семьей, ограничивался редкими письмами и редкими денежными переводами. Иветтина кипучая родня его не раздражала — скорее забавляла.

Узнав от отца Иветты, что девушка собирается замуж (Сашу уже видели, когда они вместе приходили на очередные поминки, его кандидатура была одобрена), родственники категорически запротестовали против отсутствия торжеств.

— Веточка, деточка, так нельзя, — уверяла по телефону одна из тетушек, — это просто нехорошо. Принято, чтобы невеста была в белом платье, чтобы отмечали в ресторане — зачем отказывать себе в празднике?

— У нас денег нет, — вяло отбивалась Иветта.

— Ничего страшного. Для этого есть родственники. Мы сделаем подарки деньгами и заранее — как раз хватит на свадьбу. Это будет правильно.

Иветта и Саша сдались. Тем более что и друзья, услышав о женитьбе, дружно объявили о своих мечтах «поесть салатиков». Началась подготовка к торжеству. Иветта вместе с родственниками ездила по магазинам выбирать платье, туфли, букет, какие-то ленты, бокалы, подушечки для колец и прочую дребедень — она не подозревала, что понадобится так много ерунды. Саше поручили аренду ресторана, машины, переговоры с тамадой и музыкантами, и он страшно злился.

За два месяца свадебных приготовлений Иветта и Саша ссорились больше, чем за три с лишним года совместной жизни. Они бросали друг другу в лицо злые обвинения, потом мирились, но какой-то осадок оставался. Масла в огонь подливали друзья, слишком часто шутившие на тему попадания под каблук, пропадания из активной жизни, пеленания по рукам и ногам семейной бытовухой. Все Сашины друзья были холостыми и при одной мысли о ЗАГСе покрывались красными пятнами. Один из таких холостяков и сманил Сашу на горнолыжный курорт в Словению по горящей путевке.

— А то потом ты уже не выберешься. Семья, дети, жена не пустит. Надо погулять напоследок.

Иветтины уговоры не дали результатов. Саша настоял на недельной поездке, сказал, что лучше отменит свадьбу, чем станет подкаблучником, который без разрешения бабы не ступит шагу. Кое-как помирились перед отъездом, но Иветта ходила мрачная, утратила интерес к меню и приглашениям, а все платья казались ей безвкусными и глупыми в своей белой пышности. Ночами ей снилась цыганка с родинкой у виска.

На шестой день позвонили из отеля с таинственным названием «Краньска гора». Мешая словенский язык с ужасным английским и еще более ужасным русским, Иветте сказали, что два дня назад, несмотря на предупреждение, Саша поехал кататься на дальний склон в стороне от туристических трасс и погиб под сошедшей лавиной. Тело, естественно, не нашли и вряд ли найдут, поэтому приезжать не нужно. Свидетельство о смерти отправят родителям, ведь Иветта — не родственница Саши. Ей позвонили потому, что ее телефон, обведенный сердечком, оказался первым в его записной книжке.

Иветта считала себя виновной в Сашиной смерти. Именно ей судьба открыла все карты, заранее объявила час икс — перед свадьбой. Саша не верил гадалке, но она-то знала, что Саше до свадьбы не дожить. И несмотря на это, сочла, что формальности в ЗАГСе и возможность покрасоваться в белом платье важнее жизни любимого человека. Теперь он был мертв, а она, поставившая свои удовольствия выше его, жива.

Иветта хотела покончить с собой, но не смогла. Интересно, кто придумал, что суицид — удел слабых? Иветта на собственной шкуре прочувствовала, что сил для самоубийства требуется много. Она не раз выходила на крышу, перекидывала ногу через барьер и ежилась под пронизывающим ветром, не решаясь сделать шаг вперед. В результате только простудилась и поняла, что панически боится высоты. Вешаться она тем более боялась — вдруг веревка не выдержит, она упадет и сломает позвоночник, да и правильно завязать узел не получалось. Вскрыть вены тоже не выходило — один раз Иветта, предусмотрительно устроившись в горячей ванной, полоснула ножом по запястью (после получаса самоуговоров и добрых трехсот граммов коньяка). Было очень больно, при виде крови Иветту затошнило, повторить этот подвиг она уже не смогла. Понадеялась, что хватит сделанного надреза — но, увы, он оказался неглубоким и вскоре затянулся. Иветта потеряла сознание по дороге к кровати, но ее жизни ничто не угрожало. Даже шрам остался не очень большой и через пару лет в глаза не бросался. Кинуться под машину Иветте не позволила совесть (водитель не виноват, что у нее погиб жених), броситься под поезд помешал все тот же панический страх, перекручивавший желудок и разбивавший параличом при попытке приблизиться к краю платформы. В таблетках Иветта не разбиралась, попыталась выпить пузырек ношпы, провела еще ночь в объятиях белого друга и оставила все попытки суицида, как не для нее предназначенные.

Как-то ночью позвонила по телефону доверия и честно призналась:

— Кажется, я еще слабее, чем обычно бывают слабые. У меня погиб любимый человек, мы должны были пожениться через две недели, а он погиб в горах. И я не хочу жить, мне незачем теперь жить, но я не могу покончить с собой — не хватает силы воли. Разумом я понимаю, что если и будет больно — то очень недолго и надо решиться лишь на один шаг, — и не могу сделать этого шага. Наступает какой-то столбняк, я даже дышать не могу.

Приятный женский голос уверил Иветту, что настоящая сила как раз в том, чтобы остаться жить, и ее организм умничка — подсказывает ей правильный путь. Иветта слушала, поддакивала — но не верила. Ей все время вспоминались отважные женщины Индии, сжигавшие себя на погребальных кострах умерших мужей, она мучительно завидовала этим вдовам и ненавидела себя за слабость.

Проходили дни. Горе Иветты не становилось меньше, и ненависть крепла. Она отказалась от квартиры и вернулась к отцу, вооружилась молотком и разогнала его собутыльников. Втайне девушка надеялась, что кто-то из них в водочном угаре вырвет у нее молоток и решит проблему протокольным «смерть наступила от удара тяжелым предметом». Сашины вещи заняли почетное место в ее комнате. Она постоянно натыкалась то на книги, то на газетные странички с его именем, то на их общие фотографии, то на жалкую свадебную мишуру. Иветта пыталась запить с отцом на пару (напрасное дело — от алкоголя ее быстро начинало тошнить), выла по ночам, а как-то раз даже привела домой незнакомого парня и занималась с ним сексом прямо под Сашиной фотографией на стене, надев подвязку, купленную к свадьбе. Парень, которого Иветта «сняла» в каком-то захудалом баре (имени Иветта не спросила), был шокирован, кое-как дотянул до конца процесса (Иветта плакала и морщилась от отвращения, но привлекала его к себе двумя руками) и обрадовался, когда незнакомка буквально вытолкала его за дверь, не дав зашнуровать ботинки. Он решил, что девица наркоманка или у нее конкретный сдвиг по фазе.

— Хорошо, что не зарезала, — сказал он друзьям во время попойки в баре.

Те пьяно смеялись и не верили.

— Да ладно те, Колян, выдумывать. Прям так и подошла, и облапала, и повела в квартиру трахаться?

— Честное слово! И не шлюха, это точно. Она и выглядела как нормальная телка, может, У нее просто обострение.

— Ага, осеннее. Шиза накрыла. Не, Колян, заливаешь.

Колян говорил правду, а Иветта, судорожно и безжалостно раздирая кожу жесткой мочалкой, рыдала в ванной и ненавидела себя. Она хотела отомстить Саше за то, что он бросил ее самым подлым способом — лишив права на реванш. Если бы Саша ушел к другой женщине — она могла бы попытаться его вернуть. Звонить и слушать его голос, молча дышать в трубку. Писать ему письма и надеяться, что он если не читает, то хотя бы берет их в руки. Подкарауливать его у подъезда — и, если не разговаривать, хотя бы смотреть на него. В конце концов, просто спрашивать у общих знакомых, как он поживает, или даже пытаться как-нибудь уговорить его сделать ей ребенка — чтобы на память остался сын.

Сбежав в смерть, Саша лишил Иветту всего. Его больше не было с ней — его больше совсем не было. Хоть пиши письма, хоть звони.

Иветта в ярости искромсала маникюрными ножницами оставшуюся упаковку презервативов. Какой же она была дурой, когда предохранялась! Почему она не забеременела от Саши, почему не догадалась, что ей необходим ребенок?! Теперь уже поздно, и никогда нельзя будет исправить ошибку.

Родственники раздражали Иветту своим навязчивым сочувствием. Как раньше они рвались устраивать свадьбу, теперь они желали оказывать Иветте психологическую помощь. По десять раз на дню ей звонили тетушки и бабушки, предлагали приехать в гости или на дачу, давали кучу непрошеных советов и произносили море шаблонных заезженных фраз в стиле «время лечит» и «жизнь не закончилась». Иветта верила, что кого-то время лечит и у кого-то жизнь не закончилась, но у нее все складывалось по-другому, и это было очевидно всем, кроме надоедливой родни.

Из всех желающих утешать она выбрала Илью, степени родства с которым не помнила вообще, а видела второй раз в жизни. Они вместе вышли покурить на каком-то очередном дне рождения, куда Иветту упросили пойти, естественно лелея надежду, что она развеется и ей полегчает. Иветта уже успела выпить три бокала шампанского — почти критическую для нее дозу — и была агрессивно-активна.

— Тебе уже про меня доложили? Поэтому ты и увязался за мной? Будешь трындеть про время, которое лечит?

— Не буду, — спокойно сказал кареглазый крепыш Илья. — Ты удивишься, но я не увязывался за тобой, я просто захотел курить.

Иветта поверила. А поверив, пожелала пересесть к нему, потом выпить еще — а потом потребовала, чтобы Илья ее проводил. Родственники как-то опасливо косились в их сторону, но молчали. Илья поймал такси, и вскоре они с Иветтой прощались у подъезда — точнее, это Илья был намерен довести ее до подъезда и попрощаться. Иветта неожиданно прильнула к его губам. Они были одного роста, и это одновременно забавляло и заводило Иветту — раньше она выбирала только очень высоких мужчин, считая, что нужно смотреть на партнера строго снизу вверх.

Илья что-то бормотал про совесть, но Иветта его не слушала и тянула к лифту. Вскоре он уже раздевался, бросал вещи прямо на пол в маленькой Иветтиной комнате, а сама Иветта отворачивала лицом к стене многочисленные фотографии Саши — почему-то это ей казалось самым главным.

Илья сладко заснул в объятиях девушки. Телефон всю ночь надрывался от звонков — и Иветта его просто выключила.

Только днем, через несколько часов после ухода Ильи, Иветта узнала, что он женат. Женат на Даше, одной из родственниц Иветты, и в эту ночь у него родился сын. Илья поехал на день рождения один потому, что беременная жена не очень хорошо себя чувствовала, а именинница просила забрать Ценный подарок к рождению малыша. Вечером, когда Иветта страстно целовала Илью у подъезда, у его жены начались схватки. Она позвонила имениннице, Илью искали, но не смогли найти — в роддом рыдающую Дашу повезли гости, которые еще не закончили веселиться. Кто-то вспомнил, что Илья и Иветта уходили вместе, и попытался позвонить девушке — но телефон не отвечал. Родня бегала от окон роддома к отделению милиции (добрый сержант разрешил бесплатно обзванивать больницы и морги), а Даша на родильном столе рыдала не только от боли, но и от страха, что с мужем случилась беда.

Утром все стало понятно. В больницы и морги Илья не поступал. Тесть нашел его сидящим на лестничной клетке у дверей Дашиной квартиры — помятым, растрепанным, вымазанным помадой и пропахшим сексом. Тесть презрительно осмотрел Илью с ног до головы, замахнулся дать ему пощечину, но на полдороге остановил руку и пошел к лифту.

— Что случилось? — растерянно залепетал Илья.

— Даша в роддоме, — ответил тесть.

Это была последняя фраза, которую он сказал Илье в жизни. Ни при каких обстоятельствах, невзирая ни на какие уговоры жены и дочери, он не соглашался видеться с зятем или говорить с ним. Хотя Даша и простила мужа, но прожили они вместе недолго — пока Валерке не исполнилось четыре года. Разводились как-то вяло, по обоюдному желанию — ни любви, ни доверия в браке не оставалось. Илья почему-то не винил Иветту в крахе семейного счастья.

Зато вся остальная родня обвиняла, и еще как. Те, которые раньше звонили Иветте по десять раз в день, предлагая помощь и приглашая в гости, перестали объявляться. Иветта звонила сама — кто-то вешал трубку, кто-то отделывался междометиями и ссылками на неотложные дела. Иветта хорохорилась и уверяла мать (естественно, мать тоже все узнала, правда, особой трагедии в случившемся не увидела, увидела только досадное недоразумение), что ей наплевать, хотя на самом деле ей было очень стыдно и гадко.

Иветта решила реабилитироваться постепенно — купила шикарный подарок к юбилею одной из тетушек и надеялась скромным поведением постепенно дать понять, что получилось, конечно, некрасиво, но ничего страшного. Возможности реабилитироваться ей не предоставили — ее просто не пригласили на торжество.

Иветта рыдала всю ночь, ощущала себя преданной окончательно и безвозвратно. Сначала погиб Саша. Теперь от нее отвернулись родственники. За что? Всего лишь за то, что она занималась сексом с женатым мужчиной, а по нелепому стечению обстоятельств его жене в это время неожиданно приспичило родить. Но она же не уводила Илью из семьи. Не пыталась как-то обидеть его беременную жену — она даже не знала о ее существовании, не заметила кольца на пальце Ильи. И вообще, это не она обнародовала факт измены, не от нее Даша обо всем узнала. Если бы отец Даши был умнее — он бы понял, что мужчины полигамны и всякое в жизни случается — и не обязательно «радовать» правдой только что родившую дочь.

Иветта искала оправдания. Оправдания находились — разумные, логичные, взвешенные и правильные. Но несмотря на все эти правильные оправдания, чувствовала она себя сволочью.

Тогда она еще раз позвонила по телефону доверия.

— Из-за меня у человека проблемы в семье.

— А что случилось?

Иветта поняла, что не в силах рассказать, что именно случилось, и повесила трубку. Потом подумала, что идеальный для нее вариант самоубийства — это смерть от голода. Не страшно, не больно и будет ощущение, что всегда можно отступить.

Через четыре дня стало понятно, что насчет не больно она сильно погорячилась. Живот скручивало, как во время приступа аппендицита, в глазах темнело и двоилось.

Позвонила Лилия и начала в своем обычном возвышенном стиле вещать в трубку что-то про старинный город Переславль-Залесский. Иветте трудно было сосредоточиться на словах матери, у нее кружилась голова и ломило все тело.

— Тебе нравится?

— Что?

— Ты меня не слушаешь! — обиделась Лилия. — Я вырастила дочь, которой наплевать на мать! Я не спала ночами, сидя у твоей кроватки, а ты даже не можешь уделить мне пять минут.

Дальнейший монолог про материнские лишения и выбор в пользу ребенка, стоивший карьеры, Иветта знала наизусть. С годами Лилия добавляла в него новые трагические подробности о непонимании, жертвах и пути бесконечных страданий, но суть не менялась. Иветта просто держала трубку недалеко от уха и под размеренный голос матери (годы на сцене подарили ей прекрасную дикцию) погружалась в сон.

— В общем, ты там собирайся, я завтра приеду проводить тебя.

— Куда?

Иветта резко села на кровати, с трудом сдержав крик от неожиданной боли в висках.

— Как куда? — удивилась Лилия. — Я тебе уже полчаса рассказываю, что ты едешь в Переславль-Залесский. Это потрясающий город, я как-то была там лет в шестнадцать и всю жизнь мечтала вернуться туда снова. Там такие церкви, такая тишина, и знаешь, мне там было своего рода откровение — я…

— Зачем меня туда понесет? — грубо оборвала Иветта, не желая десятиминутного монолога на вторую любимую тему Лилии — осознания ее высокого предназначения, плавно переходящего в сетования о завистниках, неоцененном таланте и надежде на высшую справедливость.

— Как зачем? — снова удивилась Лилия. — Тебе сейчас нужно сменить обстановку, отдохнуть, увидеть мир. Я подумала, что лучшее решение — поехать именно в этот город. Я уже забронировала для тебя номер в отеле, столик в ресторане и заказала несколько экскурсий. Пусть это будет моим подарком… ну, к чему угодно.

— Мама, я перезвоню тебе позже, хорошо?

Иветта на ватных ногах добралась до холодильника, залила кипятком бульонный кубик, помешала, выждала пару минут и, обжигаясь, жадно выпила пиалу до дна. Она знала, что после голодовки нельзя набрасываться на еду.

Желудок слегка успокоился, виски отпустило. Иветта подумала, что очередная идея Лилии не так уж плоха. В конце концов, работу девушка бросила, на лекции давно не ходит (может быть, ее уже отчислили), целыми днями сидит дома, перебирает то воспоминания, то фотографии. И воет по Саше, и грызет себя за историю с чужим мужем. В Переславле ей явно хуже не будет.

Иветта ошиблась — в Переславле было хуже. Намного хуже. Переславль соответствовал описанию Лилии — красивый, тихий и уютный, и в этой красоте, тишине и уюте Иветта постоянно понимала, что Саши с ней нет. Она видит все эти древние храмы, она поднимается на звонницу и смотрит вдаль, она расписывает матрешки в доме Берендея, она перебирает утюги в музее утюгов и кидает монетки в ботик Петра, строго правой рукой через левое плечо, как научила смотрительница — а Саша никогда не сможет всего этого увидеть и сделать. Потому что Саша мертв, и для него совсем ничего не будет.

В одной из церквей закончилась служба, и Иветта порывисто подошла к священнику.

— Простите, пожалуйста.

— Что случилось, дочь моя? — спросил пожилой батюшка с уставшими запавшими глазами.

Иветта заплакала.

Священник вывел ее из церкви, сел рядом с ней на скамейку у ограды.

— Саша… мой жених погиб, а я осталась жива. И мне кажется, что это несправедливо. Я приехала сюда, смотрю в музее вышивки и картины, а он лежит в снегах и уже ничему не радуется.

— Это тело лежит в снегах, — ласково сказал священник, — а душа его уже с Богом и радуется высшей радостью, нам недоступной. А ты не должна предаваться унынию, иначе его душа будет печалиться о тебе. Бог не случайно посылает нам испытания. Тебе он послал смерть жениха — значит, такой у тебя крест. Тебе нужно ходить в храм, молиться за его душу и жить дальше.

Священник долго и ласково убеждал Иветту, что Бог добр и милостив. Он забирает лучших, и Саша сейчас счастлив. Иветта кивала, слушала, но все равно не верила. Какой бы замечательный ни был Бог и где бы ни обитала теперь Сашина душа — Саша слишком любил жизнь здесь, на земле, слишком много хотел узнать и испытать, чтобы радоваться смерти. Ходить в храм и молиться тоже совершенно не хотелось. Иветта с детства не любила душные православные церкви, длинные непонятные службы на умершем языке. Впервые она испытала какое-то просветление на религиозной почве много лет спустя, в Домском соборе, слушая орган. Вот там, наверное, жил Бог — там, где было светло, удобно и красиво.

Иветта поблагодарила доброго священника, но ушла с такой же тяжестью в душе, как и пришла.

Жила Иветта в придорожной гостинице с забавным названием «Трактир «Мельница». Внизу бурлила жизнь — ресторан, живая музыка, танцы до полуночи, наверху на чердаке располагались крошечные, уютные комнатки с окнами, скошенными прямо на звезды. Самая творческая обстановка — Лилия просто не могла выбрать другую — даже странно, что Иветта не получилась такой духовной и возвышенной натурой, как ее мать. Она быстро набрала сброшенный за четыре дня голодания вес и даже поправилась — в «Мельнице» отлично кормили. Трактир стоял на отшибе от города (километра четыре), машины у Иветты не было, поэтому каждое утро она просила девочек-официанток:

— Скажите, пожалуйста, кто у вас уезжает?

Девочки были ласковые, безотказные и охотно передавали Иветте имеющиеся сведения. Иветта подсаживалась за нужный столик и просила довезти ее до города. Никто не отказывал (большинство даже не брало денег). Иветта быстро почувствовала себя настоящей провинциалкой и много ходила пешком. В день она наматывала больше двух десятков километров, поскольку в Переславле достопримечательности вовсе не были скучкованы к центру города, как это обычно происходит, и вечером, усталая, ловила машину до трактира и падала на широкую кровать с гудящими ногами. Еду наверх не приносили, поэтому Иветта час таращилась в телевизор, затем заставляла себя спуститься и поужинать. Если в трактире было шумно — забирала выбранные блюда с собой, а утром возвращала посуду, если народу было мало — забивалась в уголок и ела внизу. Часто с ней пытались познакомиться посетители — в основном дальнобойщики, местных жителей почти не попадалось. Иветта вежливо отказывалась — извините, дескать, я не одна, мой муж наверху. Мужчины понимающе кивали — конечно, красивая женщина не бывает свободной — и не настаивали. А Иветта каждый раз чувствовала, что сердце разрывается от боли — они с Сашей даже не успели купить кольца (он все откладывал важное событие на последний момент), и у нее не осталось никаких символов их недолгой помолвки — почти брака. В конце концов, они прожили вместе три года, и до свадьбы оставалось несчастных пятнадцать дней — почему же Иветта не может считать себя Сашиной женой? Она ведь ею была — не хватало только фиолетовых чернил в паспорте.

Иветта вспоминала, как отказывалась менять фамилию. Они с Сашей до хрипоты спорили по этому поводу. Иветта была категорична:

— Я родилась Артемьевой — и умру Артемьевой. Точка.

— Фамилия в семье должна быть одна.

— Вот и меняй, я разрешаю. Лучше ты будешь Артемьев, чем я — Козицына. Жуть, а не фамилия.

— Между прочим, это исконно уральская фамилия. Ее носили и мореплаватели, и торговцы, и даже медные олигархи.

— Пусть твои олигархи с медными лбами носят ее и дальше. А я останусь Артемьевой.

— Но фамилия в семье…

— Еще раз — у тебя есть тараканы в этом вопросе. Вот ты и решай проблемы своих тараканов. Не можешь жить семьей с разными фамилиями — меняй свою фамилию на мою. Меня все устраивает, и не надо валить с больной головы на здоровую.

— Испокон веков именно женщина меняла фамилию.

— Правильно. Потому что испокон веков женщина вступала в род мужа. Где твой род? Где дом твоих предков, в который ты привел меня? Где твои родные, которые выделили нам надел и имущество? Что-то я ничего этого не вижу. Мы снимаем квартиру на общие деньги, а свадьбу нам устраивают мои родные. Какие бы они ни были — это просто непорядочно по отношению к ним — взять чужую фамилию, когда они так много для меня стараются сделать.

— Но ты подумай о будущем! Все начнут спрашивать, почему у нас разные фамилии!

— Кто все? Воспитанные люди глупостей не спрашивают, а невоспитанным можно отвечать: «Потому что не одинаковые». И вообще, я не собираюсь строить свою жизнь по принципу: «Что будет говорить княгиня Марья Алексеевна?» Забавно, да? Ты собираешься жить со мной — так пусть тебя волнует, что скажу я, а не какие-то «все».

— А дети? — уже сдаваясь, спросил Саша.

— Что — дети? Дети к родителям в свидетельство о браке лет до десяти-двенадцати нос обычно не суют. Да им и все равно — лишь бы папа с мамой их любили и между собой не ругались.

— А им чью фамилию запишем? Тоже твою? — Саша выдал последний всплеск возмущения.

— Через одного.

Иветта улыбнулась и закрыла тему:

— Давай будем решать проблемы по мере поступления. От зачатия ребенка (а мы его даже не собирались зачинать!) до рождения проходит девять месяцев. Этого времени вполне достаточно, чтобы определиться, какая у него будет фамилия. А сейчас ты как умная Эльза.

— Это кто еще?

— Персонаж одной замечательной немецкой сказки. Когда ее пришли сватать, она пошла в погреб, чтобы нацедить будущим свекрам пива из бочки, увидела, что из стены торчит кирка, и стала плакать. Приходят родители и свекры, заждавшиеся пива, а девица разливается в три ручья. Дескать, вот поженимся мы с Гансом, родится у нас мальчик, красивый и умный, будет ему семь лет, пошлем мы его в погреб за пивом, а кирка упадет ему на голову и убьет.

Саша смеялся так, что у него заболели ребра. Иветта всегда восхищалась его умению хохотать по-детски искренне и заразительно. Они катались по кровати и хохотали, а потом Саша обнял ее и прошептал на ушко:

— Делай как хочешь, Ивушка.

И Иветта обрадовалась победе. А теперь, лежа в одиночестве на кровати в гостинице города Переславль-Залесский, поражалась, какая ерунда казалась ей важной. Какая разница, что написано в твоем паспорте, какая разница, какой набор букв стоит после твоих имени и отчества? Из-за этого пререкаться с любимым человеком? Трепать его и свои нервы? Вместо того чтобы еще раз сказать ему о своих чувствах, обнять его и поцеловать, пока он живой…

Вернувшись в Москву, Иветта вяло доложила матери, что город произвел на нее неизгладимое впечатление, пообещала приехать поблагодарить, привезти подарки ей, отчиму и своему брату. А сама потратила две недели на реализацию совершенно сумасшедшего плана и, поцеловав в щечку Лилию, объявила:

— Я уезжаю жить в Переславль.

Мать чуть не уронила букет белых лилий, подаренных Иветтой.

— Как?

— Вот так. Я поняла, что в Москве оставаться не могу, здесь все напоминает мне о Саше. Родственники меня ненавидят. У тебя семья. Я решила начать новую жизнь. С чистого листа.

— Как с чистого листа? — повторила Лилия, пытаясь подобрать среди своих ролей подходящую и произнести высококачественный монолог.

— Очень просто. Там меня никто не знает, и я буду жить.

— Где ты будешь жить? — наконец опомнилась мать.

— Сниму комнату. Угол. Койку в общежитии. Не суть важно. Не думаю, что в Переславле проблемы с жильем — это не Москва.

— А отец?

— Что — отец?

— Ты оставишь отца одного?

— Мама, дорогая и любимая, что я слышу! Тебе надо было вспомнить об отце больше десяти лет назад, когда ты нас бросила. А теперь твое трогательное беспокойство выглядит протухшим.

— Иветта, фу, какая гадость. Ты совершенно не следишь за речью. — Лилия досадливо поморщилась. — Женщина не должна так выражаться.

— Ага. Учту. Приму к сведению. Ты не расстраивайся — теперь у меня будет масса времени следить за речью.

— Иветта, по-моему, ты действуешь необдуманно…

— Мне кажется, что ничего лучшего я бы не смогла придумать, размышляй я еще десять лет.

— Ты бросишь институт?

— Да. Мне это больше неинтересно.

— Ты хочешь остаться без образования? — В голосе Лилии послышался священный ужас.

Иветта подумала, что мать, возможно, сумела бы сыграть вожделенную леди Макбет, если бы представляла себе дочь без образования.

— А что в этом страшного? Неужели качество человека определяется по наличию у него корочки?

Лилия захлопала глазами. Она не могла признаться в снобизме, но не могла и согласиться, что люди без образования имеют высокое качество. Иветта пришла матери на помощь:

— Если мне будет не хватать корочки или знаний — я восстановлюсь и доучусь. Или вообще выберу другой вуз и факультет, когда найду свое призвание.

— Где ты возьмешь деньги? — спросила Лилия, и Иветта поняла, что мать смирилась с ее решением переехать в Переславль.

— На первое время у меня есть. Еще я сдала свою комнату. Потом найду работу.

— Но кем там можно работать? — удивилась Лилия. — Там даже театра нет.

Иветта засмеялась:

— Мама, ты удивительная. Невообразимая и неповторимая. Мне не нужен театр — я не актриса. И я найду себе работу.

С большой спортивной сумкой, в которой не было ни одной Сашиной фотографии, Иветта вышла из автобуса в Переславле.

— Ну, здравствуй, Город, — уважительно сказала она, окинув уверенным хозяйским взглядом улицу. — Будем жить.

Через десять минут она была в трактире «Мельница», пообедала с веселым дальнобойщиком Сережей, который подбросил ее в село Ям, бросила сумку на кровать и пошла к пожилой женщине-администратору. Та узнала Иветту сразу:

— Здравствуйте, опять к нам? Понравился город?

— Очень. Я хочу здесь жить. Здесь, в смысле, не в гостинице, а в Переславле. Вы не знаете кого-нибудь, кто сдает квартиру, комнату или хотя бы половинку сарая? Надо, чтобы совсем недорого, я готова помогать по хозяйству. Могу в выходные сидеть с ребенком.

Администратор задумалась. Потом позвонила каким-то Тане, Гале и Наташе, потом спустилась вниз и что-то спросила у официанток, а вечером обрадовала Иветту:

— Есть замечательный вариант. Недалеко от центра, недорого, комната в доме. Там живет Мария Викторовна, ей уже под семьдесят, она живет одна, сын работает в Москве, она давно хотела сдать комнату.

— Как здорово! — обрадовалась Иветта.

— Но ей придется помогать по хозяйству. И в магазин ходить, и убираться, и огород у нее тоже есть, летом она что-то сажает, цветы разводит на продажу.

— Я работы не боюсь, — кивнула девушка, — мне даже приятно будет помогать пожилому человеку. А огородничать я не умею, но с удовольствием научусь.

Она засмеялась, представив себя на грядке с граблями или тяпкой в руках. А потом порывисто расцеловала администратора.

— Спасибо! Огромное вам спасибо! Я так рада.

— Деточка, — спросила та, — ты не боишься, что заскучаешь у нас? Ты, наверное, привыкла, что в Москве весело, жизнь бурлит, а у нас даже магазины в шесть часов закрываются, а после семи большинство ложится спать.

— Не боюсь. Я уверена, что именно здесь, в провинции, кипит настоящая жизнь. И она интереснее, чем любые ночные гулянки.

Администратор рассмеялась:

— Тогда не говори: «Здесь, в провинции». Мы, конечно, провинциалы, но никому не нравится это слышать.

— Можно я буду говорить: «У нас в провинции»?

— Можно. Но еще лучше: «У нас в Переславле».

Иветте не терпелось побыстрее увидеть дом и познакомиться с Марией Викторовной, но время было позднее — наверняка старая женщина рано ложится спать и рано встает. В девять утра девушка вскочила, наскоро позавтракала в трактире и поспешила поймать машину до города. Странная радость бегала мурашками по спине.

Мария Викторовна больше пятидесяти лет отработала в местной школе, преподавала русский язык и литературу. Она была невысокой, довольно крупной дамой с прекрасной осанкой, высокой прической и звучным, поставленным голосом. Иветте хозяйка понравилась. Впрочем, ей понравилась бы и любая другая хозяйка, настолько хорош оказался крошечный домик у самой дороги, почти игрушечный, с маленьким участком и цветами на окнах. Мария Викторовна показала девушке светлую чистенькую комнату, обставленную небогато, но с налетом какой-то старины — особенно привлекало внимание крупное бюро с массивными дверцами.

— Сколько вы хотите за комнату? — спросила Иветта.

Хозяйка призадумалась. Иветта поняла, что не пришлась ей по душе.

— Мне у вас так понравилось, — решила она банально подлизаться, — именно в таком доме я мечтала жить всю жизнь.

— Ты небось и делать ничего не умеешь, — прямо спросила Мария Викторовна, — вы, городские, балованные, спите до полудня, а ночами по ресторанам ходите. А мы здесь тихо живем, не как в Москве, у нас и денег таких нет, чтобы в ресторанах гулять.

— У меня тоже нет денег, чтобы гулять по ресторанам. И я не буду спать до полудня потому, что в ближайшее время начну работать — мне просто сначала надо решить вопрос с жильем. Делать я все умею, даже очень неплохо готовлю. Чего не умею — так это возиться в огороде, но я научусь.

Мария Викторовна как-то неопределенно покачала головой и предложила Иветте пойти на кухню попить чаю. Девушка тут же достала из сумки заранее купленную на такой случай коробку конфет.

— И долго ты собираешься тут жить?

— Пока не выгоните, — пошутила Иветта. Потом добавила: — Не знаю. Может быть, всю жизнь. Продам там свою часть квартиры, куплю здесь домик и останусь навсегда. В любом случае год проживу.

— Скучно тебе, наверное, будет, вряд ли ты после Москвы долго выдержишь, у нас городок маленький. И работа вся тяжелая, и хозяйственных дел много.

Иветта еще раз удивилась странному снобизму провинциалов — они как будто считают, что москвичи — люди второго сорта, умеющие только спать и ходить по ресторанам. А еще говорят, что это в столице сидят снобы, которые считают провинциалов «черной костью». Как бы не так! Иветте вот никогда не приходило в голову, что люди в Переславле сплошь бездельники и тунеядцы, но уже второй житель Переславля подозревает ее в этом только потому, что она приехала из Москвы.

— Мария Викторовна, я вам открою страшную тайну, — сказала Иветта, заранее смирившись с тем, что весь город будет знать об этом через месяц, — я потеряла любимого человека. Мы собирались пожениться, он уехал в горы и погиб под лавиной. В Москве мне все напоминает о нем, и я не хочу там больше жить. Мне было очень плохо после его смерти, и, только приехав в ваш город на экскурсию, я почувствовала какой-то интерес к жизни. Поэтому я хочу здесь остаться. Работы не боюсь, повторю еще раз. Вы зря думаете, что в Москве не умеют работать. В Москве тоже есть заводы, фабрики, больницы, школы, магазины, мне случалось подрабатывать даже уборщицей, когда нужны были деньги.

— Я возьму с тебя полторы тысячи в месяц, — сказала Мария Викторовна, — пока не устроишься на работу, можешь платить тысячу и взять целиком хозяйство на себя. А потом просто будешь помогать — я уже не справляюсь со всем, годы берут свое, мне почти семьдесят.

— А выглядите вы прекрасно, не больше чем на пятьдесят-пятьдесят пять, — почти честно сказала Иветта.

Тем же вечером она в последний раз поужинала в гостеприимной «Мельнице», оставила администратору и официанткам телефон, попросила подсказать, если будет какая-то работа, и перевезла сумку к Марии Викторовне.

Вещей у Иветты практически не было. Если бы Лилия увидела скудный гардероб дочери, она бы только вздохнула и развела руками — дескать, далеко от яблоньки укатилось яблочко. Вся косметика символизировалась блеском для век, помадой и тоником для умывания. Все украшения — любимым колечком с рубином, подаренным когда-то бабушкой, деревянными крупными бусами и браслетом из агата. Весь интеллектуальный багаж — самоучителем испанского языка и томиком стихов Цветаевой. Больше ничего в новую жизнь девушка не взяла.

— Уши, что ли, проколоть? — задумалась Иветта, застыв перед огромным зеркалом после того, как развесила и разложила все вещи по шкафам и полочкам.

Она решила, что новая жизнь должна начаться с нового образа. Следующий день посвятила походу по местным магазинам с целями: а) преобразиться, б) купить одежду, которая будет органично смотреться в Переславле.

Раньше Иветта любила дорогие вещи, предпочитала лучше копить несколько месяцев на одни брюки от известного модельера, чем купить на те же деньги десять пар неизвестного производства. В Москве она в совершенстве освоила искусство пользоваться распродажами, стоками, секондами — охота велась за брендами, а не за свежестью коллекции, ведь в стиле милитари очень редко что-нибудь меняется, и брюки, сшитые в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, выглядят так же, как сшитые в две тысячи пятом — лишь бы карманов побольше. В провинции старые правила оказались неуместны. Очень мало кто был способен оценить высокую стоимость как бы протертой от старости куртки или тяжелого ремня, а если бы и догадался — Иветта дождалась бы не восхищения ее стилем и шиком, а классовой ненависти к «зажравшейся москвичке».

Девушка пешком обошла десяток магазинов, решительно отвергла дорогие и явно предназначенные то ли для туристов, то ли для местной элиты (должна же и здесь быть какая-то прослойка богатых людей), остановилась на крупном торговом центре со смешными маленькими ценами. Там она купила первую за многие годы юбку — черную, строгую, длинную, два пиджака, белую блузку (тоже вполне классическую), две однотонные водолазки под пиджаки, розовый свитер и три пары обуви на каблуке — сапоги, ботинки и туфли. Ласковая девушка-продавец уговорила Иветту взять еще одну юбку — покороче и в романтическом стиле — с рюшами и кружевом, а к ней кружевную блузку. Иветта чувствовала себя ковбоем в платье, но купила — в конце концов, к новому образу надо просто привыкнуть, может, в итоге ей станет только лучше.

«Мама была бы счастлива, — с иронией подумала Иветта, направляясь в парикмахерскую, — сколько лет бедняга пыталась напялить на меня что-то в рюшечках и кружавчиках».

Наращивание волос в Переславле не делали, к великому сожалению Иветты, мечтавшей обрести длинные локоны. Пришлось ограничиться попыткой переделать стрижку под мальчишку в некий намек на будущее каре (по крайней мере, стало заметно, что она собирается отращивать волосы) и покрасить все это великолепие в ореховый цвет. Потом Иветта сделала маникюр и попросила покрыть ногти розовым лаком (большого выбора, впрочем, у нее не было — у маникюрши все лаки относились к традиционной розово-красной гамме).

Вечером она снова крутилась перед зеркалом, примеряя одежду и удивляясь, как все-таки вещи меняют человека. В ней не осталось ничего мальчишеского, летящего, резкого и угловатого, порывисто-неловкого — ничего из привычного, ставшего кожей стиля. Теперь Иветта очень походила на Сашино нежное имя — Ивушка — высокая, тоненькая девушка в классическом стиле.

— Решено, — сказала Иветта вслух (она привыкла разговаривать сама с собой в опустевшей после Сашиной смерти квартире), — прокалываю уши и начинаю ежедневно красить губы.

— Светочка, ты что-то хотела?

С именем вышла отдельная история. То ли Мария Викторовна была глуховата, то ли у нее имелись тайные задумки насчет постоялицы, но она перекрестила Иветту в Свету. Когда Иветта называла ей свое имя, она добавила:

— Сокращенно можно называть Вета.

— Света? Да-да, Светочка. Очень хорошее имя.

Иветте почему-то показалось неуместным поправлять старую учительницу, и она осталась Светой. Светой окликнула ее утром соседка — и она как-то быстро, покорно отозвалась, привыкая к новым звукам.

— Да, Мария Викторовна, я хотела позвать вас пить чай. Мне нужно посоветоваться с вами насчет работы. Заодно я приготовлю что-нибудь на завтра.

Иветта предусмотрительно купила в магазине всего понемножку для борща и мясо для жарки. Пока Мария Викторовна пила чай, девушка привычно и ловко нарезала кубиками овощи. Мария Викторовна с одобрением смотрела на ее руки.

— А ты действительно хорошая хозяйка.

— Не хвалите раньше времени — сначала попробуйте.

— Я вижу. Правильно делаешь и привычная.

— Меня бабушка учила готовить. Люблю я это занятие — успокаивает.

— Жива бабушка-то?

— Нет, умерла.

Иветта почувствовала, что слезы просятся на глаза, и перевела разговор на другую тему:

— Вы мне не подскажете, где найти работу? Я пока увидела только объявление на дверях одного музея, что требуется дворник, и больше ничего. Может, есть газета какая-нибудь с вакансиями? Или биржа труда?

— Кем ты хочешь работать?

— Мне все равно, — призналась Иветта, — лучше что-нибудь попроще, чтобы меня точно взяли без опыта.

— В Москве ты чем занималась?

— Училась в Академии управления и работала ревизором в ресторанном бизнесе.

— Это что за институт, Академия управления?

— Честно? Это заведение, где ничему не учат, но очень много задирают нос. Причем нос задирают все — и преподаватели, и ученики. А король-то голый. Реально нас ничему не учат. Этакий менеджер по всему, толком ни в чем не разбирающийся. Не хочу становиться горе-специалистом. И ревизором работать тоже неинтересно. Только слово красивое, а так… скука. В общем, больше я этим заниматься не буду, это не мое призвание. Не жалею, что бросила институт, бросила работу — все равно такая карьера мне не нужна. Я бы хотела… например, стать учительницей, как вы, но для этого нужно пять лет учиться, а работать надо прямо сейчас. Поэтому и дворником пойду, если возьмут. Там написано, что платят от ста рублей в день, то есть как раз на все хватит.

— Тебе помогать-то кто-нибудь будет? Родители, например?

— Некому мне помогать. Родители у меня в разводе, отец пьет, ему бы самому кто помог, у матери новая семья, брат болеет, мама — актриса, поэтому у нее тоже лишних денег нет. Я сдала свою комнату, деньги буду забирать раз в месяц. Плюс зарплата — мне нормально.

Мария Викторовна обещала помочь Иветте с трудоустройством.

— У меня много учеников, кто не уехал, здесь работает. Один открыл магазин, другой в кафе администратор, еще одна девушка в банке, в общем, я поговорю, что-нибудь найдется. Продавщицей пойдешь? Или официанткой?

— С удовольствием! — честно ответила Иветта.

Ей казалось, что тяжелый физический труд, непрестижная грубая работа станет для нее наказанием за Сашину смерть. Вместе с отсутствием образования, Интернета, московских шумных кофеен, которые она так любила, кинотеатров, которые она любила еще больше, и метро, где Иветта всегда с интересом разглядывала пассажиров. Переславль-Залесский должен был сыграть роль епитимьи, вериг и власяницы для раскаивающейся в своем свадебном угаре девушки.

Следующим утром она отправилась в Дом Берендея, где еще недавно разрисовывала матрешек с группой таких же веселых туристов, и предложила свои услуги в качестве дворника. Женщина — заместитель генерального директора — с сомнением оглядела Иветту:

— Вы знаете, мы как-то представляли себе на этом месте мужчину.

Мужчину Иветта заменить не могла. Если она правильно поняла слова несостоявшейся работодательницы, в обязанности дворника входила не только тяжелая работа, но и функции охранника, а при случае — вышибалы. Здесь Иветта не могла компенсировать отсутствие физической силы максимальным желанием трудиться. Она собиралась расстроиться, спускаясь по высоким ступенькам мимо нарядной куклы у входа, но вдруг женщина догнала ее:

— Простите, если лезу не в свое дело… Вам так нужна работа?

— Да, — честно призналась Иветта, — я решила переехать из Москвы в Переславль, снимаю здесь комнату, и мне очень нужна работа.

— Моя знакомая работает в баре администратором, она недавно говорила, что у них одна из официанток уходит в декретный отпуск. Ей нужна замена.

Иветта с благодарностью взяла адрес и за полчаса добежала до заведения. Местечко девушке не понравилось — грязновато, темновато, неприятная громкая музыка, кухонный тяжелый запах. Но выбирать не приходилось, и Иветта попросила позвать администратора Марию.

— У вас опыт работы есть?

— Если честно — нет. Я работала в ресторанном бизнесе, но по другому направлению. Зато я не боюсь физического труда, абсолютно здорова, могу работать сверхурочно и задерживаться сколько нужно, не буду брать больничных и могу приступить к своим обязанностям с сегодняшнего дня.

— С сегодняшнего дня не надо, — засмеялась Мария, — надо только через неделю.

— Я могу приходить помогать на кухне — говорят, что я неплохо готовлю. Что-нибудь порезать, посуду помыть, в общем, побыть на подхвате. Заодно всему научусь, чтобы через неделю меня не надо было подстраховывать.

Мария задумалась на несколько секунд, а потом приняла решение:

— Хорошо, приходи завтра вечером. У нас стандартная форма — черный низ, белый верх. Мини-юбку лучше не надевать, подойдет средней длины или длинная. Белая блузка с длинными рукавами или короткими, но не топик, плечи не должны быть открыты. Обувь — черные классические туфли, желательно каблук. Наше кафе открыто до трех часов ночи.

— Во сколько приходить?

— У нас в любое время полно народа. Основной приток — после девяти вечера.

— Хорошо.

— Но оформлять тебя будем только через неделю, пока станешь как бы на стажировке, без зарплаты. Если будешь обслуживать в это время какие-то столики, чаевые можешь оставлять себе.

— Договорились. Спасибо большое. Вы не разочаруетесь, что взяли меня.

Иветта, почти подпрыгивая, направилась к выходу.

— Эй, подожди… Тебя как зовут?

— Здесь меня называют Светой.

— Свет, а тебе неинтересно, какая зарплата? Или ты стесняешься спросить?

— Я не стесняюсь. Мне неинтересно, — призналась Иветта, — мне интересно работать. Думаю, что вряд ли зарплата будет ниже той средней, которая принята в этом городе.

После ухода Иветты Мария задумалась. Ей было под сорок. Иветта показалась ей совсем юной, почти подростком. Интересно, почему симпатичная молоденькая девочка так радуется, получив тяжелую работу в не самом престижном и высококлассном заведении? Надеется подцепить мужика? Но сюда ходит далеко не лучший контингент, да и потом, девчонка приехала из Москвы. Вряд ли из Москвы едут за мужиком в Переславль-Залесский, да еще устраиваются работать официанткой в ночной бар. На наркоманку или запойную Иветта не похожа — у нее чистая кожа, ясные глаза и новая хорошая одежда. Неужели скрывается от закона, поэтому сбежала в маленький городок, надеясь, что здесь не станут искать?

Мария рассказала о незнакомой девушке соседке-подружке.

— Что-то тут нечисто — но я не пойму что.

— Сомневаешься — не бери ее. Проблем-то. Желающих мало?

— В том-то и дело, что мало. Крокодила и неумеху брать не хочется, а красивая девчонка с опытом работы устроится в «Риту» или «Ботик», где иностранцы и просто богатые туристы. А она тут рвется работать — и я вижу, что искренне собирается выкладываться.

— И что тебе еще надо? Тебе надо, чтобы она работала, — она будет работать.

— А вдруг у нее какие-то проблемы с законом?

— Ты не Интерпол. Ты обязана ее оформить, но не обязана проверять ее биографию с рождения. Если она даже в бегах — тебя обвинить не в чем. Пришла девчонка, ты ее взяла на работу. Проблем-то.

— А вдруг она скрывается не от ментов, а от бандитов?

— Я тебя умоляю… ты начиталась детективов. Кому нужна соплюшка, которая идет работать официанткой? Московская мафия интересуется совсем другими женщинами, даже я это понимаю.

— Но почему она тогда уехала из Москвы и жаждет подавать нашим уродам водку и салаты?

— У всех свои тараканы. Почему вот ты, красивая и умная баба, прекрасная хозяйка и с деньгами, терпишь своего алкаша?

Мария нахмурилась. Подруге Тане бесполезно было врать, как другим, что Сережа закодировался, что он изменился и хочет нормальной семьи — бесполезно врать не потому, что Таня была детектор лжи, а потому, что Таня жила в соседней квартире и отлично слышала, какой Сережа ласковый и нежный. Знала, что он регулярно запивает, водит к Марии друзей, орет с ними матерные песни, отбирает у нее деньги и даже периодически поколачивает. От соседки не скроешь происхождение синяка под глазом — она видела, что ты не падала с лестницы.

— Молчишь? Правда глаза колет? Нет, ну серьезно, кто ты и кто он. У тебя в жизни есть все, тебя природа такой фигурой наградила, мне бы твою задницу, я бы замуж вышла за миллионера, а ты… И ведь понимаешь, что он козел, что он не изменится, а зачем-то с ним живешь. Он тебе даже не муж, он даже до ЗАГСа с тобой поленился дойти.

— Таньк, хватит, а? С тобой всегда так — начнешь за здравие, кончишь за упокой.

— Я надеюсь, что ум у тебя проснется.

— И куда он проснется? Мне сорок лет скоро, Таньк, я старуха. Если бы мне было восемнадцать — я бы перебирала. А так остается хватать что есть. Или буду, как ты, одна коротать вечера.

Теперь нахмурилась Танька. Она уже пять лет жила одна и надеялась, что встретит того самого принца, которого проглядела в юности, увлеченная хулиганистым симпатичным парнишкой с ямочками на щеках и родинкой на верхней губе. Эти ямочки и эта родинка сразили Таньку наповал то ли в восьмом, то ли в девятом классе, а к одиннадцатому ее избранник, уже успевший стать первым мужчиной и наобещать золотые горы, впервые сел за грабеж. Танька лила слезы, отец трясущимися руками доставал из брюк ремень, мать пила корвалол ложками, а веселый Вовка писал ей из колонии для малолеток нежные письма, обещал жениться, остепениться и заработать много денег.

Вовка вернулся, почти силой забрал Таньку от родителей, быстро сделал ей ребенка и снова сел — снова за грабеж. В пьяном виде его тянуло «куражиться», а лучшего куража, чем ограбление магазинов, Вовка не знал. Мать заставила Таньку сделать аборт — а остальные семь Танька сделала сама, уже понимая, что в отцы Вовка не годится. Потом его убили в какой-то драке на зоне — видимо, он и там пытался показать свой особенный кураж — Вовка был вспыльчив с детства, сразу кидался с кулаками.

Таньке было тридцать лет, и весь город знал про них с Вовкой и даже про ее аборты, наверное, тоже знал. Выбирать не приходилось — она вышла замуж за вдовца с двумя дочерьми — он часто покупал продукты в магазине, где она работала продавцом колбасного отдела. Если у Вовки веселья и того самого куража хватало на двоих, вдовца природа обделила — может быть, его доля досталась Вовке. Вдовец в свои тридцать пять казался Таньке глубоким стариком, от него даже пахло смесью ладана и мышей. В постели она скучала, а вне постели просто вешалась от тоски. Тем не менее жили неплохо — она привыкла к девчонкам, младшая, трехлетняя, даже стала звать ее мамой. Закрутилась по хозяйству — прибегала с работы и мыла, стирала, гладила, варила, — чувствовала себя нужной, вдовец после смерти жены запустил и себя, и детей. По имени она его никогда не называла — и даже, обсуждая дела с Марией, говорила — мой вдовец. Это был диагноз. Исчерпывающий приговор.

Тем не менее, когда вдовец ушел от нее, она рыдала не меньше, чем по Вовке. Казалось, что ее оскорбили и предали смертельно — и боль порвет душу пополам. Танька лежала на кровати и выла, а Мария прыгала вокруг нее, совала какую-то еду и уговаривала не изводить себя.

Танька не могла забеременеть — возможно, сказались те самые аборты, а вдовец хотел сына. Его повысили в должности, в доме прибавилось денег, и он возжелал наследника. Танька старалась — не получилось, тогда вдовец нашел ту, у которой получилось. Вроде бы закономерно. Но почему-то обидно до острых слез, от которых в груди становилось сухо, а виски сжимало стальным горячим обручем.

С тех пор Танька жила одна, постепенно расплылась, выбросила банки с кремами, перестала носить нарядное белье и окончательно превратилась в очередную золушку, так и состарившуюся, но не дождавшуюся принца. С Марией они вечно ругались, сочувствовали друг другу и удивлялись — как можно вот так — одной, и как можно вот так — с кем попало. На самом деле временами Мария завидовала Таньке, а Танька Марии. Наверное, поэтому их дружба продолжалась много лет.

— Ладно, извини, не буду. — Мария дотронулась до Танькиного плеча.

— Я сама напросилась, — пошла на попятную Танька.

— Так что с девчонкой делать?

— В любом случае возьми ее. Она наверняка быстро кому-то растреплет, почему сбежала из Москвы и зачем так рвалась работать официанткой. Такие вещи в секрете не удержишь.

— И что?

— Да ничего. Как только ты узнаешь, почему она так сделала, сможешь решить, что дальше. Если у нее какая-нибудь несчастная любовь-морковь или дурь в одном месте заиграла — оставишь, если криминал какой-нибудь — возьмешь да уволишь.

— И то верно.

Мария возвращалась домой абсолютно спокойная. Даже сама себе удивилась — сколько значения придала обычной молоденькой глупышке. Вот так, наверное, и превращаются в старых занудных бабок, которые целыми днями сидят на лавочке и обсуждают всех вокруг, не имея собственной жизни.

Сережа ночевать не пришел. Года три назад Мария не нашла бы себе места — обзвонила бы всех знакомых, бегала по улицам, искала в барах, позвонила бы в милицию, но теперь она привыкла, поэтому не спеша разделась, натерла лицо, шею и грудь кремом, поставила будильник с получасовым запасом (чтобы успеть сделать маску и уложить волосы) и спокойно заснула.

Мария Викторовна

Мария Викторовна решила сдавать комнату не потому, что ей не хватало пенсии. Пенсия, конечно, была мизерная, но причина крылась не в деньгах. Старая дама чувствовала себя одинокой. Большинство учеников, которых она любила, будто собственных детей, разъехались — кто-то в Ярославль, кто-то в Москву, двое даже подались за границу. Сын тоже уехал — она не решилась его удерживать, в Переславле действительно не хватало работы, и образование получить тоже было негде. Да и сын был неродной. Детей у Марии Викторовны не родилось. Она вышла замуж после войны за своего одноклассника и жениха — да только вернулся он с фронта героем с медалями и инвалидом. По-честному предупредил невесту, что детей у него быть не может, зато появились головные боли, посажен желудок и испортился характер. Действительно, Петр Михайлович страдал приступами мигрени и приступами раздражительности попеременно: плохо спал, иногда мелочными придирками доводил жену до слез, не выносил чужих людей в доме и малейшего нарушения однажды заведенного порядка. Мария Викторовна удивлялась такому превращению, но понимала: война. Как в той старой песне: «Ах, война, что ж ты, подлая, сделала…» — восемнадцатилетний веселый и наивный мальчишка вернулся домой угрюмым, своенравным пожилым мужчиной. Но Мария Викторовна — тогда просто Маша — ждала его четыре долгих года, любила, писала письма и плакала по ночам, если от него долго не приходило ответа, — она приняла Петра Михайловича таким, каким он стал.

Уже в мирное время, через несколько лет после свадьбы, погибли родители Петра. Осталось два брата — старшему двенадцать лет, младшему — неполных три года. И хотя родня у Петра была многочисленная — дяди-тети по обеим линиям, забрать к себе мальчишек никто не рвался. Конечно, позориться и отдать в детдом сирот тоже не собирались, но планировали разделить их и чуть ли не по жребию взять — кому кто достанется. Маша посмотрела на зареванных, почему-то неумытых пацанов, которые не находили себе места на похоронах матери и отца, и настояла на усыновлении. Петр долго не верил, что она действительно этого хочет. А Маша до боли мечтала о детях, украдкой ходила в «Детский мир», представляла, как покупала бы малышу игрушки, и заглядывала в чужие коляски влажными глазами. Она полюбила племянников, как родных. Младший, Иван, даже не знал, что Маша ему не родная, а его брат, Леша, из какой-то врожденной деликатности называл брата и его жену папой и мамой. Это Машу очень умиляло и радовало, тем более что Леша рос спокойным, умным мальчиком и никакие страшные подростковые проблемы семьи не коснулись. Таким сыном могла бы гордиться любая мать.

Ваня был другой — шустрый, активный проказник. Маша часто его покрывала и отстаивала перед Петром, хватающимся за ремень. Ваня не мог долго усидеть на одном месте, писал неровными, прыгающими буквами, хватался за все сразу и быстро остывал при первой же неудаче. С ним Маша намучилась — он стрелял из рогатки по соседским стеклам, курил с большими ребятами на пустыре за школой, мог надерзить учительнице или подраться с одноклассником. Маше было ужасно стыдно выслушивать жалобы коллег на младшего сына, но она штопала постоянно рвущуюся одежку, вздыхала и старалась скрывать от Петра Ванины подвиги.

Когда Ване исполнилось шестнадцать, неожиданно приехали в гости его дядя и тетя из Ярославля. Они прожили неделю и рассказали парню, что Мария Викторовна — не его родная мама, а Петр Михайлович — старший брат, а не отец. Что еще они ему рассказали — неизвестно, но Ваня ушел. Сначала жил по друзьям — и Петр Михайлович искал его, чтобы силой вернуть домой, а Мария Викторовна плакала в подушку, не понимая, что изменила эта новость. Родная или нет — но именно она пела маленькому Ване колыбельные и ложилась вместе с ним, пока он не заснет. Именно она старалась выгадать денег, чтобы купить ему новую игрушку или что-нибудь сладенькое. Именно она делила с ним мальчишеские радости и горести, любила его, гордилась им.

Петр Михайлович впервые в жизни поссорился с женой, обвинил ее в том, что Ваня распущен и избалован до предела, и Мария Викторовна не дала воспитать из него нормального мужчину. Так ли оно было на самом деле, никто не узнал, а Ваня вскоре уехал из города, женился и больше никогда не появлялся. Его жена нашла адрес Петра Михайловича и Марии Викторовны и украдкой писала письма, посылала фотографии родившейся дочери. На похороны Петра Михайловича она приехала с подросшей дочкой — впервые за пять лет Мария Викторовна увидела внучку, — а Петр Михайлович так и не увидел девочку. Он запретил упоминать даже имя Вани — видимо, сын-брат слишком сильно оскорбил своего приемного отца.

Леша не забывал мачеху. Он приезжал пару раз в год, регулярно присылал какие-то подарки, звонил, обещал привезти невесту на смотрины, как только найдет достойную девушку. Но Мария Викторовна все равно остро ощущала одиночество, особенно по ночам. Кто-то из знакомых обмолвился, что взял квартирантов — молодую пару, а они такие веселые, с ними не соскучишься. С тех пор старой учительнице запала в голову мысль найти квартирантку — молоденькую девушку, чтобы помогала по хозяйству и была рядом живая душа.

Иветта Марии Викторовне понравилась. Несмотря на некую предубежденность к столичным дамочкам (по телевизору таких показывают — смотреть стыдно), она вскоре отметила, что девушка совершенно лишена надменности, ее нельзя назвать изнеженной капризницей и у нее доброе сердце. Никакой работы Иветта не испугалась, как и обещала — прибегала из кафе, приносила какую-то еду и всегда угощала Марию Викторовну, а по выходным обязательно покупала сладенькое — пирожные или торт, а иногда сама затевала печь пироги. Пироги у Иветты выходили, как у ее бабушки — пышные, сдобные, румяные, — Мария Викторовна считала, что современные девушки уже давно разучились печь такие замечательные пироги. Иветта подпевала радио или мурлыкала без слов — голосок у нее был тоненький, довольно приятный, и Мария Викторовна за стенкой чувствовала какое-то приятное тепло в душе. Иногда ей казалось, что Иветта — не просто жиличка, а ее близкая родственница — может быть, племянница или внучка. Через три месяца она искренне предложила девушке не платить за комнату, жить просто так, и даже сказала, что оставит ей домик в наследство. Иветта улыбнулась, расцеловала старушку, но продолжала исправно отдавать деньги после зарплаты. Квартирантка заставляла Марию Викторовну эти деньги тратить — вела в магазин, приносила мерить какие-нибудь блузки или туфли, а один раз даже со смехом предложила купить вечернее платье. Мария Викторовна сначала решила, что девушка издевается — а потом купила. В тот же вечер Иветта призналась, что у нее сегодня день рождения и она хочет пригласить Марию Викторовну в ресторан.

Мария Викторовна сто лет не была в ресторане. Петр Михайлович считал рестораны баловством, выпускные вечера устраивали в здании школы, подруги праздновали дни рождения дома — в общем, старая учительница даже оробела. Иветта уверила, что в новом платье Мария Викторовна смотрится просто сногсшибательно, выглядит на двадцать лет моложе и все мужчины будут сходить от нее с ума, потом принесла небогатую косметичку и уговорила хозяйку накраситься. Мария Викторовна почувствовала странную эйфорию — гулять так гулять, — достала из шкатулки длинную нитку жемчуга — подарок родителей Петра к свадьбе — и даже слегка накрутила волосы.

В ресторане Иветта заказала шампанского и кучу вкусных блюд, не считаясь с аханьем Марии Викторовны насчет экономии, потом пошепталась с музыкантами — и они заиграли старые песни. Какой-то пожилой, очень интеллигентный мужчина пригласил танцевать сначала Иветту, а потом Марию Викторовну, и, вернувшись домой, пожилая дама с ужасом подумала, что она не представляет, как будет жить, когда Иветта уедет обратно в Москву или выйдет замуж. Сама Иветта уверяла, что она никуда не денется.

— Я не выйду больше замуж.

— Почему, деточка? Ты такая красивая, такая хозяюшка, у тебя золотое сердечко, тебя обязательно полюбит хороший мужчина.

— Нельзя. Я приношу несчастье. Меня уже любил один хороший мужчина — и что получилось. И все из-за того, что я решила устроить свадьбу.

— Светочка, деточка, это просто совпадение. У него на роду так было написано, и свадьба тут ни при чем. Любая девушка хочет замуж, хочет свадьбу, белое платье, если бы мужчины от этого погибали, у нас бы не осталось мужчин.

— Я же вам рассказывала — меня гадалка предупреждала. Она мне сказала, что Саша погибнет перед свадьбой.

— Мало ли что сказала гадалка. Мне вот когда-то нагадали, что у меня родится пятеро детей. Нельзя верить гаданиям, это все неправда.

— Но у меня получилось — правда.

— Все равно, это просто совпадение. Если ему на роду было написано погибнуть, он должен был погибнуть. Не было бы свадьбы — все равно бы погиб. А ты себя хоронить не должна.

— Говорят, в ваше время, если девушка провожала жениха на фронт, а его убивали, она больше замуж не выходила — так всю жизнь и жила потом одна. Без семьи, без детей.

— Бывало. Только это от безысходности — не хватало мужиков-то. Женщин было много, а мужиков поубивали. Поэтому и не за кого было выйти замуж. Девушка, пока ждала, старилась, ей уже не восемнадцать-двадцать — двадцать пять. Мужики пришли с фронта — подросли красавицы, которым по семнадцать лет, кто же будет на перестарков смотреть. А детей тогда не принято было вне брака рожать — поэтому и оставались без мужей и без детей. А сейчас время другое.

— Вот я и воспользуюсь. Когда встану на ноги, будет нормальная работа, рожу ребенка. Для себя. А замуж не пойду.

— Деточка, ну не можешь же ты век тут жить со мной, старухой!

— Почему? Мне нравится.

— Потому что это, как в Библии написано, — зарывание талантов в землю. Бог дал тебе таланты — красоту, здоровье, молодость, ум, характер, женственность, — а ты их не используешь. Разве тебе подносы грязные таскать надо? Тебе надо доучиться, найти хорошую работу, выйти замуж, нарожать детей. Может, даже и работу бросить — заняться домом, детишками, мужа по утрам провожать с горячим завтраком, а вечером встречать с горячим ужином. Это и есть нормальное женское счастье.

— Я свое нормальное женское счастье уже проворонила, — упрямо твердила Иветта.

Она с детства была твердой как скала, — уж если что забивала в голову, то ни ласками, ни угрозами, ни искусными психологическими подходами нельзя было увести ее от цели. Лилия сердилась на дочку и уверяла, что та упертая — хуже двух ослиц.

Мария Викторовна отступалась от Иветты, тем более что девушка ей пообещала:

— Я без вас никуда не поеду. Я, конечно, все равно замуж не пойду и в Москву не вернусь, но, чтобы вы были спокойны, обещаю, что возьму вас с собой. В Москву, так в Москву, будете моей бабушкой. Замуж — значит, замуж. И мужа заставлю вас любить и обожать.

Мария Викторовна умилялась до слез на свою «золотую девочку». Она так хвалила ее, что некоторые соседки даже стали говорить гадости.

— Доверчивая ты, Маша, стала на старости лет. А если она тебя ограбит?

— А ты, Галя, как была дурой, так и осталась, — в сердцах отвечала Мария Викторовна. — Что у меня брать-то?

— Говорят, у тебя украшения есть, бриллианты, изумруды. Петька-то что-то с войны принес, небось не пустой приехал, не одни медали из Германии вывез.

— И как тебе только не стыдно… Знаю тебя скоро пятьдесят лет, а язык у тебя так и остался поганый.

— Может, у меня язык и поганый, — обижалась Галя, — да только потом сама же и прибежишь помощи просить, если твоя девчонка чего стащит. — Она понижала голос: — Или еще убьет тебя, чтобы дом ей достался. На днях в «Комсомолке» писали, целую банду поймали. Втирались в доверие к одиноким старикам, заставляли подписать документы, что квартиры и дома перейдут в наследство, а потом выманивали куда-нибудь подальше от города и там убивали. И прямо в лесу закапывали, как собак.

— Галь, ты бы меньше газеты читала, честное слово. Как ребенок. Ну зачем Светочке мой дом — у нее в Москве квартира есть.

— Э-э-э, в газете зря не напишут. Может, она и не из той банды, конечно, но что-то в ней есть такое… подозрительное. И взгляд у нее какой-то странный. И непонятно, зачем она сюда из Москвы приехала. Там в Москве денег полно, работать можно спустя рукава, а зарплаты миллионные. Ходи себе по кабакам, покупай по три машины. Я тут прочитала в «Моей семье», что Басков себе за миллион машину купил, а еще какая-то из молодых певиц уже третью меняет за год. Такая же, как твоя Светка, — молодая, высоченная, худющая, точно швабра — и тоже у нее волосы короткие, только темные.

— И при чем тут машины той певицы?

Галя сама забывала при чем, потом вдруг соображала:

— Да при том, что в Москве черную икру ложками едят, их оттуда не выгонишь, так они присосались к кормушке. И если москвич добровольно едет в провинцию — значит, либо от закона скрывается, либо что-то задумывает. Думаешь, москвичка, да еще молодая, поедет сюда, если у нее какого-то тайного умысла нет? Либо она в розыске за преступления, либо собирается здесь какие-то темные делишки проворачивать. И зачем-то ей понадобилась ты — это неспроста. Вот увидишь, я тебе точно говорю, у меня глаз-алмаз!

— Занималась бы ты больше своими внуками, Галь. А то Петька недавно драку учинил возле магазина, до сих пор фингалом по улицам светит. Это должно быть твоей проблемой.

Галя обижалась и какое-то время с Марией Викторовной не разговаривала, но быстро отходила и снова приставала с расспросами. Галя была сплетницей, наверное, с самого рождения. Она совала нос ко всем соседям, живо интересовалась любыми событиями — от свадеб до поминок, от измен до внематочных беременностей, разносила свежие новости по городу, искренне считала себя полезным источником информации, давала кучу непрошеных советов — и в семьдесят лет все еще звалась Галей. Как-то не появилось у нее отчества — Галя и Галя.

А Марии Викторовне не нужны были Галины советы, и ее сведений о бандах и грабежах она не боялась, боялась же, что Иветта-Светочка уедет в Москву, забыв свои обещания. Хотя она старалась не верить, понимая, что у молоденькой девочки своя жизнь и ни к чему ей чужая старая бабка, но все равно в глубине души надеялась остаться рядом со Светочкой. Внуков растить. А если Светочка уедет — тогда жизнь станет совсем пустой.

Лиза

Какое имя должна носить классическая тургеневская девушка из сентиментальных романов? Конечно же Лиза. Бедная Лиза. У современной Лизы из романов обязательно строгое платье, высокая прическа, слабое зрение, повышенная чувствительность — и она девственница. Даже если ей далеко за четвертак. Двадцать семь лет — это ведь далеко за четвертак? Еще Лиза обожает животных, рыдает над судьбой бездомных кошечек и собачек, занимается чем-нибудь возвышенным — например, работает в библиотеке или учит детей музыке, носит дешевые классические туфли-лодочки, морщится от запаха табака, пьет только сок и мечтает о принце. Может быть, после тридцати на нее позарится какой-нибудь ученый-неудачник или такой же, как она, не от мира сего инженер-педагог, тоже девственник, тоже со слабым зрением, сутулый, лысеющий, представляющий себя сильным и брутальным. Как раз с Лизой он и станет сильным — на ее фоне это несложно. И еще Лиза нескладная — или слишком тощая, или, наоборот, квадратная, волосы у нее сероватого оттенка, глаза сероватого оттенка, вся она сероватого оттенка — в толпе не различишь и при встрече не узнаешь. Макияжем она не пользуется — косметика есть зло наряду с кучей изобретений последних веков.

Лиза не любила свое имя потому, что ассоциации у нее с ним связывались именно такие. В садике ее дразнили «Лиза-подлиза», но на самом деле Лиза была не подлиза, а намного хуже, Лиза была незаметная мышь, сентиментальная гувернантка из книг Шарлотты Бронте, торжествующая серость, которая в реальности никогда не дождется принца. Даже если она совершенно не страшная, умеет пользоваться косметикой, успешна в выбранной профессии, нравится некоторым мужчинам и вполне адекватна в общении. Это не важно. Важно, что исторически Лиза — мышь. В глубине души — серость. И сидеть ей в девственницах до конца жизни.

Если бы Лизины коллеги из строительной компании узнали, что симпатичная, приветливая помощница генерального директора страдает заниженной самооценкой и у нее проблемы с личной жизнью, они бы не стали показывать пальцами и смеяться, они бы просто не поверили. Более того, один из курьеров был даже слегка влюблен в девушку и, подслушай он ее мысли насчет «Лизы — серой мыши», удивился бы до потери сознания. Его маму звали Елизаветой, мама до пятидесяти лет оставалась душой компании и любимицей мужчин, и это имя ассоциировалось у него исключительно с красивой светской дамой.

Лиза казалась окружающим среднестатистической современной девушкой, стильной, благополучной, успешной, приятной в общении. Никто не догадывался, насколько она себя не любит.

В детстве мама часто говорила Лизе, что ее заслуги нет ни в чем. То, что Лизу выбрали принцессой для утренника, — заслуга Бога, который дал ей неуродливую внешность. То, что Лиза хорошо учится, — заслуга Бога, который дал ей достаточные способности и усидчивость. То, что к Лизе благоволят некоторые учителя, — тоже заслуга Бога, который дал ей сносный характер. Мама никогда не использовала хвалебных прилагательных вроде «красивая», «умная», «добрая» и постоянно напоминала девочке, что гордиться ей нечем, гордость вообще грех, а за каждый успех нужно истово благодарить Бога. Любые попытки дочери как-то похвастаться в присутствии даже близких родственников мама сразу пресекала, высмеивала достижения или сравнивала, допустим, стихи юной Лизы со стихами Анны Ахматовой — так, что Лизе сразу становилась очевидна собственная ничтожность. А уж если вдруг мама замечала, что Лиза пытается сравнивать себя с кем-то в свою пользу, например, сообщает за обедом, что Маша написала сочинение плохо, а ее, Лизу, учительница очень хвалила и читала ее сочинение вслух, — начинались неприятности. Мама замолкала, уходила в свою комнату, Лизе приходилось долго вызывать ее на разговор, а потом выслушивать, как маме стыдно за злую и завистливую дочь, которая явно попадет в ад из-за гордыни. Мама даже плакала порой и умоляла Лизу молиться и просить прощения, чтобы не попасть на горячую сковородку. Лиза тоже плакала, но стать идеальной по маминым меркам все равно не могла, как ни старалась.

Мама говорила, что Лиза пошла в отца и на ней лежит двойной груз грехов — своих и его. Лизин отец был страшным грешником — он не верил в Бога, смеялся над Лизиной мамой, не ходил в церковь, не молился, а самое страшное — ушел к другой женщине, бросив трехгодовалую дочь. Лизина мама не принимала алиментов, считая, что сатанинские деньги не пойдут на пользу, не разрешала бывшему мужу видеться с ребенком, чтобы он не развратил детскую душу, и очень боялась, что Лиза пойдет по стопам отца, погрязнет в гордыне и блуде. Если бы можно было сдать девочку в монастырь, мама бы так и сделала — но батюшка благословения не дал. Лиза подслушала как-то разговор мамы с подругой — прихожанкой того же храма.

У Лизы никогда не водилось ничего лишнего. Одежда — только самая необходимая, игрушек — минимум, сладости — строго по праздникам, а карманные деньги и вовсе ни к чему — это соблазн. В главной молитве «Отче наш» не случайно сказано: «Не введи во искушение». Лизина мама старалась не вводить дочь во искушение, поэтому не разрешала смотреть телевизор, ходить на дни рождения к одноклассникам, самой выбирать себе платья или дружить с мальчиками. Она до девятого класса провожала Лизу в школу и забирала из школы, благо работа позволяла — мать по утрам убиралась в доме, а вечерами шила на заказ. Когда отец жил с ними (Лиза этого уже не помнила), мама работала воспитательницей в детском саду, а после его ухода сразу написала заявление — теперь ей нужна была работа, позволяющая контролировать все передвижения дочери, чтобы не упустить ребенка.

Лет с четырех по выходным мама брала Лизу с собой в храм, где пела в хоре и обучала желающих шитью. Лиза вместе с другими детьми занималась в воскресной школе, учила молитвы, а когда подросла — стала помогать бабушкам-служительницам. К великому сожалению матери, голос у Лизы оказался слабым, петь в хоре девочку не взяли, зато Лиза прекрасно вышивала.

В общем, искушений свободным временем, деньгами, материальными ценностями и прочими соблазнами мира у Лизы не было. Жили бедно, поскольку почти все деньги мама отдавала в церковь, из одной курицы готовили четыре блюда (Лиза на всю жизнь возненавидела вкус курицы), под сломанные ножки дивана подкладывали книги, даже треснувшую чашку заклеивали изолентой, а колготки зашивали по многу раз. В классе Лиза была одета хуже всех, и мама ее соседки по парте как-то попыталась сделать девочке подарок. Увидев замечательную розовую кофточку («Танечке не подошла», — деликатно сказала женщина), Лиза запрыгала от радости и тут же надела обновку, но радость продолжалась всего час до прихода мамы. Мама сразу потребовала вернуть подарок, поскольку они не нищие и в подачках не нуждаются. Уговорить ее не удалось.

Наверное, судьба Лизы была предрешена — все-таки монастырь. Но неожиданно мама умерла. Она как раз возвращалась из церкви, переходила дорогу, а из-за крутого поворота занесло на первом льду джип. Абсолютно трезвый водитель не справился с управлением, и когда приехала скорая, рыдал, держа на руках еще теплое тело. Суд Лиза практически не запомнила. Совсем молодому парню дали условный срок — девушка просила об этом, помня мамины наставления о всепрощении.

У нее в душе была странная пустота. Она закончила школу в прошлом году, в институт поступать, естественно, не стала, помогала маме с уборкой и шитьем и бесплатно работала в храме. Теперь ходить в храм стало вроде как незачем, заказы на шитье молодой девочке никто доверять не собирался, да и уборщица на замену маме нашлась быстро. Лиза хотела что-нибудь продать — но в их квартире продавать было нечего, даже обручальное золотое кольцо и сережки, подаренные когда-то отцом, мама давно отнесла в церковь.

Через неделю после похорон Лиза позвонила отцу. Трубку взяла жена. Лиза едва не повесила трубку, но опомнилась.

— Простите, пожалуйста, можно Романа Геннадьевича?

— Минуточку.

Шуршание, звуки шагов, детская возня — и наконец Лиза услышала незнакомый мужской голос:

— Алло?

— Роман Геннадьевич?

— Да, здравствуйте, с кем я разговариваю?

— Меня зовут Лиза.

Девушка замолчала. Она совершенно не придумала, что должна говорить дальше.

— Да, я вас слушаю, Лиза. Что вы молчите? Вы по какому вопросу?

Лиза молчала.

— Алло? Лиза, может быть, вы перезвоните? Что-то вас совсем не слышно.

— Роман Геннадьевич, вы помните… — Она запнулась, но продолжила: — Вы помните, у вас раньше была жена Люба? Пятнадцать лет назад?

Теперь замолчал он.

— Помните? — повторила вопрос Лиза.

— Да, конечно. Что случилось?

— Она умерла. Мама умерла.

Лиза заплакала. А Роман Геннадьевич наконец все понял.

— Лиза… Лизочка… извини, что я… подожди секундочку… ты сейчас где?

— Дома.

— Вы с Любой… то есть ты живешь все там же?

— Да.

— Лизочка, никуда не уходи, я через час приеду. Сейчас быстро приеду, и мы все обсудим. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Лиза.

Что именно она может обсудить с сатанинским отродьем, извергом и проклятым грешником, девушка не представляла. Но больше ей некому было звонить во всем мире — с родней мама поругалась давным-давно, а подруги по храму почему-то исчезли вместе с мамой.

Роман Геннадьевич и в самом деле позвонил в дверь через час. Лиза с удивлением смотрела в лицо своего отца — он был невысокий, плотный брюнет с широкими плечами и большими серыми глазами. Если бы Лиза встретила его на улице — он бы ей понравился, такие лица вызывают доверие, располагают к себе. Ничего сатанинского в отце не было.

— Здравствуйте, — сказала Лиза.

— Здравствуй… — он замялся, — что же ты на «вы», я все-таки твой папа, впрочем, извини, я забегаю вперед, можно я пройду?

— Конечно.

Лиза отступила на несколько шагов, пропуская отца в прихожую — и только теперь заметила за его спиной маленькую полную женщину с темной косой, уложенной красивым венцом вокруг головы.

— Это Аня, моя жена. Аня, это Лиза, моя дочь.

Аня неловко шагнула вслед за мужем.

— Раздевайтесь, проходите на кухню. Хотите чаю?

— Да, спасибо большое. Только мы ничего не купили к чаю, не сообразили, ты извини.

— Ничего страшного.

Лиза убежала на кухню — обрадовалась, что можно больше не рассматривать отца и его новую жену, а занять руки делом. Аня и Роман с ужасом смотрели на покосившийся шкаф, отклеившиеся старые обои, треснувшее зеркало и стоящие на виду заношенные туфли Лизы. Потом, слушая ее рассказ о жизни с мамой и о маминой смерти, Аня чувствовала, как по спине бегут мурашки — она должна была настоять и забрать падчерицу к ним, пусть даже понадобилось бы судиться с ее матерью.

— И я теперь совсем не знаю, что мне делать, — завершила рассказ Лиза.

— Переезжай к нам, — предложил Роман, которого она звала по имени-отчеству, — квартиру сдадим, деньги отложишь на учебу.

Лиза настолько привыкла подчиняться, что сразу согласилась.

В доме у отца ее потрясло буквально все. Оказывается, от Ани у Романа Геннадьевича родилось двое мальчишек-погодков, которым сейчас исполнилось четырнадцать и тринадцать. У каждого была своя комната (после переезда Лизы они поселились в одной), куча одежды, красивые книги на полках, телевизор, игрушки и даже компьютер — пусть один на двоих, но самый настоящий, о таком Лиза не могла даже мечтать. По выходным мальчишкам разрешали спать до полудня, приглашать гостей, самим ходить в гости, Аня и Роман ходили с ними в театр, в кино и просто гулять. Сереже и Саше давали карманные деньги, покупали новую одежду, чтобы побаловать, а не только тогда, когда износится старая. Но самым удивительным показалось Лизе то, что оба парня занимались в каких-то кружках и хвалились своими успехами, а Аня и Роман вешали на стенку грамоты и дарили сыновьям подарки за их достижения.

Икон в доме не было. Правда, Роман сам прибил полочку в комнате, отведенной Лизе, увидев, что она забрала со старой квартиры любимые мамины образа.

К Лизе отнеслись как к родной. Аня в первые же выходные повела ее выбирать новую одежду и обувь и, невзирая на Лизины протесты, заставила перемерить половину недорогого приличного магазина, а потом купила целый гардероб. Вечером Лиза закрылась в комнате, разложила на кровати наряды и заплакала. У нее никогда не было своей комнаты, да и будь она, мама ни за что не разрешила бы закрыться. И нарядов таких, обтягивающих, ярких цветов, мама не купила бы никогда. Она не понимала, почему они с мамой жили, как велит Бог, но все было невкусным, некрасивым, и жизнь казалась серой и скучной, а Роман — сатанинское отродье и его незаконная жена Аня вообще не чтят Бога, но у них так весело, так здорово и так хорошо. Что-то получалось неправильно. Если вспоминать мамины истории и примеры, выходило, что Бог обязательно разгневается на Романа и Аню и накажет их — отнимет у них все и отправит в ад.

Лиза не хотела, чтобы отец и мачеха отправились в ад, а их грехи легли на плечи Саши и Сережи. Поэтому истово молилась за новую семью и просила Бога покарать, если нужно, ее, не выдержавшую искушения, а Романа и Аню простить.

Через месяц после того, как Лиза переехала к отцу, Роман спросил, чем ей было бы интересно заниматься.

— Может, будешь готовиться в институт? Выберешь специальность, наймем репетиторов, за год подготовишься?

Лизе казалось стыдным брать деньги у Романа. Они жили вовсе не богато. Роман брал подработки, Аня тоже. И хотя каждую копейку не считали, лишних денег не было. Она решительно отказалась.

— Хочу пойти работать.

— А кем бы ты хотела стать?

— Не важно. Мне стыдно жить за ваш счет. Раз ты не берешь денег, которые платят за квартиру, — я буду работать и отдавать зарплату.

Роман не стал спорить:

— Хорошо. Но давай договоримся, что ты все-таки пойдешь не в магазин за прилавок, а выучишься и получишь профессию. Так кем ты хочешь быть?

— Не знаю, — честно ответила Лиза.

Она не умела решать и планировать. Последний раз в девять лет у нее была мечта заняться танцами, но мама сказала, что это от лукавого и дело не богоугодное. Тем более что денег на костюмы все равно не хватило бы — и Лиза издалека восхищалась фотографиями одноклассницы, танцевавшей и вальс, и латину и даже игравшей в молодежном театре в красивых старинных платьях, ярких пышных юбках и блестящих трико. Потом эта одноклассница, Алла, основала свою школу танца живота и прославилась на весь мир. Ее ученицы и она сама выступали на всех крупных фестивалях, красивые и соблазнительные, а Лиза втайне думала, что, может быть, ей еще не поздно записаться в школу танца и освоить хотя бы азы.

— Я вижу, что ты интересуешься компьютером, верно?

— Да, — призналась Лиза, которую Саша и Сережа обучали простым программам.

Роман стал думать вслух:

— Ты очень привлекательная девушка, у тебя прекрасный характер, ты сообразительна, нравишься людям, тебе интересен компьютер. Хочешь пойти на курсы секретарей?

— Хочу, — обрадовалась Лиза.

Она отправилась на биржу труда — и вскоре уже училась обращаться с факсом и ксероксом, а дома Аня учила с ней основы делового этикета по какой-то брошюре. Голос Лизы, категорически не годившийся для пения, прекрасно подходил для телефонных переговоров — мягкий, в меру низкий и очень приятный, он нравился собеседникам. На курсах Лиза стала лучшей, и, хотя она никому об этом не сказала, Роман и Аня все равно как-то узнали и устроили праздник в честь окончания Лизиной учебы. Саша и Сережа сделали на компьютере грамоту «Лучшей ученице» и торжественно вручили ее сводной сестре. Лиза опять плакала вечером, закрывшись в комнате, — потому что предавала память матери. Ей стало казаться, что надо жить именно так, как живут Роман и Аня, а мама жила неправильно. Это было ужасно — видимо, зря мама столько лет старалась сделать из Лизы человека — Лиза так и осталась душевно убогой (это слово про себя она тоже подслушала в разговоре мамы с подругами).

Первая работа Лизы была в издательстве. Друг Романа искал так называемого офис-менеджера. Искал без особого успеха, потому что деньги были маленькие, работы много, коллектив большой и довольно нервный — на офис-менеджера регулярно срывались все сотрудники. Он согласился взять девушку без опыта, услышав про ее старательность и хороший характер.

Уже через два года в издательстве не представляли, как жили без Лизы. Она навела порядок в давно запутанных файлах, заменила искусственные растения на живые (все растения у нее цвели круглый год), охотно варила и приносила кофе всем сотрудникам вплоть до корректора, была приветлива, никогда не обижалась на повышенный тон, претензии или крик (кричать на офис-менеджера, кстати, все быстро отучились), соглашалась задержаться, когда требовалось, или прийти пораньше и помогала всем, кто просил. Лиза стала украшением приемной — аккуратно, не вызывающе одетая, с чистыми, блестящими волосами, легким макияжем (научили наводить красоту молодые девчонки-коллеги), всегда с улыбкой, с мягким приятным голосом — ее любили клиенты, которым приходилось дожидаться нужных людей на диванчиках, боготворило начальство, впервые переставшее искать вечно потерянные бумаги и решать вечно нерешенные проблемы.

Издательство выпускало научную литературу, часто приходили авторы — сплошь профессора и академики в возрасте далеко за пятьдесят. Эта капризная публика раздражалась от малейшего поглаживания против шерстки и постоянно жаловалась на предыдущих офис-менеджеров, а Лиза им нравилась. Старички охотно рассказывали ей о своих гениальных работах (и не важно, что Лиза не понимала практически ни одного слова из потока терминов) — она умела слушать, и они чувствовали себя нужными. Один маститый педиатр, член всех возможных академий, который никак не уходил на пенсию, хотя достиг шестидесяти пяти лет, всегда приносил Лизе цветы и шоколадки, а потом неожиданно сделал ей предложение — он овдовел лет десять назад. Почтенный старец был лучшим автором издательства, крупным светилом, его имя уже давно работало на него, принося неплохие доходы. В общем, партия была выгодной во всех отношениях. Девочки в издательстве затаили дыхание. Но Лиза…

Лиза, естественно, предложение отвергла. Она была недостойна крупного ученого, и даже если показалась ему интересной — значит, он просто плохо ее рассмотрел. Замужество не для таких, как Лиза. Замужество — для красивых, умных, ну… просто для других. У Лизы со словом «муж» ассоциировались боль, измены, проблемы, непонимание, даже жизнь в семье отца не смогла вытеснить из подсознания мамины установки.

Аня не раз заговаривала с падчерицей о мужчинах. Сначала робко попыталась просветить насчет интимных отношений и контрацепции, потом намекала насчет личной жизни, которая должна быть у молодой привлекательной девушки. Спрашивала, приглашают ли Лизу на свидания и почему Лиза не ходит, подсовывала билеты на выставки и в театр, даже уговаривала сходить куда-нибудь развеяться и потанцевать — в ночной клуб, например. Лиза не умела танцевать, а в ночной клуб зайти не смогла бы — умерла бы на пороге от стыда. Она впервые попробовала шампанского у Романа на дне рождения и очень удивилась, что не потеряла человеческий облик. В первый раз ее день рождения отмечали в девятнадцать лет. Лиза о нем, естественно, забыла — в детстве она ждала дня рождения и надеялась, что ей, как и одноклассницам, мама что-нибудь подарит и купит торт со свечками, но потом перестала ждать. Праздновать день своего рождения — тешить бесов, ведь никакой твоей заслуги в том, что ты родился, нет, и вообще, надо прожить жизнь достойно, а не отмечать факт ее наличия.

Роман и Аня, видимо, не знали твердых устоев Лизиной мамы. В день рождения она вернулась с работы, и ее встретили на пороге глупой, но такой замечательной песней про happy birthday, а потом каждый вручил подарок, и вынесли торт с девятнадцатью свечами. Лиза задула их под дружные аплодисменты, загадав, чтобы у ее любимых все было хорошо.

Как-то раз Лизе встретилась на улице мамина лучшая подруга.

— Лиза! Лиза, здравствуй!

— Здравствуйте, тетя Оля.

Лиза спешила на работу, но остановилась. Тетя Оля схватила ее за рукав и внимательно осмотрела с ног до головы. Взгляд у нее был недобрый.

— Что же ты в храм-то не придешь, по маме молебен не закажешь, записочку за упокой не подашь, на канун конфетку не положишь? Душа-то ее на том свете страдает, мучается, что дочка не молится, погрязла в грехах.

— Мама не мучается, — спокойно ответила Лиза, — она уже в раю.

— Нет, не будет Любаша в раю, — как-то злобно сказала тетя Оля, — чтобы в рай попасть, надо детей наставить на путь истинный, к Богу обратить, жизни научить. А Любаша смотрит сейчас на тебя, и душа ее страдает потому, что видит, что ты блудница и грешница.

— Я не блудница, — удивилась Лиза.

— Ой, а то не видно. Не умножай греха своего ложью. И одета ты как блудница и образ Божий на себе искажаешь краской дьявольской, и штаны нацепила, и волосы не покрыла. Что, стыдно в храм-то приходить? Сты-ы-ы-ыдно, — с каким-то торжеством продолжила тетя Оля, — эх, как чувствовала Любаша, что дочь ее по кривой дорожке пойдет.

— Тетя Оля, я спешу, извините.

Лиза не умела спорить, не умела отвечать хамством на хамство. Она залилась краской, слезы подступили к глазам. Остался один выход — сбежать и выплакаться в туалете на работе.

— Куда это ты спешишь? Бог-то, он все-е-е-е-е видит, все видит. Прощения не будет. Смертный грех — гордыня, а ты, я вижу, немалую гордыню приобрела. Любаша говорила, что растешь ты злая и завистливая, что гордыни в тебе на троих, а теперь, как умерла она, — бесы совсем тебя одолели.

Глаза у тети Оли загорелись.

— Пойдем со мной, пойдем в храм, к батюшке, он тебя отчитает, бесов изгонит. Господь — он прощает тем, кто раскаялся.

— Не могу, тетя Оля, я на работу опаздываю.

— Какая еще работа, какая работа? Должно в храме работать, заниматься богоугодным делом. А ты чем занимаешься?

— Секретарь я, — покорно ответила Лиза, пытаясь вырвать руку и уйти.

— От оно, от оно, — запричитала тетя Оля, — блудница ты вавилонская, и гореть тебе в аду! Отец твой был дьявольский слуга, и ты, его отродье, семя проклятое.

Лиза неожиданно обиделась. Не за себя — про себя она и так знала, что грешница и ни к чему не годное существо, — за Романа. Она полюбила отца всей душой — отец был добрый, веселый, заботливый, щедрый.

— Не говорите, чего не знаете. Мой отец — замечательный человек, его все обожают, он добрый.

Лиза решительно отвернулась и зашагала вниз по улице — к метро.

— Люди добрые! — вдруг завопила тетя Оля на всю улицу. — Что же это делается!

Лиза ускорила шаг.

— Умерла моя подруга, а дочь ее тут же ввергла себя в пучину порока. Блуд сотворяет, Бога не чтит, обуяла ее гордыня адская!

Лиза побежала. Тетя Оля еще что-то выкрикивала в экстазе, вокруг нее стали собираться люди, а Лиза бежала к метро и ничего не слышала из-за стука сердца.

В тот день ее отпустили с работы. Начальник сказал водителю отвезти девушку домой и проводить до квартиры. Лизу трясло в лихорадке, у нее дрожали руки, глаза блестели, щеки горели огнем. Аня тут же уложила падчерицу в постель, измерила температуру и вызвала скорую. Врачи посоветовали утром вызвать терапевта из поликлиники, сделали какой-то укол, и девушка заснула.

Неделю она проболела. Врач заподозрила нервный срыв, выписала таблетки от давления, какие-то успокоительные препараты и посоветовала минимум волнения — максимум положительных эмоций.

Лиза никому не рассказала о случившемся, и Роман предложил ей сходить к психологу.

— Со мной все в порядке.

— Верю. Я же не к психиатру тебя отправляю. К психологу ходят люди, у которых все в порядке, чтобы лучше себя узнать и сделать жизнь более интересной.

— Я не хочу.

Роман не сумел уговорить дочь. А Лиза не хотела тратить время и деньги на абсолютно бесполезные консультации — она знала, что психологи работают с нормальными людьми, которые что-то собой представляют. Посредственности — такие, как Лиза, — в психологах не нуждаются. Удел бездарностей — учиться быть добрыми, чтобы окружающие прощали бесполезность их существования.

Аня догадывалась, что у падчерицы проблемы с самооценкой. Она старалась почаще хвалить девушку, особенно при муже, сыновьях или гостях, подчеркивать вещи, которые у Лизы хорошо получались, и говорить комплименты каждый день. Но она не жила с Лизиной мамой пятнадцать лет и не представляла, насколько сильно Лиза себя презирает. Иначе, возможно, сумела бы придумать какой-то план насчет психологических консультаций. Аня была занята работой, мужем, сыновьями и недооценила размеры проблем скрытной, внешне всегда спокойной и добродушной Лизы.

Когда Лизе исполнилось двадцать семь, ее сводный брат, Сережа, женился и переехал жить к жене. Саша снимал квартиру вместе с другом — они хотели создать рок-группу и нуждались в свободном пространстве для репетиций. Лиза осталась с Романом и Аней. Роман уже всерьез строил планы, как выдать дочь замуж. Он догадывался, что у Лизы до сих пор не было мужчины, но считал, что это дело поправимое, главное — найти подходящего жениха, а там само собой сладится.

Он тоже не представлял, какие бури бушуют в Лизиной душе — бури, скрытые приветливой улыбкой и мягким голосом.

Анастасия

У Анастасии была уникальная профессия. У всех профессии были обычные — врачи, учителя, инженеры, журналисты, грузчики, а у нее — удивительная. Правда, работа отнимала двадцать четыре часа в сутки, а денег за нее не платили, но Анастасия считала, что игра стоит свеч.

Анастасия была матерью гения. Она так и представлялась — Анастасия, мать гения. И на вопрос, кем она работает, отвечала: «Я — мать гения». И если ей приходилось с кем-то разговориться в общественном месте, ее вторая фраза заявляла о главном: «Я — мать гения».

Когда-то давным-давно она жила как обычный человек, еще не зная о своей избранности. Ходила в детский садик, неплохо училась в школе, окончила кинофотохимический колледж в родном Переславле-Залесском, встретила Володю, влюбилась, вышла замуж, тут же забеременела. Родился Дима — и Анастасия перестала быть просто женщиной, она стала матерью гения. В ее устах это звучало как «Богоматерь». Анастасия чувствовала глубокую уверенность, что ее сын способен на большее, ну уж точно не на меньшее, главное — просто любить его, развивать его способности и помогать выбирать правильные пути.

То, что Дима не такой, как все, Анастасия поняла сразу. Когда в роддоме она увидела потрясающе красивое лицо сына, ее посетило откровение. Все остальные дети были самыми обычными, их краснота была обычной краснотой, голоса — обычными голосами, глаза — обычными глазами. Дима отличался от всех. Он кричал не просто так, а с узнаваемыми интонациями, глаза у него сразу смотрели осмысленно (Анастасия прекрасно понимала их выражение), и даже краснота ребенка не портила. Он и ел, и спал, и махал ручками не так, как все.

После выписки Анастасия впервые взглянула на мужа трезвыми глазами. До того сквозь пелену любви и страсти Володя казался ей ласковым, понимающим и умным. Теперь она убедилась, что он бестолковый, грубый тупица. Во-первых, он отвлекал ее от сына, периодически заявлял какие-то притязания на тело, касался груди, предназначенной отныне только для кормления Димочки. Во-вторых, он говорил ерунду о баловстве, приучении к рукам, чрезмерной опеке, не понимал, почему она спит вместе с сыном, любуется на него круглые сутки, не хочет отходить от ребенка и постоянно качает и гладит Димочку. Но хуже всего было то, что Володе не хватило ума понять, насколько Димочка уникален. Володя не восхищался неповторимыми чертами лица мальчика, не различал интонации в его крике и — Анастасия подслушала — сказал одному из друзей, что парень стал выправляться, а сначала был красный и страшненький.

После этой фразы на Володе был окончательно поставлен крест. Анастасия вовсе не побежала подавать на развод — она просто поняла, что муж — пустое место. Никаких чувств не осталось, они еще несколько лет жили как соседи по коммунальной квартире, вели раздельное хозяйство (не могла же Анастасия тратить время на готовку или стирку для мужа, если на руках у нее был Димочка, а Димочка спал только у мамы на ручках!). Володя долго терпел, надеялся, что у жены пройдет ее странный психоз, потом пытался воззвать к ее совести с помощью мамы и общих знакомых, потом завел любовницу. Наличие любовницы он от Анастасии не скрывал — в последней надежде, что хоть тут жена спохватится. Но в душе Анастасии места хватало только для сына. Володя подал на развод.

Алименты он платил исправно, Анастасия не мешала ему видеться с Димой, хотя и не приветствовала эти встречи. Володя в первые два года после развода приходил каждые выходные, потом стал приходить через выходные, потом раз в месяц, а потом и вовсе только на день рождения. Сколько он ни старался, он так и не смог полюбить мальчика. Дима и внешне был похож только на родню жены, и в его мимике, жестах, словах не было ничего от Володи, и рос он изнеженным, избалованным, типичным маменькиным сынком. Мужские забавы — от футбола до возни с машиной — его не интересовали. Поранив палец, Дима и в восемь лет плакал, просил подуть и покачать на ручках, спал по-прежнему только с мамочкой и мог закатить истерику, если ему не покупали игрушку. По мнению Володи, более кошмарного ребенка нельзя было вообразить. Анастасия, с которой бывший муж пытался поговорить о воспитании мальчика, искренне считала, что Дима просто душевно тонкий и ранимый человек, а не бесчувственный чурбан, как его папа. И вообще, за уникальность ему можно простить все.

В сад Дима не ходил — Анастасия ни за что не отдала бы драгоценное дитя чужим людям. Не пустила бы она его и в школу — но пришлось. Анастасия отводила его к первому уроку и садилась внизу на лавочке, ждать. Каждую перемену Дима спускался к матери, и она гладила его, кормила чем-нибудь вкусненьким и дотошно расспрашивала, как прошел урок. Если Анастасии казалось, что кто-то из учителей недостаточно любит мальчика, она начинала преследовать педагога, просить у директора разрешения присутствовать на уроках, угрожала жалобами в вышестоящие инстанции, — в общем, в школе ее за глаза звали «чокнутая» и ненавидели. Не любили и Диму — дети чувствовали в нем чужака: Дима презирал одноклассников, ведь мама всегда говорила, что они все обыкновенные, а он — гений, мессия, почти бог. Диму никогда не били, не пытались толкать, вырывать у него вещи или еще как-то травить — его просто презирали. Обходили стороной, будто он был каким-то неприятным насекомым вроде таракана.

До девяти лет о гениальности Димы знала только Анастасия — все остальные находили его совершенно заурядным мальчиком. В школе, вопреки всем стараниям и подозрениям матери, он учился на твердые «четверки», не блистал на олимпиадах (хотя мать исправно добивалась его участия в каждой), рисовал так себе, стихов-рассказов не писал, лидером в детском обществе не являлся — в общем, ребенок и ребенок, никаких признаков будущего мессии. К тому же Дима был довольно плохо воспитанным ребенком, мог устроить скандал в общественном месте, убежать от матери, игнорировал ее указания, лез с ногами на сиденья в автобусе и как-то раз даже назвал пожилую женщину дурой за то, что та сделала ему замечание. Анастасия поведение сына совершенно не считала из ряда вон выходящим, на замечания окружающих огрызалась и баловала парня как могла. Скорее всего, из Димы получился бы очередной сидящий у мамы на шее здоровый детина, не умеющий сам себе постирать носки и издевающийся над слабыми, но в его жизни произошла судьбоносная встреча.

Когда Диме было девять, они с мамой пошли в магазин. Анастасия закрутилась в отделе с тканями, присматривая то ли материал на юбку, то ли подходящие занавески, а Дима заскучал и отправился смотреть мебель (интересных отделов с игрушками в этом магазине не было), напевая вполголоса какую-то сложную мелодию, услышанную по радио.

— Мальчик! — вдруг окликнул женский голос.

Дима на всякий случай повернулся и увидел незнакомую старую даму с большой сумкой в руках.

— Как тебя зовут?

— Дима.

— Меня зовут Лариса Витальевна. Дима, тебе нравится классическая музыка?

— Я не знаю, — сказал Дима.

— А что ты сейчас напевал?

— Не знаю. По радио услышал.

— Но тебе понравилась мелодия?

— Понравилась.

Дима увидел, что мать упоенно копается в горе тканей, и разговорился с Ларисой Витальевной. Все интереснее, чем бродить между диванов и шкафов.

— Эту музыку интересно петь. Она не плоская, она как будто живая и скачет вверх-вниз.

Старая дама заулыбалась, как будто сама лично сочинила такую замечательную мелодию и Дима сказал ей комплимент.

— Это сочинил Моцарт. Ты слышал о таком композиторе?

— Что-то слышал. Но он давно умер.

— Он умер, а его музыка жива. Ну-ка, спой еще что-нибудь. Какие песни ты любишь?

Диме нравилось то, что передавали по радио, и он охотно напел что-то из так называемого ретро. А тут подошла и Анастасия, удивленная, что сын поет для незнакомой женщины, а та внимательно слушает.

— Меня зовут Лариса Витальевна, — повторила дама, — я преподаватель в музыкальной школе. Мне кажется, что у вашего сына отличные данные. Приходите завтра на прослушивание.

Анастасия обрадовалась. Еще никто не говорил, что у Димы отличные данные, но она знала, что умный человек обязательно найдется среди стада тупых обывателей, не видящих чудесного мальчика у себя перед носом. Она до поздней ночи гладила Диме нарядную белую рубашку и брюки со стрелочками, мечтала, как сын станет самым лучшим в мире певцом, самым знаменитым, самым успешным.

Лариса Витальевна, сорок лет проработавшая с детьми, не ошиблась. У Димы оказались абсолютный слух, прекрасные способности к музыке и талант композитора. За первый год обучения игре на пианино мальчик освоил программу трех классов музыкальной школы и начал писать пьесы. К тринадцати годам Дима учился в выпускном классе, готовился поступать в училище, стал лауреатом трех крупных конкурсов и во всеуслышание был назван гениальным. Не Анастасией. Педагогами.

Потом была поездка в Италию на конкурс юных пианистов. Анастасия влажными глазами смотрела на Милан и понимала, что ради этого родилась и выросла — чтобы стать матерью Димы. И это путешествие — первое в дальнейшей череде непрерывных гастролей, славы и мирового признания.

Дима играл так, что жюри вытирало слезы. Он получил премию, грант на издание своих пьес и удостоился чествования в Москве. На концерте в зале Чайковского Анастасия была потрясена контрастом между остальными победителями и своим сыном. Дима оказался самым маленьким, самым худеньким, его чистенькая, идеально выглаженная одежда выглядела самой бедной. Анастасия решила пойти работать, чтобы покупать Димочке только лучшее, а там постепенно деньги начнут сыпаться на семью благодаря его гению.

Диме предложили учиться в Москве. Он поступил в Гнесинку, оказался самым молодым студентом в ее стенах. Анастасия, не выдержав разлуки с сыном, тоже поехала в Москву. Снимала комнату в каком-то вьетнамско-китайском общежитии, продавала на рынке одежду (у нее неожиданно открылся талант к торговле) и все деньги отдавала Димочке.

А Димочка неожиданно открыл в себе то, что много лет безуспешно пытался найти в сыне Володя, — мужские качества. Ему стало неприятно, что Анастасия пытается контролировать каждый его шаг, постоянно гладит и целует, пытается защищать от педагогов и сверстников, сюсюкает, как с младенцем. Дима в четырнадцать лет заработал первые деньги и почувствовал себя взрослым. У него появились первые друзья — здесь, в Гнесинке, никто не дразнил его маменькиным сынком и профессором кислых щей. Здесь интересовались его мнением, хвалили, звали после лекций посидеть вместе в баре. Взрослая жизнь, нелегкая учеба, новые товарищи и перспективы манили куда сильнее, чем материнская истовая, слепая, эгоистичная любовь.

Дима впервые поссорился с Анастасией, когда его пригласили на день рождения.

— Конечно, ты не пойдешь, — уверенно сказала мама, — они не могут быть тебе интересны потому, что ты гений, а это — так, толпа, быдло.

— Мама, — отрезал Дима, — мои друзья — не толпа и не быдло. И я пойду на день рождения к Леше потому, что мне с ним интересно.

Анастасия рыдала всю ночь, не понимая, почему сын вырос неблагодарным, не оценил ее жертву, принесенную на алтарь его гениальности. Она вспоминала бессонные ночи, когда качала маленького Димочку на руках и пела ему песенки, вспоминала, как покупала фрукты и сладости только Димочке — потому что жили на алименты и пособие, Анастасия ведь не могла пойти работать и оставить сына чужим людям.

Со следующей премии Дима купил матери шубу. Повел ее в какой-то московский магазин и выбрал нарядный полушубок из енота.

— Мама, ты у меня такая красивая. Совсем еще молодая, никто не поверит, что у тебя взрослый сын.

Анастасия покраснела и чуть не заплакала от счастья.

— Тебе бы замуж выйти. С твоей внешностью отхватишь самого лучшего мужика, сто процентов.

Замуж Анастасия не хотела. Она не хотела расставаться с Димочкой, желала быть с ним двадцать четыре часа в сутки, смотреть, как он спит, готовить для него, провожать его на концерты, ездить с ним на гастроли. А если выходить замуж — придется заниматься своим домом, может быть, продолжать ненавистную, хотя и прибыльную торговлю. Анастасия предпочитала роль матери гения — за пятнадцать лет Димочкиной жизни она убедилась, что создана для этой профессии.

А Дима хотел избавиться от навязчивой материнской опеки. Он не хотел расстраивать и обижать Анастасию, понимал, что она жила его жизнью и старалась дать ему лучшее, но не был готов взамен посвятить ей свою жизнь и делать все, как хочет мама.

Почти два года сын противостоял материнской заботе. Летом приходилось тяжелее всего, поскольку Анастасия с Димой возвращались в Переславль, Дима скучал по друзьям, скучал по вечеринкам, по общению, по более-менее вольной московской жизни. К этому времени Дима научился виртуозно врать, ловко переводить разговор на другую тему, соглашаться с мамой, но делать по-своему и в результате избегать ссор.

Во второй раз Дима поссорился с матерью, когда к нему пришла любовь. Он догадывался, что Анастасии не понравится ни одна избранница и ни одна потенциальная невеста, потому что эта девушка будет претендовать на сокровище. Ни одна девушка не покажется Анастасии достойной ее гениального сына, и вообще, зачем жениться до тридцати-тридцати пяти, пока окончательно не встанешь на ноги, к тому же семья отнимает время у музыки — все мамины аргументы Дима знал наизусть.

И тем не менее летом, во время визита в родной город, Дима влюбился с первого взгляда. Девушка была удивительной — с тонкими чертами лица, с богатой мимикой, красивой летящей походкой и приятным голосом. Он увидел ее — и сразу понял, что хочет во всех смыслах слова — хочет для себя, хочет навсегда, хочет, чтобы она принадлежала ему, и только ему. Дима не умел обращаться с женщинами, не умел ухаживать, не умел нравиться — но с нею нашел общий язык сразу, все получилось легко, само собой — разговорились, понравились друг другу, она сказала, что не против, если он как-нибудь еще зайдет. В общем, Дима воспринял удачу как знак того, что это и есть его суженая.

Матери пришлось рассказать — скрывать такое было невозможно.

— Как ее зовут? — недовольно спросила Анастасия. — Сколько ей лет и чем она занимается?

— Ее зовут Иветта, — мечтательно ответил Дима, — потрясающее имя, правда? Я не знаю, сколько ей лет, — около двадцати пяти, наверное.

— Двадцать пять? — Анастасия уронила полотенце и повернулась к сыну. — Зачем тебе старуха? Тебе еще и восемнадцати нет, а она уже перевалила за четвертак. У нее и кожа несвежая, и мужиков небось сто штук перебывало.

— Нет, мама, она не такая. У нее свежая кожа, и вряд ли перебывало сто штук мужиков, она очень красивая и удивительная.

— Где ты вообще ее нашел? Чем она занимается?

— Я встретил ее в баре. Она работает официанткой.

Анастасия поняла, что жизнь рушится и летит куда-то под откос. Ее гениальный мальчик, ее потрясающий сын, который должен перевернуть мир и стать лучшим, вдруг влюбился в какую-то грязную вокзальную девку. Анастасия представила грудастую толстозадую официантку в белом переднике, с красными намалеванными губами, жующую жвачку и плюющую семечки.

— У нее наверняка есть ребенок, — сказала она каким-то задушенным голосом.

— Не знаю. Какая разница? Главное, что она не против встретиться со мной еще. По крайней мере, когда я спросил, можно ли я буду еще приходить и общаться с ней, она сказала, что, конечно, приходите.

Материнское сердце сразу подсказало верное решение. Бесполезно взывать к затуманенному разуму сына. Надо спасать его другим способом — пойди к наглой подавальщице и напугать ее так, чтобы та не посмела и сунуться к мальчику.

На следующий же день, пока Дима покупал продукты, Анастасия заявилась в бар. И с порога потребовала хозяина. Девочки позвали Марию.

— Здравствуйте, — приветливо сказала Мария гостье, — чем мы можем вам помочь?

Анастасия разрыдалась. Ей принесли воды. Мария усадила ее за столик и терпеливо ждала, пока посетительница сможет говорить.

— У меня сын. Понимаете, сын. Ему всего семнадцать лет. У вас есть дети?

Мария растерялась.

— Нет, но…

— Все равно, вы женщина, вы в душе мать, вы должны меня понять.

— Конечно, конечно, продолжайте.

— Моему мальчику всего семнадцать. Он гениальный, у него большое будущее, он учится в Москве, поступает в этом году в консерваторию, лауреат многих конкурсов, и русских, и зарубежных. Сам пишет музыку, все педагоги от него без ума. Я вырастила его одна, он очень тонкий, ранимый, нежный мальчик. И вот, эта ужасная женщина…

Анастасия опять зарыдала…

— Я все понимаю, она уже в возрасте, небось с ребенком от какого-нибудь алкоголика, хочется мужского плеча рядом, хочется денег, но мой сын…

— Я не совсем поняла, — вежливо вклинилась Мария, — ваш сын увлекся какой-то женщиной старше себя, с ребенком, и вы пришли сюда, чтобы…

Мария сделала паузу. Анастасия высморкалась и продолжила:

— Не хочу устраивать скандал, хочу решить вопрос по-доброму. Я поговорю с ней как женщина с женщиной, но пусть она поймет, что она не пара для семнадцатилетнего мальчика. У него блестящее будущее, ему надо заниматься, заниматься и еще раз заниматься. Она, конечно, рассчитывает уехать с ним в Москву, устроить свою жизнь, но я, как мать, не могу этого допустить. Поэтому прошу — помогите мне поговорить с ней, чтобы обошлось без скандала.

— Помочь? Но я ее даже знаю.

— Она здесь работает официанткой. Мой сын заходил к вам поужинать, и она взяла его в оборот.

Мария растерялась, перебрала в уме девчонок. У Татьянки есть ребенок, даже два, но Татьянка замужем. Маша крутит роман с каким-то действительно молодым парнем, но у нее нет ребенка.

— Как зовут эту девушку?

— Иветта.

— Не может быть! — ахнула Мария.

— Разве у вас такой нет?

— Есть, но… Но она совсем молоденькая, у нее нет никакого ребенка, и она москвичка. Ей незачем устраивать жизнь за счет вашего сына — у нее и так квартира в Москве. Может, вы что-то перепутали.

Анастасия воззрилась на администратора с удивлением:

— Москвичка с квартирой? Работает здесь официанткой? Молоденькая?

— Ей двадцать четыре года, и она уже два года работает в кафе официанткой. Кстати, самая лучшая работница.

— Она что, урод?

— Нет, вполне симпатичная девушка. Если вы действительно не хотите скандала, я сейчас ее позову.

Через несколько минут Мария привела привлекательную молодую женщину, в которой не было ничего от картинки, нарисованной воображением Анастасии, — ни вульгарности, ни полноты, ни яркого макияжа.

— Здравствуйте, — улыбаясь, сказала девушка, — меня зовут Иветта.

— Я уже знаю. Сын рассказал.

Иветта не могла придумать реплику — то ли «очень приятно», то ли «а кто у вас сын?», то ли «а как зовут вас?» — и молчала под внимательным взглядом собеседницы.

— Иветта, вы должны понять, что вы не пара.

— Кому?

— Вы с Димой не подходите друг другу. Вы старше, у вас своя жизнь, а он должен заниматься, чтобы поступить в консерваторию в этом году. Ему не до любви, не до глупостей, понимаете?

— Не совсем.

— Диме еще рано заводить семью, рано заводить какие-либо отношения. Ему нет восемнадцати, он должен десять часов в день посвящать музыке, у него концерты, экзамены, гастроли. Если даже вы решите его ждать, через пять-семь лет, когда он более-менее встанет на ноги, вам будет уже за тридцать, вы потеряете лучшие годы. Поэтому вам надо расстаться с Димой, пока дело не зашло слишком далеко.

— Простите, но я не знаю никакого Димы. И ни с кем не встречаюсь.

— Ка-а-а-а-а-ак? — Анастасия даже придвинулась к Иветте поближе.

— Вот так. Наверное, вы меня с кем-то перепутали. Пусть ваш Дима спокойно готовится к своим экзаменам, я ему точно не помеха, поскольку мы даже не знакомы.

— Но он сказал мне, что влюблен в вас.

— Это его проблемы, — ответила Иветта с дежурной улыбкой, — я в него не влюблена и в любви семнадцатилетних мальчишек абсолютно не нуждаюсь.

Выходя из кафе, Анастасия с одной стороны радовалась, что отношения сына с неподходящей девицей не зашли далеко, а с другой стороны, ей было обидно, как эта самая московская Иветта пренебрежительно отозвалась о Диме. Не нуждается в его любви — надо же так выразиться! Да через несколько лет о любви Димочки будут мечтать все женщины мира!

Иветта

Визит нервной дамочки вывел Иветту из равновесия, и Мария отпустила девушку домой. Администратор не соврала, что Иветта — лучший работник в кафе, Иветта действительно крутилась быстрее остальных официанток, улыбалась натуральнее, ее чаевые порой вдвое превышали чаевые всей остальной смены, на нее никогда не жаловались клиенты, а еще она охотно задерживалась, подменяла напарниц или помогала на кухне. Мария, как хороший кадровик, постоянно платила Иветте премии, хвалила, ставила в пример и очень боялась, что девушка уйдет работать к конкурентам — например, в «Риту». «Рита» во всех отношениях была лучше — зарплата выше, посетители богаче и приличнее, интерьер красивей, музыка приятней — странно, что Иветта сохраняла верность первоначальному выбору — теперь она уже имела опыт и могла бы устроиться в более престижное место.

А Иветта просто привыкла к коллективу. Ей нравились простые, веселые напарницы, нравился бармен с его кладезем анекдотов, нравилась Мария, нравился даже владелец заведения, посещающий его нечасто и ненадолго (этим он нравился всему персоналу). Что до престижа — девушка все равно наказывала себя черной работой — зачем ей престиж? Машка мечтала работать в «Рите», чтобы встретить принца — желательно из-за границы, а Иветте было все равно, кого обслуживать, лишь бы за задницу не хватали, а хватать ее за задницу она быстро отучила даже местных блатных товарищей. Пытались поначалу, но Иветта вышла из образа робкой провинциальной официанточки и тоном московской бизнес-леди объяснила ребятам, что и не таких видала. По лицу девушки подвыпившие мужчины поняли, что она говорит правду и действительно видела многое, извинились, оставили чаевые, превышающие сумму счета, — и с тех пор всегда садились за столик именно к Иветте и вели себя очень вежливо — девушка была с ними приветлива и мила.

— В тебе есть изюминка, — говорила Мария Викторовна.

— Это как?

— Это еще выражение моей мамы — женщина с изюминкой. Означает, что в женщину легко влюбиться, трудно забыть и хочется сделать ей приятное. Такой женщине очень легко нравиться людям, легко добиться желаемого.

— Думаете, я такая?

— Я вижу, что ты такая. И твоя работа это доказывает — ты нравишься клиентам. Остальные вроде бы тоже и улыбаются, и говорят вежливые слова, но именно ты запоминаешься. Конечно, ты любишь свою работу — это тоже важно. Это сразу видно, когда человек любит свою работу — работа начинает отвечать ему взаимностью. Как-то раз к нам в школу пришли две молоденькие девочки — работать. Обе — в начальные классы. Только что закончили педагогический, у обеих куча планов. Естественно, розовые очки, надежды, что они перевернут всю систему образования, сделают детей поголовно гениями, посеют разумное, доброе и вечное во всех душах — короче, нормальные и очень милые девочки. Я пришла работать в школу точно такой же. Все такими приходят.

— И что потом? — спросила Иветта.

Она обожала, когда вечером удавалось посидеть и почаевничать с Марией Викторовной, поболтать о жизни и послушать ее рассказы. Мария Викторовна была удивительная старая дама — совершенно не ворчливая, лишенная злобы и зависти, она помнила только добро и считала, что ей выпала прекрасная судьба. При таких испытаниях, при таких нелегких обстоятельствах подобный оптимизм казался Иветте вдвойне удивительным. Про себя она уже давно называла Марию Викторовну бабушкой и искренне не согласилась бы с ней расстаться.

— А вот потом наши Леночка и Олечка хлебнули жизни, так сказать. Обнаружили, что вместо творчества им нужно писать гору методичек и отчетов непонятно о чем. Коллеги не горели желанием круглосуточно торчать в школе, помогать в организации театра, кружков, еще чего-то, а спешили домой, к своим детям. Директор был завален отчетностью и призывал вместо экспериментов сначала освоить программу. Комиссиям тоже было наплевать на творчество, им главное, чтобы соблюдался порядок. Родители не рвались вечерами и ночами заниматься с детьми дополнительно и помогать учительнице организовывать занятия по новой методике. И хуже всего, дети оказались не маленькими ангелами, жаждущими знаний и благодарными за посев того самого вечного, а скорее бесенятами, использующими школьные часы для проказ, общения, ссор, но только не для впитывания учительских слов. В общем, Олечка за несколько лет научилась, как и мы все, балансировать на грани между соблюдением положенного и внесением нового, нежеланием детей учиться и своим желанием их научить, отсутствием бюджета и возможностями изыскать дополнительные средства — и стала отличным педагогом. У нее сменилось четыре класса, она перешла к старшим деткам и как-то сумела найти с ними общий язык. Ее любили. А вот Леночка разлюбила свою работу. Она точно так же писала отчеты, точно так же прикрикивала на расшалившихся учеников, точно так же проводила родительские собрания, выбивала деньги из директора, но… но не было у нее в глазах огня. И первыми это почувствовали дети, прозвали Леночку «мымра». На самом деле Леночка была симпатичная, но дети очень жестокие. Они чувствовали, что Леночка не любит их учить, не любит свою работу, — и платили ей взаимностью. А поскольку дети не умеют разграничивать «не люблю у нее учиться» и «не люблю ее», они рисовали карикатуры, передразнивали Леночку, сбегали с ее уроков, лили на ее стул чернила и прочим образом пакостили — они ведь всего лишь дети. Так это я о чем? — вдруг спросила Мария Викторовна.

— О том, что надо любить свою работу.

— Вот. Это и есть иллюстрация. Двое с одинаковым образованием, одинаковыми намерениями, одинаковыми ресурсами делали одинаковую работу. Но одна любила свое дело, а другая нет. И разница получилась колоссальная. То же самое и у тебя в кафе. Твои напарницы воспринимают работу как кошмар. Им унизительно бегать с подносом, им неприятны ваши небогатые и шумные клиенты, зарплата кажется маленькой. Окружающие это сразу чувствуют. Равно как чувствуют, что тебе интересно этим заниматься.

— Мария Викторовна, вы прямо целую теорию раскатали. Вам бы психологом работать или книги писать. Ведь пишут же люди книги о том, почему не удается замуж выйти или почему собеседования одно за другим заваливаешь, — эти книги миллионными тиражами издаются. Вы наверняка смогли бы написать такую книгу.

Мария Викторовна засмеялась, а Иветту уже захватила оригинальная идея.

— Действительно, давайте вы попробуете. Просто соберете воедино вот такие жизненные вещи — про работу, про мужчин, про воспитание детей, про бытовое хамство — про что в голову придет. Напишете с примерами — как это, почему это — и предложите варианты, как надо с этим справляться. А я потом напечатаю, когда в Москву за деньгами поеду, и отправлю в издательство.

— Да кому это нужно, — отмахнулась Мария Викторовна.

— Как раз всем нужно. Ведь все эти психологические книги пишут очень молодые люди — от силы сорокалетние, а часто и моложе — двадцать пять, тридцать. Конечно, некоторые получили профильное образование и успели немного поработать психологами, но ведь жизненного-то опыта немного. А вам уже скоро семьдесят пять будет, вы столько всего видели — ваши мысли куда интереснее. И еще они проверены временем. А то был такой психолог, который написал штук пять книг про отношения. Особенно много про отношения между мужчиной и женщиной и как правильно строить семью. Все примеры приводил из своей — как он правильно выбрал жену, как она правильно с ним живет и общается, как они правильно все построили и воспитывают двоих детей. Впрочем, когда первая книга вышла, ребенок еще был один или вообще детей не было. Не важно. Суть в том, что человек очень уверенно давал советы насчет семейной жизни, как большой специалист (меня он многими советами раздражал безумно, как годящимися только для старых дев, в стиле: «Держитесь за мужика, раз уж поймали»), а потом жена от него ушла. Не просто ушла — убежала, схватила обоих сыновей под мышку и старалась максимально оградить их в дальнейшем от общения с папой — маститым психологом и руководителем тренингов по правильной семейной жизни и воспитанию детей.

И таких специалистов полно. Если им удается стать из помощника менеджера менеджером — они пишут книгу «Как добиться потрясающего успеха в карьере всего за десять лет», если они прожили в браке пять лет, пишут книгу «Секреты идеальной семьи», если ни разу не застали мужа с любовницей — книгу «Как стать незаменимой». И люди читают, потому что хотят знать, как добиться успехов в карьере, идеальной семьи и стать незаменимыми. Я тоже покупала все эти книги и судорожно старалась найти рецепт или хотя бы здравые мысли, но, увы, все это оставалось на уровне: «Если хотите, чтобы он сделал предложение, попробуйте шантажировать его разрывом отношений» — с подтекстом: «Именно так я и сделала, когда уже не знала, что еще выдумать, чтобы затащить его в ЗАГС». После десятого руководства я бросила читать этих графоманов, но желание научиться не исчезло. И я уверена, что, если вы напишете настоящую книгу на жизненные темы, ее охотно станут покупать. Более того, люди будут вам благодарны.

Иветтин пыл заразил Марию Викторовну. Она, конечно, не верила, что кто-то может напечатать никому не известную старую учительницу из далекого маленького городка, но если самой Иветте будет интересно все читать, она готова попробовать. Постепенно писательский труд Марию Викторовну увлек. Она допоздна просиживала над листами бумаги, снова и снова что-то вычеркивала, перечеркивала и дописывала.

— Может, компьютер купить? — спросила Иветта. — Взять какой-нибудь недорогой?

— Баловство, — уверенно отказалась Мария Викторовна, — все равно я не умею с ним обращаться. Это для молодых, а мне проще по старинке.

Иветта почему-то подумала, что на самом деле ее «бабушке» все-таки понравилось бы работать на компьютере. И, поехав в Москву за деньгами, не ограничилась короткой встречей с жиличкой на автостанции, — позвонила бывшему однокурснику и попросила собрать дешевенький компьютер и привезти в Переславль.

— Ви, давай приезжай ко мне, разберемся. Мы же сто лет не виделись.

— Всего два года.

— А как целая вечность! Наши так удивлялись, что ты бросила учиться, все спрашивали, что с тобой. Куда ты пропала? Родила?

— Расскажу по приезде.

Иветте не хотелось встречаться с человеком из прошлого, но хотелось порадовать Марию Викторовну компьютером. Девушка помнила, что именно Леша хвастался ходами-выходами на особенные склады, где все стоит буквально копейки и можно в пару часов собрать суперкомп в три раза дешевле, чем в любом магазине.

Леша осмотрел ее в дверях и бесцеремонно заявил:

— Ты изменилась.

— Постарела?

— Наоборот.

— Омолодилась?

— Да нет же. Просто стала красивее, интереснее.

— Ты тоже.

Леша засмеялся:

— А я просто устроился на хорошую должность и могу больше не носить штаны за сто рублей. Мужчину красит дорогая одежда.

— А женщину?

— А женщину любовь, конечно. Горящие глаза. Ладно, расскажи, куда ты пропала и почему даже в универ родной не зайдешь.

— Я переехала. Живу теперь в Переславле-Залесском.

— Это город? Он вообще где? — изумился Леша.

— Стыдно, Лешенька, стыдно не знать такие вещи. Это старинный русский город, входит в Золотое кольцо России, находится в Ярославской области, по времени ехать часа три от Москвы. Очень красивый город, много церквей, крупных монастырей, там находится Плещеево озеро, где Петр Первый начал строить русский флот.

— Ви, ты не тарахти, я тебя гидом не нанимал. Есть город, и хорошо. Петр Первый давно умер, церквей и здесь полно — а тебя-то туда зачем понесло? Ты же вроде местная.

— Ну да, местная. Почти коренная даже — кроме бабушки по маминой линии, все из Москвы.

— Любовь, что ли, приключилась? Так надо было мужика сюда тащить, а не самой в глухомань ехать.

— Трагедия у меня приключилась. Но говорить я об этом не хочу. Москва мне надоела, я решила начать новую жизнь и уехала в Переславль. Теперь там работаю, снимаю комнату у чудесной женщины, которую полюбила, как родную бабушку.

— Учишься?

— Нет.

— И кем работаешь — с незаконченным-то образованием?

— Официанткой в баре.

— Шутишь? — Леша воззрился на бывшую однокурсницу с изумлением.

— Ни капельки. Мне нравится моя работа, у меня хорошо получается, я уже третий год занимаюсь этим делом и совершенно не разочарована в выборе профессии.

— Обалдеть, — сказал Леша, слова у него кончились. — И у тебя нет компа?

— Нет. А зачем он официантке? Домой я прихожу и падаю, мы в три часа ночи закрываемся, по выходным предпочитаю отоспаться, погулять с Марией Викторовной или книжку почитать.

— Но все-таки теперь-то комп понадобился, значит, без него никак?

— Это не мне, это я Марии Викторовне хочу подарок сделать. Она книгу пишет, ей тяжело все время переписывать листы, правки много. Вот я и решила научить ее печатать на компьютере: там и редактировать проще, и текст видно целиком. И потом проще будет в издательство отправить — набранный на компе вариант быстрее прочитают, чем каракули на листах.

Леша окончательно пришел в шоковое состояние от вываленной информации, никак не желающей сочетаться в его голове с образом Иветты, которую он раньше считал легкомысленной, веселой и довольно поверхностной особой, мечтающей, как и все гламурные девочки, о больших деньгах, чтобы покупать модные тряпки, и о крутом муже с хорошей машиной.

— Сколько денег?

— Очень мало.

— Ладушки.

Через четыре часа, после обзвона, перебирания на складе каких-то деталек, ругани с продавцами и советов с другом-программистом компьютер был собран. Стоил он действительно поразительно дешево, при этом качество оказалось даже выше, чем просила Иветта.

— Зачем мне столько оперативки? Смысл было торговаться, если это вообще не принципиально.

— Ты ничего не понимаешь в технике, Ви. Если за те же деньги можно взять много оперативки — надо взять больше.

— Но она не нужна!

— Оперативка всегда нужна. В конце концов, в какой-нибудь беседе тебе не стыдно будет упомянуть конфигурацию твоего компьютера.

Иветта в порыве чувств поцеловала Лешу в щеку. Она никогда в жизни не обсуждала в беседе конфигурации компьютеров, ей не было стыдно упоминать маленькую оперативку — но как здорово, что есть на свете такие милые мужчины, искренне волнующиеся за ее репутацию. И старающиеся поддержать высокие позиции Иветты в жизни с помощью увеличения оперативной памяти компьютера.

Машины у Леши не было, зато он дружил с соседом, и сосед охотно согласился за небольшую сумму помочь девушке довезти компьютер ее старенькой бабушке (именно так преподнес ситуацию Леша). По дороге Иветта разговорилась с Алексеем Михайловичем и узнала, что его дети совсем не появляются у родителей.

— Ни сын, ни дочка. Хотя живут оба в пределах часа езды, не в другом городе. Раз в год заедут на пару часов, по телефону толком ничего не скажут, начинаешь к ним в гости напрашиваться — чувствуешь, что не нужен. Жена плачет.

Иветта со стыдом подумала, что два года не виделась с матерью и отцом. Так, эпизодические короткие звонки. Алексей Михайлович как будто уловил ее мысли.

— И ты небось такая же.

— Такая же, — покаянно сказала Иветта.

— И почему такое поколение выросло пропащее? Вроде не война, не разруха, голода не знали, одевали вас, обували, выучили, да только вы родителей и знать не хотите. У нас дочь ушла жить к свекрови, сын вообще снимает квартиру. Позорище какое — двое детей родилось в съемной квартире, когда у родителей двухкомнатная — разве мы не потеснились бы, разве не помогли бы? Хоть с детьми бы сидели, а то и внуков почти не видим, привезут тоже раз в год. Чем вот тебе твои родители не угодили?

Девушка растерялась, потом посмотрела в расстроенное лицо Алексея Михайловича и честно призналась:

— Папа пьет уже много лет, я ему и не нужна особо. Он не то чтобы совсем пропащий алкоголик, но у него запои. Когда не пьет — на работу устраивается, ходит скучный, целыми неделями молчит, думает о чем-то. Когда запьет — работу бросает, приводит дружков и жалуется на Машку-сволочь-Лильку, которая его подло обманула и всю жизнь ему переломала. Машка-сволочь-Лилька — это моя мама. Ее зовут Марией, а псевдоним — Лилия. Она актриса. Театральная. Когда мне было одиннадцать, она ушла от отца и вышла замуж за своего режиссера, а меня оставила с папой и бабушкой. У мамы родился ребенок, и ей стало не до меня. Она и раньше любила меня очень избирательно — только тогда, когда я делала что-то лучше всех, а после развода с отцом и рождения брата ей и вовсе стало не до меня.

Иветта удивилась, почему так разоткровенничалась со случайным человеком, но продолжала:

— Для мамы я всегда была не такая — слишком высокая, слишком худая, некрасивая, неженственная, неправильно одевалась, выбрала не тот вуз и не ту профессию, встречалась не с тем мужчиной… Поэтому я старалась видеться с мамой как можно реже — кому понравится, когда ты, счастливая и благополучная, в очередной раз выслушивать, какая ты неудачница и как ты все плохо делаешь? К тому же она всегда давала мне сто советов в минуту, не понимая, что мы с ней разные. У нас разные способности, разный характер, разный темперамент, разная внешность, разные профессии — да все разное. Она давала советы, которые годились для нее — но совершенно не подходили мне. Возьмись я следовать этим советам — все пошло бы наперекосяк, все было бы фальшиво, слова, жесты, поступки. А мама не понимала, что я не ее копия, и обижалась каждый раз, когда я ее советам не следовала. Кстати, ее советы всегда помогали достижению тех целей, которые она ставила перед собой. Жаль только, что у меня в жизни совсем другие цели. Этого мама тоже никогда не могла понять.

Алексей Михайлович молчал до самого Переславля-Залесского. Помог Иветте перенести в дом компьютер, поставил его на стол под восторженно-возмущенные охи и ахи Марии Викторовны, а потом категорически отказался от денег.

— Нет, дочка, спасибо, не надо денег. Ты мне глаза открыла.

— На что? — удивленно спросила Иветта.

— На тот самый конфликт отцов и детей. Я многое понял.

И Алексей Михайлович уехал, оставив Иветту растерянной (что она такого сказала?), смущенной (неужели ее рассказ так помог уже немолодому человеку?) и счастливой оттого, что она снова дома. У Марии Викторовны Иветта чувствовала себя дома — может, поэтому уже два года она и не заходила в Москве в квартиру отца — не тянуло. Иветта и вообще не скучала по столице. Она и раньше не любила толпы, грязь, серое московское небо, душные вагоны метро, большие расстояния и шум машин за окном, а теперь совсем отвыкла от них. Ей нравилось бродить по Переславлю, нравилось любоваться на изумительные яркие закаты, ходить на Плещеево озеро, здороваться с соседками и улыбаться веселым нарядным туристам. Переславль в представлении Иветты был город-праздник. Сюда приезжали со всех концов земного шара — приезжали отдыхать и радоваться, и чужая радость оказывалась заразительной.

— Деточка, ну что же ты, это же такие расходы, такие расходы.

— Ничего страшного, у меня было кое-что отложено. К тому же мне его собирал друг — и вышло очень дешево. Теперь вы будете писать книгу, как настоящий профессионал — на компьютере.

— Да я и включить-то его боюсь.

— Не бойтесь. Это очень просто.

Буквально за две недели Иветта обучила Марию Викторовну основам компьютерной премудрости. Первое время старушка включала чудо-машину только при Иветте, чтобы, не дай бог, ничего не взорвалось, потом осмелела и стала периодически звонить в кафе.

— Светочка, деточка, у меня тут какие-то кубики по экрану стали плавать.

— Светочка, я тут нажала на кнопочку, и все погасло.

— Светочка, он спрашивает, надо ли сохранять документ, что ему ответить?

Мария и напарницы посмеивались над продвинутой бабулей, но посмеивались по-доброму. А Иветта в перерывах бежала домой и показывала, как убрать с экрана кубики и куда нажимать, чтобы сохранить все нужное.

Через месяц, тихонько войдя в дом, девушка застала Марию Викторовну раскладывающей пасьянс «Косынка».

— Во-от как вы над книгой-то работаете! — пошутила она.

Мария Викторовна всплеснула руками и как-то всерьез начала оправдываться, что вот решила разгрузить голову на пять минут, просто очень увлекает.

Книга действительно двигалась вперед.

А Иветта через год поняла, какого Димочку-сыночка имела в виду заполошная и противная тетка, прибегавшая прошлым летом в кафе со своими странными претензиями. Она вспомнила, что к ним приходил и снова стал регулярно приходить симпатичный молоденький мальчик, он всегда садился в зону, которую обслуживала Иветта, провожал ее взглядом и пытался завести посторонние разговоры. Присаживаться за столики к клиентам Мария категорически запрещала, поэтому Иветта старалась свернуть светские беседы до минимума, но каждый раз приветливо приглашала приходить еще. Как-то раз он оставил в счете записку: «Иветта, мне нужно с вами поговорить, скажите, пожалуйста, когда вы освобождаетесь, давайте сходим куда-нибудь. Дима» — и номер телефона. Тогда до девушки и дошло, что нервная тетка именно этого мальчишку и называла без памяти влюбленным гением с большим будущим, которому Иветта никакая не пара.

На записку она не ответила.

Через день Дима передал букет цветов.

Еще через день Дима пришел и весь вечер опять пытался поговорить с Иветтой, но больше ничего в счет не подкладывал.

Потом снова были цветы — каждый день роскошные букеты из белых роз.

Напарницы стали выспрашивать у Иветты, что у нее объявился за таинственный поклонник, богатый ли он, есть ли у него «мерседес», и уверять, что в любом случае Иветте повезло и нельзя упускать свое счастье.

В результате Дима от кого-то узнал адрес и в выходной под вечер пришел с двумя букетами, вручил один Марии Викторовне, а другой Иветте — и попросил ее «оказать честь сходить с ним в ресторан». Девушка идти не хотела, но Мария Викторовна ее уговорила.

— В конце концов, цветы чудесные, — прошептала она Иветте на ушко, — сделай мальчику приятное.

Иветта последний раз была в ресторане, когда устраивала праздник для Марии Викторовны. Неожиданно ей понравилось. Она с удовольствием пила через трубочку коктейль и согласилась танцевать с Димой. А потом он неожиданно сказал:

— Иветта, я хочу сделать вам предложение.

— Сделайте, — охотно согласилась Иветта, заранее решив, что прогуляться согласится, а на следующее свидание — нет.

— Я прошу вас стать моей женой.

Если Иветта не упала со стула, то только потому, что стулья в «Рите» были очень прочными, устойчивыми, с высокими спинками. Девушка подумала, что ослышалась.

— Простите, что?

— Я прошу вас стать моей женой.

— Это шутка, да?

— Нет, это совершенно не шутка. Я купил бы кольцо, чтобы сделать предложение, как положено, но не знаю вашего размера и не нашел способа узнать.

— Но мы с вами едва знакомы!

— Не имеет значения. Бывает, что люди женятся после первой же встречи и живут вместе до бриллиантовой свадьбы, а бывает, что присматриваются друг к другу по десять лет, встречаются, общаются — и разводятся через год-другой.

— Дима, я не могу принять ваше предложение.

— Потому что не любите меня?

— Да.

— Вы полюбите меня со временем, я сделаю для этого все.

— Я не хочу вас обидеть, но должна ответить «нет». Я не хочу замуж за вас, я вообще не хочу замуж.

— У вас кто-то есть?

— Нет, но это не важно. Я просто не собираюсь за вас замуж. Мы с вами совершенно не пара друг другу, как правильно сказала ваша мама.

— Моя мама?

Дима в полном изумлении вытаращил на Иветту глаза. Та сдержала улыбку.

— Вы знакомы с моей мамой?!

— Частично. Она мне не представилась, когда в прошлом году пришла к моей начальнице и потребовала разобраться со старой наглой бабой, которая окрутила ее невинного мальчика, хочет за его счет уехать в Москву, повесить на него своего ребенка и примазаться к его славе и деньгам.

— Боже мой, — вырвалось у Димы, — моя мама говорила вам такие вещи?!

— Мне она говорила их в более вежливой форме. А моей начальнице — в открытую.

— Иветта, я вас умоляю. Я понимаю, что это ужасно, что моя мама поступила непорядочно, что она поступила как дура, но я умоляю вас — простите ее. Пожалуйста. Простите ее. Я сейчас встану на колени и попрошу за нее прощения, а заодно и за себя, за то, что я ее сын.

— Ни в коем случае!!!

Иветта даже схватила Диму за плечо, чтобы не допустить публичного коленопреклонения.

— Вы ее простите?

— Конечно. Если честно, я уже практически забыла эту историю.

— У вас не было неприятностей на работе?

— Нет. Моя начальница замечательная женщина, она все понимает.

— Иветта, вы просто удивительная. Я потрясен.

Иветта посмотрела на Диму и внезапно поняла, почему Анастасия говорила что-то о гениальности. У него было одухотворенное, абсолютно светлое лицо — как будто он вот-вот взмахнет крыльями и улетит. Девушка перевела взгляд на руки — красивые руки пианиста с длинными тонкими пальцами и узким запястьем.

«Крылатый мальчик, — подумала она, — нельзя с ним больше видеться, иначе я не устою перед его полетом».

А Дима пошел провожать Иветту до дома и рассказал про свою мать. Рассказал, как она принесла свою жизнь ему в жертву, как верила в него, как всегда представлялась матерью гения, как мечтает стать для него всем миром, как ему душно от этих забот. Не продохнуть от кисельной любви — кисель забивает нос, рот, заставляет закрывать глаза. И Иветта с неожиданным сочувствием погладила Диму по щеке.

— Перемелется.

— Что?

— Это такое выражение, любимое было у моей бабушки. Когда что-то случалось, бабушка всегда говорила «перемелется». Она вообще была очень мудрая.

— Мария Викторовна?

— Нет, Мария Викторовна мне не родная бабушка. Она моя квартирная хозяйка, мы просто подружились. А бабушка давно умерла.

— Квартирная хозяйка? — удивился Дима.

— Да. У меня нет своего дома, я снимаю у нее комнату.

— А давайте убежим отсюда! — предложил Дима. — У вас все равно нет своего дома, у меня тоже ничего нет, мы уедем в Москву и начнем жить сначала.

Иветта молчала. Вдохновленный Дима рисовал перед ней радужные картины:

— Я учусь в консерватории. Я, конечно, не гений, но действительно хороший пианист. Меня охотно пригласят играть на вечерах — уже звали, просто мама не могла такого допустить. За это много платят, плюс премии, плюс повышенная стипендия, плюс я пишу разные мелодии, в том числе для мобильников. У меня отложена сумма, которой хватит на первое время, а потом и вовсе будем отлично жить. Квартиру сдаст мой однокурсник, с удовольствием и возьмет недорого — лишь бы жил кто-то знакомый и проверенный. Он мне уже предлагал у него снимать, просто мне одному было ни к чему, я в общежитии жил.

— У меня Мария Викторовна, — сказала Иветта и испугалась — она что, смотрит на мальчишку всерьез?

— Значит, возьмем с собой Марию Викторовну, не сразу, конечно, но как только у меня будет стабильный круг заказов на вечера — сразу снимем квартиру побольше и заберем вашу приемную бабушку.

— Приемную бабушку?

Дима смутился:

— Ну да… она же вам не родная по крови, но вы ее любите, как родную, — значит, приняли, и она приемная.

Девушка сдалась. Этот крылатый одаренный мальчик был моложе ее на несколько лет, у него имелась нервная и активная мама, он наверняка был невротиком и эгоистом — с таким-то детством, она ничего о нем не знала, но он сумел разбудить в ней интерес, желание и тепло. Последнее выражение — «приемная бабушка», его объяснение и готовность забрать старушку в обещанную новую жизнь окончательно сломило Иветтины барьеры и твердое решение никогда ни с кем не заводить отношений, а уж с Димой и подавно.

— Дима, как вас называет мама? Можете перечислить все варианты?

— Могу, — удивленным голосом ответил тот, — она называет меня Димой, Димочкой, Димасиком, Димулечкой и Домовенком.

— Понятно. Значит, я буду звать вас Дмитрием или Дим-Димом. Подойдет?

— Конечно. Вы… вы согласны?

Дима неумело обнял девушку. Его лицо приблизилось к ее лицу.

— Я согласна, что нам может быть интересно вместе. Мы можем встречаться, общаться — а дальше пусть жизнь покажет. Принять предложение стать вашей женой прямо сегодня и завтра сбежать из города я не готова.

— Иветта, а сколько вы будете думать?

— А сколько времени есть?

— Еще два месяца. Потом мне надо будет ехать в Москву.

— Хорошо. Значит, я буду думать месяц-полтора. И если надумаю — не спеша уволюсь с работы, чтобы мне успели найти замену, договорюсь с Марией Викторовной о том, чтобы она немного подождала… в общем, если надумаю — уеду с вами. Если нет — обещайте, что вы не разрушите свои планы, спокойно уедете в Москву и будете заниматься своим делом.

— Нет, — решительно сказал Дима, — я буду ждать, но я не пообещаю, что если вы не надумаете, то я уеду и откажусь от вас. Даже не надейтесь. Я полюбил вас с первого взгляда — и я от вас не откажусь.

Иветте было больно из-за того, что Дима крепко сжимал ее ребра, неудобно стоять в кольце его рук, но ее тронула наивная мальчишеская, романтичная и какая-то несовременная страсть. Чувство, убежденное в своей исключительности и вечности. Она подняла голову и прижалась губами к его губам. Потом спросила:

— Дим-Дим… Вы когда-нибудь раньше целовались?

Он замялся, а потом сказал правду:

— Нет. Вас это разочаровывает?

— Давай на «ты». Теперь мы вроде бы уже поцеловались.

— Хорошо. Тебя это разочаровывает?

— Нет, меня это пугает. Не спрашивай — я пока не готова нормально объяснить. Просто мне страшно, что тебе так мало лет, что ты такой… такой романтичный, такой невинный и что ты хочешь со мной встречаться. Просто не торопи меня, и все будет хорошо.

— Я не буду тебя торопить. Можно я завтра приду в кафе, раз ты работаешь?

— Приходи. Я в перерыве могу с тобой поболтать. Можешь в магазин со мной сходить, помочь донести сумки — я как раз наберу продуктов на три дня вперед.

Дима поцеловал Иветту. Благо теперь какой-то опыт у него уже был. И Иветта обнаружила, что его поцелуи совсем не похожи на Сашины. Саша целовался властно, требовательно, азартно, как будто прожигая своей страстью, ожидая взамен огня. А Дима прикасался к ее губам нежно и осторожно, даря любовь, прося взамен любви. И Иветта сказала вслух:

— Знаешь, кто ты?

— Кто? Только не говори слово «гений», я его ненавижу с детства.

— Ты — крылатый мальчик. И я буду именно так тебя называть.

— Хорошо. Главное, чтобы ты не представлялась всем вокруг как «жена крылатого мальчика», иначе в паре с «матерью гения» я не выдержу и сойду с ума.

Иветта хохотала на всю улицу. Потом Дима проводил ее до дома. Они перешучивались всю дорогу, а у калитки он снова ее поцеловал — и ей снова понравилось куда больше, чем она могла надеяться после Сашиной смерти.

Мария Викторовна не спала, ждала девушку. Увидела ее раскрасневшееся лицо и ямочки на щеках, радостно поинтересовалась:

— Хорошо провела вечер?

— Замечательно, просто замечательно. Спасибо, что заставили меня пойти. Он удивительный мальчик, просто удивительный. Он сделал мне предложение, представляете? Сказал, что полюбил с первого взгляда, и предложил выйти за него замуж и сбежать в Москву. Обещал зарабатывать много денег концертами и очень меня любить.

Мария Викторовна неожиданно серьезно сказала:

— Светочка, послушай старую женщину, прими его предложение.

— Что?

Иветта резко обернулась.

— Выходи за него замуж. Он смотрит на тебя горящими глазами, ты говоришь, что он талантливый, вы так красиво смотритесь вместе — высокие, тонкие, светленькие, — что тебе еще надо? Ты будешь с ним счастлива. А почему он предлагает сбежать именно в Москву?

— Он там учится.

— Он знает, что ты москвичка?

— Нет.

— Тем более. У тебя никогда не будет подозрений на его счет, а он обрадуется, узнав, что у тебя есть квартира. Ты закончишь образование, пойдешь на нормальную работу, приложишь свои способности и будешь реализована. Тебе нечего делать в нашем маленьком городке — я тебе сто раз об этом говорила.

Девушка и сама колебалась.

— Мария Викторовна, неужели вы и в книге всем советуете выходить замуж после первого свидания, даже не подумав и не присмотревшись? Это в корне неверно.

— Не всем. Но тебе искренне советую. Потому что люблю тебя и желаю тебе счастья, а этот мальчик даст тебе счастье.

— Я вас тоже люблю. Знаете, он сказал, что как только мы устроимся — он имел в виду: найдем квартиру и появятся регулярные заработки, — мы сразу заберем вас с собой.

— Дети… какие же вы хорошие, добрые дети.

Мария Викторовна прослезилась, а Иветта кинулась к ней на шею и пообещала, что никогда ее не бросит.

Фактически решение было принято. Да, Иветта продолжала работать, но без прежнего энтузиазма, ощущая себя чужой. Да, Иветта продолжала жить у Марии Викторовны, но уже прикидывала варианты расселения в ее двушке, с вечно пьяным отцом. Да, Иветта продолжала ходить пешком по городу, но уже не любовалась закатом, а вспоминала, что она слышала о порядке восстановления студентов в ее университете, и прикидывала, у кого из знакомых попросить помощи в трудоустройстве.

Дима приходил почти каждый день — то в кафе, то в гости. Они гуляли по Переславлю, фотографировались на синем камне, как настоящие туристы, смеялись, что нет даже самого захудалого кинотеатра или театра, чтобы нормально отрабатывать время ухаживания, и целовались в безлюдных местах. Димина мама кричала на сына, плакала, призывала его к порядку, пыталась еще раз заявиться в кафе и там разобраться с Иветтой, но Дима пригрозил, что после очередной выходки вынужден будет уйти из дома и навсегда порвать с матерью. Лицо у него было решительное, и Анастасия сразу поверила. Что-то подсказало ей, что мальчик вырос. Она вспомнила про каплю, точащую камень, и реку, которая рано или поздно принесет труп твоего врага, перестала использовать силовые методы и выразила желание познакомиться с избранницей сына. Анастасия надеялась, что хитрость и терпение рано или поздно помогут ей развести эту совершенно неподходящую пару. Потом, через десяток лет, Дима сам скажет маме спасибо за ее мудрость.

Иветта отказалась знакомиться.

— Дим-Дим, умоляю, не неволь меня. Я постепенно приучу себя к мысли, что это сделать необходимо, и сделаю. Но сейчас я не готова. Не обижайся, прошу тебя.

Дима не обижался. Он уже понял, что Иветта давно приняла решение и просто тянет время, дожидаясь конца оговоренного срока — ей страшно рубить собачий хвост сразу, и она надеется как-нибудь порубить по кусочкам. Странно, но с недавних пор Дима вдруг почувствовал себя лидером в их паре, сильной стороной, и относился к Иветте как к маленькой девочке — конечно, умненькой, но, по сути, еще несмышленой. Иветта очень удивлялась — Саша был старше ее на несколько лет, но воспринимал девушку как равную.

Мария Викторовна объявила, что дело не в паспортном возрасте, а в качестве мужчины. Настоящий мужчина всегда ощущает себя сильным и взрослым, а свою любимую видит ребенком, о котором нужно заботиться, холить и лелеять. Ничего плохого про Сашу она не сказала, но все и так было понятно — Дима пришелся ей по душе, и она настаивала на версии: «Саша — проба пера, Дима — идеал» — вместо Иветтиных попыток формулировок: «Саша — идеал, Дима — то, что осталось после крушения жизни». Временами Иветта с ужасом ловила себя на точно таких же мыслях, ахала, загоняла их в подсознание, ей было стыдно. Не прошло пяти лет (да что там, прошло всего неполных четыре года) после смерти Саши — а она уже целуется с мужчиной, собирается налаживать совместное проживание и даже смеет думать, будто он не только не хуже — лучше Саши. Это и есть предательство.

Дима знал, что Иветтин жених погиб. Как-то он заметил тонкий шрам у нее на запястье и спросил откуда. Иветта честно призналась, что хотела покончить с собой, полоснула бритвой по вене — а дальше не хватило смелости. Дима очень любил целовать этот шрам и упрашивать «его глупую девочку» дать слово, что она никогда больше не задумает суицида. Слово Иветта каждый раз давала с легкостью — видимо, из-за легкости Дима ей и не верил, — но она не лгала. Она стыдилась рассказать Диме, но слишком хорошо помнила о трусости, о той кошмарной липкой пелене, которая подступала к глазам при виде высоты или приближающегося поезда, о тех мурашках, которые бегали по спине, и о тех тисках, которые сжимали сердце при одном взгляде на лезвие.

Дима понимал, что Иветта приняла решение, но боялся ее потерять.

— Какой он был, твой жених?

— Зачем тебе?

— Я попробую быть на него похожим. Чтобы ты точно от меня не ушла. Никогда-никогда.

Иветта со слезами на глазах прижималась к нему.

— Не надо. Не надо быть ни на кого похожим. Ты должен быть только собой — ты ведь самый лучший.

Дима очень тонко чувствовал, когда нужно перевести разговор с пафосно-высоких материй на шутку.

— Ага… я ведь гений. Ты не забыла?

— Нет, — улыбалась Иветта, — и если я приму твое предложение, смогу написать себе на лбу: «жена гения».

Дима подхватывал:

— А когда ты нарожаешь мне десяток детей, на лбу у каждого мы напишем несмываемой краской: «сын гения» и «дочь гения».

— Если же кого-то из них твоя мама тоже объявит гением, потом допишем еще одно словечко, и получится «гений, сын гения» или «гений, дочь гения».

— Девочки гениями не бывают.

— Ты просто шовинистская свинья.

— Ага… я грязная шовинистская свинья. Но ты меня любишь?

— Люблю, — признавалась Иветта.

Когда разговор был шуточным, ей казалось нестрашным ответить правду. Правда заключалась именно в том, что она действительно полюбила Диму, крылатого мальчика. Стремительно, неожиданно, несмотря на все клятвы и барьеры, несмотря на разницу в возрасте, несмотря ни на что.

Через месяц они уехали в Москву.

Лиза

Из издательства Лиза уходила со слезами, выполняя просьбу отца. Роман Геннадьевич сказал, что его лучший друг решил открыть свою строительную фирму и нуждается в личном помощнике. Конечно, Лиза не могла отказать Роману и написала заявление об уходе. На удивление, никто ее не осудил, никто не упрекнул, наоборот, все поздравили с повышением (личный помощник — это на порядок выше, чем офис-менеджер). На прощание сотрудники подарили отличный кухонный комбайн и огромный, в половину Лизиного роста, букет.

— Лиза, если что-то не сложится, возвращайтесь к нам, мы всегда будем рады, — сказал генеральный директор.

Сотрудницы совали Лизе шоколадки, какие-то брелки и бумажки со своими телефонами:

— Не пропадай.

У Лизы никогда не было друзей. Она в глубине души не верила, что с ней можно по-настоящему дружить — потому что она совершенно неинтересная, злобная и завистливая. Лиза улыбалась всем коллегам, но держала дистанцию, потому что понимала: их улыбки и разговоры с ней продиктованы хорошим воспитанием и добротой, не стоит злоупотреблять и навязываться.

На новом месте Лиза вела себя точно так же. Она быстро вошла в сумасшедший ритм работы, научилась не тушеваться перед приходящими прорабами и не краснеть от их крепких выражений, и вскоре папин друг не мыслил себя без помощницы. Звали его Павел Петрович, он был высокий, представительный и относился к Лизе с оттенком покровительственной заботы. Многие в коллективе думали, что Лиза в него влюблена, поскольку секретаршам испокон веков положено влюбляться в боссов, тем более если боссы такие милые, как Павел Петрович, и так душевно относятся к секретаршам. На самом деле Павел Петрович был женат, а роман крутил с главным бухгалтером, о чем никто, кроме Лизы, не знал, а Лиза, естественно, никому не говорила.

Через полгода после оформления в компанию Павел Петрович отправил Лизу на курсы испанского языка.

— Мы сейчас начинаем работать с испанцами, наверняка придется к ним часто ездить. Не хочу привлекать постороннего переводчика, сам уже стар языки учить — давайте-ка, Лиза, освойте басурманское наречие. Естественно, я буду платить две ставки.

— Мама Аня, — сказала Лиза мачехе, — неужели это правда?

— Что, Лизонька?

— Что я действительно… что я действительно такой хороший сотрудник?

— Конечно. А почему ты сомневаешься? Ты же так много работаешь, так стараешься, почему тебе не быть хорошим сотрудником?

— Мне кажется, что я такая неловкая, такая несообразительная. И папин друг просто добр ко мне потому, что любит папу. Ведь это папа меня устроил сначала в издательство, потом сюда.

Аня внимательно посмотрела на падчерицу, вспоминая первую встречу с робкой, зажатой девочкой.

— Лиза, ты категорически не права. Очень часто друзья пристраивают чьих-то дочерей, племянниц, даже любовниц потому, что неудобно отказывать. Но этих девиц, если они неловкие и несообразительные, берут на должности клерков, менеджеров по продажам — там они могут тихонько копошиться и никому не мешать в случае плохой работы. Ни один генеральный директор, если он не самоубийца, не возьмет бестолковую девицу, будь она хоть родная дочь, на вакансию личного помощника. Потому что без личного помощника директор как без рук. И если Павел Петрович посылает тебя на дополнительное обучение, прибавляет зарплату и ценит — можешь не сомневаться, это только твоя личная заслуга.

«Моей заслуги нет ни в чем, — подумала Лиза, — это ведь Бог дал мне способности, чтобы справиться с такой работой».

А вслух сказала:

— Спасибо, мама Анечка. Я тебя так люблю.

Подругу Бог послал Лизе на двадцать седьмой день рождения. Девушка отмечала дату в кругу семьи, а на работе покупала несколько тортиков для коллег.

Павел Петрович получил от местной префектуры долгожданный тендер на возведение супермаркета взамен имеющегося блошиного рынка. Кабельное телевидение загорелось желанием получить интервью, пообещав за это рассказать о компании. Визит съемочной группы назначили на Лизин день рождения, и вместо тортиков она купила все по списку Павла Петровича — шампанское, нарезку для бутербродов, маслины, какие-то мелкие закуски.

— Лиза, никак, мы твой день рождения сегодня широко отмечаем? — спросил кто-то из сотрудниц, видя, что Лиза суетится, красиво раскладывая снедь по тарелкам.

— Не угадала. Телевидение приедет.

— Шутишь?

— Не шучу. Для того и стол накрываю. Через пятнадцать минут должна приехать съемочная группа, будут у нашего Павла Петровича брать интервью.

— А нас будут снимать? Хотя бы где-нибудь на заднем плане?

— Этого я не знаю. Но, наверное, могут и снять.

Вскоре в туалете образовалась очередь — сотрудницы рвались к зеркалу, вооруженные расческами и косметикой. Они с легким презрением говорили, что кабельное — это вам не ОРТ и не НТВ, но в глубине души млели от слова «телевидение».

Съемочная группа приехала на пять минут раньше. Она состояла из высокого плотного молодого парня с камерой на плече и молоденькой симпатичной девушки с густыми русыми волосами и огромными оленьими серыми глазами. Женское население массово обступило оператора, предлагая ему максимальную помощь по распаковыванию инструмента, а девушка досталась Лизе. Точнее, девушка сама подошла к ней и спросила:

— Вы — Лиза?

— Да.

— Меня зовут Жанна, вам звонила наш редактор и договаривалась о съемках. Когда мы можем начать?

— Хоть сейчас. Готовьте аппаратуру, а я позову Павла Петровича.

Интервью прошло отлично. Жанна назвала Павла Петровича очень телегеничным, похвалила его дикцию, задала несколько удобных вопросов — и в результате обещала позитивный короткий ролик, в котором застройщик получится во всех отношениях положительным.

— Мы желтуху не снимаем, — улыбнулась Жанна, — кабельное телевидение отличается от федеральных каналов не только местной тематикой, но и позитивом.

— Как это? — удивилась Лиза.

Лизе было интересно, а еще ей очень нравилось, как Жанна говорит — у девушки обнаружились просто фантастически красивый голос и потрясающая мимика — так и хотелось слушать еще и еще. Видимо, это и были критерии, по которым отбирали корреспондентов на телевидение.

— Очень просто, — пояснила Жанна, — на федеральных каналах основные новости — какие? Теракты, природные бедствия, криминал, аварии, а самое безобидное — встречи глав государств. Очень маленький процент посвящен театральным премьерам или приезду кого-то из деятелей культуры. Многие люди устают от потока негатива, а в качестве альтернативы на федеральных каналах, кроме кино, которое можно посмотреть и на видео, только ток-шоу. С каждым годом рейтинг кабельного телевидения растет. Ведь наши новости прикладные и для каждого — открылся магазин рядом с домом, проводится выставка-распродажа, приводите детей на концерт и так далее, это новости позитивные. Посмотрите видеоряд в новостях вашего округа — танцующие детишки, спортивные соревнования, картины, в крайнем случае — собрания местных властей. Передачи на кабельных разительно отличаются от федеральных отсутствием скандальности — это формат салонов и гостиных со звездами, обзоры музыки и книг, молодежные развлекательные программы — все без чернухи, порнухи и попыток высосать из пальца сенсации.

— Никогда не смотрел кабельное, но после вашей рекламы обязательно начну. Прямо с завтрашнего дня, — сказал Павел Петрович.

— Вам деваться некуда — вы же хотите увидеть себя.

— А вы скажете, когда будут показывать?

— Конечно. Я оставлю телефон — позвоните через пару дней, я скажу точно.

— Жанна, вы не расцените как попытку подкупа съемочной группы, если я приглашу вас на мини-банкет? У моего личного помощника, Лизы, сегодня день рождения, и мы накрыли небольшой стол.

— Мне будет очень приятно, — присоединилась Лиза.

Жанна и оператор Толя не стали ломаться, охотно пошли в кабинет Павла Петровича и налетели на еду.

— Работник телевидения всегда голоден, — пошутил Толя, — иначе он плохой работник.

— Нас ноги кормят, — добавила Жанна.

— Какая у вас интересная работа. Мне кажется, когда работаешь на телевидении, можно и не есть, и не спать — от счастья, — честно призналась Лиза.

Жанна внимательно на нее посмотрела, а потом спросила:

— А вы хотели бы работать на телевидении?

Лиза засмеялась:

— Все девочки мечтают быть актрисами или телеведущими. Самые красивые и талантливые становятся, а самые умные перестают мечтать.

— То есть хотели бы?

Павел Петрович вмешался:

— Не сбивайте Лизу с толку. Если от меня уйдет личный помощник, моя фирма пойдет под откос. Я ее просто не отпущу, мы с ней работаем вместе уже четвертый год, я без Лизы как без рук.

Лизе было неловко, что они уже вдвоем шутят над ней, и она покраснела. А Жанна продолжила:

— Разве вам самому не было бы приятно, если бы ваша помощница получила работу, о которой мечтает?

— Может, и приятно, но я не могу обойтись без помощника.

— Павел Петрович, да что вы так серьезно, Жанна шутит. Кому я нужна на телевидении? Там девушки совершенно другого класса.

Жанна посмотрела на Лизу с любопытством. Потом, когда Лиза провожала съемочную группу, предложила встретиться вечером:

— Давайте с вами выпьем кофе после окончания трудового дня.

Лиза растерялась. Ее обычно не приглашали выпить кофе после окончания трудового дня, тем более красивые девушки с телевидения. Зачем она могла понадобиться Жанне?

— Я… знаете, я обычно…

— Ненадолго, буквально на часик. У меня сейчас съемка неподалеку, вы во сколько заканчиваете?

— В семь.

— К семи я успею вернуться. Мы посидим где-нибудь рядышком, тут, кажется, есть «Кофе-Хауз».

Жанна упорхнула догонять Толю, нагруженного камерой и светом, а Лиза позвонила отцу и маме Ане сказать, что задержится. Праздновать ее день рождения все равно собирались в субботу, но на всякий случай надо было предупредить — вдруг они задумали сюрприз или пригласили мальчишек с семьями, а она так нехорошо поступит?

Мама Аня обрадовалась:

— Лизонька, у тебя свидание?

— Нет.

— А если честно? Кто-то из молодых людей позвал тебя в кино или в кафе?

— Наполовину правильно. Позвали в кафе, но не молодой человек, а девушка с телевидения. Она сегодня приезжала снимать Павла Петровича и позвала меня пить кофе.

— Спроси у нее, нет ли вакансий. Думаю, на телевидении поработать было бы здорово.

Лиза повесила трубку и в очередной раз удивилась, почему окружающие так упорно ее переоценивают. На всякий случай пошла посмотрелась в зеркало — нет, все осталось как было. Ни внешности супермодели или Мэрилин Монро, ни огромных глаз и ослепительной улыбки Жанны не появилось. Зеркало отражало девушку с высокой прической из каштановых, чуть отливающих в рыжину волос, правильными чертами лица и карими глазами. Ни пухлыми губками, ни алыми щечками, ни соболиными бровями или километровыми ресницами Лиза похвастаться не могла.

«Они просто по-доброму подшучивают надо мной, показывают, что я ничем не хуже их», — решила Лиза.

Они с Жанной перешли на «ты» после третьей минуты разговора — с Жанной так и хотелось перейти на «ты». Лиза влюбилась в Жанну мгновенно — в ямочки на ее щеках, в теплый взгляд, в застенчивую манеру накручивать волосы на палец (за это девушку ругали на телевидении, пока она не отучилась проделывать подобные фокусы в кадре), приятный голос, а больше всего светлую улыбку.

«Я хотела бы быть такой, как Жанна, — подумала Лиза, — тогда бы меня все любили, и я была бы счастлива».

Ей тут же стало стыдно за свои мысли — Бог лучше знал, кого каким сотворить, и если ей не дано того, что дано Жанне, — значит, она этого не заслужила.

Жанна ковыряла мороженое и болтала:

— На самом деле кабельное телевидение — это не только то, что в кадре. Есть много минусов, бардака, начальственных придурей, которые усложняют работу на порядок. Беготни много, нервов. Но в результате все компенсирует «отдача» от людей. Приходишь купить молока — а тебя благодарят за передачу, узнают, могут пропустить без очереди или что-то подарить. Наши девочки пользуются служебным положением, чтобы записать ребенка в садик, или попасть в поликлинике к нужному врачу, или сделать загранпаспорт быстро и без проблем. В том же ЖЭКе обычно сидят такие противные тетки, но если приходят с местного телевидения, они тут же чайник ставят, печенья какого-нибудь тащат и давай выспрашивать про звезд. Про звезд все любят выспрашивать.

— А мне неинтересно, — призналась Лиза.

— Вот. Не зря ты мне сразу понравилась. Признаюсь честно, недолюбливаю людей, которые любят сплетни о звездах. И упоенно обсуждают, сколько пластических операций сделала одна певица, и на сколько лет моложе любовник у другой, и правда ли, что третья на самом деле мужчина, удачно сменивший пол еще в школе. Не могу объяснить, но это отдает какой-то нечистоплотностью. Как будто своей жизни и своих ошибок и побед не хватает и нужно цепляться за чужие. Ты как думаешь?

— Если честно, я никогда об этом не думала.

— А меня на эти мысли навела одна газета, не буду называть, чтобы тоже не сплетничать. Она составлена из писем читателей, поэтому ее массово обожают, особенно в провинции. Есть в ней две полосы о знаменитостях. Одна полоса — биография кого-то уже умершего, вторая — биография одного из современных светил, часто в форме интервью. Авторы разные. Некоторые делают стандартный вариант, некоторые более захватывающий, мелодраматичный, а есть одна дамочка — ее чаще всего печатают, — так про нее наш главный редактор сказал, что подобное г…о нельзя на километр подпускать к журналистике. В общем, она оценивает своих героев. Не факты перечисляет или описывает, а прямо пишет: «Новодворская, этот монстр нашего времени, чудовищный Франкенштейн». Или: «На юношеских фотографиях Моргунов ничем не напоминает того толстого дебила, которого все видели на экранах». Представляешь?

— Так и написано?!

— Да! Никому не известная журналистка в газетенке берет на себя право навешивать на известных людей такие вот ярлыки. Хотя они, монстры или дебилы, явно побольше ее сделали в этой жизни, и явно не таким, как она, оценивать их вклад. Но и это не все. Дамочка добралась до классиков. Я прочла ее статью о Гоголе и обнаружила, что Гоголь был идиот, не умеющий себя вести в гостях, абсолютно неконтактный, постоянно ковырявший в носу и катавший шарики из хлеба. Прочла статью о Чайковском и узнала, что он был истерик, слабак, злобный невротик и сдвинут на гомосексуальной почве. Эти статьи пользуются бешеным успехом у обывателя, как я проследила на сайте газеты. Знаешь, почему?

— Почему? — Лизе было безумно интересно общаться с Жанной.

— Потому что обыватель получает удовольствие от ощущения превосходства над Гоголем и Чайковским — дескать, вот я-то не катаю шарики из хлеба, не ковыряю в носу, к тому же я не гомосексуалист — значит, я лучше. Как-то забывается, что Гоголь вообще-то великий писатель, а Чайковский — великий композитор. И когда обыватель сгниет в могиле, Гоголя будут все так же читать, а музыку Чайковского все так же слушать. В этой области почему-то никто себя с ними не сравнивает. А вот насчет ковыряния в носу — всегда пожалуйста, посмаковать интересно. Оказывается, королева Виктория была толстая и страшная — эх, как повезло обывателям, что они красивые и худые. Скотство.

Неожиданно для Лизы Жанна вдруг спросила:

— Ну что, пойдешь на пробы? А то меня куда-то понесло не в ту степь.

— Какие пробы? — не поняла Лиза.

— На собеседование. Это я так пошутила — про пробы. Говорю же, нам нужен секретарь, но не пустоголовая девчонка, которая перебирает бумажки и отправляет факсы, а помощник редактора. Человек, который разберется во всех этих съемках и заказчиках, будет договариваться, извиняться, планировать, перетасовывать график, учиться делать что-то из текстов, а параллельно станет соведущим моей программы.

— Соведущим?

— Да. Программу мы вели вместе с коллегой, но она уходит на федеральный канал, и ей нужна замена. Мне кажется, что ты идеально подойдешь — и внешне, и голос у тебя отличный. Первое время я тебе помогу писать тексты, искать информацию, а потом сама научишься. Захочешь — перейдешь из секретарей в корреспонденты, у нас это не проблема.

— Я не подойду.

— Кто тебе сказал? Я, как работник кабельного телевидения со стажем, говорю, что ты просто супер. Если то же самое скажет наш генеральный — а он лично проводит собеседования, — тогда можешь не сомневаться, так и есть. Но я не ошиблась.

Совершенно потрясенная, Лиза согласилась прийти на студию и поговорить с генеральным директором. Жанна обрадовалась:

— Вот видишь, я же говорила, что все будет замечательно. Я уже чувствую, что мы с тобой сработаемся. И в плане передачи, и в плане вообще. Наша последняя секретарша была настолько тупая, что путала управу с муниципалитетом, могла назначить три съемки на одно и то же время и вечно теряла важные бумаги. Мы так радовались, когда ее наконец-то уволили! Она была чья-то дочка или внучка, поэтому продержалась целых три месяца до конца испытательного срока — генеральный надеялся, что девица научится. Но она была безнадежно бестолкова.

…Вот так в Лизиной жизни начались очередные перемены. Папа и мама Аня идею работать на телевидении приняли на ура, генеральному директору Лиза понравилась. Павел Петрович хоть и обещал вырвать от горя все волосы, но отпустил помощницу, и вскоре Лиза воцарилась в стеклянной будке. Будку делили на троих с главным редактором и архивариусом, двумя уже немолодыми женщинами. Вокруг будки кипела телевизионная жизнь — в монтажных постоянно спорили, в студию провожали гостей, на стене у графика съемок толпились съемочные группы, архивариус бегала туда-сюда, разнося кассеты, редактор судорожно строчила и правила тексты, а две корреспондентские располагались в конце коридора — вот там было затишье. График работы корреспондентам придумал генеральный директор, и девочки уверяли, что он идиот. Первая смена работала с 8.00 до 17.00, а вторая — с 13.00 до 21.00. Если даже у корреспондента не было назначено ни одной съемки, сданы предыдущие тексты и не находилось в работе передачи, все равно приходилось отсиживать на месте от и до.

— Наш генеральный — бывший исполкомовец, — объяснила Лизе Жанна, — он привык в своем исполкоме дрыхнуть с девяти до восемнадцати ноль-ноль. Что такое «работа на результат», он не понимает. Зато понимает, что такое «отсидеть от и до».

Девочки-корреспонденты полировали ногти, красились, вязали, раскладывали пасьянс «Косынка», лениво просматривали журналы мод и сплетничали. Интернет жестко фиксировался, за книжки штрафовали, поэтому набор занятий ограничивался вышеперечисленными, а когда начальство было на месте — исключительно сплетнями, чтобы не застукали на месте преступления с тушью или спицами в руках. Долго и вдохновенно перемывали кости актрисам, певицам, общим знакомым, друг другу — это не мешало сохранять некое подобие приятельских отношений.

— Я где-то слышала, что телевидение — это страшный гадючник, — призналась Лиза, — но здесь ничего такого не замечаю.

— Правильно, мы ведь кабельное. На федеральном есть что делить, потому что там есть крутые передачи, огромные зарплаты и интриги. А у нас все корреспонденты работают одинаково — в две смены, у всех одни и те же съемки, и каждый может взять себе передачу, дабы подработать, или выйти в выходной день. Единственное: есть более приятные съемки, а есть менее приятные, есть суперответственные, есть необязательные. В этом — разница. Но это уже умение подлизаться к главному редактору, не всем оно интересно. Мне вот совершенно не интересно — куда пошлют, туда и поеду, а унижаться не стану.

— А мне нравится Соня, она очень приятная.

Жанна засмеялась:

— Не бойся, не настучу. Главредша — она очень приятная, особенно в первые дни и особенно если снять с нее половину обязанностей. А если ты корреспондент и она может тебя гонять, она не утерпит, но власть покажет. В каждой мелочи покажет. Сонька — она себе на уме, но вообще неплохая.

Вместе с новой работой Жанна подарила Лизе дружбу. Лиза долго не хотела в это верить, но потом оказалась перед фактом — из вежливости не станут так старательно приглашать попить кофе, приходить общаться в перерывах, рассказывать о себе, расспрашивать — даже самый вежливый человек на это не способен.

Как-то Жанна пригласила Лизу на день рождения.

— Мне завтра будет — ужас сколько — двадцать четыре года. В субботу отмечаю. Приходи, пожалуйста.

— А где ты живешь?

— Живу я здесь недалеко, но отмечать буду у родителей. У нас с мужем квартира очень маленькая, поэтому негде собрать гостей, а родители с удовольствием принимают у себя и еще помогают готовить.

Жанна ни за что не призналась бы, что на самом деле в квартире, где они с мужем живут, прекрасно хватает места для гостей, когда день рождения у мужа. Но ее друзей муж не любит, запрещает приглашать даже просто посидеть вечерком и говорит, что, если все эти тупые овцы, да еще Жаннины родственнички, соберутся вместе в его доме, он пойдет и повесится. Поэтому приходится справлять дни рождения у родителей [[1] История первого брака Жанны подробно рассказана в книге С. Чирковой «Два берега».].

— У меня родители вообще супер. Да и все родственники. А ты с родителями живешь? — вдруг спросила она у Лизы.

— Наполовину. Я живу с отцом и с мачехой.

— Надо же, как необычно.

— Почему?

— Обычно при разводе ребенка оставляют с матерью, поэтому живут с матерью и отчимом, а не с отцом и мачехой.

— Моя мама умерла.

— Ой… извини.

Лиза успокоила подругу:

— Не за что… ты же не знала. Когда она умерла, мне уже было восемнадцать лет, и я сама решила жить с папой, его женой и двумя сводными братьями. Могла жить одна — от мамы квартира осталась.

«Видела бы ты ту квартиру!..» Три года назад Роман предложил Лизе сделать ремонт в ее квартире, благо она работала в строительной фирме, а потом сдать в три раза дороже, и Лиза впервые после переезда зашла в отчий дом. Она пришла в ужас. В детстве облупленные стены, сломанная мебель, тараканы, черная ванна казались ей нормой — ведь мама никогда не обращала внимания на быт, призывала отречься от мирского и суетного, но теперь, после уютной и чистенькой квартиры отца, ее затошнило. Лиза наняла бригаду веселых молдаван, за которыми обещал присмотреть лично один из прорабов Павла Петровича, и через два месяца увидела уютную крошечную однушечку в голубеньких тонах — хоть сейчас переезжай и радуйся. Роман и Аня намекали, что не обидятся, если Лиза захочет жить отдельно, но Лиза не захотела.

— Я, кстати, мачеху очень люблю и называю мама Аня. Она чудесная женщина. Братья уже выросли, женились и разъехались, а я так и живу с родителями. Мне так удобнее.

Жанна с тоской подумала, что ей тоже было удобнее жить с родителями. Они, в отличие от Антона, внимательно слушали, как у нее прошел день, не называли дурой и неуклюжей коровой, не требовали, чтобы она после тяжелой смены гладила рубашки и готовила ужин, а по утрам подавала завтрак…

— Счастливая ты, Лиза, — вырвалось вдруг у Жанны, — свободная женщина, мужа кормить-обстирывать не надо.

— Неужели тебе в тягость? Я думала, женщинам это нравится.

— Мне сначала нравилось… короче, я не знаю, как объяснить. Антон никогда не скажет спасибо, никогда не похвалит, а если хоть одну пылинку заметит, сразу начинает орать, что я ужасная хозяйка, неумеха и лентяйка. Сам даже тарелку за собой не помоет — дескать, не мужское дело, а ведь во многих семьях мужья женам помогают, и ничего, бабами не становятся. У нашей Наташи муж и полы моет, потому что у нее спина больная, и ужин ей готовит, когда она во вторую смену. А у нас даже продукты я таскаю из магазина. Ладно, не обращай внимания, я просто устала сегодня, вот и вырвалось. Все равно женская судьба — быть замужем, рожать детей — и от хозяйства никуда не денешься. А мужчин заботливых и помогающих мало, на всех не хватает. Лучше так, чем сидеть в старых девах.

Лиза покраснела и решила, что, если Жанна узнает про ее статус, обязательно станет презирать подругу. Она промолчала, хотя ей впервые в жизни захотелось с кем-то пооткровенничать — чисто по-женски, может быть, даже посплетничать, и главное — поделиться проблемами.

— В общем, мы начали с того, что день рождения я отмечаю у родителей, это в центре, и приглашаю тебя. Можно вдвоем.

— С кем?

— Ну, с парнем, если у тебя есть.

— Нет, я одна. А кто будет? Много народа?

— Много. Во-первых, родители. Во-вторых, бабушка, замечательная женщина, тебе она понравится, она супер. В-третьих, мы с Антоном, без нас нельзя. Моя младшая сестра Катя с Лешей, это ее жених. Затем папин брат с женой и с сыном Сережей. Папина сестра с мужем. Моя кузина Мари с новым приобретением — у нее всегда шикарные мужчины, и она любит ими хвастаться. Родители Мари. Из коллег, кроме тебя, Наташа и Оля. Еще моя подруга детства Света с мужем и сыном. И еще Оля из института с парнем. Может, кто-то из родственников приедет — двоюродная бабушка, например, или еще кто-то из теть и дядь.

— Ого, — вырвалось у Лизы, — так много народа.

— Так получается. Нельзя же не пригласить кого-то из родни, например, или одну подругу пригласить, а вторую нет. Набирается в результате по три десятка.

— Ты так дружишь с родственниками?

Лизе это было удивительно — ее мама не общалась с родней лет десять, девушка даже не знала, есть ли у нее двоюродные сестры и братья, племянники, бабушка с дедушкой — она никогда никого не видела. Роман и Аня периодически встречались с родителями и Аниной сестрой, но без особого энтузиазма.

— Да. У нас целый клан, — с гордостью сказала Жанна.

— Как у сицилийской мафии?

— Точно так же и еще лучше. Мы все дружим, стараемся помогать, когда у кого-то проблемы, и собираться почаще. Я знаю, что, если у меня будут проблемы, я всегда могу попросить о помощи, и мне помогут — и деньгами, и делами, и на работу устроят, и отвезут-привезут, и врача нужного найдут — что угодно.

— Не страшно?

— Что именно?

— Быть на виду. Ведь получается, что вся родня в курсе того, как ты живешь.

Жанна призадумалась. Для нее казалось естественным жить именно так, как было принято в семье, мыслить кланово, просить помощи и помогать, обсуждать родственников — но она поняла, что имеет в виду Лиза.

— Если бы я когда-то жила по-другому — наверное, мне могла бы показаться дикой вся эта семейственность. Но я выросла в таких условиях, и мне происходящее кажется нормальным. А еще — не страшно жить на виду, если живешь по-человечески.

— В смысле?

— Смотри. Допустим, я живу-живу, окончила школу, захотела поступить в институт, провалилась. Моя мама пошла просить помощи у родственников — контактик в приемной комиссии или репетиторов; или мы бедные — денег на платный вуз, не суть важно. Родственники взяли и помогли, как смогли. А если я живу-живу, с четырнадцати лет убегаю из дома, мама просит помощи, чтобы меня найти, в пятнадцать меня всей родней снимают с иглы, с шестнадцати лечат по лучшим клиникам от букета половых заболеваний, то потом действительно неудобно просить еще и в институт пристроить.

— Я не хотела тебя обидеть, извини, — сказала Лиза, увидев, что подруга раскраснелась, — для меня это просто непривычно и интересно.

— Я и не обиделась. Я просто кинулась отстаивать родное семейство.

Девушки засмеялись.

— Интересно — тогда тем более приходи, увидишь всю компанию в неформальной обстановке. И мне тебя хочется познакомить со всеми, я про тебя рассказывала и маме с папой, и бабушке, и сестре, и кузине Мари.

— Что обо мне можно рассказать?

— Много чего. Это секрет. Но только хорошее, клянусь.

Девушка прижала ладонь к сердцу и сделала серьезное лицо. Обе опять засмеялись.

— А почему твою кузину зовут Мари? У нее отец иностранец?

— Нет. Она сама как иностранка. Абсолютно нереальная. В паспорте она Машей записана, но уже сто лет ее все называют Мари — даже на работе. Она на Софи Марсо похожа.

Лиза не представляла, как выглядит Софи Марсо. Мама не разрешала смотреть телевизор, поскольку он — сосуд греха, и в кино, естественно, тоже не отпускала, поэтому в кинематографии Лиза ничего не понимала, не знала в лицо даже известных артистов прошлых лет. Только последнего десятилетия — потому что Аня и Роман с мальчишками охотно смотрели и телевизор, и фильмы на видео и раз в месяц обязательно ходили в кино, конечно же вместе с Лизой.

— Не припомню.

— Да ты что… такая красотка француженка, вечно молодая. Короткая стрижка, большие темные глазищи, худющая, но красивая.

— Мари на нее похожа?

— Очень. Вообще похожа на француженку — изящная, стильная, дома у нее шикарно, курит только с мундштуком, все правила этикета знает от и до, дома ходит в кимоно. На заказ шила вручную, представляешь?

— Нет. Честно — нет.

— Я бы, наверное, тоже не поверила, что такое бывает, но мы с ней дружим. Она дома ходит на каблуках — ей так удобно. У нее настоящий бар с дорогим спиртным — мужчины дарят. Кстати, мужчины массово сходят от нее с ума. Она подарки не берет, хотя на нее пытались и машины, и квартиры, и бриллианты навешивать, но она ни в какую — дескать, меня это обяжет. Зато в кавалерах у нее и банкиры ходили, и издатели, и артист известный был, и фотомодель.

— Фотомодель?

— Да. Парень по всем обложкам светился, красавчик такой, мы с Катей просто обалдели, когда увидели. А еще был один мужик, которому крупная корпорация принадлежит. Ему лет шестьдесят, если не больше. Он Мари выделил «мерседес» с водителем, каждый день посылал букеты по сто с лишним роз, водил в лучшие рестораны и даже сделал предложение — но она ему отказала.

— Почему?

— Сказала, что без любви замуж не пойдет.

— А кого любит твоя сказочная Мари?

— Никого. Она уверяет, что в ее возрасте — ей двадцать лет — еще никого любить нельзя — рано, надо жить для себя.

— Откуда тогда деньги? Квартира? Ой, извини.

Лиза поняла, что увлеклась.

— Ничего страшного, ты же моя подруга, значит, тебе можно сказать. Родители Мари — обычные инженеры, звезд с неба не хватали, жили небогато. Они бы ей не то что квартиру — институт не смогли оплатить. Но была тетя Женя — троюродная тетя Мари — дама с богатым прошлым, тремя мужьями, за границей прожила больше десяти лет — второй муж был дипломат. Она лет до шестидесяти ходила дома только на каблуках, красилась, омолаживалась, говорят, у нее был любовник и она еще раз собиралась замуж. Роковая женщина, половина наших тетушек ее терпеть не могла — на самом деле наверняка завидовали. Выглядела она прекрасно, занималась собой, читала много, ходила по всем театральным премьерам — мне бы так жить в шестьдесят! Детей только у нее не было — кто-то поговаривал, что муж-дипломат наградил ее какой-то экзотической иноземной болезнью, после чего тетя Женя осталась бесплодной и устроила такой публичный скандал, что их выслали на родину, мужу перекрыли кислород, он спился и умер, а тетя Женя пережила свою трагедию — и сумела выйти замуж. Из нас всех тетя Женя полюбила Мари, как родную. Она лет с четырнадцати ее куда-то с собой водила, дарила украшения, учила краситься, что-то там нашептывала про мужчин и обещала завещать все свое имущество. Если бы не имущество, тетя Аня, мама Мари, ни за что не подпустила бы тетю Женю к дочери. Она считала, что тетя Женя развращает ребенка, что это все гадость, ужас, но терпела стиснув зубы, понимала, что сама ничего Мари дать не сможет, поскольку живут они все в однушке.

Знаешь, Лиз, я ведь часто завидую Мари. Тетя Женя ее всему научила. У меня мама красивая, и мужчинам нравится, но она все-таки обычная. И я тоже обычная, но во мне нет маминого обаяния — поэтому я уже не нравлюсь.

— В тебе нет обаяния?! Шутишь? Я сразу подумала, какая ты потрясающая красавица. Поэтому и не хотела на телевидение идти — оно для таких, как ты, а не для таких, как я.

— Ты как раз красивая, тонкая такая…

Жанна начала смеяться, перегибаясь пополам.

— За что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха?

Они смеялись до боли под ребрами, потом Лиза спросила:

— Ну, продолжай про Мари. Что там было с ней и с тетей Женей?

— А, ну да. Короче, тетя Женя чуть ли не удочерила Мари, тем более что Мари к ней тянулась больше, чем к собственной матери. (Тетя Аня — хорошая, но простая как веник.) Посоветовала ей поступать в институт на совершенно новый факультет и никому непонятную специальность: чего-то там с общественностью — тетя Аня тогда возмущалась, но уже не могла вытрясти из Мари эту идею, нашла каких-то репетиторов. Первого ухажера для Мари тетя Женя фактически сосватала — адвоката, которому исполнилось сорок в тот день, когда Мари родилась, как говорила тетя Аня. Этот адвокат сопровождал Мари в театр, водил в рестораны, дарил цветы — короче, по мнению тети Жени, обучал ее искусству флирта, а по мнению тети Ани, развращал. Но Мари была в восторге. Этот мужик в плане секса не особо жаждал, ему нравилось обучать девочку, смотреть в ее удивленные глаза. Он ей про отношения мужчин и женщин рассказывал, объяснял, как мужика за жабры крепко держать — и Мари вся эта наука пошла на пользу.

Когда Мари исполнилось семнадцать, тетя Женя умерла. На какой-то выставке вдруг села на лавочку — и больше не встала. Инсульт. Завещание действительно было написано на имя троюродной племянницы — квартира, довольно крупная сумма на сберкнижке и дорогие украшения. Мари почти все деньги тут же вбухала в ремонт, но большую часть мебели оставила тети-Жениной — потому что мебель была заграничная, дорогая и очень стильная. Получилось очень красиво — ну, подружитесь, Мари тебя обязательно пригласит в гости, тогда увидишь.

— А сейчас Мари чем занимается?

— Она поступила в свой институт на вечерний, а днем работает в очень солидной компании PR-менеджером, причем довольно успешно, зарплату ей подняли и периодически поручают какие-то проекты с немаленькими процентами. Мари — удивительная женщина, она в двадцать лет получает больше обоих своих родителей, вместе взятых, и больше меня, и больше всех наших знакомых, кому еще нет двадцати пяти.

Лиза задумалась.

— Ну что, заинтриговала? Я тебе еще не рассказывала про мою бабушку, которая занимается историей семьи. Она — вдова очень крупного ученого, составила наше родовое древо, переписывается со всеми ветками в провинции, организует регулярные семейные встречи и слеты — и именно к ней стекается вся информация: у кого когда свадьба, поминки, развод, крестины, день рождения. Бабушка — это просто ходячий компьютер, я не представляю, как у нее все в голове держится. Она всегда всех мирит, к ней приводят своих женихов-невест на смотрины. Бабушка всегда угадывает, подходящий это человек или нет [[2] Судьба Екатерины Михайловны, бабушки Жанны и ее сестры Кати, рассказана в книге С. Чирковой «Простой ответ».].

Жанна вспомнила, что Антона бабушка не одобрила. Не сказала решительное «нет» — ведь Антон был вполне благополучен — не наркоман, не алкоголик, не зарящийся на прописку, но и не одобрила.

— Какой-то он неживой, — вздохнула бабушка.

— Почему? — завопила влюбленная и возмущенная Жанна.

— Не кричи. Просто прислушайся к моим словам. Он недобрый. Он, может быть, сильный, в чем я тоже сомневаюсь, но не добрый. Он не способен на жалость, на заботу. Слабым лучше не попадаться на его пути. И еще — он вряд ли умеет получать удовольствие от жизни, у него слишком низкие требования к себе и слишком высокие к окружающим, ко всему миру.

Жанна мнение бабушки приняла к сведению, но все равно вышла за Антона замуж. Потому что других кавалеров не было, а уже очень хотелось создать семью, жить в своей квартире, рожать детей.

— В общем, моя бабушка — это символ нашей семьи, наша мудрость и опыт. Придешь в субботу — познакомлю.

— А меня ты тоже будешь ей показывать?

— Конечно. Подруга не менее важна, чем муж. Я побежала, ладно? Приходи в субботу, адрес я тебе уже написала на листочке и оставила на столе, пока ты уходила обедать.

Подарок Лиза выбирала несколько часов. Все казалось ей или слишком пафосным, или слишком серым, или просто не для Жанны. В конце концов, остановилась на золотой цепочке — Жанна носит два золотых кольца и крошечные золотые сережки, но на шее у нее ничего не висит — значит, цепочка должна быть к месту. Мама Аня идею одобрила.

Никогда в жизни Лизе еще не было так весело — она даже не представляла, что семейный праздник может быть таким шумным, забавным, интересным. Посидели за столом, отправились танцевать — Лизу пригласил отец Жанны, симпатичный и полненький, он расспрашивал ее про телевидение и, казалось, искренне был заинтересован в ответах. Лизу восхищали практически все — и красавица Катя, сестра Жанны, натуральная блондинка с васильковыми глазами, как будто сошедшая с глянцевой обложки, и старая дама Екатерина Михайловна, бабушка Жанны, сказавшая, что Лизин подарок самый лучший, и, если Лизочка так тонко чувствует Жанну, быть им подругами всю жизнь. А Мари вообще потрясла Лизино воображение — она пришла с мужчиной лет пятидесяти. Один его галстук стоил, пожалуй, дороже всего Лизиного наряда. Тончайшую неправдоподобную талию Мари обхватывал бордовый корсет с лентами, а кошачьи глаза черные стрелки удлиняли практически до ушей. Женщина-кошка, самая настоящая.

— Лиза, вы курите? — спросила Мари. — Составьте мне компанию.

— Я не курю, — призналась Лиза и впервые ощутила некий стыд от того, что не курит. — Хотите, я просто пойду вместе с вами, у меня нет аллергии на дым.

Мари захотела, и Лиза охотно вышла с ней на лестничную площадку. Мужчины курили на балконе, а женщины… точнее, Мари была единственной курящей женщиной — на лестничной площадке.

После десятиминутного разговора Лиза поняла, что Мари навсегда завладела ее сердцем. А Мари, которой пришлась по душе коллега Жанны, абсолютно искренне предложила:

— Раз вам нравится мой корсет — хотите, сошьем и вам? Вам он пойдет больше — у вас есть грудь. Я собиралась на следующей неделе поехать и заказать себе белый — присоединяйтесь.

— Я, честно говоря, никогда не носила корсеты.

— Все когда-то бывает в первый раз. Мне кажется, что он вам очень пойдет. У вас прекрасная фигура, корсет ее только подчеркнет. Кстати, можно будет на обратном пути зайти в один шоу-рум, он рядом с ателье, и посмотреть местные новинки. Вы как?

— Я с вами, — сказала Лиза.

Ей захотелось быть такой же шикарной, как Мари. Пускай она не такая красавица и в ней нет французского шарма, но если Мари говорит, что Лизе пойдет корсет, — значит, можно сделать несколько шагов на пути к роскошной женщине.

В течение следующих трех месяцев под влиянием Мари и Жанны, одобряющей все советы кузины, Лиза сделала мелирование с рыжими прядками, стала ярче красить глаза и пользоваться тональным кремом, добавила в гардероб несколько коротких юбок, платье с открытой спиной и два топика. А потом Мари придумала:

— Лиза, ты должна сделать татуировку.

— Татуировку? — Девушка решила, что подруга сошла с ума.

— Конечно! Я же вижу, что ты боишься почувствовать себя красивой и желанной. А татуировка станет первой ступенькой к новой жизни.

— Да, — подхватила Жанна, — ты скажешь себе, что с татуировкой просто нельзя быть не сексуальной, не роковой, не особенной и не лучшей, — и обретешь уверенность в себе.

Лиза категорически отказалась. Потом обещала подумать. Потом засомневалась. А потом сказала «да».

Мари и Жанна поехали с ней в салон, чтобы «не дать мастеру заговорить тебе зубы». Но мастер зубы не заговаривал, он как будто сразу понял суть просьбы Мари.

— Девушка должна стать роковой и желанной. Не такой, как все.

Он задумчиво смотрел в пол, пока Лиза листала каталоги.

— Может, цветочек? — робко спросила она у Жанны. — Смотри, какой миленький.

— Никаких цветочков! — отрезала Мари. — Роковые женщины не делают татуировки с кошечками, цветочками и бабочками.

Мастер, наконец, очнулся, полез в шкаф, долго копался, потом достал какой-то иностранный журнал и ткнул пальцем в картинку.

— Ух ты! — выдохнула Жанна.

— То, что надо! — одобрила Мари.

А Лиза промолчала. Она в жизни не видела ничего прекраснее и поняла, что, если прямо сейчас рисунок не окажется на ее теле, она умрет от боли.

— Делайте же скорее! — сказала Лиза мастеру и не видела, как Мари и Жанна одобрительно переглянулись у нее за спиной.

Они догадывались, что эта фраза была первой фразой в повелительном наклонении, сказанной Лизой.

На картинке — а потом и на правом плече у Лизы — поселилась удивительная крылатая девушка. У нее были тонкое лицо с огромными синими глазами, женственная фигура, подчеркнутая платьем, и крошечные босые ножки. Белыми руками девушка нежно обнимала за шею черного дракона с длинной умной мордой. При первом же взгляде становилось очевидно, что девушка и дракон — друзья, у них какая-то общая проблема, но они обязательно решат ее вместе.

Лиза любила рассматривать татуировку и сочинять сказки. Например, дракон — это жених девушки, превращенный в чудовище злым волшебником. Или он был отважным рыцарем, но убил дракона, когда тот не делал ничего плохого, — убил, чтобы просто показать молодецкую силу, — и сам превратился в дракона. Или девушка полюбила дракона и мечтает, чтобы он обрел человеческий облик. Или сама девушка тоже родилась драконом, но долго жила с людьми и забыла, как принимать свой настоящий облик. Лиза всегда придумывала хороший конец — тогда ей казалось, что синие глаза неземного создания на ее плече становятся счастливыми, а дракон и вовсе слегка подмигивает в знак признательности.

Полюбив себя, Лиза сразу захотела подарить любовь другим. Она честно призналась Мари:

— У меня еще не было мужчины. Только не смейся и не издевайся, хорошо?

Мари постаралась скрыть шок.

— Лиза, сколько тебе лет?

— Двадцать девять.

— С ума сойти! Ну ты даешь… Хотя… хотя подожди… ничего страшного.

Лиза была почти уверена, что Мари испугается и начнет ее презирать.

— Знаешь, это можно даже сделать плюсом. Ты просто не хотела отдаваться мужчинам без любви, верно?

Лиза никогда не думала, что мужчины вообще могут ее захотеть, а если и могут — то все равно грех, но кивнула.

— Потому, что ты не только красивая и умная, но и порядочная, чистая, слегка наивная девушка — в наш век это большая редкость. И ты не ждешь принца на белом коне, а просто не хочешь размениваться по мелочам. Поняла?

— Что?

— Это — твой образ. Объясняющий, почему ты в двадцать девять — девственница.

— Зачем это объяснять?

— Глупенькая. Потому, что любое качество в мире может быть достоинством, а может быть недостатком — все зависит от объяснения. Знаешь анекдот про крысу и хомячка?

— Нет.

— Слушай. Это любимый анекдот всех пиарщиков. Приходит крыса к хомяку и говорит: «Хомяк, а хомяк, мы ведь оба грызуны, мы похожи, но тебя холят, кормят, говорят, что ты милый и забавный, а меня гонят, травят, говорят, что я мерзкая противная тварь». Хомяк отвечает: «А у тебя, крыса, просто PR плохой».

— А при чем тут я?

— При том. Все можно подать под разным соусом. Вегетарианца можно представить высокодуховным, идейным существом, а можно — чудаком, которому делать нечего или денег нет на мясо. Относиться будут по-разному. Девственница под тридцатник — это либо возвышенная очаровательная девушка, которая берегла себя для любимого, либо дамочка со странностями, которая просто никому не понадобилась. Как тебе больше нравится? Вот поэтому я тебе и объяснила линию поведения, которой надо придерживаться.

— И что делать?

— Ничего. Просто будь поактивнее, принимай ухаживания, не стесняйся, поход в кафе тебя ни к чему не обязывает. Из наших родственников на ближайшем же мероприятии познакомлю с кем-нибудь приличным и свободным. Еще попрошу кого-нибудь из своих приходить с другом и брать в тот же театр не два билета, а четыре — им нетрудно. Глядишь, и выберешь кого-нибудь.

— Спасибо.

— Не за что. Ты все можешь сама, все данные у тебя есть. Ты должна просто настроить себя по-другому. Ты — подарок для мужчины, запомни это. Мужчина должен тебя добиваться, и если у него это будет получаться — ты, так и быть, подаришь ему себя. Подарок будет ценен вдвойне потому, что до него ты никому себя не дарила — берегла для достойного. Понятно?

— Да.

— Не слышу уверенности в голосе. Потренируйся на досуге. В конце концов, извини за прямоту, но тебе надо спешить. Потому что рожать после тридцати пяти — это опасно для тебя плюс повышенный риск всяких отклонений у ребенка. Если ты не хочешь родить дауненка, тебе надо выходить замуж и рожать или просто рожать в ближайшие три, максимум четыре года.

Лиза не могла себе представить, как это — родить ребенка без мужа, хотя Жанна и Мари уверяли, что у них в родне такое случалось, и не раз. Будущим мамам все помогали — а потом все до единой успешно вышли замуж уже с ребенком, но у Лизы все равно это в голове не укладывалось.

Она твердо решила, что родит ребенка именно в браке и в самое же ближайшее время встретит мужчину, которого полюбит. И который полюбит ее. Она ведь на самом деле вполне приятная девушка.

Иветта и Дима

За три дня до отъезда Иветта сказала Диме правду:

— У меня есть квартира в Москве, поэтому снимать ее не придется. Я позвонила жиличке две недели назад и попросила потихоньку искать другой вариант. Только я не одна, там еще живет отец. А он… в общем, он пьет.

Дима растерялся. Девушка решила, что растерялся он из-за отца.

— Ты не думай, он на самом деле очень хороший. Просто он любит мою маму, и, когда она ушла, он не сумел справиться, найти новый интерес в жизни, поэтому начал пить. Он не валяется под забором, пьет дома, периодически даже работает.

— Я не об этом. Я просто удивился. Но это будет нормально — жить у тебя?

— Почему нет?

— Потому что я буду выглядеть альфонсом. Мальчик из провинции окрутил московскую девочку, чтобы получить прописку.

— А я тебя не пропишу, хочешь? — засмеялась Иветта и успокоила любимого: — Все это полная ерунда. Ты будешь нас содержать, все равно я далеко не сразу найду работу, а потом еще начну учиться, да и потом… много московских мальчиков живет у своих девочек, потому что в Москве плохо с жильем.

— Да ладно! — не поверил Дима. — У москвичей у всех есть квартиры. Это у приезжих проблемы с пропиской.

Иветта снова засмеялась и сказала:

— Ты — ходячий набор провинциальных мифов о закутавшихся москвичах, которые сплошь икру ложками кушают и ездят на «мерседесах». А на самом деле у нас сейчас дают квартиры очередникам — не падай — семьдесят четвертого — семьдесят пятого года. Поэтому молодым москвичам абсолютно неоткуда взять свое жилье. Прописка — да, у любого москвича она есть. Москвич обычно прописан вместе с бабушкой-дедушкой-мамой-папой-сестрой-братом в Москве — это факт. Но в единственной трешке на всю компанию. И точно так же снимает жилье, ежели хочет создать семью. А бывает еще хуже: мама-папа-брат-две сестры прописаны в этой двушке-трешке, вся молодежь снимает квартиры и с нетерпением ждет, когда умрет бабушка, у которой однушка. И заранее недобро смотрит друг на друга — как делить? Кому достанется? В общем, хорошие люди, но квартирный вопрос их испортил. А к чему это я вела? Ах да, к тому, что в Москве молодому человеку не стыдно жить у девушки.

— Мы поженимся?

— Попозже, ладно? Я еще не отошла от предыдущей попытки, и сейчас какие-либо свадебные хлопоты будут для меня непрерывным напоминанием о том кошмаре. Меня увезут в психушку раньше, чем мы успеем пожениться. Рассматривай это как пробный брак — мы присматриваемся друг к другу и проверяем друг друга на бытовую совместимость. Сейчас это модно.

— Ерунда какая-то.

— Почему ерунда? Очень удобно, по-моему. Смотри, у нас в стране процент разводов — больше половины, то есть распадается даже не один брак из двух, а три из пяти. Происходит это обычно в первые пять лет — судя по статистике, которую я видела на эту тему. Значит, получается, что люди вступают в брак не думая, потом обнаруживают кучу несовместимостей — и кидаются разводиться. Не дай бог, еще ребенка успевают зачать-родить. А пробный брак — возможность прожить вместе год-другой, чтобы увидеть, каковы супруги в ежедневной обстановке — не на свиданиях и прогулках или на отдыхе, а в быту. Если все идет прекрасно — идут и расписываются, сроки окончания пробного брака оговариваются сразу, а если явно не выходит — либо расходятся, либо живут кое-как, пока кто-то первый не встретит более подходящий вариант. Вот.

— И ты хочешь предложить мне это?

— Да. Почему бы и нет. Договоримся на… сейчас подумаю… три года. Если за три года увидим, что уживаемся и любим друг друга, — поженимся. Если не сложится — значит, не судьба.

— А если ты раньше надумаешь выйти за меня замуж?

— Значит, я тебе тут же скажу, и мы поженимся раньше. Давай решать проблемы по мере поступления. Главное, чтобы ты сам не передумал.

Дима покрепче прижал к себе девушку и поцеловал, стремясь доказать, что не передумает.

В последние два месяца Иветта спала очень плохо — металась по постели, думала, переживала. Свое состояние она определила как «четыре года без секса, а что ты хотела». Ей очень хотелось убедиться в серьезности Диминых намерений, желательно в постели (когда же, наконец, в Москву и жить вместе?), желательно по десять раз на дню и подольше, подольше, подольше. Оставить Диму ночевать в доме Марии Викторовны казалось Иветте неприличным, идти к нему — унизительным, а снять номер в гостинице — пошлым. Дима, кажется, все понимал и ограничивался страстными многочисленными поцелуями, от которых у Иветты распухали губы. Девочки на работе уверяли, что никакой пластики не надо — круче любой Памелы Андерсон или у кого еще там шикарный ротик.

Иветта позвонила отцу и предупредила, что приедет вместе с молодым человеком. Попросила по возможности прибраться после съехавшей жилички, не приводить друзей и вообще сделать все, чтобы знакомство прошло нормально. Короче, она подготовилась увидеть относительно трезвого папочку в не особенно загаженной квартире, но поразилась тому, что увидела на самом деле.

Отец был трезв. Не просто трезв, а явно трезв очень давно. Одет в новые джинсы и свитер. Выбрит. Пострижен. Благоухал каким-то приторным одеколоном. Цвет лица утратил землистость, стали меньше мешки под глазами, он помолодел лет на десять.

— Папа, это Дима. Дима, это Александр Алексеевич, мой папа.

Мужчины пожали друг другу руки, а Иветта удивлялась, глядя на квартиру. В коридоре и на кухне — новые обои в зеленый цветочек, в окна можно смотреться, как в зеркала, на столе — чистая нарядная скатерть, к ней в тон — веселые занавески в горошек. И еще — в доме непривычно пахло пирогами. С кухни высунулась Наташа, жиличка.

— Иветта, здравствуйте, проходите скорее, я уже стол накрыла.

Стол действительно был накрыт — шампанское, салаты, нарезки, какая-то запеченная птица и горка пирогов на вышитом полотенце. Иветта сделала вид, что именно так у них в доме заведено испокон веков, помыла руки (в ванной висели свежие полотенца, отваливавшуюся плитку заменила новая, ослепительно-белая, потолок и стены явно недавно перекрашивались) и вместе Димой села за стол.

Отец налил всем шампанское, а себе — сок. Иветта удержалась от падения со стула и внимательно выслушала тост.

— Доченька! Я так рад, что ты вернулась. Очень хорошо, что ты нашла себе жениха по душе, — женитесь, рожайте деток, будьте счастливы. За твой приезд!

Выпили. Отец продолжил:

— А у меня тоже есть новость, правда, я собирался сообщить тебе только через месяц, ближе к делу, но раз ты решила вернуться домой, скажу сейчас. Мы с Наташей решили пожениться!

Наташа покраснела и суетливо стала менять тарелки, ей явно хотелось чем-то занять руки. Она боялась реакции Иветты на известие — вдруг устроит скандал, вызовет милицию, попробует выставить за дверь? Понятно, что никто не может запретить взрослому мужчине жениться, но, во-первых, Иветта — ответственный квартиросъемщик, без ее согласия не пропишут, во-вторых, жить в змеиной норе — не самое приятное в жизни. В Наташиной жизни и так было очень много неприятного.

Наташа родилась в Тамбовской области, в городе Мичуринске, в те славные времена, когда богатых практически не было, но и очень бедных — тоже. Мама вместе с соседками стояла в очереди за дефицитными детскими ботиночками, на Новый год получала заказы и наряжала елку мандаринами, а Наташа первая в классе вступила в пионеры потому, что училась на отлично. Наташина мама прекрасно шила, умела сделать нарядную юбку из совершенно невзрачной тряпки, и Наташа всегда оказывалась одета лучше сверстниц, рано научилась делать красивые прически из пышных темных волос, подкрашивала глаза — и в нее, шестнадцатилетнюю, влюбился бравый, подтянутый лейтенант. В восемнадцать Наташа расписалась с ним — живот уже не влезал ни в одно свадебное платье. Вскоре родился старший сын Андрюша, Андрей Витальевич. Второй сын, Паша, появился на свет уже не в городском роддоме, а в степях Казахстана, в далеком гарнизоне, куда перевели служить Наташиного мужа. Потом были и Север, и Урал, и под конец Молдавия. В Молдавии у Наташи и Виталия родился третий сын, Миша. Потом распался СССР, карьера Наташиного мужа прочно остановилась на майорских звездочках, в гарнизоне царило пьянство — и он тоже запил. Наташа работала кем придется — торговала, сидела диспетчером на телефоне, научилась малярному делу. Поднимала троих мальчишек, а Виталий пил. Умер он в сорок пять лет. Наташе было сорок три, младшему сыну — почти пятнадцать. Русских в Молдавии к тому времени не сильно любили.

Мама и отец давно умерли, в их доме жили сестра с мужем. Наташа вместе с сыновьями вернулась на родину. Старшие нашли какую-то работу, младшего она оставила под присмотром сестры и уехала в Москву. В Москве на стройке платили достаточно, чтобы содержать Мишу, подбрасывать денег старшим детям и помогать сестре с мужем — они сидели без работы. Правда, деньги давались не легко — приходилось работать по четырнадцать часов в сутки без выходных, наниматься за копейки, терпеть хамство, глотать обиды. Труд не для хрупкой женщины, но Наташа была куда сильнее, чем выглядела, — худая, жилистая, крепкая.

Отца Иветты Наташа сразу определила как хорошего, но запущенного мужика. Пьет? Подумаешь, а какой мужик не пьет? Главное, чтобы работал и меру знал. Александру просто не хватало заботливой женской руки.

Поселившись в комнате Иветты, с первого же дня Наташа решительно взялась за хозяйство. Мыла, чистила, как-то потребовала от Александра-Саши денег на новые ершики, губки, моющие средства, потом денег на занавески и нормальную скатерть. Сама купила посуду — неприятно же есть из разномастных тарелок и пить из треснутых кружек! В доме запахло пирогами и борщом. Иветтин отец почувствовал перемены и охотно подчинился, когда Наташа взялась за его внешность, отвела в магазин — купить новые вещи, потом в парикмахерскую — стричься, обрадовался подаренному одеколону. Потом Наташа взялась за его внутренний мир.

— Саша, работать тебе надо.

— Не берут. У меня возраст уже, да и трудовая…

— А не важно. Ты красить-клеить умеешь? В нашу бригаду пойдешь?

Александр Алексеевич согласился не сразу. До его согласия они с Наташей сделали косметический ремонт в квартире и в первый раз занимались сексом — а уже потом, по принципу ночной кукушки, Наташа своего добилась.

Вот так и произошло перевоспитание, которого безуспешно добивались родственники Иветты со своими знахарями, кодировщиками, медиками. Наташа не пилила любовника за то, что после работы он мог пропустить стопочку-другую — какой же без этого мужик, но всегда обеспечивала хорошую закуску, сделала уютным дом, потихоньку переключила Александра на какие-то хозяйственные хлопоты, пить стало особенно некогда, да и неинтересно. Когда пьешь — надо жаловаться на тяжелую жизнь, мрачно смотреть вокруг, требуется и свободное время. А если весь день шкуришь стены, вечером — сытный ужин, а ночью — секс, совершенно нет места запою.

Александр с Наташей прожили вместе два года, прежде чем Наташа заикнулась о свадьбе.

— Сашенька, может, поженимся?

— Поженимся? Зачем?

— Ну, все-таки поживем нормально, как люди. А то неудобно — я у тебя в любовницах хожу, ведь не девочка уже, перед ребятами стыдно.

Отец Иветты долго думал, а потом выдал совершенно сумасшедшую идею.

— Роди мне ребеночка — и поженимся, — заявил он.

Наташа чуть не подавилась собственным языком.

— С ума сошел?

— А что? У одного актера вообще в семьдесят лет ребенок родился, а мне все-то пятьдесят с хвостиком. Пить я бросил, работа есть, квартира есть, денег хватает, почему бы не родить?

— Так у меня их трое!

— Они уже большие, тебе с ними нянькаться не надо. А тут маленький будет. Наташ, ну серьезно, ну роди ребеночка. Ты же меня любишь?

— Люблю.

— И замуж за меня хочешь?

— Хочу.

— Почему бы нам тогда и не родить мальчишку?

— А если девочка получится?

— Значит, пусть девчонка будет. Но лучше мальчишку. Я всегда сына хотел, а жена бывшая вообще детей не хотела, еле уговорил Иветту оставить, аборт не делать, но больше уже не смог уговорить. Она сразу начинала истерику закатывать, что и так погубила все блестящее актерское будущее из-за моих домостроевских замашек и не позволит мне дальше над ней издеваться.

— Ты много детей хотел?

— Чем больше — тем лучше. У меня всего один брат, зато у бабушкиной сестры было девять человек детей — они так весело жили, я любил к ним в гости ездить.

Когда Наташа забеременела, сразу же подали заявление. В ЗАГСе постеснялись сказать, что невеста в таком возрасте на сносях, поэтому не удалось найти время раньше, чем через два месяца — как будто весь район массово стремился зарегистрировать брак. А еще сразу появились проблемы с работой — ведь Наташа уже не могла дышать химией, лазить по стремянкам и таскать тяжести. В консультацию не принимали без московской прописки. Наташа сидела дома, стараясь угодить Александру, и ужасно боялась, что он передумает на ней жениться и выгонит.

К чести Иветтиного отца надо сказать, что, хотя он не догадался дать взятку тетеньке из ЗАГСа, ему и в голову не приходило оставить Наташу. Он безумно хотел ребенка (позднее родительство, говорят, особенно желанное), считал, что именно благодаря Наташе снова обрел счастье, и не сомневался, что мачеха понравится Иветте и родственникам. Жаль, что, как настоящий мужчина, Александр Алексеевич не проговаривал свои мысли вслух, считая Наташу то ли телепаткой, то ли просто ясновидящей.

С приездом Иветты все окончательно разрешилось.

— И еще, Ви-Вишка (отец вспомнил ее детское прозвище), у тебя скоро родится братик.

Иветта помолчала какое-то время, переваривая информацию, потом выдавила:

— Так чего же вы тогда телитесь со свадьбой? Ждете, пока братик родится и придется дополнительное отцовство на него устанавливать, как на незаконного?

Александр Алексеевич просиял:

— Не так же скоро. Свадьба будет через месяц.

Наташа отвлеклась от тарелок:

— Да какая там свадьба в нашем возрасте. Еще скажи, платье белое мне на живот натянуть и фату. Просто распишемся, вечером посидим дома, и все.

Дима удивленно крутил головой, видимо, не ожидал такой кучи событий сразу — едва он узнал, что у Иветты есть квартира и папа-алкоголик, как тут же нарисовалась и мачеха, и сводный брат. Девушка хотела со всеми поделиться своим оптимизмом и радостным настроением, поэтому принялась уговаривать Наташу:

— Платье белое с фатой, конечно, не надо, но надо отметить по-человечески. Заказать красивый костюм или платье, красное, допустим — еще потом наденете не раз. В ресторан пойти — хоть вчетвером. И потом на недельку поехать куда-нибудь или хотя бы номер в гостинице снять на брачную ночь.

Наташа поняла, что у них с Иветтой будут прекрасные отношения. Она уже полюбила падчерицу — надо же, она, оказывается, такая добрая девочка, а еще говорят, что москвичи ненавидят приезжих и удавятся за прописку. Когда Наташа уезжала работать в Москву, все знакомые хором уверяли — наплачешься. Потому что все будут злобно шипеть «понаехали», никогда ни в чем не помогут, наоборот — не упустят момента сделать гадость, ведь Наташа из провинции, значит, человек второго сорта. Наташа отвечала, что ерунда, прорвется, главное — работа, а сама очень боялась. Она сочла фантастическим везением, когда удалось недорого снять у Иветты комнату на третий же день после приезда, спокойно прожить в ней не один год, а уж роман с Александром и приветливость будущей падчерицы — и вовсе казались чудом.

«Завидовали мне просто, что в Москву поеду, — решила Наташа, — сами боятся и не хотели, чтобы мне повезло. Ну, теперь точно удавятся от злости, когда узнают, что я за москвича замуж вышла, и ребеночка рожу, и работаю, и с родней отношения прекрасные».

А вот вопрос жилья теперь действительно встал перед Иветтой и Димой. Нельзя же жить в двушке впятером, тем более что скоро появится ребенок. Александр Алексеевич предложил:

— Те деньги, которые раньше Наташа платила за комнату, мы по-прежнему будем вам отдавать. Снимать очень дорого, а вы семья молодая, да еще пока на работу устроитесь. Даже не отказывайтесь — обижусь.

Не отказались. Иветта позвонила однокурсникам и старым знакомым, и уже через два дня ей предложили по знакомству дешевый вариант — пусть не близко от метро и без ремонта, зато действительно по карману.

Иветта произвела фурор в деканате, появившись в новом образе — она ведь теперь носила женственные вещи, отрастила волосы и ярко красила глаза. Восстановление оказалось пусть и нелегким, но реальным, ей пошли навстречу, понимая причину ухода. Работу найти оказалось сложнее. Ревизорами в ресторанном бизнесе теперь брали только людей с высшим образованием (прошли времена, когда спрос превышал предложение и готовы были обучать всех толковых людей), а для девушки без образования и опыта предлагали курьеров и «Макдоналдс».

Иветта решила посоветоваться с матерью — вдруг у них в театре есть должность помощника пиар-менеджера или любая офисная работа — да хоть на звонки отвечать! Лилия уже обижалась, что Иветта не приехала в первый же день после возвращения и немедленно не предъявила жениха.

— Ты что, подцепила богатого иностранца лет шестидесяти и боишься, что его уведу? — спросила Лилия по телефону.

— Нет, мама. Мы просто очень забегались из-за проблемы жилья и денег. Но обязательно приедем на следующей неделе.

Действительно, приехали. Дима очень волновался — в его представлении актриса была овеяна ореолом неземной красоты и надменности, и никакие объяснения Иветты, что существует второй план, не помогли.

— У меня ведь нет ни одной знакомой актрисы. Это потрясающая профессия. Я как-то побывал на спектакле Фрейндлих — был потрясен и понял, что все остальное — мишура, а это — настоящее умение владеть душами. Скажи она тогда зрителям: «Немедленно бросайтесь из окна!» — весь зал побежал бы к окнам и выкинулся наружу.

— Моя мама — далеко не Фрейндлих. Ты будешь разочарован.

Разочарована оказалась Лилия. Нашла довольно неуклюжий предлог и отослала Диму купить сахар к чаю («Неожиданно закончился, только что заметила, вы уж простите, пожалуйста!») и тут же набросилась на Иветту:

— Ты с ума сошла! Ты кого привезла?

— Что не так?

— Это же сопляк! Провинциальный сопляк! У него же говор! Он вилку с ножом держать нормально не умеет! И выглядит так, как будто третий день с пальмы слез. Он просто зарится на твою московскую прописку. Да ты старше его на десять лет!

— Всего на семь, мама.

— Не важно. Когда тебе будет тридцать и ты уже начнешь терять свежесть, ему только исполнится двадцать три, и он будет гулять по бабам лет восемнадцати. А ты будешь рыдать в подушку и потом, когда подашь на развод, лишишься половины квартиры. Ви, не сходи с ума, это не твой мужчина.

— Мама, мне лучше знать.

— Ну почему моя дочь выросла сорняком?

Лилия патетически воздела к небу заломленные руки и украдкой взглянула в зеркало на свой жест. Иветта заметила и улыбнулась уголком губ — она знала мать от и до и могла предсказать каждое слово, каждую гримаску. Наверное, признак плохой актрисы — когда ты играешь, а зрители могут предсказать каждое слово и каждый жест твоей роли.

— Почему моя дочь не может выбрать себе достойного спутника жизни? Разве она не красива? Теперь, найдя свой стиль, послушав материнские советы, она стала женственной! Разве она не умна? Разве она не обладает способностями к кулинарии? Разве она хуже других? Ну почему небо так жестоко меня карает? У других дочери приводят в дом достойных зятьев, те носят их на руках, покупают драгоценности, меха, возят отдыхать за границу, и только моя дочь выбирает голодранцев и альфонсов.

Иветта взяла печенье и поинтересовалась:

— Мама, а что у тебя за новая манера говорить обо мне в третьем лице? Ты играешь в какой-то классической трагедии?

Запал Лилии угас, и она сказала просто:

— Я за тебя переживаю, понимаешь. Ты приведешь этого мальчика, а потом при разводе он оттяпает треть квартиры и выселит вас с отцом в однушку. Разве ты сможешь жить с отцом при его-то пьянках в одной комнате?

— Знаешь, мама, а отец ведь бросил пить.

— Да ладно. Его пытались лечить не один год — без толку.

— Бросил.

— Он сказал? Каждый алкоголик считает, что у него нет зависимости и он может бросить. Я уже давно поняла, что твой отец — неудачник.

— А он так не считает. Он действительно бросил пить, нашел работу и сейчас руководит ремонтной бригадой. Вдобавок через месяц он женится, и его невеста ждет ребенка.

Высказав матери все эти безусловно обидные для нее вещи (они выпадали из построенной Лилией картины мира — значит, обижали и раздражали), Иветта спокойно открыла дверь вернувшемуся Диме. Чай они допили в холодно-светской беседе.

А потом ушли.

Иветта не собиралась страдать от того, что ее избранник не пришелся матери по душе. Матери понравился бы только миллионер, который, одаривая украшениями дочь, не забывал бы вешать бриллиантики и на шею матери — дескать, спасибо, что родили и воспитали такое сокровище. Подобные мужчины, наверное, где-то водятся, но девушка явно не собиралась посвятить жизнь поиску идеального зятя для своей матери.

— Я не понравился твоей маме? — расстроенно спросил Дима.

— Не думай об этом. Для меня это все равно не важно.

Главной проблемой Иветты была Мария Викторовна. Хотя Дима действительно стал по вечерам играть в кабаках, все равно денег, чтобы снять двухкомнатную и забрать к себе старушку, не было и в ближайшие несколько лет не предвиделось. Иветта призналась во всем отцу, и выход неожиданно предложила Наташа:

— Живите здесь, а мы будем жить в вашей однушке. Вы нам точно так же будете отдавать деньги за комнату.

Иветта расцеловала мачеху и пообещала не деньги за комнату, а целиком оплачивать квартиру и еще сделать там ремонт к обмену. Этим остались довольны все участники — Александру было накладно в ожидании наследника отдавать Иветте за комнату, а теперь выходила приличная экономия. Наташа все равно получила прописку (и смогла встать на учет в консультацию, где ее тут же отругали, что она не пришла недель в десять-двенадцать, как будто сами не отказались ее принимать), ей не особо важно было, где именно жить. А Иветта и Дима немедленно позвонили Марии Викторовне и велели собирать вещи.

— Если боитесь, что дом развалится, — попробуйте его сдать, — посоветовала Иветта.

— Ой, деточки мои, — заплакала в трубку Мария Викторовна, — я уж и не ждала, я даже не собиралась ведь, дайте хоть месяц тут все дела в порядок привести!

Соседки, которые раньше посмеивались над Марией Викторовной и ее любовью к жиличке, прикусили языки. Сплетница Галя зашла в гости с тортом:

— Ты уж меня извини, если что не так сказала. Я ведь искренне, от чистого сердца. Наслушаешься тут, начитаешься — и подозреваешь всех потом.

Мария Викторовна охотно простила, обняла соседку и поставила чайник.

— Надо же, какая твоя Светочка… ближе родной. Мои вот лишний раз не зайдут, только денег просят, как будто я их печатаю, а как огород вскопать — ни одного не найдешь и не загонишь помочь. А тут… В Москву зовет… — Галя даже прослезилась. — Ты не думай, что я завидую. Я, конечно, завидую, но зла тебе не желаю. Просто плачу, что мне такого счастья судьба не послала. Ты хоть из Москвы звони иногда или письмишко напиши.

— Галь, да ты что, в Америку меня отправляешь? Тут ехать два часа, я приезжать буду. Лучше узнай, нельзя ли кому-нибудь мой дом сдать. Продавать жалко, а сдать готова за копейки. Или бесплатно пусть поживут — лишь бы за домом присматривали.

У Марии Викторовны поселили молодую пару — дочь соседки с мужем, а за Марией Викторовной приехали Дима и Иветта, возмущаясь, что ее багаж не лезет в «Жигули».

— Надо было «бычок» нанимать, если бы знали, что вы решили все добро перевозить.

— Светочка, но тут же все нужное. Как я, например, без машинки швейной или как компьютер свой оставлю?

Дима смеялся и помогал таксисту укладывать вещи. Ехали, скорчившись, заваленные сумками и пакетами.

Главной жертвой в этой истории сочла себя Димина мать. Она позвонила Диме и разрыдалась так, что Иветта предложила немедленно ехать к ней и вызывать скорую, пока у Анастасии не произошел гипертонический криз на нервной почве.

— Как ты мог? Как ты мог? — выкрикивала в трубку Анастасия. — Я для тебя все, я тебе жизнь посвятила! А ты какую-то старуху… будешь жить со своей официанткой и ее старухой, с чужими людьми, а родную мать бросил! Я приеду и повешусь у тебя перед дверью! Пусть все знают, до чего ты довел мать! Мне все равно не жить! Мой сын…

Дальше слышался бессвязный вой.

— Похоже, нам придется поселить здесь еще и твою мать. Но тогда я точно сбегу, потому что я ее боюсь. Мы не уживемся.

— Родная, я сам с ней не уживусь. Она меня удушит своей любовью. Надо найти ей какое-то стоящее занятие, а лучше всего выдать ее замуж.

— Но, Дим-Дим, она не пойдет замуж, разве ты не понимаешь? Ей интересно жить тобой, она уже так привыкла, а тут еще отличная роль жертвы, брошенной матери. Разве это сравнится по эмоциональному накалу с банальным замужем?

— М-да… Значит, надо занять ее делом.

— Каким?

— Не знаю… может, поручить ей роль моего пресс-секретаря? Пусть организует концерты, узнает информацию обо всех конкурсах и мероприятиях, созванивается с заказчиками, а потом будет давать интервью, когда я стану известным? Тогда она сможет сколько угодно рассказывать, как я без нее не могу ни шагу сделать — но ко мне не лезть.

— Суперидея! Просто супер! Вызывай ее в Москву, говори, что жить без нее не можешь, пусть приезжает. Она в тот раз, ты говорил, успешно торговала на рынке — вот пусть торгует на пропитание, а в свободное время займется твоими связями с общественностью. Кстати, не только ее займем, но и тебе польза будет. У тебя же нет времени с этим возиться!

— А может, со временем и замуж выйдет.

— Может, и выйдет. Она ведь не только на рынке стоять будет, но и с какими-то приличными людьми общаться. Вдруг зацепит. Кстати, твоя мама очень неплохо выглядит — и моложе своих лет, и удивительно свежа для женщины, которая жила в бедности.

— Какая разница?

— Между чем и чем?

— Ну, как то, что она жила в бедности или в богатстве, влияет на внешний вид?

— Ты очаровательный крылатый мальчик, совершенно далекий от грешной земли. Я тебя обожаю. Это даже дети знают.

— А все-таки?

— Уход за кожей, за волосами — дело недешевое. Чем старше женщина, тем больше средств ей требуется. Хорошая косметика стоит дорого, а плохая только больше портит кожу — и, в свою очередь, требует вложений в уход — это дороже всего. Затем, женщина с деньгами ходит в салоны и делает процедуры у профессионалов. Высыпается. Отдыхает на курортах. Ест более качественную пищу. В конце концов, она просто чувствует себя увереннее потому, что нет проблем, что завтра есть. Дорогая одежда лучше сидит и подчеркивает фигуру. Дорогая обувь не натирает ногу, у нее удобная колодка. В общем, редко бывает, что бедная женщина выглядит хорошо после сорока — у нее на лице проступает возраст — годы, проведенные от зарплаты до зарплаты. И выражение лица неуверенное. Богатая женщина того же возраста — холеная, надменная, стильная, уверенная в себе — поэтому более привлекательная. На поддержание красоты нужна не одна штука баксов в месяц. Но твоя мама отлично выглядит для тех условий, которые ты мне описал.

— Ви-Виш, а ты тоже? — с ужасом прошептал Дима.

— Что? — давясь от смеха, спросила девушка.

— Тебе тоже нужна не одна тысяча, чтобы поддерживать красоту? Я думал, что у тебя все натуральное.

Иветта хрюкала в подушку и дрыгала ногами, а Дима, почти рассерженный, требовал ответить на нормальный вопрос нормально.

— Дим-Дим, я не готова поднимать с тобой вопрос о своей красоте. Извини, но я не сторонница натурализма. И не считаю нужным информировать тебя, сколько стоят какие-то нужные мне средства, или показывать, как именно делаю эпиляцию ног.

— Но…

— Я не считаю, что ты дурак, который должен воображать, будто ногти у меня от природы розовые с блестками, ноги гладкие, а веки золотистые, но я хочу сохранить за собой право заниматься своей красотой в одиночестве.

— Ви-Вишенька, я не хотел тебя обидеть.

— Я не обиделась. Мне было смешно, как ты испугался. А потом, когда ты всерьез начал качать права, я решила сразу расставить все точки над «i». Может, я несовременна, но я не готова при тебе накладывать макияж или рассказывать, какой именно крем и как предохраняет меня от морщин. Договорились?

— Но сколько тебе нужно денег?

— Пока мне денег практически не нужно — у меня все есть. На мелкие расходы я возьму из хозяйственных — потом доложишь в баночку, если что. А потом я начну работать и как раз со своей зарплаты буду покупать себе все нужное, а остальные деньги благополучно складывать в баночку. И обоим нам будет легко и приятно.

Для хранения общих денег Иветта и Дима завели «баночку» — пятилитровую банку, на которую налепили пластырь и написали маркером «Капитал». Баночка пока пополнялась только Димой — Иветта все не могла найти подходящей работы.

Неожиданно с трудоустройством помогли родственники. То ли Лилия сумела замолвить словечко, то ли за давностью лет поступок Иветты был прощен, но через две недели после ее переезда с Димой и Марией Викторовной в родную квартиру позвонила двоюродная тетя. И намекнула насчет встречи. Иветта тут же пригласила ее в гости — за время разлуки она вдруг преисполнилась любовью к родне и даже удивлялась, почему раньше вся эта клановость ее так раздражала — наоборот, прекрасно, когда люди держатся друг за друга, помогают и помнят.

Тетя Катя с порога объявила:

— Есть для тебя работа.

— Да вы проходите, что же вы прямо в прихожей и о главном!

— Пока не забыла. А то заболтаюсь и не расскажу.

Мария Викторовна и Дима тете Кате явно понравились. Тетя Катя выпила четыре чашки чаю, охотно поела все, что наготовила к ее приезду Иветта, похвалила ремонт, посоветовала побыстрее сыграть свадьбу, не устраивать никаких пробных браков на три года и на прощание еще раз напомнила:

— Звони прямо завтра, пока место не заняли.

Один из Иветтиных родственников работал в журнале — путеводителе по столичным развлечениям. Рестораны-бары-казино-музеи-театры-кино и так далее. Пара статей про боулинг и картинг, обзоры свежих дисков и книг, список выставок и премьер, а остальное — реклама всех мастей. И заказные материалы, и фотографии с заманчивыми аннотациями, и новости про открытия сезонов или скидки или даже просто обычные строчки, что есть в Москве такое заведение и у него такие-то адрес и телефон. На том журнал и держался, да не просто держался — давал отличный доход. А Иветтин родственник был редактором и писал те самые статьи-обзоры. Как раз когда Иветта озадачилась поиском работы, он пожаловался кому-то из родственников, что не может найти хорошего рекламного агента.

— Я готов взять человека без опыта, несовершеннолетнего, хромого, слепого, лишь бы хотел работать. А так приходят симпатичные девочки, красят в офисе мордочки, общаются с потенциальными клиентами, как с навязчивыми ухажерами, сидят в Инете часами, благо бесплатный, и потом через пару месяцев увольняются, возмущаясь, что платят копейки.

Платили действительно копейки — оклад был даже меньше, чем у знаменитых своими низкими зарплатами нянечек в саду. Плюс десять-двадцать процентов от всей собранной агентом рекламы. А если собранная реклама превышала установленную сумму, полагался довольно крупный бонус. В общем, Станислав уверял, что заработать можно много, если не сидеть без дела и не ходить на форум «Космо» обсуждать достоинства новой туши и недостатки твоего бывшей парня.

— Во время испытательного срока надо набрать очень небольшую сумму — продать всего пару модулей и несколько строчек — это же элементарно. Я специально установил низкую планку, чтобы человек не спеша вошел в курс дела, оброс клиентами, а на этапе вхождения все равно получил хорошие деньги, — кипятился Станислав, жалуясь на каком-то семейном сборище на сотрудников, — но эти девки хотят, чтобы деньги им давали даром. Они красят ногти прямо на рабочем месте и надеются, что кто-то польстится на их ногти и быстро купит им все-все-все и не надо будет вкалывать. Половина тех, что у меня пытались работать, были из провинции и усиленно вешались на клиентов — мне даже люди потом с удивлением высказывались: дескать, странные в вашем журнале методы получения рекламы и общения с потенциальными рекламодателями. Я краснел и объяснял, что, дескать, вот, заболел сотрудник, пришлось временно поставить новенькую, а она не так поняла или просто девочка странная. На меня смотрели с этаким легким презрением. В результате у меня в отделе два агента по рекламе, оба мужчины. Третьего мужчину я найти пока не могу, и у меня меняется калейдоскоп разноцветных девочек. Они отличаются только цветом волос — а так все на одно лицо. Носят одинаковые вещи, одинаково рисуют стрелки до ушей, одинаково безуспешно пытаются избавиться от своего говора и безобразно ленивы. Неужели я уже не найду или нормального парня, или нормальную девочку-москвичку без акцента?

В результате сразу несколько родственников вспомнили о Станиславе, когда их попросили помочь Иветте с работой. Станислав воспринял просьбу без энтузиазма.

— Иветта — это которая на телевидении работает? Внучка Екатерины Михайловны?

— Нет, на телевидении Жанна.

— Точно… но Иветта… что-то знакомое… А, это она, когда Дашка рожала, развлекалась с ее муженьком?

— Стасик, это было давно. Девочка с тех пор сильно изменилась. У нее тогда были неприятности, вряд ли она отдавала себе отчет, что делает. Кстати, она жила в провинции и работала официанткой, так что лень — это не про нее. И говорит хорошо, умеет общаться.

— И по мужикам будет скакать, и клиентам глазки строить, юбки короткие надевать и губы мазать в три слоя, да?

— Стасик, ты даже не видел девочку, почему ты так настроился? У нее есть жених, она его встретила в Переславле-Залесском, они вместе живут, ей не нужны твои клиенты. Она как раз не из тех дамочек, кто рвется найти кошелек потолще, — иначе не выбрала бы мальчика из провинции.

— Я уже не верю, что существуют девушки, которым не нужен толстый кошелек. Вокруг меня у женщин сплошь одна проблема — как захомутать богатого и одна беда — если богатый не клюет. Или жмот — то есть сексом с ней занимается, а денег за это не платит.

— Стасик, ты просто нервничаешь, у тебя на работе проблемы, вот ты и видишь мир в черном свете. Когда Иветте к тебе приехать?

— Завтра же с утра. Мне некогда перебирать кандидатуры, пусть приходит к десяти и сразу начинает работать.

Иветта боялась, что не справится.

— Дим-Дим, как думаешь, мне стоит туда идти?

— Почему нет?

— Я ничего не понимаю в рекламном бизнесе. Я не умею продавать. Я боюсь этих крутых клиентов, они небось все в мерсах и брюликах, и как с ними разговаривать?

— Не трусь, Ви-Вишка. Если бы эта работа требовала специальных глубоких знаний о рекламном бизнесе, платили бы намного больше и брали бы с высшим образованием в этой области. Если говорят, что нужна просто вменяемая неленивая девушка, — значит, тебя всему научат, и это несложно.

— Спасибо, Дим-Дим, — благодарно промурлыкала Иветта, — ты удивительное существо, способное мгновенно поднять мою самооценку и успокоить меня даже в самой критической ситуации. Приглашай смело свою маму, будем устраивать ее жизнь и придумывать ей занятия, ради тебя я готова общаться не только со свекровью и матерью гения, но даже с крокодилами и гремучими змеями. Ты чудо.

…Анастасия приехала в Москву через две недели после звонка и истерики. Естественно, жить с Иветтой и Димой у нее не получилось, зато она очень обрадовалась, что сын поручил ей ответственную работу пресс-секретаря.

«Не этой своей доверил, а матери, — думала Анастасия, — понимает все-таки, что с подносами бегать и дело делать — это две разные вещи».

Она уже знала, что Дима и Иветта собираются пожениться. Побывав у них в гостях и увидев двухкомнатную квартиру, Анастасия решила, что глупо препятствовать этому браку. Во-первых, чтобы не поссориться с сыном (пусть наиграется), во-вторых, потому, что этот брак решит проблему прописки и проживания для Димочки. А через несколько лет, когда Диме надоест официантка, зато к нему придут слава и деньги, он сможет купить себе жилье и выбрать достойную невесту.

В качестве достойной невесты Анастасия согласилась бы, например, на Алсу. Очень миловидная девочка, поет симпатичные песенки, известна всей стране, а главное — богата. Если бы Димочке при его гениальности такую материальную и информационную поддержку — о нем уже завтра заговорил бы весь мир. И Алсу был бы плюс — красивый, талантливый муж никому не повредит.

Анастасия уже поняла, что торопить вселенную не надо. Все равно все получится правильно, потому что ее сын — мессия, он нужен миру, и мир сделает для него все возможное. Возможно, сначала нужны испытания для закалки духа или вот такие, как эта Иветта, для того, чтобы удовлетворить любопытство, но потом Димочке будет дано сторицей все, чего он достоин.

Анастасия улыбалась будущей невестке, просила прощения за инцидент в кафе, обещала помогать, если нужно, по хозяйству или если родится ребеночек и всячески намекала на то, что будет счастлива, если Иветта и Дима поженятся. Глупая официантка, конечно, верила, и отношения налаживались.

Анастасия понимала, что она не случайно выбрана матерью гения — у нее тоже большой потенциал.

Иветта и Саша

Иветта прожила с Димой больше двух лет. За это время обязанности распределились четко — Иветта и Дима работают, Мария Викторовна потихоньку ведет хозяйство, раз в неделю приходит девочка-студентка, чтобы сделать тяжелую работу. Мария Викторовна была категорически против помощи, но Иветта настояла.

Дима оглушительной славы так и не приобрел, но консерваторию заканчивал с блеском, выиграл международный конкурс пианистов, на премию возил Иветту, мать и Марию Викторовну в Париж, продолжал играть на вечерах и зарабатывал очень хорошие деньги. Иветта прижилась в журнале, стала лучшим рекламным агентом, подрабатывала еще в одном издании — тоже продавала площади и периодически писала заметки. Журналистом, конечно, ее никто бы не назвал, но простейшие обзоры оказались девушке по силам. Ее посылали на презентации и мероприятия, на которые не успевал начальник — потому что, как выразился Станислав: «Такую девушку не стыдно людям показать». Он, кстати, с удовольствием убедился, что Иветта не из породы дамочек, полирующих на работе ногти и мечтающих о мешке с деньгами. Станислав не был жадным, он не любил ленивых баб, которые хотят ничего не делать, сесть мужчине не шею и рассказывать, как много он должен женщине. Ему попадалось несколько подобных особ. В одну он даже влюбился по молодости, пока не понял, что это за штучка. Эта самая Алла любила по вечерам рассуждать об отношениях и о мужчинах, крутя в руках сигарету. Ей казалось, что жест очень изящный, хотя он сто раз говорил насчет вони и дыма.

— Женщина — это драгоценный камень, которому нужна роскошная оправа.

Алла часто общалась на форуме журнала «Космо» и от Станислава это не скрывала. Как-то из любопытства Станислав залез туда, поискал ее. Ника он не знал, но быстро нашел аватарку — лучшую фотографию в полуобнаженном виде, которую он же и снимал. От высказываний своей дамы сердца Станислав пришел в шок.

«Главная функция любого уважающего себя мужчины — зарабатывать деньги. Столько, сколько нужно, чтобы обеспечить свою женщину. Потом — детей от этой женщины».

«Нормальный мужчина не допустит, чтобы его женщина красилась дешевой косметикой, ходила в дешевые салоны красоты, носила шубу из какого-нибудь козлика и бижутерию вместо бриллиантов».

На вопросы форумчан, как у самой Ангелины (это был Аллин ник) обстоят дела с мужчинами, она хвасталась:

«Есть один более-менее постоянный, но вряд ли я выйду за него замуж. Он как раз не в состоянии обеспечивать все мои потребности. Но на шубку норковую раскручу — в конце концов, не зря же я с ним три месяца валандаюсь».

Многие участницы дискуссии выражали Алле-Ангелине респекты, а Станислав с ужасом читал дальше. Во всех темах девушка рассуждала примерно в одном ключе.

«Почему мужчина должен? Только потому что он МУЖЧИНА. Если он мужчина, конечно, а не слюнтяй и кисейная барышня. Если существо с членом МУЖЧИНА, а не просто существо с членом, то у него есть обязанности. Если он живет один сам по себе, то и обязанности у него в основном перед самим собой, если он заводит женщину, то он за нее отвечает. От и до. И не допустит, чтобы его жена ездила на метро или на паршивом жигуленке, красила волосы в районной парикмахерской и отдыхала в какой-то там Турции. Женское счастье — это чтобы рядом был настоящий мужчина, и Женщина с большой буквы всегда сумеет такого найти».

«Без денег никакие лирические отношения невозможны — кому нужны неудачники. Если мужчина не может заработать на нормальную квартиру для женщины — кто же он?»

«Первых жен бросают — тут все понятно, ведь, когда мужчинка беден, ему чуть не любая сгодится, чтоб помогала идти к Олимпу славы и богатства. А когда разбогатеет, он уже может выбирать… О девушках, выходящих замуж за нищих студентов, я не могу сказать ничего хорошего. Если у мужчины нет денег, он не имеет морального права заводить семью и вообще встречаться с женщинами».

Станислав все понял. Влюбленность прошла, розовые очки упали, умная девочка Алла-Ангелина осталась без поклонника (все равно бесперспективного, по ее словам) и норковой шубки. Станиславу было приятно, что она хотя бы «зря валандалась с ним три месяца». Он с ужасом стал перебирать моменты их свиданий и вспоминал все больше и больше нехорошего, меркантильного. Решил поделиться с другом, но друг только посмеялся:

— Ты что, не знаешь, что у большей части нынешних баб в глазах баксы щелкают? Будет тебе теперь полезный опыт и прививка от бриллиантов, нуждающихся в оправе. Дешево отделался. Мой брательник, например, одной гадюке машину успел купить.

Станислав тоже посмеялся и стал настороженно относиться к женщинам вообще и к меркантильным женщинам в частности. Хотя богатым не был, но зарабатывал неплохо и начал выбирать девушек среди начальниц — чтобы зарплата была сравнима с его зарплатой и корыстный интерес отсутствовал. Увы, девушки-начальницы имели такой же плотный график, как и сам Станислав, их тоже неожиданно срывали на переговоры или отвлекали важными звонками, они часто ездили в командировки и не стремились подчиняться мужчине. С ними было тяжело и неудобно встречаться, а жить вместе еще тяжелее. Станислав иногда даже думал, не стоит ли ему лет в тридцать пять банально заплатить какой-нибудь простой и здоровой деревенской бабе, чтобы та родила ему ребенка и написала отказ, а он найдет ребенку хорошую гувернантку и станет воспитывать один. Потому что ни с одной женщиной явно не уживется.

Иветта ему нравилась — в принципе и как девушка тоже, не только как отличный старательный работник. Но старая история с несчастной беременной Дашей (Станиславу она приходилась двоюродной сестрой), у которой начались первые схватки (в первых родах, и она боялась панически), а мужа нет рядом, и не отвечает ни один телефон, и никто не знает, где его искать, муж же наслаждается жизнью в объятиях Иветты, — эта старая история не позволяла попробовать поухаживать за Ви.

Зарплата у Иветты выросла почти втрое по сравнению со временем прихода на фирму. Станислав действительно не был жадным — он охотно пробивал у начальства дополнительные бонусы успешным работникам, премии для превысивших план, гонорары и возможность подработать, — в общем, те кто старались, не жаловались. Иветта втянулась в веселую, бурную, всегда немного нервную атмосферу журнала, научилась пользоваться купонами в кофейнях, скидками в ресторанах, спецпредложениями в клубах, а еще аккредитацией от издания и с удовольствием водила Диму, а порой и Марию Викторовну «тусоваться в злачные места». У них даже появилась поговорка — «Ну что, пойдем по злакам?» Мария Викторовна неожиданно приохотилась к посещениям ресторанов и выставок, в клубы, конечно, Иветта звать старую женщину не рисковала, у нее даже появились какие-то свои связи в театрах, в общем, полная светская жизнь.

У Наташи и отца Иветты родился мальчишка, его назвали почему-то Матвеем (имя выбрал Александр Алексеевич), Иветта очень полюбила братика. Она приезжала помогать Наташе и даже жалела, что в свое время не сняли квартиру поближе.

Родственники окончательно помирились с Иветтой, простили ей Дашкины страдания, начали снова приглашать Иветту на юбилеи и свадьбы и усиленно подталкивали к браку с Димой. Дима всем нравился, даже с мамой в виде приложения. Маме, кстати, товарки по розничной торговле напели о важности прописки и жилплощади, и она стала намного лучше относиться к Иветте (до Алсу сойдет и она, даже весьма сойдет, тем более еще и не на шее сидит, а деньги зарабатывает!).

В общем, жизнь наладилась во всех отношениях. Иветта уже сама начала подумывать насчет свадьбы, понимала, что родственники все равно не дадут провернуть тихую регистрацию и будут настаивать на традиционном «три баяна изорвали». Девушка даже поймала себя на мысли, что в ресторанах смотрит на цену банкетов, а на свадьбах знакомых выходит ловить букет невесты. Значит, пора. Иветта твердо решила — как только Дима поднимет разговор о свадьбе, она сразу согласится — будут считать деньги, собирать нужную сумму и жениться.

Как-то собрались «пойти по злакам» — на фестиваль фуа-гра, куда Иветта сумела аккредитоваться от журнала, дабы сэкономить. Мария Викторовна предварительно отправилась делать укладку, Дима должен был подъехать уже в ресторан после вечерних занятий, а Иветта слегка опаздывала (зачиталась) и быстро-быстро заканчивала макияж, когда зазвонил телефон.

Она вздрогнула от резкого звука, мазнула тушью по веку, досадливо поморщилась и схватила трубку.

— Алло-о, — протянула девушка, не скрывая недовольства. Наверняка это мама — у нее удивительный талант звонить не вовремя.

— Ивушка, это ты? Здравствуй, Ивушка! Я так рад тебя слышать. Ивушка…

Иветта медленно отняла трубку от уха, посмотрела на нее стеклянными глазами, выдернула телефон из розетки, села на пол и закрыла лицо руками. Она не знала, что делать дальше.

Либо у нее начались галлюцинации, либо ей позвонил Саша. Саша, который погиб семь лет назад.

Он единственный в мире называл ее Ивушкой. Никому другому это не было позволено — к счастью, никто и не пытался. Иветта успела забыть его голос, но ласковое «Ивушка» сразу всколыхнуло воспоминания.

Иветта сидела на полу, плакала и никуда не могла пойти. Она догадывалась, что Мария Викторовна, придя в ресторан, начнет волноваться, потом приедет Дима, и они вместе сильно удивятся, может быть, даже серьезно занервничают, но не чувствовала ног. Как будто прошлое вернулось — те страшные ночи, попытки самоубийства, ощущение, что жизнь кончена, грязь с чужими нелюбимыми мужчинами в постели. Все, о чем Иветта мечтала забыть, от чего ее вылечили Переславль, старая учительница и Дима, — снова сжимало сердце.

Через некоторое время в дверь позвонили. Иветта уже знала, кого увидит на пороге. Она медленно-медленно дошла до двери и, не заглядывая в глазок, распахнула ее.

Саша очень изменился за семь лет. Поправился, стал грузноватым. У него выгорели волосы, появились морщинки вокруг глаз. Саша был загорелый, по-прежнему очень привлекательный и какой-то чужой. Когда он заговорил, Иветте показалось, что он давно не говорил по-русски.

«Интересно, там, у покойников, не в ходу русский язык? А на каком говорят в раю? Или он был в аду?»

— Ивушка, я так рад тебя видеть, дорогая.

«Раньше он никогда не называл меня дорогой».

— Я только что прибыл — и сразу к тебе.

«И фразы строит то ли как американец, то ли как другой нерусский товарищ».

— Ты рада меня видеть?

— Не знаю.

— Ивушка, ты рада меня видеть?

— Я не знаю.

— Давай с тобой пойдем в ресторан и выпьем за нашу долгожданную встречу. Мы столько лет не виделись. Кстати, ты отлично выглядишь. Как дела?

Иветта захохотала. Она смеялась, смеялась и была не в силах остановиться. Саша смотрел на нее со странным выражением лица, а она смеялась, перегибаясь пополам и похрюкивая. Она считала свою жизнь законченной, резала вены, мечтала броситься под поезд, чтобы через семь лет услышать от ожившего покойника, что она отлично выглядит, и ответить ему на милый вопросик «как дела»? А как у нее дела? Пока не родила. Что тут еще скажешь. Была бы американкой, сказала бы fine. Зашибись дела. Куда уж лучше, если к тебе возвращаются покойники. Вероятно, надо вызывать психиатра. Может, это две подготовки к свадьбе так наложились одна на другую, что вызвали галлюцинации?

— Ивушка, успокойся, не надо нервничать.

«Я не нервничаю, — перегибалась от хохота Иветта, — я совершенно спокойна. Каждый день ко мне возвращаются погибшие люди».

— Давай с тобой пойдем посидим, поговорим, ты мне расскажешь, как ты живешь, вспомним прошлое, нам ведь есть что вспомнить!

Через пару минут Иветта отправилась в ванную скрывать последствия рыданий и, почти уверенная в том, что призрак исчезнет, вскоре вышла подкрашенная, при параде. Она как раз собиралась ради фуа-гра надеть новое платье с огромным вырезом на спине и шпильки (хорошо, что Дима высокий, можно спокойно носить каблуки). Саша не исчез. Он так и стоял в коридоре, загорелый, с ослепительно белыми зубами.

«Вставили ему там новые, что ли? Были же кривые и желтоватые», — почему-то подумала Иветта.

Ехать куда-то она отказалась, предложила выпить кофе недалеко от дома. Там попросила пачку сигарет и впервые за много лет затянулась. Саша привычно поморщился от дыма — как будто и не умирал. По крайней мере, после смерти аллергия к сигаретному дыму у него не прошла.

«Странно. Зубы поменяли, а аллергию не убрали, интересно, почему так?»

Иветта залпом выпила принесенную официанткой текилу (без манипуляций с солью и лимоном — просто проглотила, не заметив) и поняла, что мыслей в голове нет. Или настолько много, что ни одну нельзя поймать за хвост. Поэтому сидела и молчала — пусть Саша расскажет все сам. Может быть, его послали сверху закончить какую-то миссию или он планирует забрать ее на тот свет — в любом случае, она его торопить не станет.

Через полчаса Иветта, выпившая четыре рюмки текилы, наконец-то смогла понять, что рассказывал Саша. А правда была в том, что он не погиб ни под какой лавиной, а устроился работать инструктором в отеле «Краньска гора». Когда они с другом приехали кататься, Саша в первый же день произвел впечатление на Марицу, красивую, взбалмошную родственницу владельца, еще через два дня они с Марицей пили кофе, потом напитки покрепче, а потом Марица пообещала ему работу инструктора.

— Конечно, придется выучить язык, сдать на целую кучу сертификатов, пройти медкомиссию, но это мы как-нибудь устроим. Главное — твое желание.

Саша всерьез задумался. Ему казалось, что работа инструктора на горнолыжном курорте Европы — Предел его мечты. Фантастическая по русским меркам зарплата, проживание в отеле, питание в ресторане отеля, занятие любимым делом круглый год, атмосфера курорта, вежливые иностранцы, да еще и Марица с ее недвусмысленными намеками. Марица была потрясающе красивой. Более того — шикарной, роскошной, настоящей женщиной-вамп. Ничего подобного Саша даже представить себе не мог. Он не мог представить, что даже близко подойдет к такой даме — такие дамы были рождены для балов и лимузинов. Марица была холеной до кончиков разрисованных художниками ногтей, до мельчайшего локона всегда идеально лежащей прически, до каждой ниточки сногсшибательных нарядов, до миллиметра совершенного тела. Когда Саша узнал, что ей за сорок, он просто не мог поверить. Простенькая Иветта тут же оказалась забыта — это как сравнивать простой хлеб с изысканным пирожным. Марица все делала красиво — изящно, стильно, непринужденно, она была хозяйкой жизни, и ради нее можно было совершить любое безумство.

Именно Марица придумала, что Саша должен погибнуть. Она и позвонила Иветте с известием о его смерти. В случае если русская девушка проявит настойчивость, она найдет в справочнике имена владельца и совладельцев (бизнес-то был семейный) и дозвонится как раз ей, Марице (тем более что она представилась). Но все прошло гладко — бывшая Сашина невеста исчезла с горизонта без единой проблемы. И Саша окунулся в новую жизнь. Иветте он, конечно, рассказал откорректированную версию, но потом вместе с Марией Викторовной они восстановили реальные события.

— Но почему ты захотел меня бросить? — так и не поняла Иветта. — Мы ведь собирались пожениться?

Саша как-то неловко помялся и выпалил:

— Я чувствовал себя как волк, которого загоняют под выстрел. Красные флажки, топот, крики, вся эта суматоха. Я вдруг понял, что не хочу себя связывать, не хочу посвящать двадцать четыре часа в сутки только жене, или, не дай бог, появится ребенок, ты и твои родственники так давили на меня. Все эти глупые поездки, выбор чего-то там правильного — ресторана и музыки, вся эта шумная подготовка к сомнительному для меня событию — я испугался. Я не хотел навсегда потерять свою свободу.

— Почему же ты не сказал?

— Не знаю… вроде бы я сам вызвался, никто меня не заставлял жениться, и тут на попятную. Мне кажется, ты бы обиделась, твои родственники тоже.

Иветта смотрела в лицо бывшему жениху и удивлялась мужской логике. Он боялся обидеть ее отказом от свадьбы, но не испугался инсценировать свою смерть, чтобы она пыталась покончить с собой и не жила, а мучилась не один год. Очень странные существа мужчины.

— А зачем ты вернулся? — спросила Иветта, чтобы хоть о чем-нибудь говорить.

— Понял, что настоящая жизнь здесь.

Саша быстро понял, что за показной яркостью и весельем скрываются самая обычная показуха и рутина — хуже, чем в Москве. Марица спустя полгода потеряла романтический блеск прекрасной дамы и открылась Саше в истинном облике — богатая, чудящая, не очень-то умная баба, которая озабочена круглосуточной полировкой ногтей в салоне и предпочитает покупать молоденьких мужчин. От Марицы пахло какой-то затхлостью, ее холеная кожа все равно не была упругой, и в сексе она отличалась от живой, настоящей, любящей Иветты. Все европейцы отличались от русских — они казались куклами. Вежливыми, пресными, поверхностными куклами. Роль инструктора свелась к обхаживанию богатых дамочек с разных концов света, почему-то однообразно пытающихся затащить его в постель совершенно стандартными уловками. Саша не уставал удивляться — почему и русские, и французские, и немецкие жены нуворишей такие предсказуемые в вопросах флирта и секса, хотя говорят на разных языках. Несколько раз он спал с этими охотницами за приключениями, не получал большого удовольствия, но получал дорогие подарки и богатые чаевые. Марица то ли не знала об этом, то ли смотрела на измены сквозь пальцы — вряд ли и она была чиста.

В общем, через семь лет такой жизни Саша понял, что сыт по горло. Фантастическая зарплата реально оказалась копейками, жизнь в отеле напоминала вокзал, хотелось своего дома, ресторанная пища была не так вкусна, как домашняя еда, заниматься сексом с Марицей было противнее, чем с дамочками, а альтернативы не предлагалось. И Саша решил вернуться в Россию.

— Вернуться к тебе, дорогая, — ласково сказал он Иветте. — Вот теперь я повзрослел, нагулялся во всех смыслах этого слова и стану тебе прекрасным мужем. Давай поженимся и родим ребеночка, а лучше несколько — я уже чувствую, что готов быть папой.

Иветта чуть не упала со стула. Для нее количество впечатлений явно превысило все лимиты.

— Я не готова дать тебе сегодня ответ, — выдавила она.

— Не буду тебя торопить, — Саша взял ее за руку, — предлагаю поехать ко мне в гостиницу и там поговорить, как и что, ты мне расскажешь, что у тебя нового, мы заново найдем контакт и привыкнем друг к другу.

Прикосновение Сашиной руки волновало Иветту, как в прежние времена. Но она не хотела ехать в гостиницу и находить контакт, пока не разберется сама с собой.

— Извини, сегодня я очень занята. Я и так не пошла на фестиваль фуа-гра, Мария Викторовна волнуется.

— Мария Викторовна — это кто? Твоя очередная шестиюродная бабушка?

— Что-то вроде того, расскажу потом. Но мы живем вместе, мы договаривались сегодня пойти в ресторан, я ее подвела, и она, наверное, нервничает. Поэтому проводи меня домой.

— Как насчет завтра?

— Саш, я скажу тебе честно, мне нужно несколько дней, чтобы понять то, что ты не погиб.

Саша заулыбался:

— Хорошо, думай. Обдумай заодно мое предложение о женитьбе. Я считаю, что особо тянуть не стоит. В конце концов, мы любим друг друга, Ивушка.

Он проводил Иветту домой, и Иветта поняла, что не знает, кого она любит. Марию Викторовну — точно. Маму с папой — точно. А вот насчет мужчин — она перестала понимать.

На следующий день она взяла выходной и рассказала о происшедшем Марии Викторовне. Та охала и ахала, потом сказала, что не рискнет давать советы — уж очень необычная ситуация.

— И Диму я очень люблю. Не смогу быть объективной — я уверена, что Дима — идеальный муж и золотой мальчик.

Перед Димой Иветте было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Выйти за него замуж и жить с нелюбимым (все-таки у нее дрогнуло сердце при виде Саши и затрепетало внутри, когда он взял ее за руку) из чистой порядочности и благодарности — это не для нее.

Иветта судорожно решала, с кем можно посоветоваться. Отец и Наташа отпадали — Матвею нет еще и двух лет, и он гиперактивный, им не до ее проблем. Лилия, как всегда, выберет наиболее эффектный монолог, поэтому на ее мнение полагаться бесполезно. На работе такие вещи рассказывать не хотелось. И тут позвонил Станислав.

— Ви, а ты сегодня отдыхаешь или болеешь?

— Честно?

— Конечно. Завтра будешь? А то я заволновался, вдруг у тебя тоже грипп. Полредакции слегло, как номер будем закрывать, не знаю.

— Я здорова и завтра буду. У меня большое потрясение в личной жизни, и я должна попытаться как-то разрешить очень сложную ситуацию. Не подскажешь, кстати, с кем из родственников можно посоветоваться?

— Из наших? Да с кем угодно. У нас все обожают давать советы. С особенной радостью их дадут тебе в плане личной жизни, потому что надеются спихнуть тебя замуж и боятся, что ты так и останешься старой девой и они не поедят салатиков на твоей свадьбе.

— Стас, я серьезно!

— И я серьезно. Они так боятся за твой чистый паспорт, что даже мне пытались намекать насчет шикарной невесты, которая просто на дороге валяется. А сейчас жаждут затолкать в ЗАГС вас с Димой. Тебе еще на мозг не капают, что все сроки пробного брака давно прошли, пора обзаводиться ребенком в твои тридцать лет и…

— Мне не тридцать лет, — перебила Иветта, — мне еще до тридцати три года. Ну ладно, два года с хвостиком. Но это очень долго, честное слово.

— Не важно.

— Так с кем советоваться?

— Обычно с личной жизнью все идут к Екатерине Михайловне. Тебе она кто?

— Кажется, пятиюродная бабушка или что-то в этом роде. Надо на досуге заглянуть в наше родословное древо и посчитать точно.

— Я даже уже не считаю. Просто говорю, что все родные. Иначе рехнуться можно, пытаясь вспомнить очередного многоюродного сводного брата или неожиданного племянника по тридцать третьей восходящей отцовской линии. Короче, поезжай к Екатерине Михайловне. Ежели вдруг влюбилась и хочешь сменить Димку на кого-то другого, она точно скажет, стоит или нет. У нее глаз-алмаз. Выдала удачно замуж и женила кучу народа.

— Профессиональная сваха.

— Нет, она ясновидящая. Сразу говорит, кто пара, а кто не пара.

— И не ошибается? Прямо никогда? — съязвила Иветта.

— Пока ни разу не ошиблась. Кому сказала, что пара, — те до сих пор живут счастливо, а кому сказала, что не пара, — те развелись или живут как кошка с собакой. Извини, что напоминаю, но Даше с Ильей она тоже тогда сказала, что они не пара.

Иветта не знала, что ее начальник, родственник и приятель в курсе той истории. Она густо покраснела и поинтересовалась:

— И почему они ей показались неподходящими друг другу?

— Этого не знаю. Знаю, что она сразу им предсказала неудачу.

— Может, она просто программирует таким образом людей? Кого на счастье, а кого на развод?

— Понятия не имею. Мое дело — тебе сказать, что про мужиков ездят советоваться именно к ней, твое дело — ехать, если приспичило, с новым мужиком или не ехать.

— С чего ты взял, что дело именно в новом мужике?

— А я давно живу и хорошо знаю ваш женский пол. От и до, буквально, — похвастался Станислав.

У него на личном фронте творилось нечто небывалое. Удивительную девушку звали Мариной, и она была особенной. Почти ничего про себя не рассказывала — уверяла, что ей неинтересно болтать о себе, интересно присматриваться к людям, общаться на философские темы и слушать других. Слушательницей она действительно была прекрасной, при этом совершенно спокойно, не заглядывая в рот, как учат женщин глянцевые журналы, могла сказать:

— Извини, эта тема мне неинтересна.

Искренность в сочетании с вежливостью и безупречными манерами приводили Станислава в восторг. Они два раза обедали вместе в маленькой кофейне, Марина каждый раз оплачивала свой счет, не устраивая из этого шоу — просто мягко настаивала, и видно было, что не ломается и по-другому ей будет некомфортно. Потом Станислав пригласил ее поужинать в безумно дорогой ресторан — он был уверен, что любая девушка, даже самая немеркантильная, придет в восторг от вечера высокой кухни. Они встретились, и Марина сказала:

— Стас, если честно, у меня сегодня нет настроения туда идти. Я и оделась для более простого варианта. В знак компенсации за ваши несбывшиеся надежды можно я приглашу вас в кафешку моей юности?

Выглядела Марина лет на двадцать пять, поэтому про юность она, скорее всего, пошутила.

Кафешка оказалась чистенькой, шумной, дешевой и немного странной. Студенты, классические интеллигенты в очках и с портфелями, вокруг беседы на умные темы, ни одного пьяного, дым — хоть топор вешай. Курящие Стас и Марина закурили сразу же, чтобы не дышать этим дымом.

— Что за странное местечко?

— Вам не нравится? — огорчилась Марина.

— Почему, я еще просто не осмотрелся, но вижу, что оно необычное.

— Это место для сбора разных мелких политических товарищей. Преимущественно анархистов и экстремалов. Здесь любят поговорить о том, как переустроить Россию, покричать на тему продажности всех вокруг, а в туалете обязательно скажут несколько вежливых слов и уступят все, что можно, — от кабинки до мыла.

Марина оказалась права, и к вечеру Станислав, привыкший к дыму, заведение оценил. Они как-то незаметно познакомились с соседями и объединились столиками, довольно смачно поспорили о роли Троцкого в истории и даже получили в подарок книжку одного левого деятеля с автографом автора и приглашение на какое-то важное политическое мероприятие. Счет оплатила Марина — потому что она пригласила. Станислав попытался возмутиться:

— Это неправильно!

— Стас, давайте не будем спорить по мелочам. Сегодня вместо задуманного вами свидания в романтической обстановке шикарного ресторана я затащила вас в полуподвальное местечко и устроила нечто вроде товарищеской встречи. Мне не стыдно, но я должна нести ответственность за этот поступок.

Марина засмеялась. Станислав поцеловал ее (она не сопротивлялась) и искренне сказал:

— Мне понравилось. У меня никогда не было такого свидания, и я не был в таких местах, но это все было супер. Вы — удивительная.

— Спасибо, — сказала Марина, — вы прошли второй тест.

— Какой тест?

— У меня есть несколько тестов на совместимость с мужчиной, чтобы потом не мучиться. Это — второй, и вы его прошли.

— Какой был первый?

— Наш первый совместный обед. Вы не подняли тему засилья феминизма в стране после того, как я оплатила свой счет.

— Отлично. Сколько осталось?

— Не скажу.

Станислав еще раз поцеловал ее — уже крепче.

— Считайте, что вы прошли третий. Целуетесь вы отлично. И по итогам трех отлично пройденных тестов я разрешаю вам взять реванш и разориться. Приглашайте в свои шикарные рестораны, в Большой театр, наймите лимузин — делайте что хотите, я не феминистка. Главное, чтобы вы ориентировались все-таки не по цене, а по содержанию. Потому что на концерт Верки Сердючки или на «Камеди клаб» я не пойду ни за какие деньги, даже если мне их заплатят в двойном размере.

— Я тоже терпеть не могу «Камеди клаб», — признался Станислав, — все знакомые его обожают, повторяют оттуда шутки и намертво прилипают к телику, а меня с души воротит. Как-то раз я посмотрел его от и до — были в гостях, у друга юбилей — тридцать лет. Сели, выпили, закусили. И тут начался «Камеди клаб». Война войной, а обед по расписанию — все побросали тосты и игры, расселись вокруг телевизора (друг еще прикупил новый на всю стенку, чем гордился безумно) и стали смотреть, открыв рты и заходясь от смеха. Я чувствовал себя изгоем. Мне было скучно, я не понимал, почему они смеются. Мне было стыдно за них и за себя, а они временами подозрительно на меня посматривали, и я делал вид, что тоже посмеиваюсь, глупо улыбался от уха до уха и показывал, что я свой, я тоже с ними. Кошмарно. Наверное, у меня нет чувства юмора.

— Тогда считайте, что вы прошли и четвертый тест, — улыбнулась Марина. — У меня тоже нет чувства юмора. Я терпеть не могу американские комедии, не понимаю, что смешного в шоу Бенни Хилла и хваленых английских тонких шутках, не могу смотреть «Аншлаг», а вот от Задорнова искренне хохочу до боли в ребрах. И обожаю советских юмористов типа Ильфа и Петрова или Ардова.

— Ардов? — потрясенно произнес Станислав. — «Цветочки»?

— «Цветочки, ягодки и пр.» — моя любимая книга в жанре сатиры и юмора, а что?

— Ничего. Теперь мы обязательно должны перейти на «ты». У меня не было никаких тестов, но я понял, что ты — лучшая женщина в мире.

— Из-за Ардова?

— В том числе. Ардов стал последней каплей. Книгу про цветочки принес домой отец, когда мне было лет двенадцать. Ему дали ее в нагрузку к чему-то. Он ее не читал, а я от нечего делать открыл полистать. И меня сразу увлекло. Некоторые вещи я не особо понимал и пропускал. Перечитал раз двадцать — и хохотал до слез. Позвал папу и прочитал ему вслух. После этого пришлось покупать новый экземпляр — папа не хотел расставаться с таким замечательным автором, а я не мог отдать именно эту книгу. И до сих пор она у меня самая любимая. Кстати, она еще и прикладная. Я ведь занимаюсь журналом, и внештатные авторы до сих пор любят писать по тем же принципам, как будто эта книга стала им самоучителем на пару с главой о «Гаврилиаде» у Ильфа и Петрова. Так мило, так забавно и так близко к моей деятельности. И тут вы говорите, что тоже знаете, да еще и любите эту книгу. Разве вы — не лучшая в мире после этого?

— Конечно, я лучшая в мире, — засмеялась Марина.

— И вы окажете мне честь встретиться со мной в субботу. Программу выбираю я.

— Окажу. Все, что угодно.

И Станислав понял, что Марина — это навсегда.

Спустя три месяца Екатерина Михайловна сказала, что они — прекрасная пара, а Марина — чудесная, искренняя и добрая девочка. Естественно, что Станислав, который считал точно так же, поверил в непререкаемый авторитет Екатерины Михайловны.

Иветта, покрутившись по дому, все-таки позвонила родственнице и напросилась в гости. Екатерина Михайловна была свободна и даже обрадовалась своей многоюродной внучке. Вот только советы давать тоже не решилась.

— Иветта, ты большая девочка и все понимаешь сама.

— Но вы же видели Сашу и, как все тогда, хотели нашей свадьбы. Помните, тогда все наши предложили скинуться нам на свадьбу вместо подарков, не дали тихонько расписаться и всячески обрадовались. И Диму вы видели — и тоже сказали, что надо выходить за него замуж. Где логика?

— Все очень просто.

— Просто в том смысле, что про Диму сказали уже по принципу на безрыбье и щука подойдет? Раз Саша погиб, а у меня уже возраст такой, что надо заводить семью и детей, то выходи за Диму?

— Иветта, солнышко, у тебя такой же яркий характер, как у твоей мамы.

— Вы хотите сказать, что я такая же истеричка?

— Нет. У нее яркий характер потому, что она быстро соображает и бурно на все реагирует, но в силу быстроты и бурности делает слишком поспешные выводы. Поверхностные. И часто ошибается.

— Так как правильно?

— Саша был очень хороший мальчик. Он прекрасно к тебе относился, ты его любила, вы жили вместе и ладили, вы решили квартирный и финансовый вопросы, вам было вместе интересно и комфортно. Конечно, мы все одобряли ваш брак. Потом появился Дима. Дима тоже очень хороший мальчик. Он тоже тебя любит, и ты его любишь, вы живете вместе тоже немало времени — не один год, прекрасно ладите, у вас тоже решены квартирная и финансовая проблема, так почему же не одобрить и этот брак?

— А теперь что? Многомужество? Или муж и любовник? Если они оба такие прекрасные, оба меня любят и прекрасно мне подходят?

— Иветта, ты должна понимать, что сейчас ситуация сильно изменилась. Про Диму все понятно, а вот с Сашей… Даже если забыть про ту штуку, которую он с тобой выкинул, хотя забыть ее трудновато — порядочные люди не забавляются подобным образом с чувствами других людей… Но давай забудем. Просто поговорим о том, что мы имеем на этот момент. Вы не виделись семь лет. За это время ты очень изменилась, многое пережила, многое выстрадала, очень многого добилась, стала другой. Изменился и он — у него семь лет была совершенно другая жизнь, в другой стране, с другой женщиной, и он тоже стал другим. Сейчас ваши отношения, даже если вы оба сохранили в душе романтические чувства, не могут начаться с прежней точки.

— То есть?

— Вы не можете завтра съехаться и снова жить вместе, как тогда. Вы уже фактически чужие друг другу люди, память тел за это время успела стереться, а душами вы изменились. Вам надо заново узнавать друг друга, снова проходить стадию общения, потом приятельства, потом встреч, а уже потом будет видно, станете ли вы снова парой, стоит ли тебе выходить за него замуж. Сейчас ни я, ни кто другой не скажет «вы пара» или «вы не подходите друг другу».

— То есть надо начинать все сначала, да?

— Я считаю, что да.

На прощание Екатерина Михайловна дала Иветте еще один совет:

— Я бы на твоем месте не стала начинать сначала. У тебя уже есть Дима, с которым все ясно и налажено, вы пара. Если даже с Сашей ты можешь получить тот же результат и вы опять станете парой, то усилий и времени ты потратишь на это больше. Кто сказал, что ты этот результат получишь? Кто сказал, что ты сумеешь простить Саше, что он бросил тебя ради другой, да еще так жестоко… не могу подобрать слов… пошутил над тобой? Кто сказал, что человеку, который такое уже сделал один раз, можно доверять в будущем? Вдруг он почувствует себя связанным, загнанным и замученным жизнью, когда ты родишь ребенка? Или когда будешь ходить беременная? В общем, мое мнение — не стоит начинать восстанавливать те отношения. И еще — не советую общаться на эту тему с нашими девочками.

— С кем?

— С моими внучками, с Женечкой, с Мари, с Аней, со всем младшим поколением.

— Почему?

— Они молодые девочки, они максималистки. Каждая из них уверена, что за измену мужа нужно немедленно выгонять, за немытые полы ставить в кандидаты на изгнание, а за каждый поступок строго судить и карать. Это пройдет с возрастом, но сейчас тебе любая из них даст однозначный ответ, что Саша — козел и надо послать его полем-лесом, как модно у них говорить. Жизнь более многогранна, и в ней есть не только черное-белое. Думай сама.

— Спасибо, — сказала Иветта.

Дома она решила, что в любом случае встретится с Сашей еще раз. Хотя бы проверить, насколько они еще понимают друг друга (раньше понимание находилось с полуслова), насколько одинаково относятся к жизни, насколько ее волнуют его прикосновения — просто волнуют, а не после истерики и солидной дозы текилы. Диму Иветта попросила:

— Ты не мог бы немного пожить отдельно?

— Как понять — отдельно?

— Дим-Дим, не обижайся, пожалуйста, помнишь, мы говорили о сроках нашего пробного брака?

— Да. Ты сказала — три года, а возможно, раньше.

— Так вот, наступил момент, когда я точно должна принять решение. И уже либо расстаться, либо готовиться к свадьбе. Мне хочется немного побыть одной и подумать об этом, чтобы не ошибиться.

— Я тебе мешаю думать? Я могу молчать и спать отдельно.

— Нет, Дим-Дим. Это будет не то. Мне надо побыть без тебя и понять, что и как. Не могу же я выйти замуж, не будучи уверенной, что это навсегда. Я — девушка серьезная, легкомыслия во мне ни на грош.

Дима не пожелал переводить разговор в шутку:

— Ви-Вишка, у тебя кто-то появился, да?

Иветта замешкалась.

— У тебя роман с твоим начальником, верно? Я давно замечал, что к тому идет.

— Ты с ума сошел? У него роман с девушкой по имени Марина, которую я видела два раза в жизни и которая, по словам Станислава, уникальна, рождена где-то в раю и недосягаема для нас, простых женщин. Думаешь, после нее, особенной, он бы польстился на жалкую меня?

— Значит, кто-то еще. Я чувствую, что это неспроста.

— Дим-Дим, успокойся, я просто хочу побыть одна.

— У меня то же самое девушка сказала лучшему другу. Что им надо пожить отдельно, переоценить что-то, подумать, подняться к новым высотам и так далее. Даже срок назначила — три месяца. Через три месяца он, злой как собака (потому что ничего не переоценил, не подумал и ни к каким высотам не поднялся, а просто жил в общаге и скучал), является обратно — а она уже все — того.

— Что — того?

— Переоценила, подумала и поднялась к новым высотам. Ее начал клеить богатый мужик лет пятидесяти, и она быстренько избавилась от Юрика, чтобы он глаза папику не мозолил. В результате у нее в квартире евроремонт, куча классных шмоток, брюлики и она собирается с папиком на Канары. Извини, дескать, Юрочка, за это время я поняла, что мы друг другу не подходим.

— Но у меня нет никакого папика. Ты знаешь, что я не продаюсь за деньги.

— Можешь отдаться по любви. Вдруг у тебя новая любовь? — Дима взял Иветту за обе руки: — Ви-Вишечка, девочка моя родная, ну пожалуйста, не мучай меня. Если у тебя новая любовь, скажи прямо. Мне будет очень больно, но клянусь, что я не стану тебя оскорблять, пытаться усложнить тебе жизнь, подкарауливать тебя с новым парнем и лезть как-то еще. Я все пойму и не обижусь. Но мне будет вдвойне больно и обидно, если ты меня обманешь и у меня за спиной, когда я буду считать тебя своей, начнешь с кем-то встречаться.

Иветта освободила руки, подтолкнула Диму к кровати и свернулась у него на коленях, как часто любила устраиваться во время серьезных разговоров. Дима, как обычно, начал легко покачивать девушку.

— Дим-Дим, у меня нет новой любви. Помнишь, я тебе рассказывала про Сашу, моего жениха, который погиб в горах перед нашей свадьбой?

— Конечно. И ты боишься, что, если мы назначим день свадьбы, я тоже погибну, да? Ви-Виш, это глупости, и…

— Этого я боялась раньше. Но в пределах разумного, поэтому к тебе с глупостями не лезла. А сейчас… короче, Саша на самом деле жив.

— Что?!

Дима чуть не уронил Иветту с колен.

— Он жив, он семь лет прожил в Словении, он вернулся и предлагает выйти за него замуж.

— Но… но почему он раньше не приехал?

— Долгая история. Смысл в том, что он нарочно инсценировал свою смерть, чтобы не жениться на мне и спокойно жить в Словении с другой женщиной.

— И… и ты… и ты…

— Дим-Дим, я не знаю, что я. Я посоветовалась со всеми, с кем могла, и я ничего не понимаю. Мне нужно время, чтобы в этом разобраться. Я обязательно должна встретиться хотя бы еще раз с Сашей, чтобы спокойно поговорить и попытаться что-то понять.

— Ты его еще любишь?

— Кажется, да. Но я люблю и тебя. Понимаешь? Я схожу с ума. Я прожила три года с ним и больше двух с тобой, я хотела выйти замуж за него и собиралась в ближайшее время предложить пожениться тебе. Я ничего не понимаю. Я запуталась. Мне нужно услышать свое сердце и понять, что мне надо. Если я сейчас выйду за тебя замуж, я всю жизнь буду вспоминать Сашу и леденеть оттого, что могла ошибиться и выйти не за того.

— Ви-Вишенька, бедненькая.

Иветта заплакала. Саша так жестоко обманул ее, а Дима после всего, что она наговорила ему, все равно жалеет не себя, а ее. Но она, противная злобная девка, все равно не может однозначно выбрать Диму.

Дима собрал какие-то вещи и ушел жить к Юре. Тот уже снял квартиру после окончательного разрыва с девушкой, но всегда был рад собеседнику на тему, какие женщины сволочи.

Иветта позвонила Саше и сказала, что хотела бы его видеть.

Лиза

Жизнь на телевидении, поначалу пугавшая Лизу своей громкостью и бурностью, стала привычной. Если с утра возле расписания съемок раздавались нецензурные вопли, пожелания матери редактора, генерального директора и плачи о смерти — это не была какая-то трагедия, это было нормальное начало дня. Если звонил кто-то косноязычный и орал в трубку какие-то малопонятные угрозы — скорее всего, это объявился очередной мелкий чиновник из муниципалитета, которого недостаточно показали в новостном ролике или не показали вообще. Если генеральный требовал через пять минут сдать работу, на которую нужно затратить две недели, — это не являлось поводом для волнения, достаточно было заниматься тем, чем занимаешься, — все равно уже через пятнадцать минут генеральный забывал, чего там требовал.

Накануне праздников уволили лучшую корреспондентку по мероприятиям. Она была бездетная, незамужняя, с крепкими нервами, поэтому именно на нее традиционно нагружали по несколько самых неприятных и однообразных съемок в день типа очередных празднований в префектуре и управах, мелкие благотворительные акции, детские сады и так далее. Остальные категорически отказывались работать после окончания смены либо начинали путаться после четвертого Деда Мороза в четвёртом детском саду, а Аня справлялась с невзгодами стойко.

Подкосил ее день рождения. Почему-то в канун четвертого года блестящей работы на окружном телевидении она решила отметить день рождения не в выходные, а ровно в срок, и отметить хорошенько. К восьми утра Аня появилась на работе, не просто распространяя за несколько метров алкогольные пары, но элементарно пьяная. Редактор попробовала намекнуть насчет отгула за свой счет и даже обещала оформить задним числом, но Аня советов не восприняла. Лиза попыталась отвести девушку в дальний закуток на диванчик, где периодически отсыпались операторы и монтажеры, но ее отвлекли каким-то заданием. Из всей Лизиной ласковой речи Аня поняла только главное — надо лечь и поспать. Это совпало с ее искренним желанием, и она легла на полу под расписанием съемок напротив стеклянной будки.

В тот день генеральный директор почему-то решил нанести торжественный визит в телевизионный отсек. Тайно. То есть никого конкретного не попросил приготовить к его приходу отчет или доклад, а просто взял да и явился собственной персоной. Первое, что он увидел перед расписанием, — храпящее мощно тело стокилограммовой Ани.

— Это что? — поинтересовался генеральный директор у набежавшего народа.

— Это наш корреспондент, — заблеяла Лиза, оказавшаяся почему-то крайней (главного редактора не было на месте).

— А почему она тут лежит?

— Вы понимаете, очень тяжелые дни… Аня — это наш лучший корреспондент… Сейчас много мероприятий…

Аня тем временем проснулась, открыла глаза (ее обступило человек пятнадцать) и попыталась сфокусировать их на генеральном директоре.

— Дядя, — изрекла она, наконец, показывая на него пальцем, — хороший дядя. Мне нравится.

Генеральный директор потребовал, чтобы через час лучшего корреспондента Ани не было на студии вместе с трудовой книжкой и полным расчетом.

— Если бухгалтерия скажет, что за час не подсчитает, можете предложить им собирать вещи и отправляться следом.

Приступы начальственного гнева случались не так уж часто, быстро проходили и редко докатывались до стадии чьего-нибудь увольнения — обычно генеральный директор выпускал пар и успокаивался. Но в этот раз он довел дело до конца.

— Не понимаю, — удивлялась Жанна (она вышла во вторую смену и не видела инцидента), — ну, у всех бывает. Человек выпил, человек уснул, но ведь ничего страшного она ему не сказала. Подумаешь, дядей назвала! Еще и хорошим! Она же не сказала: «Вот это козел!» Не понимаю. Наш просто чудит.

В результате утренних событий главного редактора Соню после полученной от высокого начальства порки посетила гениальная идея.

— Лиза? Лиза, а давай ты поедешь тут на одну съемку. Помоги, пожалуйста, я на Аню рассчитывала, а сейчас ее заменить некем.

Лиза испугалась так, что даже побелела.

— Я же не умею. Я не знаю. Я буду ужасно выглядеть.

— Там нет работы в кадре, — успокоила Соня, — там торжественный вечер, который префектура устраивает для многодетных матерей округа. Просто все запишешь в блокнот — кто выступал, чего в общем и целом говорил, к чему это все. Можешь даже текст потом сама не писать — девочки напишут стандартный, про тепло и поддержку. Главное — присутствие там нашей бригады — оператора и корреспондента.

— А если догадаются, что я не корреспондент?

Соня начала сердиться:

— Лиза, ты чего? Думаешь, там наших девочек всех по именам и в лицо знают? Приехал кто-то, и хорошо, главное, чтобы выглядел прилично, а то за одну уже уволенную даму, которая явилась в топике и вьетнамках на заседание префектуры, нам до сих пор хвост крутят.

— Я выгляжу нормально?

— Ты всегда выглядишь нормально. Даже отлично, и с элементарным заданием прекрасно справишься, давай собирайся, к пяти часам поедете.

— С кем?

— С Костей. Он обычно с Аней ездит. Выезд со студии в четыре тридцать, в четыре двадцать встречаетесь под расписанием, как обычно. И постарайся до отъезда доделать те бумаги, которые я просила.

Лиза ужасно боялась, но Жанна успокоила:

— Супер. Все будет как надо. А потом научишься еще и в кадре работать и соведущей ко мне пойдешь. Ольга же в декрет уходит.

— Как?

— Вот так. Они с Димой с нашим поженились, она беременна. Еще месяца четыре поработает — и в законный отпуск. Я стану вести ее программу, и мне понадобится соведущая. Ты будешь здорово смотреться.

— Это в какой передаче?

— Оля две ведет — «Гостиная» со звездами и «Штурман» для молодежи. «Гостиную» мне никто не доверит, ее просто прикроют до Олиного возвращения, а вот «Штурман» с его высокими рейтингами просто так не прикроешь — его передадут мне. Оля сказала, что я лучше остальных справлюсь, и Соня подтвердила. Я уже несколько раз выступала в роли Олиной соведущей — читала гороскопы, новости, какие-то мелкие вставки. Идея, что вести передачу должны двое, так и осталась. И второй наверняка станешь ты. Если не будешь трястись и в обмороки падать.

— Но я…

— Но ты все прекрасно сможешь. Поезжай сегодня на съемки и докажи, что ты лучше всех.

Лиза сбежала в туалет, сняла пиджак, расстегнула блузку и долго смотрела на синеглазую девочку. Та улыбалась ей с плеча, отважно обнимая огромного шипастого дракона, — она ни капельки не боялась.

Лиза решилась. Попросила парикмахера студии уложить ей волосы покрасивее.

— Ты в эфир сегодня? Первый раз? Куда тебя поставили?

— Нет, Наташ, я первый раз на съемки. Хочется выглядеть получше.

Наташе положено было причесывать только дикторов и ведущих перед эфиром, но она хорошо относилась к Лизе и охотно согласилась.

— Ладно, так и быть. Но только давай сделаю, как я считаю нужным. Будет мне бонус за то, что лишнюю работу взяла.

— Конечно, конечно, я все равно тебе полностью доверяю.

Наташа сделала Лизе красивую прическу-ракушку с выпадающими локонами.

— Смотри. И строго, и романтично-нежно одновременно. Нравится?

— Очень, — честно призналась Лиза.

— Приноси коробку конфет и приходи пить чай — я тебя научу, как дома такую сделать без всяких укладочных навороченных средств — только чуть-чуть пенки, воска и сбрызнуть лаком. Займет двадцать минут, а смотреться будет отлично.

…Праздник для многодетных матерей отмечали с размахом, в одном из самых крупных дворцов культуры, пригласили танцоров с мировыми именами, накрыли столы лучше, чем во многих ресторанах. Лиза стушевалась, увидев мраморное великолепие холла, программку с громкими именами и роскошные яства на белых скатертях. Костя, которому Соня поручила опекать новенькую, скомандовал:

— Раздевайся, потом бери накамерный свет, микрофон — и неси все за мной. Дальше все сами скажут.

По холлу бродили дамы из префектуры. В роскошных вечерних платьях, с крупными драгоценными камнями в серьгах, перстнях и колье, холеные, полные, румяные, с шикарными прическами. Лиза почувствовала себя замарашкой.

К ним с Костей подошла одна из дам, выразила неудовольствие, что они приехали всего на полчаса раньше, потому что префект уже спрашивал, где телевидение, и велела пока подождать, потом проходить в зал со столами, а интервью у префекта брать в конце вечера.

Костя недовольно буркнул Лизе:

— И чего ты молчала?

— А что надо было сказать?

— Что мы не можем взять интервью в конце вечера потому, что тогда придется ждать до девяти часов.

— Ой.

— Иди скажи, что у нас времени максимум до семи, пусть префект даст интервью сейчас.

Лиза побежала искать даму. В результате выяснилось, что до начала мероприятия префект все равно очень занят, но постарается выйти на пять минут, когда съемочная группа соберется уезжать.

Вскоре Костя показал Лизе того самого префекта и добавил:

— У него говорящая фамилия.

— Почему?

— Он Козлов. Козлов-отец.

— Не понимаю.

— Их в нашей прокуратуре два. Козлов-отец, префект округа, и Козлов-сын — тоже крупная шишка. И оба козлы.

— Почему?

— Увидишь сама. Может, прямо сегодня.

И точно. Лиза увидела все в тот же вечер.

Префект лично встречал «милых дам», которые выстраивались у входа в зал, и поздравлял с женским днем. Чиновницам вручал букеты из роз, многодетным матерям — по три гвоздики (Лиза не сразу поверила своим глазам). Все рассаживались за столы, контраст был потрясающим. На фоне полных, гладких, шикарных и холеных работниц префектуры многодетные матери казались еще более изможденными, нездоровыми, болезненно-худыми и бледными, а их наряды бедными и жалкими. Видимо, женщины сами чувствовали разницу, потому что прятали неухоженные руки под скатерть, а чиновницы задирали голову, чтобы бриллиантовые серьги становились виднее.

Наконец все устроились. Тут дама-распорядительница вспомнила про съемочную группу, которой сама велела пока ждать.

— Ну что вы стоите? Проходите давайте быстрее, сейчас уже представление начнется.

Столы стояли кругом.

— Куда нам пройти? — спросил Костя, подхватывая камеру и подталкивая вперед Лизу. — Журналистке надо записывать, а мне — чтобы сцена хорошо просматривалась.

Подбежал префект, услышал последние фразы диалога и с ходу распорядился:

— Вставайте вот здесь, в середине, здесь все прекрасно будет видно и слышно.

Костю и Лизу поставили в центр зала. Окруженные столами и жующими людьми, они стояли с куртками и сумками в руках. Костя забрал у Лизы накамерный свет и сказал:

— Давай я расстелю на полу чехол, ты положишь на него наши куртки, сумки и микрофон. Иначе мы ничего не сможем сделать.

На глазах у префекта, чиновниц и многодетных матерей стояли Костя с камерой и Лиза с блокнотом и ручкой в руках. На полу валялись их вещи. Префект убедился, что камера настроена, и поднял первый тост. Лиза зачирикала ручкой в блокноте. Все выпили и стали закусывать, с интересом рассматривая съемочную группу.

Лиза с облегчением вздохнула, когда речи закончились и начались танцы на сцене. Погасили свет — и она перестала чувствовать себя тигром в клетке перед толпой зевак.

Еще через час, когда ноги окончательно затекли, Костя шепнул на ухо:

— Уходим.

Они собрали вещи и выскользнули из зала. За ними выскользнула одна из многодетных мам с бутылочкой минералки.

— Ребята, попить хотите? Вы извините, я еду не решилась взять, но хоть водички.

Пить действительно хотелось ужасно, и Лизино «спасибо» было искренним. Как только Лиза поднесла воду к губам, появилась префектурная дама, как-то по-особенному посмотрела на многодетную маму, и та испарилась.

— Что же вы так рано уходите? Вы же не все еще сняли. После окончания наш Виктор Викторович будет говорить.

— Извините, но у нас есть еще съемки, — сказал Костя, — мы даже интервью не успеем взять, так торопимся.

— Ну хорошо, — кивнула дама, — до свидания. Не забудьте позвонить нам и сказать, когда выйдет ролик.

Когда выходили, Костя увидел на тумбочке оставшиеся цветы — они лежали горкой.

— Возьми, — сказал он Лизе.

— Как это?

Костя сам набрал букет из одиннадцати крупных алых роз на длинных ножках и уже на улице вручил его Лизе.

— Это тебе. В честь женского дня.

— Но…

— Многодетным они все равно не достанутся. А этим противным бабам просто жалко оставлять. А ты красивая, — Костя вдруг всмотрелся в Лизино лицо, — тебе приятно цветы дарить.

Лиза покраснела.

— Теперь поняла, почему у Козлова фамилия говорящая?

«Злословие — грех», — мелькнуло в голове у Лизы, но вслух она сказала правду:

— Поняла. Потому что он козел.

Жанна возмутилась ужасно, услышав Лизин рассказ:

— Ты знаешь, я редко с ним пересекалась, но такого у меня никогда не было. Обычно поедешь снимать самую захудалую районную библиотеку, когда там ветеранов собирают поговорить о прошлом накануне Дня Победы, — и там суют эти несчастные бутерброды. Весь их стол самодельный — это чай, дешевое печенье и бутерброды с сыром, — но они обязательно посадят и журналиста, и оператора за стол, чаю нальют, угостят и еще с собой начнут заворачивать — дескать, у вас, деточки, работа сложная, вам голодными нельзя. А тут… вот наглые-то… Стакан воды пожалели — так хоть бы стул дали. Попробовал бы наш Козлов сам записывать два часа стоя свои блистательные речи!

— Жанна, а можно я сама текст напишу?

— У Сони спроси. Но если тебе хочется, напиши, покажешь ей свой вариант. Возьми за образец празднование Дня матери и прошлогодние варианты.

— А где они?

— В нашем компе, в файлах. По названию и по дате легко обнаружить. Только учти, текст должен быть слюняво-восторженным. Хоть он и козел, а без него мы никуда. Именно благодаря властям у нас зарплата белая, льготы, социальный пакет и прочее счастье.

Пока Лиза рылась в компьютере, отыскивая нужные файлы, прибежала Наташа.

— Девчонки, наша Инна звонила.

Жанна шепнула Лизе:

— Инна у нас работала несколько лет, потом ушла на «Столицу».

— Она теперь не корреспондент, а редактор. Работает с ток-шоу.

— Повысилась быстренько, — с завистью вздохнула Оля.

— Ну, она девочка способная и активная, — заступилась Ася.

— А разве на «Столице» есть ток-шоу? — удивилась Жанна. — Сколько раз смотрела у них новости, но не знала, что они еще и ток-шоу делают.

— Целых три штуки. «Москвич», «Москвичка» и «Наше поколение».

— И наша Инна везде редактор?

— Да. Ищет героев, сочиняет тексты, участвует в монтаже.

Лизе показалось, что перед ней рисуют картины какой-то другой, особенной жизни — как удивительно, еще вчера Инна работала здесь же, на обычном кабельном, а сегодня уже занимается ток-шоу на крупном московском канале.

Наташа продолжила:

— Инна говорит, что и мы можем участвовать.

— Где, как? — загалдели девочки. — Зрителями?

— Можно и зрителями.

— А как? А что надо? А когда?

— Помолчите, а? Я сама сейчас все перескажу, что от нее услышала, а вы разбирайтесь. Итак, можно выбрать любую передачу и пойти зрителем. В день снимается четыре-пять сюжетов, зритель должен быть на всех, в конце дня ему заплатят триста рублей.

— Ого, за это еще и платят? — удивилась Оля.

— Конечно! Ты подумай сама — одно дело — посидеть часик, передачку посмотреть, — объяснила Жанна, — а другое дело — просидеть пять часов. А вдруг тебе тема не интересна, или надоело, или еще что-то? Поэтому зрителям и платят, иначе они все будут приходить только на час и только на интересные темы.

— А ты откуда знаешь? — спросила Ася.

— У меня знакомая работает в «Новом времечке», она рассказывала, как зрителей на съемку ищут. Есть даже отдельная штатная единица — человек, который занимается зрителями. Найти, обеспечить явку, рассадить, научить правильно себя вести.

— Это что?

— Не жевать жвачку, например, не чесаться. Правильно хлопать в нужные моменты.

— Ого, как все сложно.

— Может, нам тоже сделать ток-шоу?

— Типа Малахова.

— А в роли Малахова генеральный.

— Нет, вести будем все по очереди.

Наташа оборвала:

— Девочки, я Инне обещала перезвонить, если кого-нибудь найду, дайте договорю. Так вот, зрителями — это на целый день, платят триста рублей, но за них отвечает не Инна, это не ее проблема. Если кто-то хочет — можно ей позвонить, но у нее другой вопрос. Хочет ли кто-то стать героями программ? Людьми, которые выходят и рассказывают истории по теме? За это не платят, но это просто интересно. Сразу говорю — требований никаких, просто приятная внешность и нормальная дикция — поэтому она нам и предложила, что тут косноязычных и крокодилов нет.

Девочки дружно засмеялись.

— А темы какие?

— Целая куча. Это зависит от передачи. Их же три. В общем, я пишу на листочке и прикалываю на стенд телефон Инны, кто захочет — звоните, узнавайте темы. Но сначала дайте слово, что, если кто-то поучаствует в передаче — расскажет остальным.

Лизе очень хотелось поучаствовать.

— Жанна, мне так хочется пойти, но я боюсь.

— Пойди сначала зрителем, — сообразила Жанна. — Посмотри, как снимается шоу, узнай изнутри всю кухню, а потом уже попросись героем. Можно сделать просто — скажи, чтобы кто-то из девочек, кто будет участвовать, сообщил тебе, когда передача и какая тема. Позвони Инне и напросись в зрители, как группа поддержки подруге. Тогда и узнаешь, что будет, и увидишь все подводные камни, которые укрыты от зрительских глаз. Как тебе?

— Жанна, ты гений! Мне бы твои мозги!

Жанна приятно смутилась.

В итоге Ася решила поучаствовать в передаче про курение. Коллеги даже не сразу поверили.

— Ты же куришь! Что ты можешь сказать?

— Это и скажу. Что курить здорово. Это «Наше поколение», молодежное ток-шоу, и тема поставлена: курить — не курить.

— Ты собираешься говорить, что курить — здорово? Да тебя разорвут на части.

— Я собираюсь говорить, что курить или не курить — личное дело каждого, если это не мешает окружающим. Как и плевать семечки, пить шампанское, ругаться матом и так далее. У себя дома или в специально отведенных местах — кури, плюй, матерись и пей, но не там, где не положено.

У Аси действительно был пунктик — она никогда не курила на улице, только в курилках. В общем, девочки решили, что она сошла с ума, подставляя себя в такую сомнительную тему, а Лиза напросилась зрителем.

Быть зрителем ей не очень понравилось. Зрителями командовали, как стадом баранов, резко и грубо, сидеть оказалось неудобно, спина быстро затекла, ноги стало сводить, от софитов струйки пота побежали под пиджаком, волосы прилипли ко лбу. К счастью, после каждой снятой передачи давали перерыв — курящие кидались к окну, высовывались в него, а некурящие бродили по коридору и обсуждали впечатления. Передачу с Асиным участием сняли предпоследней. Ася прекрасно выглядела (наверняка наведалась к Наташе — парикмахеру от Бога), держалась уверенно и свою позицию отработала четко. Зрители аплодировали вяло (Лиза старалась за всех) — наверное, устали, да и сложные мысли были у Аси насчет культуры. Дело ведь действительно не в курении, а в отсутствии у многих курильщиков культуры. Если они бросят курить — они будут точно так же мешать окружающим, слушая громкую музыку, толкаясь, сплевывая под ноги или матерясь. Зачем тогда бороться за то, чтобы не курили? Надо бороться за культуру поведения во всем.

Лизе очень понравился ведущий — худенький обаятельный еврейский мальчик Марк. Вдвоем с Асей они чудесно вели диалог — живой, полный юмора и легких шпилек, Лиза подумала, что вряд ли сможет стать соведущей в любой программе, пока есть та же Ася — профессионал.

Вторым гостем пригласили женщину-депутата. Она выступала с проектом закона о запрете курения в общественных местах. С Асей они совершенно не спорили — наоборот, договорились до взаимных уступок — «как культурный человек с культурным человеком».

Если честно, Лиза удивилась. Она никогда особенно не смотрела телевизор — то мама не разрешала, то времени не было, и у нее сложилось впечатление, что ток-шоу — это скандал. Эпатаж, громкие крики, нервы, истерика — чем больше шума, тем лучше. А тут такая своеобразная гостиная, где две интеллигентные рафинированные дамы — молодая и постарше — в строгих пиджаках и с прическами обсуждают, как надо повышать культуру населения. Их разговором ловко управляет приятный юноша.

Все изменилось после выступления третьего гостя. По дорожке к своему диванчику странной, расшатанной походкой, будто у него выбиты суставы, прошел парень в широких потертых штанах, массивных ботинках, балахоне с плейбойским зайчиком и жуткой стрижкой — у него на голове были выбриты участки, и волосы, чередуясь с залысинами, образовывали то ли морскую звезду, то ли осьминога — что-то с кучей отростков. Лиза заметила, что парень на самом деле не молод — грим не скрывал глубоких морщин и довольно потасканного вида.

«Наркоман или пьет запоями», — решила девушка, посмотрев на его нервные движения, сопровождающиеся тиком. А уж когда парень заговорил, убедилась в своей догадке окончательно — он не мог завершить ни одной фразы, подергивался, махал руками, у него дрожали пальцы, он жевал слова, как будто держал во рту целую котлету.

Зрители безумно обрадовались появлению этого странного субъекта, захлопали, затопали, расцвели улыбками. Ведущий объявил, что Максим — лидер популярной музыкальной группы. Лиза никогда не слышала о такой группе и удивилась, как можно петь, если дикция срочно требует логопеда — но, наверное, у группы был особый авангардный стиль?

Максим оказался некурящим. Как алкоголик в завязке, спокойно видеть сигареты и слышать про них он не мог. Агрессия по отношению к тем, кто курит, изливалась из него волнами. Он довольно грубо пытался напасть на Асю — но не тут-то было. Она выходила в эфир с чиновниками, которые двух слов связать не могли, зато претензий было еще больше, поэтому спокойно и эффектно выставляла оппонента полным идиотом. Зрители, кажется, этого не понимали — им нравилась каждая реплика Максима, но к концу уже и они, несмотря на блеск его славы, притихли. Максим вдруг ударился в длинный монолог об идеях пропаганды некурения. Он предложил сделать не концерт против курения, куда пойдут на хорошие группы, не обратив внимания, за что агитируют, а специальную акцию.

— Какую именно акцию? — поинтересовался ведущий.

— Пусть придут только курильщики, — размечтался Максим, — и надо устроить в зале ужасную вонь, вывести кошмарные группы и заставить курильщиков все это вдыхать и слушать. Чтобы уйти было нельзя. Пусть они мучаются.

— И публично сжечь пару курильщиков. Чтобы остальные испугались, — добавила Ася. — Тоже хорошая идея.

— Вы что, обалдели? — немедленно отреагировал Максим.

Ася эффектно улыбалась. Депутат уже давно молчала, видимо, не знала, что за зверь Максим и как с ним обращаться (формально ее сторонник, но, как говорится, при таких друзьях и врагов не надо). Максим, озираясь на Асю и, видимо, опасаясь повторения, дальше начал постоянно сбиваться, фразы до конца не договаривал, но придерживался идеи, что его группа безумно крута и надо просто донести до масс, что они не курят. Кто же тогда захочет курить, если не курит сам Максим, лидер такой крутой группы?

Лизе хотелось засмеяться, но она сидела в середине и могла испортить кадр. Ася улыбалась, кивала собеседнику — как на речи ребенка про сказочное королевство.

Ведущий профессионально поправлял, оживлял беседу, быстро сумел свернуть ее, когда Максим стал нести совсем чушь, и сделал довольно умные выводы, причем вполне политкорректные. Лиза поставила ему пятерку за работу.

Как только Ася вышла в коридор и закурила у окна, к ней стали стекаться зрители. Оказывается, часть из них подумала, что Ася — подсадная утка.

— Неужели вы действительно курите? — удивлялась одна дама лет сорока (что она делала на съемках молодежной передачи?).

— Как видите. И с большим удовольствием.

— Ну надо же… а кожа у вас какая хорошая… и выглядите такой свеженькой.

— Мы думали, вас тоже наняли, только героем.

— Неужели у них настоящие герои, с ума сойти!

Наконец Лиза прорвалась к Асе:

— Ты была великолепна!

— Я безумно волновалась. Еще и спина чесалась ужасно.

— Ты волновалась?

— Конечно.

— Да ты сто лет на телевидении!

— И каждый раз, когда на меня направлена камера, я волнуюсь, — призналась Ася, — тем более что тут я впервые была не работником экрана, а героем.

Зрителей стали загонять обратно в студию. Лиза уже направилась вместе со всеми, когда вдруг увидела Инну. Та подходила к Асе.

— Ася, спасибо большое, что согласилась участвовать.

— Все прошло нормально?

— Да, отлично. Ты прекрасно смотрелась, хорошо говорила, спасибо. Выход найдешь или тебя проводить?

— Я найду, я помню, откуда пришла.

— Все, еще раз спасибо, пока. Скажи девочкам, кто надумает участвовать, пусть звонит. Я очень занята, нет пары минут поговорить, как и что, давай на днях в кафешку сходим, поболтаем.

— Хорошо, договоримся.

Ася ушла, а Инна закричала кому-то:

— Кость, иди сюда, мы на сегодня свободны, последнюю без нас снимут! Иди скорее, мы тут с Максимом шампанского решили выпить в гримерке.

Лиза осторожно отделилась от толпы зрителей и заглянула в соседнее помещение. Там собралось человек десять, они стояли полукругом со стаканчиками в руках, а в центре — тот самый неприятный Максим, он что-то весело рассказывал про свою супергруппу.

— Ты был неподражаем, — сказала Инна.

— Просто великолепен, — подхватил кто-то.

— Ты сделал ее.

Максим с вальяжной снисходительностью добавил:

— Да ладно уж. Чего она — какая-то журналисточка. Конечно, против меня она смотрелась неубедительно.

Лизе стало так противно, что она решила не получать никаких денег и больше никогда не переступать порога этой студии.

У метро она догнала Асю, рассказала, что случайно подслушала гадость, и попросила убедить девочек больше не связываться с Инной и ток-шоу канала «Столица».

— Не верю я ей, понимаешь?

Ася обещала поговорить.

Выполнила она свое обещание или нет, Лиза не узнала. Узнала только, что через два месяца Наташа все-таки отправилась участвовать в ток-шоу «Москвичка», которое готовила тоже Инна, и вышел крупный скандал. Наташу позвали дискутировать на сомнительную тему о памперсах — «за или против», Инна сбилась с ног, отыскивая героиню — никто не заинтересовался темой. Полненькая, очаровательная Наташа с ямочками на щечках, соблазнительной грудью и огромными карими глазами охотно согласилась рассказать, что она использовала памперсы для сына, сэкономила массу времени и денег, и теперь мальчик адаптировался в туалетных вопросах ничуть не хуже и не позже, чем дети мам, которые категорически против памперсов. В оппоненты Инна обещала безумную тетку с тремя детьми, которая стирает горы пеленок. Рассудить обеих и взвесить плюсы-минусы памперсов предстояло авторитетному педиатру. Наташа, не подозревая ничего дурного, настроилась на активный, но вежливый спор, где у нее будет явно разумная и выигрышная позиция.

Все пошло наперекосяк сразу, со знакомства с ведущей, Ольгой Любимской. Ольга была беременна, кофточка не скрывала животик, но Наташа ощутила к ней резкую неприязнь. Узкие губы, злые глаза, резкий хрипловатый голос. Наташа устыдилась своих чувств и решила, что просто слишком хочет второго ребенка, поэтому подсознательно позавидовала Ольге, тем более что Наташа работает на окружном канале, а Ольга — на городском, то есть еще и в работе более успешна. Стыдно.

Наташу на телевидении называли «наше солнышко». Добрая, всегда готовая помогать знакомым и незнакомым, сентиментальная, чувствительная, она ездила на самые неприятные мероприятия, кротко переубеждала самых рассерженных чиновников и вела все детские передачи. По мнению генерального, она могла бы заняться разработкой кулинарной программы или любой программой для домохозяек — с ее-то круглым молоденьким личиком и хорошенькими щечками!

Потом Наташа увидела оппонентку. Вместо мифической безумной тетки в гримерку вошла совсем юная девушка с ребенком, очаровательная хрупкая блондинка, а следом — крупный отец и муж. Выяснилось, что муж — корреспондент РТР, а сама девушка в декрете, но до того была телеведущей музыкального канала.

— Мы все тут коллеги, оказывается, — засмеялся общительный папаша, — а нам Инна обещала, что будет этакая ленивая тетка, которой лишь бы поменьше возиться с ребенком, вот она его сунет на сутки в памперс — и сериалы смотрит.

Уже тогда Наташе стоило наплевать на проблемы Инны, у которой сорвется съемка, и ехать домой. Но она не послушалась интуиции. Появилась педиатр — крупная, веселая дама, она с удовольствием присоединилась к беседам «за жизнь» в гримерке. Оказывается, дама приехала из провинциального города, а там вела медицинскую программу на местном канале.

Первая вышла говорить Даша, мама троих детей. Младшую она так и понесла на слинге в студию. Наташа, Инна, муж Даши и педиатр смотрели ее выступление на большом экране. Услышав Дашину первую фразу, Инна схватилась за волосы. И было от чего! Профессионально улыбнувшись, Даша сказала в камеру: «Памперсы — величайшее изобретение нашего века». Сколько ведущая ни пыталась заставить ее вещать зрителям, что памперсы — зло, они вредны и не надо их использовать, Даша мило улыбалась и ласково говорила, что без них вообще никак нельзя обойтись. Дашин муж помирал от смеха.

— Наташ, я не представляю, как вы с Дашей потом будете дискутировать! Она все уже сказала.

— Мы будем хором отстаивать разумность.

Потом вышла Наташа. Весь ее текст (предварительно все вопросы и ответы набросали на бумажках), начиная от того, что дети только в полтора года начинают контролировать сфинктеры, и заканчивая тем, что без памперсов часто не обойтись, был уже сказан Дашей. Наташа искренне надеялась, что ведущая как-то выручит ее в этой ситуации, пыталась сама поговорить на близкие темы, но Ольга обрывала все Наташины попытки, а своих не делала совсем. Ее вопросы подразумевали ответы «да» и «нет», были натужными, явно слепленными на скорую руку, и стоило Наташе хоть как-то разговориться, Ольга тут же ее обрывала. Наташа даже растерялась — с Дашей Ольга обращалась по-другому, даже ее шестиминутный монолог она слушала от и до, зная, что подрежут на монтаже, не сбивая с мысли.

«Все-таки она ужасно противная, — опять подумала Наташа, — и взгляд у нее злобный».

В результате короткая речь Наташи содержала одну главную мысль: «С моим ребенком все в порядке».

Ольга перешла к педиатру. А на педиатра нашел приступ красноречия. Вместо взвешивания плюсов и минусов, доктор медицинских наук и профессиональная ведущая произнесла монолог на тему: «В чем сила, брат? Сила в памперсах!»

Дискуссии не было. Инна не предупредила никого из участниц, что в ток-шоу «Москвичка» нет интерактивной части. Сначала говорит первый герой, потом второй, потом специалист высказывает мнение — и все расходятся. Между собой участники не общаются.

— Очень скучное ток-шоу, — призналась Наташа девочкам, — зря я поехала. Лавочки очень жесткие, отсидела всю пятую точку. Зрители странные — они на нас пальцами показывали и хлопали только из-под палки. Дискуссии никакой — в чем тогда смысл? Ведущая — я молчу. Я просто молчу из уважения к ее беременности. Но любая из наших девочек куда более профессиональна.

Наташа еще не знала, чем история закончится. Она коротко написала в своем дневнике про события, посмеялась над происшествием с друзьями и обо всем забыла. Еще через пару недель постучался новый участник — Дашин муж нашел обсуждение. Посмеялись все вместе. Он дал ссылку на дневник Даши, где были выложены кусочки с передачи — Даша все записала на кассету и потом оцифровала. А еще через неделю явилась ведущая Ольга Любимская. И хотя про нее Наташа написала максимально деликатно, акцентируя внимание на том, что произошло недоразумение с текстами, поэтому и провалились вопросы и у Наташи и оказалось так мало слов, Ольга восприняла запись так, будто оскорбили всю ее родню до седьмого колена. Не зря ведущая не понравилась Наташе сразу, она ругалась, как настоящая пэтэушница, как тетка-молдаванка, продающая огурцы, с теткой-молдаванкой, продающей помидоры. Наташа узнала о себе, что она круглая дура, не умеющая связать двух фраз, омерзительная мать, лентяйка, стерва, толстая корова — поэтому ее и позвали на передачу. Оказывается, Ольга Любимская хотела показать зрителями внешне противную девку, которая будет издеваться над ребенком с помощью памперсов.

Естественно, чувствительная Наташа ударилась в слезы, запись не потерла, продолжая удивляться человеческой злобности — и вскоре ее друзья решили «поставить на место» Ольгу, а Ольгины друзья пришли писать гадости Наташе. Наташа перестала выходить в Интернет и начала плакать в корреспондентской, а жестокая Ася, обнимая подругу, говорила:

— Я тебя, дуру, предупреждала, чтобы ты не ходила в эту шарашкину контору? Я тебя предупреждала?

— Но Инна… мы с ней три года работали, она своя!..

— Своя. Конечно, своя. Ты забыла, что за эти три года она слова доброго никому не сказала? Зато всегда всех критиковала — и юбка слишком короткая, и кофточка не идет к лицу, и новая стрижка визуально полнит? Разве нет?

— Но она же правду говорила. Она просто врать не могла, человек такой.

— Эх, Наташенька, — гладила Аська по голове Наташу, — золотое ты мое сердечко, солнышко ты наше. Тебе только на детские ток-шоу и ходить, дорогая. Потому что ничего ты в людях не понимаешь.

— Нет, я понимаю. Ольга мне сразу не понравилась. Но я не знала, что она так сможет — вот такие гадости про меня писать. Я что, действительно глупая? Или я плохая мать? Или я толстая?

Ася призывала на помощь Жанну или Олю, и они вместе успокаивали бедолагу:

— Ты умная, замечательная мать и совершенно не толстая. Конечно, ты временами наивна, как ребенок, и в модели тебя не возьмут, ты пухленькая, но ты замечательная. Глупые и толстые на телевидении не работают. А плохие матери так не любят сыновей, как ты любишь своего Веника. Поэтому перестань читать базарную хамку, забань ее вместе с друзьями из дневника и успокойся. Разве ты не поняла, что она тебе банально позавидовала?

— Мне? — удивилась Наташа.

— Конечно. Ее передача — скучнейшая из всех нам известных, рейтинги у нее никакие, никто ее не смотрит и не знает. Эту Ольгу никто бы и по имени не запомнил, если бы она на тебя не затявкала. Она плохо работает, плохо выглядит, внешне не ахти, и тут приходишь ты — роза майская, кожа свежая, грудь пятого размера — и тоже с телевидения. Только у тебя на лице написано, что тебя любят и ценят, ты хороший работник и золотая девочка. Конечно, эта горе-ведущая тебя тут же возненавидела до такой степени, что даже Дашу не затравила, хотя Даша наверняка ее тоже раздражала своей юностью и симпатичностью. Почему из двоих она выбрала тебя — непонятно, какие-то личные комплексы. Но уверяю, ты тут ни при чем.

Наташа потихоньку успокоилась, а Инне все объявили бойкот. Кто-то вспомнил, что помогал бывшей коллеге искать героев и посылал своих подруг, кто-то, оказывается, обзванивал для нее нужных людей — короче, Инна ловко сыграла на желании людей помочь приятельнице на новой сложной работе, а отплатила вот так.

Лиза спросила у Жанны:

— Это к вопросу о том, что телевидение в народе считают гадючником?

— Это к вопросу о том, почему у нас мало кто идет работать на федеральные каналы. Хотя опыт уже почти всем девочкам позволяет легко туда устроиться. И зарплата там выше. Но это едва ли не главный аргумент против. Здесь мы семья. Пусть не все одинаково дружат, пусть временами мы ругаемся и кто-то с кем-то неделями не разговаривает, но у нас тут подлостей не делают. Не доносят. Не подсиживают. Не хамят. И таких, как эта ведущая из «Москвички», здесь тоже нет. Здесь мы просто объявим бойкот — и человек сам уйдет, не сработавшись с коллективом. Думаешь, у нас не было дамочек с непомерными амбициями? И не таких видали. Инна — порядочная стерва, поэтому она от нас ушла на федеральный всего через три года работы. Здесь она, кстати, зубы не сильно показывала — понимала, что обломают. А там самореализовывается. Удачи ей, но лично я на федеральный канал не уйду. Лучше здесь попрошу еще одну передачу и буду звездой местного масштаба. Для души полезнее.

Лиза поняла, что ее мама была во многом права. Телевидение она называла бездной порока, а современные передачи — развратом, дьявольскими происками и ужасной гадостью. Так оно и оказалось. А про кабельное мама, наверное, не слышала. Временами Лиза соглашалась с мамой, она просто удивлялась, как здравые мысли сочетались в покойнице с абсолютно дикими, и надеялась, что сама найдет гармонию между верой и жизнью.

В философских раздумьях о душе она побрела на автобусную остановку, споткнулась о пивную бутылку и растянулась на асфальте. К счастью, почти не измазалась, но сильно ушиблась. Одновременно встали проблемы разбитой коленки (промыть-перевязать) и порванных колготок (хотя бы снять, чтобы не сверкать дыркой! Новые, увы, остались в тумбочке на студии). Лиза попыталась для начала сесть поудобнее и осмотреть рану.

— Могу я чем-то вам помочь? — спросил у нее молодой загорелый мужчина, улыбаясь, как в голливудских фильмах.

«Красивый, — подумала Лиза, — странно, что он ездит на автобусе при такой внешности».

— Сударыня?

— Я даже не знаю. Мне, наверное, нужно… в первую очередь…

— Снять колготки? — догадался он, когда Лиза замялась.

— Да. — Лизе было очень стыдно говорить об этом с мужчиной.

— Давайте сделаем так: я ловлю машину до метро, там есть маленькая кофейня. Вы заходите со мной туда, я вас оставляю и иду в аптеку напротив, покупаю перекись и бинт. Приношу — вы обрабатываете рану, и мы спокойно пьем кофе.

— Но…

— В благодарность за мою помощь вы же не откажете в любезности подарить мне полчаса времени и поболтать со мной за чашечкой кофе? Попробую вас соблазнить — в кофейне у метро варят очень вкусный кофе. Как любитель, рекомендую.

«Попробую соблазнить вас, — прокрутилось в Лизиной голове, — о боже, если такой мужчина попробует меня соблазнить, мне бесполезно даже пробовать перед ним устоять. Какой шикарный».

Неожиданный кавалер действительно остановил попутную машину, осторожно помог Лизе устроиться, у метро открыл перед ней дверь, в кофейне что-то прошептал официантке, та улыбнулась и кивнула.

В дамской комнате, снимая колготки и разглядывая коленку, Лиза думала о спасителе.

«Не может быть, чтобы я ему понравилась. Ладно бы еще была при параде, но я сидела на асфальте с дурацким лицом, перекошенным от боли; Лопотала что-то про колготки…»

Лиза уже успела рассмотреть прекрасно сидящую на мужчине одежду, его явно европейский курортный загар, дорогой кожаный портфель (как секретарь, она прекрасно разбиралась в ценах на мужские аксессуары) и удивлялась все сильнее и сильнее. Во-первых, почему без машины? Во-вторых, почему обратил внимание на обычную девушку? В-третьих, почему рвется пить с ней кофе и продолжать знакомство?

В конце концов Лиза решила не торопиться — вдруг он просто дал клятву выручать из беды всех окружающих или ему нужно кого-то дождаться и скоротать время, а она подвернулась под руку?

«Вдруг он не вернется?» — испуганно подумала девушка, быстро сорвала колготки, подкрасила губы, поправила волосы и вернулась в зал. Ее новый знакомый уже пришел. Он протянул ей обещанные медикаменты:

— Я бы с удовольствием помог вам обработать рану, поскольку я профессионал. Но, увы, вряд ли вы пойдете в мужской туалет, а в женском я буду неуместен. Вам придется действовать самостоятельно.

Лиза засмеялась, забрала бинт и перекись и отправилась лечиться.

«Врач, что ли, раз профессионал по ранам? — подумала она. — Даже странно, что врач выглядит как новый русский. Говорят, они бедные, они голодают, им копейки платят».

— Я взял на себя смелость заказать вам кофе на свой вкус и десерт к нему. Если не понравится — не стесняйтесь, выберите другой, — улыбнулся спутник, когда Лиза вернулась в зал.

— А что вы выбрали?

— Латте с коньяком (после стресса) и чиз-кейк. Чизкейк здесь фирменное блюдо, а на латте я самым банальным образом решил получить халяву — у меня есть флаер на две чашки по цене одной.

Его лицо озарилось совершенно мальчишеской озорной улыбкой, и Лиза поняла, что она уже влюблена в этого удивительного человека.

— А вы врач? Простите, как вас зовут?

— Я не врач, я — инструктор по горным лыжам. Меня зовут Александр, лучше Саша.

Иветта

Иветта посоветовалась со всеми, но поступать решила по-своему — впрочем, она всегда поступала по-своему, иногда удивляя окружающих, а иногда даже пугая. Ей было жалко Диму, забравшего часть вещей с видом побитой больной собаки, она подозревала, что за время жизни у Юры Дима не станет нормально заниматься и провалит конкурс, к которому готовится, но Иветта хотела разобраться с мужчинами.

Она позвонила знакомой-психологу и извинилась:

— Прости, но я не поболтать о том о сем, мне нужен конкретный совет. Я готова за него заплатить.

— Изложи проблему, потом определимся.

Девушка коротко объяснила. Психолог засмеялась:

— С тебя бутылка шампанского и коробка конфет. Сначала проделываешь самое элементарное — визуализацию. А именно — пишешь списки достоинств и недостатков каждого из мужчин. При этом ориентируешься на реальные качества Саши, а не на те сладкие воспоминания, которые ты лелеяла, когда его похоронила. Сядь и вспомни все бытовые мелочи — что тебя раньше раздражало, а что, наоборот, казалось чудесным. То же самое для Димы. Далее, все это отложи — и пообщайся с Сашей. Только постарайся не укладываться с ним в постель сразу же, чтобы не нарушить чистоту эксперимента. И не особо увлекайся романтичными выходами в театры и музеи. Тебе нужно с Сашей разговаривать. Ты сама поймешь, насколько он изменился — и насколько эти изменения совпадают с твоим нынешним мировоззрением. Расскажи ему о том, как ты жила в эти годы, — и посмотри на реакцию. Выводы сделаешь сама. Главное — не обманывай себя. Большинство женщин неправильно выбирают, допустим, из двух женихов, потому что обманывают себя заранее. Имея все данные, они делают неправильный вывод — потому что собирали данные не для правильного вывода, а для самоуспокоения — дескать, вот, я же посмотрела и убедилась, что все именно так, как я заранее решила.

— Спасибо, — сказала Иветта.

— Не за что. Жду свой гонорар и счастливую тебя с выбранным мужчиной в гости. А если выберешь правильно — с тебя приглашение на золотую свадьбу.

— Не доживу.

— Я тебя старше почти на десять лет, но собираюсь дожить. Так что готовь приглашение.

Иветта честно засела за листочки. Оказывается, это сложно — дать название достоинствам и недостаткам мужчины. Первым двум-трем, которые на виду, — легко, а вот потом… Иветте, например, не нравилось, что Дима постоянно разбрасывает вещи, но как это назвать? Бесхозяйственность? Но Дима охотно моет посуду и ходит в магазин за продуктами. Лень? Но Дима занимается по восемь часов. Неряшливость? Однако рубашки Дима ежедневно гладит себе очень тщательно и никогда не выйдет из дома в нечищеных ботинках. Кстати, а это все достоинства или недостатки? С одной стороны — достоинства, а с другой стороны — Иветте было не особо важно, насколько у мужчины блестят ботинки и четки стрелки на брюках, она не придавала значения подобным мелочам.

Через два часа Иветта запуталась, порвала листочки и начала писать заново. Потом еще раз порвала. А потом поняла, что так называемая визуализация сложнее, чем кажется. Девушка то завышала мужчинам достоинства, то приписывала несуществующие недостатки, в общем, ни разу не попала в точку. Она снова набрала номер психолога:

— Похоже, ты свои деньги не за просто так получаешь. Мне казалось, что идея с листочками — элементарная, но я не могу этого сделать.

— Знаешь, была такая психологическая игра для родителей, не помню, кто ее придумал — называлась «Пятый угол». Квадрат расчерчивали на зоны, и в каждом углу помещалась крайность в воспитании — попустительство, жестокость, равнодушие, изнеживание и так далее. В центре был ребенок как он есть — его интересы и проблемы. Родителям предлагалось разыгрывать сценки. Некоторые часами не могли провести минутный диалог на тему: «Сделал ли ты уроки?» или «Может, ты хочешь кушать?», чтобы не метаться из угла в угол — из равнодушия в жестокость, из попустительства в излишний контроль. Согласись, показательный пример. Порви листочки, сходи куда-нибудь вкусно покушать, выпей бокал вина и рано ложись спать, утро вечера мудренее — выполнишь задание с утра.

Иветта послушалась и утром снова крутила листочки в руках. Получалось, что Саша, каким он был раньше, и Дима имеют похожие достоинства, но разные недостатки. Они оба отличались смелостью, некоторой долей авантюризма, острым умом, талантами, выделялись среди окружающих, были вежливы, умели ухаживать, могли бы называться романтиками, старались стать нежными, внимательными любовниками, обожали дарить подарки и хорошо относились к родне Иветты. Саша при этом был амбициозен до предела, завистлив, вспыльчив, равнодушен к детям и животным, временами жесток, неряшлив и неорганизован, любил рисковать и не думал о чувствах окружающих. Дима оказался совершенно другим. Он был слишком медлителен, задумчив, болезненно ревнив, много времени тратил на пустые мечты, боялся принимать решения, колебался и сомневался, часто делал все назло, не был уверен в себе.

Иветта опять позвонила психологу.

— Доброе утро. Я скоро начну брать с тебя деньги за консультации по телефону.

— Всегда готова. Смотри, у меня получилось, что достоинства у них одинаковые. А недостатки диаметрально противоположные. Один вспыльчив, другой медлителен, один лезет в любые переделки сломя голову, другой колеблется при малейшем выборе, один плюет на окружающих, другой зависим от их мнения и часто делает все поперек, как мальчишка, один самоуверен до мании величия, другой, наоборот, болезненно в себе сомневается, один жесткий до жестокости, другой слишком мягок. И что это значит?

— Подумать не хочешь?

— Скажи.

— Я тебя наведу на мысль, а дальше разбирайся. Достоинства одинаковые потому, что есть набор твоих постоянных требований к мужчинам, без которых ты не мыслишь отношений. Из серии: «Чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил». А недостатки разные потому, что изменилась ты. Юная Ви, ничего не умеющая девчонка, нуждалась в твердой руке, желала героя в ореоле мужественности, брутальности и амбициозности. Повзрослевшая и прошедшая через трагедию, ставшая самостоятельной Иветта нуждается в понимающем, ласковом друге. Это два разных типа.

— И что дальше?

— Дальше я тебе все сказала. Общайся с Сашей, чтобы увидеть, насколько изменился он. А там сама решишь, кто тебе ближе, с кем комфортнее и кто меньше напрягает. И еще, если выберешь Сашу, не выходи за него замуж сразу — попробуйте пожить вместе. Очень полезно присмотреться друг к другу снова.

— А кого бы выбрала ты?

— Я бы не выбрала ни одного из них: и тот и другой — не мои мужчины. К тому же у меня другие требования и другие критерии.

— Все-таки?

— Могу еще подсказать немножечко: если ты выберешь Диму, всю жизнь будешь себя чувствовать перед ним виноватой — как ты его обидела, выгнала, сравнивала и унижала. А если выберешь Сашу, всю жизнь будешь как на вулкане — предаст снова, не предаст, выкинет очередной фортель или уже повзрослел. Тяжело жить и при отсутствии доверия, и с постоянным чувством вины.

— Хочешь сказать, что они оба — пройденный этап и надо искать третьего?

— Я ничего не хочу сказать. Просто смотри на вещи реально и будь готова к тем последствиям, которые наступят. И потом не ищи виноватых.

Иветта позвонила Саше и сказала, что согласна с ним встретиться. Они пошли в любимое кафе Иветты недалеко от ее дома — там играла только тихая музыка, все официантки знали девушку и обслуживали столик быстро, повар вкусно готовил, а бармен делал замечательные коктейли. Удовольствие от посещения заведения для Иветты во многом определялось наличием и качеством ее любимого сложного коктейля «Голубые Гавайи» с ромом и ликерами. Девушка тянула коктейль через соломинку и внимательно рассматривала бывшего жениха. Он изменился. Дело было не только в том, что он прибавил в массе, стал шире в плечах, старше, загорел и отбелил зубы. Саша стал похож на картинку из глянцевого журнала. Хоть сейчас фотографируй, делай подпись «Мужчина моей мечты» и посылай в «Космо». Раньше Саша просто был привлекательный, но этого гламурного налета не существовало. Или Иветта выдумывала?

Иветта одернула себя, но сравнения Саши-прошлого и Саши-настоящего лезли в голову сами собой. Хотя психолог четко сказала ей:

— Не сравнивай, каким он был и каким стал. Во-первых, прошли годы, во-вторых, изменился его статус по отношению к тебе. Просто узнай его заново. Слышала поговорку: «Нельзя войти в одну реку дважды»? Ее часто применяют к отношениям.

— Она же «never have sex with your экс»?

— Именно. Думаешь, почему? Да потому, что люди не могут перечеркнуть прошлое и действительно начать сначала. Некоторым парам удается сойтись снова после разрыва-развода и во второй раз создать благополучные отношения потому, что они ставят табу на прошлом. Познают друг друга заново. Не приклеивают ярлык «она копуша» потому, что помнят из прошлой жизни, как она по часу не могла одеться, а спокойно говорят: «Милая, у тебя пять минут на сборы, если ты не хочешь опоздать». И новая тактика дает результаты. Потому что она действительно могла измениться и научиться все делать быстро. А он мог начать добровольно мыть посуду. Она перестала смотреть сериалы. Он больше не пялится на грудастых блондинок. Она не слушает ту группу, которая бесила его больше всего. Он разлюбил рыбалку. Короче, за время разлуки они оба могли растерять привычки, из-за которых в прошлом шли бои. И приобрести совсем другие. И все это надо заново изучить и попытаться понять. Если же заранее, как делает большинство, обозначить ярлычками и флажками из прошлого человека — ничего не получится. Либо он действительно начнет вести себя как раньше, потому что от него этого ожидают, либо ему будет некомфортно и он уйдет.

Иветта помнила, что не должна сравнивать, а должна узнавать заново. Она очень старалась, расспрашивала о жизни в Словении, о работе, о планах на будущее. Жаль, что Саша не посоветовался с психологом и, наоборот, рассыпался в сравнениях:

— Ивушка, ты знаешь, теперь тебе твое имя еще больше подходит.

— Почему?

— Ты стала такая… такая женственная, такая красивая, нежная.

— А какая я была? Мужественная, страшная и грубая?

— Я не об этом… Просто твой новый стиль одежды — это замечательно. Видимо, с возрастом…

Иветта слушала — и ей было не по себе. Она не любила, когда мужчины обсуждают женский стиль одежды, тем более вопросы ее возраста. Раньше — девушка не удержалась от воспоминаний — Саше было все равно, что на ней надето, лишь бы она находилась рядом. Он никогда не говорил, что ему не по душе брюки, или балахоны, или хаки, или тяжелые ботинки. А теперь, насмотревшись в Словении на поток богатых холеных дамочек, Иветту в стиле милитари вспоминал явно без одобрения.

— А ты, наверное, сделала карьеру? Стала начальником отдела? Или пошла в аспирантуру и занялась наукой? Уже кандидат? Признавайся.

— Признаюсь — я бросила институт и работу, как только узнала о твоей смерти, уехала в провинцию и стала работать там официанткой в баре. Вернулась два года назад и сейчас работаю в журнале рекламным агентом.

Иветта поймала гримаску на Сашином лице, но не решилась ее истолковать — удивление, стыд, презрение, непонимание?

— Но почему официанткой?

— Мне было все равно кем работать, а в провинции не густо с местами. Официанткой оказалось устроиться легче всего.

— Не понимаю. Зачем ты уехала?

— В Москве все напоминало о тебе.

— Ивушка, я так рад, что ты меня тоже не разлюбила, давай выпьем за это, — пафосно произнес Саша, — за нашу любовь, которую мы пронесли через года.

Иветта чокнулась с ним, а потом подумала:

«И ничего-то ты не понял, хотя стал совсем европейским. Или там не принято глубокое понимание собеседника? Главное вовремя кивать и поддакивать в нужных местах?»

— Когда мы поженимся, я обязательно отвезу тебя в Словению и покажу свои любимые места. Посмотришь на отель, где я работал, попробуешь покататься. Я буду твоим личным инструктором, тебе повезло, — самодовольно усмехнулся Саша.

— Я не люблю горные лыжи.

— Дорогая, ты просто не пробовала.

— И не хочу.

— Ивушка, твое упрямство с годами не становится меньше, просто удивительно. Ты совсем не изменилась.

«Я изменилась, — с неожиданной злостью подумала Иветта, обиженная за отвергнутый опыт последних лет, — я еще как изменилась, а вот ты, похоже, застыл в умственном развитии».

— Горные лыжи — один из самых полезных видов спорта. К тому же это потрясающий драйв, это красивые виды, это просто престижно. Ты же не будешь и дальше работать официанткой или рекламным агентом, ты сделаешь карьеру, я тоже.

«Какой-то официантке престиж точно ни к чему. Рекламному агенту тоже. А карьеру в твоем понимании — постель денежного мешка — я делать явно не собираюсь».

Чем дальше, тем больше Иветта понимала, что они с Сашей говорят на разных языках. Она пыталась пробудить воспоминания и так и сяк. Рассказала о том, как поругалась с родственниками, — Саша сказал, что они просто отсталые люди, которые по русской привычке лезут не в свое дело. Рассказала о Марии Викторовне — он снисходительно посмеялся над ее добротой и сказал, что бабушке сильно повезло. Рассказала даже о Диме — и тут Саша превзошел сам себя:

— Ивушка, я не ревную и не сержусь, не волнуйся. Мы с тобой взрослые люди, у меня тоже были женщины.

«Тоже? Как раз у тебя они и были, ради них ты предал меня, а теперь изображаешь всепрощение?»

— Поэтому можешь не оправдываться. Был Дима, или Коля, или Вася — это все в прошлом. Главное, что мы снова вместе.

Девушка очень сомневалась, что они снова вместе. Даже само слово «Ивушка» начинало ее раздражать. Она привыкла быть Ви-Ви, Ви-Вишкой и Ви-Вишенькой, это имя казалось сильным, уверенным, веселым в отличие от скучной, размазанной, унылой Ивушки.

Иветта представляла себе, чего хочет от нее Саша — образцовой семьи. Он и она делают карьеру до начальников отдела, престижно катаются на горных лыжах, — романтики ради красивый жест: он становится ее личным инструктором, — периодически они вежливо общаются с родней и Марией Викторовной, затем рождаются правильные и здоровые дети, которых тоже престижно возят куда-нибудь отдыхать. И жену с ее женственным стилем не стыдно показать друзьям, и о муже вздыхают все подруги, оба загорелые, белозубые, спортивные, как на картинке из глянцевого журнала.

Короче, сказка, а не жизнь — есть место всем устремлениям обывателя. Причем все это — с налетом Европы, что особенно пикантно.

Иветта не хотела. Не хотела правильности и образцовости, не хотела карьеры, романтики, белых зубов и гламура. Просто не хотела. Она вправе быть несовершенной — и хочет несовершенного мужчину.

Самое интересное, что только Иветта видела разделяющую их с Сашей пропасть непонимания, Саша искренне считал происходящее началом примирения и совместной жизни. Он очень удивился, когда услышал просьбу Иветты проводить ее домой.

— Тебе нужно переодеться? Или какие-то мелкие штуки? Проще все купить по дороге где-нибудь в супермаркете.

Девушка удивилась:

— Мне просто нужно домой, спать. Завтра рано вставать на работу.

— Разве ты не ко мне?

— Куда?

— Ну, в гостиницу. Я сейчас пока живу в гостинице и ищу съемную квартиру.

Изумление Саши было абсолютно не наигранным, и Иветта, которая сначала рассердилась, смягчилась:

— Извини, Саша, но к тебе не получится. Я сегодня должна быть дома.

— Почему?

Девушка подумала, что такие вопросы напрягли бы ее и в лучшие времена совместной жизни.

— Потому что мне завтра на работу и лучше выспаться, потому что за меня волнуется Мария Викторовна, я сказала, что вернусь домой часам к десяти, наконец, потому, что должен звонить Дима.

Из всего сказанного Саша уловил только слова про Диму.

— Какой еще Дима?

— Я тебе о нем рассказывала. Он сделал мне предложение.

И тут в Сашином взгляде Иветта уловила что-то странное. Она не была уверена, что истолковала правильно, но ей показалось, что это недоверие. Саша думал, что все женщины любят набивать себе цену, рассказывать, как мужчины дружно ухаживают за ними, зовут замуж, стреляются от горя и дарят миллионы на блюдечке с голубой каемочкой. Она ахнула.

— Ивушка?

— Ты что, не понимаешь? Мы живем вместе, точнее, жили вместе, сейчас я попросила его пока пожить у друга…

Саша перебил:

— Вот видишь! Все и так понятно. Вы уже не живете вместе, попрекать тебя прошлым, повторяюсь, я не стану — так в чем проблема? Поехали ко мне. Ивушка, умоляю, не ломайся, поехали, я так по тебе соскучился.

И Саша сгреб девушку в объятия. Иветта отвыкла от таких властных поцелуев, поцелуев собственника, навевающих мысли о далеких пещерных временах, когда самые сильные мужчины уносили в пещеры самых красивых женщин. Иветта ответила на поцелуй неожиданно для себя. У нее по спине пробежали мурашки. Саша удовлетворенно хмыкнул, видя реакцию ее тела, и, обжигая дыханием ухо, чуть хрипло попросил:

— Ивушка, дорогая, поехали. Я так соскучился по тебе.

Иветта устояла.

Саша очень обиделся — он, конечно, сумел сделать вид, что все в порядке, но девушка видела — обиделся, ничего не понял, разочаровался в бывшей невесте и неудачном вечере.

«Ну и пусть, — со злостью подумала Иветта, — неужели он действительно надеялся, что я семь лет топталась на месте и с его воскрешением сразу прощу предательство, брошусь на шею и начну строить счастливую семью по его образцу?»

Я… Именно так Саша и думал. Жизнь на горнолыжном курорте, как и на любом курорте, превращает мужчину в особый человеческий вид. Фактически там живут от романа до романа. Даже если женаты на соседках и одноклассницах, вереница нарядных отдыхающих все равно оставляет свой отпечаток. На курорте бурлит вечное веселье, а атмосфера вечного флирта и короткого счастья так заразительна, что устоять невозможно. У Саши были устойчивые отношения с Марицей, но кратковременные вспышки страсти украшали его быт. Собственно, быт и состоял из этих коротких вспышек страсти — первая встреча, помощь в освоении лыж, празднование первых успехов в баре, первый поцелуй, затем первый секс — и вскоре первая разлука, она же и последняя. Весь цикл отношений за неделю — быстро, бурно, ярко, красиво. Никаких скандалов, готовки, немытой посуды, проблем разных компаний и скуки. Все в нарядной упаковке — праздничный вариант.

Как могло быть по-другому? Женщины легко и охотно падали в объятия спортивного очаровательного инструктора — Саше не приходилось ухаживать за ними. Зачем? На курорте нет времени для ухаживаний. Хочешь — приходи. Не хочешь — извини, некогда ждать.

Саша решил, что его Ивушка набивает себе цену. Показывает, что она тут, в России, хоть и официантка, но не лыком шита. Саша на нее рассердился. Он не любил женских выкрутасов. И поскольку был раздражен, а Иветта не договорилась с ним о следующей встрече, позвонил Лизе.

Обычно вечером звонили Роману или Ане, и Лиза крайне удивилась, когда к телефону попросили именно ее.

— Это я…

— Елизавета, здравствуйте. Беспокоит ваш знакомый, помогавший с раненой ногой.

Лиза покраснела от удовольствия. Она оставила свой телефон, но не верила, что такой роскошный мужчина действительно ею заинтересовался и соберется как-нибудь позвонить. Девушка никому не рассказала о знакомстве — именно поэтому.

— Елизавета, я подумал, что ваша нога уже вполне прошла и вы могли бы составить мне компанию в посещении одного замечательного ресторана. Или ночного клуба. Вы не очень заняты?

— Уже поздно, и я…

— У вас не найдется даже часа? Я ведь только два дня в Москве и чувствую себя очень одиноким. Знаете, за те годы, что я не был на родине, все очень сильно изменилось. Мне как-то неспокойно.

После таких признаний Лиза не могла отказать. Она сказала, что через полчаса будет готова, и кинулась приводить себя в порядок. Расческа запуталась в волосах, локоны не хотели накручиваться, тени осыпались с век, стрелки проводились криво, блузки сидели безобразно, любимая юбка полнила на десять килограммов — в результате Лиза расплакалась. На пороге появилась Аня.

— Лизонька, ты куда?

— Да вот… меня пригласили в ресторан, через пятнадцать минут выходить, а у меня…

— Сейчас помогу. Не волнуйся. За пятнадцать минут можно десять раз все успеть. И вообще, не пятнадцать, а как минимум полчаса — подождет.

— Нет, мама Аня, такой ждать не будет.

— Какой?

— Особенный. Он просто… в общем, он не из этого мира, он как с картинки в журнале. Помнишь, я показывала — море, яхта, пальмы, лежат идеально красивый мужчина, идеально красивая женщина, а на песке играют двое идеально красивых детей. И видно, что все это очень стильно и дорого. Вот он как будто с этой картинки.

— И такой тоже подождет. Ты ведь тоже особенная.

— Я? Мама Аня, ты меня слишком любишь. Но ты необъективна.

Аня тем временем проворно орудовала спонжиком, затем нарисовала ровные стрелки, прокрасила Лизины ресницы, еще раз припудрила и повела в ванную делать прическу.

— Наверх поднять?

— Да. Или нет, пусть будут распущенные. Или нет, пусть коса… не знаю.

— Хорошо. Я сделаю на свой вкус. Не волнуйся, Лизонька, ты уже ему понравилась — поэтому он дождется.

— Мне кажется, у него вагон и маленькая тележка таких, как я.

— Но раз он обратил внимание на тебя, значит, ему нужна именно ты.

— Он просто меня не знает.

Аня решила поставить жирную точку в разговоре:

— Правильно. Он тебя не знает. А как только узнает, какое ты сокровище, — тут же придет и будет умолять выдать тебя за него замуж. Прическа готова, губы крась сама и иди. Прошло четырнадцать минут. Еще пять ты потратишь на остальные сборы и опоздаешь совсем чуть-чуть.

— Спасибо. Я люблю тебя больше всех.

— Больше твоего нового?

Лиза смутилась:

— Я его совсем не знаю.

— Как его зовут?

— Саша. Красивое имя, правда?

Аня улыбнулась и ушла. Улеглась рядом с Романом и задышала ему в ухо.

— Ром, наша девочка влюбилась.

— Точно?

— Точно-точно. Ошибиться невозможно.

— В кого?

— Пока я знаю, что его зовут Саша. Завтра расспрошу.

— Ну, главное, чтобы мужик был хороший и не женатый. А там не наше дело, что он и кто он.

— Верно.

Пока Аня с Романом шептались о ее избраннике, Лиза чуть дыша спустилась на первый этаж. Саша тут же вышел из машины, поцеловал Лизе руку, сказал:

— Вы еще прекраснее, чем в прошлый раз, хотя тогда мне казалось, что вот он — воплощенный идеал.

Лиза залилась краской. Ей часто делали комплименты и на работе, и знакомые — но она им или не верила, или не придавала значения. Комплименты от Саши как будто проникали ей в самое сердце и вызывали горячую волну во всем теле.

Саша усадил Лизу в такси, молчал до самого входа в ресторан, потом спросил:

— Можно я опять закажу на свой вкус?

— Конечно. Единственная просьба — без алкоголя, пожалуйста.

— Хотя бы бокал легкого вина — выпить со мной за встречу?

— Хорошо.

Саша сделал заказ и принялся внимательно рассматривать визави. Лиза очень смущалась.

— Вы знаете, Елизавета, у меня сегодня очень непростой день. И я счастлив, что сейчас с вами мне удастся получить какие-то положительные эмоции.

— А что у вас произошло, если не секрет? — робко поинтересовалась Лиза.

— Я не думаю, что вам было бы интересно.

— Мне кажется, что было бы. Мне про вас все интересно.

Лиза совершенно не умела флиртовать. Либо этому надо было учиться раньше, либо с этим талантом кто-то рождается, а кого-то природа обделяет. Лизу обделила — она брякала все прямо или молчала как партизан.

Саша посмотрел на нее с любопытством:

— Вам про меня действительно интересно знать? А почему? Мы едва знакомы.

— Да, интересно. Я вообще не очень люблю врать — стараюсь врать только при крайней необходимости. Сейчас меня никто за язык не тянул.

— Так почему вам интересно?

— Наверное, потому, что вы мне симпатичны.

Лиза почувствовала, что у нее горят кончики ушей. Саша улыбнулся (какая же красивая у него улыбка, с ума сойти!).

— Елизавета, в вас можно легко влюбиться. Вы не такая, как все, вы особенная. Давно не встречал таких девушек. Давайте с вами выпьем за нашу встречу, и я расскажу немного о своих проблемах. Потом не жалуйтесь — сами напросились. И закройте мне рот, если я вас утомлю.

Лиза слушала Сашу с восхищением. Временами она отвлекалась от его рассказа, чтобы полюбоваться на широкую руку с крупными пальцами (обручального кольца не было), или точеные скулы, или четко очерченные губы. Естественно, она ему безмерно сочувствовала.

История про бывшую невесту в Сашином пересказе слегка видоизменилась. У него выходило, что накануне свадьбы девушка стала неадекватной, стала много требовать, ревновать, ужасно себя вести, и в результате они поссорились — по ее вине. Саша в запале уехал в Словению и оборвал все связи, там старательно забывал старую любовь, нагружал себя непосильной работой, в итоге соскучился по родине и вернулся.

— Вы хотели вернуться к ней?

— Я думал об этом.

Оказывается, Саша все простил своей несостоявшейся жене в надежде, что она изменилась, остепенилась, одумалась и они смогут начать жизнь сначала. Он приехал, встретился с ней, но…

— Но мы чужие друг другу. Она не хочет меня понимать, она за это время совершенно деградировала. Кошмар какой-то — работала официанткой, сейчас работает рекламным агентом.

— Это кто?

— Это человек, который целыми днями звонит и ездит по фирмам в надежде, что какой-нибудь дурак согласится дать рекламу в его журнал. Унизительная, черная, абсолютно тупая работа.

— Но чтобы уговорить кого-то дать рекламу в журнал, мне кажется, наоборот, надо быть очень умным. И психологом, и маркетологом, и дипломатом.

— Да ладно. Есть небось один готовый текст, написанный умным человеком, и все агенты по нему шпарят. Какой там психолог, ерунда это все. Да и не в работе дело. Можно работать секретаршей — но не деградировать. А моя бывшая какую-то бабку из тьмутаракани подобрала, какого-то малолетнего провинциала нашла и живет с ним, в общем, кошмар.

— Вы ее еще любите?

— Нет, конечно. Просто как-то потянуло на родину, тут же вспомнилось то, что было. Это ностальгия. Нет, Елизавета, я ее больше не люблю. Я абсолютно свободен душой и телом. И жажду поухаживать за вами. Расскажите о себе. Вы замужем?

— Нет.

— Почему же? Как вышло, что такая красивая девушка не замужем? У вас слишком высокие требования к мужчинам?

— Просто не встретила того человека, за которого хотела бы выйти замуж. У меня нет никаких требований, я просто должна полюбить мужчину, чтобы выйти за него.

— И вы никогда не любили?

— Мне пока не встретился мужчина, которого бы я полюбила.

«Кроме вас. Вас я бы любила охотно, — подумала Лиза, — а может, уже люблю».

— Елизавета, не зря вы носите царственное имя. Вы воистину роковая женщина. Вы не любили и не боитесь говорить мужчинам правду — опасное сочетание.

…Пока Саша флиртовал с Лизой и прекрасно проводил время, Иветта крутилась на постели, пытаясь заснуть. Ей казалось, что она была несправедлива к Саше, отнеслась к нему предвзято, сделала поспешные выводы и вообще напрасно обидела. Иветта снова и снова вспоминала жизнь в уютной маленькой квартирке, политические сборища, совместные прогулки, цветы, которые он ей иногда дарил, и жаркий секс в тесном спальнике. Сегодняшние прикосновения напомнили девушке, как сильно она любила Сашу, как мечтала стать его женой, как хотела рожать ему детей.

«А теперь, — думала Иветта, — он вернулся и предложил мне все, о чем я мечтала, а я его обидела и никак не могу решиться. Сколько раз я молила всех богов, чтобы мне вернули его живым, обещала взамен все на свете, вплоть до души, а теперь он вернулся — и мы не вместе».

Если бы Иветта знала, куда и как Саше можно позвонить или как и куда к нему приехать, — она бы уже летела к нему.

Позвонил Дима, девушка поговорила с ним торопливо, без охоты — надеялась на Сашин звонок: вдруг Саша как-то почувствует, что она передумала и готова поехать к нему на ночь, пусть говорят тела, пусть тела все вспомнят. Иветта жаждала Сашиных объятий и до рассвета прокрутилась на постели, вспоминая его поцелуи — те, что были раньше, и тот, что он подарил ей на выходе из ресторана.

Дима начал о чем-то догадываться.

— Ви-Вишка, ты встречалась с… Сашей?

— Да.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Ви-Вишенька, я даже по телефону слышу, как ты меня обманываешь. Хочешь, я приеду, и ты мне все-все расскажешь. Потом я честно уеду и не буду напрашиваться на ночевку.

— Нет, Дим-Дим, не надо. Тебе нужно заниматься.

— Ты думаешь, я могу заниматься, когда моя любимая хочет меня бросить?

— Дим-Дим, я всего лишь попросила возможности немного пожить отдельно.

— Я же чувствую.

— Не надо торопить события.

— Ви-Виш, если ты с ним… если ты даже не захочешь вернуться к нему, но переспишь с ним, я не знаю, как мы будем жить дальше… Мне кажется, на этом все закончится…

— Я еще с ним не спала.

— Разве? А…

Иветта поняла.

— Твой юмор меня доведет. В этот раз у нас ничего не было.

— Но я чувствую, что тебе этого хочется.

— Дим-Дим, не надо пытаться контролировать еще и мои мысли и желания. Я терпеть не могу, когда ты ревнуешь, и ненавижу, когда меня пытаются контролировать.

— Я люблю тебя. Я не хочу тебя терять ради какого-то предательского инструктора по горным лыжам.

— Тебя он не предавал.

— Он предал тебя. А я люблю тебя больше всех.

— Дим-Дим, я не хочу об этом говорить.

— Со мной?

— С тобой особенно. И вообще — просто не хочу.

— Ну что ж, я хотя бы знаю правду. Спокойной ночи. Позвоню тебе завтра. Если ты вдруг передумаешь насчет того, чтобы я приехал, — звони, буду рад.

— Спокойной ночи. Ложись спать — я не передумаю.

Иветта подумала: «Лучше бы Дима так напористо себя вел, как Саша, а Саша меня вот так уговаривал. Тогда проблема выбора решилась бы сама собой».

Саша позвонил только через три дня, когда Иветта вся извелась, решив, что обидела его слишком сильно и он больше не появится (Сашины гордость и упрямство шли рука об руку).

— Ты вечером свободна?

— Да.

— Давай сходим куда-нибудь. Или пригласи в гости.

— Извини, в гости не могу. Мария Викторовна…

— Ладно, не важно. Заехать-то за тобой можно?

— Заезжай.

— Тогда буду в шесть.

Иветте показалось, что голос у Саши не слишком-то страстный и влюбленный. Она не знала, что каждый вечер Саша после работы встречает Лизу и они ходят в маленькую кофейню у метро. Лиза ахает на Сашины рассказы о горах, мечтает под его руководством научиться кататься, смотрит Саше в рот и восхищается каждым его словом. Вдобавок Лиза ниже Иветты больше чем на десять сантиметров, и Саша рядом с ней чувствует себя огромным и очень сильным, а Лиза это ощущение поддерживает, хоть и не сознательно, своими восторженными взглядами. И еще Саша подарил Лизе три букета и плюшевую игрушку-котенка, с которой Лиза спит. Два из трех букетов Саша прислал Лизе на работу, поэтому все Лизины коллеги заинтригованы. А Наташа случайно подсмотрела, какой именно мужчина встречает Лизу, и разболтала всему телевидению, что тихая, скромная Лиза подцепила как минимум фотомодель, а как максимум — нефтяного магната. Лиза рассказала об этом Саше с просьбой не смущать ее больше, и Саша почувствовал себя настоящим сказочным принцем. Роль Золушки он отвел, конечно, Лизе — Иветта для Золушки явно слишком брыкалась, а старая сказка Саше нравилась все меньше и меньше, особенно после европейской жизни.

«Определенно русские женщины любят усложнять, — решил он, — и хорошо, что встречаются такие простые, как Лиза, — они ценят мужика, только и всего».

В общем, встречаясь с Иветтой, Саша уже склонен был смотреть на нее критично. Иветта, наоборот, стремилась загладить обиду, нанесенную в прошлый раз. Разговор долго не клеился, потом кое-как наладился и потек по мирному руслу воспоминаний, обсуждению судеб общих знакомых и какой-то ерунды.

«Как будто мы просто бывшие одноклассники, — думала Иветта. — Какой кошмар!»

На этот раз Саша не сделал попытки поцеловать девушку. Она сама сказала:

— Сегодня я могу поехать с тобой.

Хотя знакомая-психолог категорически отсоветовала мешать секс с чувствами, Иветта боялась, что Саша уйдет. У нее сложилось впечатление, что он совсем потерял к ней интерес.

— Со мной?

— Да.

Иветта кокетливо заглянула ему в глаза и обняла за шею:

— Ты же сам в прошлый раз предлагал. Разве ты уже передумал?

Она надула губки, надеясь, что это смотрится соблазнительно.

«Хоть перед зеркалом попробовать на будущее, елки-палки!»

Саша смотрел на нее со странным выражением лица. Иветта поцеловала его. Он ответил на поцелуй, подхватил ее двумя руками — ощущение родства вернулось. Иветта снова почувствовала, что они — одно целое, она желает его, а он — ее, она принадлежит ему, а он — ей. Саша поймал такси до гостиницы, по дороге купили шампанское и конфет, а потом Иветта вошла в номер и снова оробела. Обстановка отеля, чужая большая кровать (интересно, зачем такая огромная постель, если живешь один?), Саша непонятно себя вел. Иветта подавила страх и попросила налить ей выпить.

Пили молча шампанское, задумчиво друг друга рассматривали, потом Саша взял у Иветты из рук бокал и опустил ее на кровать, ложась сверху. Он легонько кусал мочку ее уха (раньше он никогда так не делал), пробегал языком по шее — и Иветта поняла, что безумно его хочет. Она извивалась под его тяжелым телом, вспоминая, как ослепительно хорошо им всегда было вместе. Саша тяжело дышал, отстраняясь и расстегивая на Иветте блузку.

— Ты очень красива, дорогая, — сказал он.

И снова целовал ее, спускаясь ниже, Иветта плавилась в его объятиях, а потом он уже снимал с нее трусики, и она открыла глаза.

Открыла глаза. Увидела совершенно чужого мужчину с незнакомым выражением лица. Почему-то этот чужой мужчина собирался заняться с ней любовью. Иветта напряглась.

— Что такое, дорогая?

Иветта вырвалась у него из рук.

— Извини.

— Да что такое? — Саша повысил голос.

— Извини, но… Но я не могу.

— Ты что, рехнулась?

— Понимаешь, — начала объяснять Иветта, — это неправильно, ну, то, что мы… в общем, надо было не это…

Саша вспылил:

— И ты для этого сюда притащилась, чтобы устроить здесь свое динамо? Сначала лечь в постель, потом в последний момент передумать? Ты решила, что я тебе мальчик для экспериментов? Ставь подобные опыты на своем провинциальном сопляке. Он ради прописки еще и не то стерпит, а у меня и получше тебя были, я тут на задних лапках прыгать не намерен.

Иветта судорожно одевалась, глотая слезы и не веря собственным ушам. Конечно, Саша всегда быстро заводился и иногда был жестковат — но никогда не хамил ей. И никогда раньше он не стал бы использовать поведанные ему факты, чтобы уязвить свою девушку. Неужели это курорт настолько портит человека?

— Извини еще раз, я не хотела. Я думала, что все получится, но поняла, что ты чужой для меня человек, и я не могу.

— Да ладно тебе. Небось пока задницей в баре трясла, не с одним чужим по кроватям валялась.

Иветта молча схватила сумку и выбежала. Ее трясло от унижения, боли и злости — злости не столько на Сашу, сколько на себя. Это не он виноват, что у нее не прибавилось ума за семь лет. Это не он ныл круглые сутки, рыдая и стуча себе пяткой в грудь, что только пусть вернут любимого, а там пусть он пьет и бьет, лишь бы был живой.

Иветта даже позвонила в запарке психологу, но та честно сказала, что по ночам советы не дает — не в силах после двенадцати собрать мысли в кучку. Девушка извинилась, долго ревела в ванной, а потом позвонила Диме. Телефон, конечно, взял сонный Юра (бегал к каждому звонку, все еще надеялся, что его беглянка вернется, поняв все насчет денег, которые труха и тлен, а любовь вечна), пришлось еще раз извиняться, а потом не менее сонный Дима встревоженно зашептал:

— Ви-Виш, все в порядке?

— Нет. Ничего не в порядке. Ты можешь приехать? Или нет, не надо, поехали куда-нибудь.

— Куда?

— Снимем номер в гостинице, заночуем на вокзале, в ночном клубе, не суть. Просто не надо Марию Викторовну тревожить.

— Хорошо, как скажешь, я через десять минут оденусь и выйду.

— Метро еще ходит?

— Да, но я все равно поймаю машину и скоро буду у тебя. Только я плохо ориентируюсь в гостиницах.

Иветта знала в Москве только две гостиницы, в одной как раз жил Саша. Туда она не согласилась бы поехать ни за какие деньги, поэтому выбор трудностей не представлял. Иветта схватила деньги из баночки «капитал», бросила в сумку и принялась поспешно стирать следы ужасного вечера на лице и волосах. Когда Дима подъехал к подъезду, она выглядела вполне прилично. Впрочем, Дима ее не разглядывал, он сразу бросился обнимать ее и целовать.

— Ви-Вишенька, ты хорошо себя чувствуешь? Скажи сразу — ничего страшного, да?

— Ничего страшного. Остальное потом.

Опять купили шампанское и конфет (Иветта настояла с какой-то странной мстительностью — хотела сделать себе больно за глупость), опять были администратор с ключом, лифт и большая кровать.

Иветта пила шампанское и молчала. Дима сидел рядом и тоже молчал.

— Дим-Дим, ты уверен, что хочешь на мне жениться?

— Вполне. А что случилось?

— Случилось то, что я — глупая, неблагодарная, гадкая…

Дима заставил девушку замолчать, повернул ее к себе и мягко положил ладонь ей на губы:

— Тсс… тихо, Ви-Вишка. Нельзя о себе так. Расскажи, что ты натворила, и мы что-нибудь придумаем.

Иветта расплакалась, и Дима укачивал ее, вытирая рукой слезы.

— А у меня и платочка нет… будешь сморкаться в простыню. Давай рассказывай, пока не залила соседей снизу.

Выслушав всю историю, Дима замолчал.

— Налей и мне шампанского, тебе ближе тянуться.

Девушка удивилась, поскольку Дима практически не пил, а шампанское и вовсе терпеть не мог, но послушно налила. Дима выпил залпом и сказал:

— Я не буду тебя обманывать, говоря, что мне было совсем не больно и очень приятно все это слышать. Но мне кажется, что в общем и целом история послужила хорошей проверкой для наших чувств. Мои в проверке не нуждались, но зато ты проверила свои и больше не сомневаешься, правильный ли выбор сделала. Я даже рад, что так получилось. Теперь я не буду, как раньше, призраком Саши.

— Ты и не был призраком…

— Помолчи, когда взрослые дяди говорят. Я все равно чувствовал, что Саша для тебя — некий идеал, а смерть вознесла его на недосягаемый пьедестал. Он стал человеком без недостатков, лучшим мужем в мире. Теперь ты убедилась, что не все так просто, и у меня есть шанс, что ты сочтешь лучшим все-таки меня. Так вот, я обязательно лишу тебя шоколада.

— О-ох, — отозвалась сладкоежка Иветта.

— На целый месяц.

— Ой!

— Ладно, на три недели, за то, что ты позволила какому-то то типу, будь он сто раз твой бывший, себя лапать и целовать. И на этом тему считаем закрытой. Можешь обрадовать свою родню тем, что мы собираемся пожениться и завтра же мы отправляемся… нет, завтра у меня дела… послезавтра же мы отправляемся подавать заявление. Если денег нам не хватит — значит, ты будешь без платья, а твоя родня поедет не на лимузинах, а на «Жигулях», но теперь сроки устанавливаю я.

— Да!

— Постарайся за оставшиеся до свадьбы недели разучить полное обращение. «Да, о супруг и повелитель».

— Да, о супруг и повелитель!

— Не многовато ли на вас одежды?

— Многовато, о супруг и повелитель!

И Иветта окончательно поняла, что самую страшную ошибку могла бы совершить, разрушив отношения с Димой ради призрака из прошлого.

— Дим-Дим, — пробормотала она, засыпая.

— Да?

— Почему мне кажется, что ты на самом деле старше меня?

— Потому что так оно и есть. Ты застряла в возрасте лет пятнадцати-шестнадцати. И внешне тоже. Вечная девочка.

— Льстец.

— Правдолюбец.

Иветта заснула абсолютно счастливая. И весь день клевала носом на работе, стараясь не путаться в элементарных задачах, пила большими чашками кофе и терла глаза. Вечером Мария Викторовна обо всем догадалась по ее лицу:

— Светочка! Деточка! Ну что, когда свадьба?

Лиза

Если честно, то Саша был даже рад, что Иветта выкинула такое коленце. Хуже получилось бы, надумай она всерьез к нему вернуться — он уже увлекся стеснительной, задумчивой, какой-то необычной и нездешней Лизой. В Лизе была загадка, в Иветте загадки никогда не было — по крайней мере для Саши его Ивушка всегда казалась прозрачной как стекло — прямая, открытая, резковатая, активная и упрямая. Даже странно, что она прекрасно готовила — обычно подобные женщины агитируют за равенство и к плите не подходят из принципа. Странно, что Иветта хотела детей, пусть в далеком будущем, но хотела. У Саши она ассоциировалась исключительно с дамами, активно отстаивающими свое право не становиться инкубаторами для вынашивания наследников. А вот Лиза виделась Саше в роли идеальной жены и матери — в меру разговорчивой, в меру послушной, в меру застенчивой, в меру… в общем, Саша кажется, влюбился, поэтому был готов приписать Лизе все возможные достоинства и заранее предсказать их идеальную совместимость.

Единственное, что смущало Сашу, — Лиза очень неохотно рассказывала про себя, отделываясь какими-то общими фразами и явно вымучивала из себя факты: «Да… отец… да… мама умерла… да… работаю секретарем…» Через месяц общения Саша буквально напросился на знакомство с ее родными.

— Мама Аня, — смущаясь, сказала Лиза, — тут один молодой человек… в общем, я его пригласила… мне бы хотелось…

— Деточка, солнышко! — обрадовалась мачеха. — Ты хочешь познакомить нас со своим мальчиком?

— Ну, в общем… да…

Ради такого случая Аня целый день занималась исключительно собой, стараясь выглядеть максимально по-европейски.

— Он, наверное, простую еду не ест?

— Нет, мама Аня, он совсем простой, что ты будто принца ждешь? Не надо так суетиться, Саша совершенно нормальный.

Роману и Ане выбор Лизы понравился. Мужчины разговорились о походах, пока Аня с Лизой убирали со стола и готовили чай, Роман спросил потенциального зятя:

— У тебя с Лизой серьезно?

— Да. Я собираюсь на ней жениться. Мне хотелось познакомиться с ее родными, она не очень разговорчива, и я почти ничего не знал.

— У девочки непростая жизнь. Лучше ее особо не расспрашивать — пусть время вылечит рану окончательно. Я как-нибудь сам расскажу. И когда ты сделаешь ей предложение?

— Буквально на днях. Придумаю, как обставить поромантичнее, женщины любят это дело. Вы вот — как предложение сделали?

Роман засмеялся:

— Ужасно. Первой жене я его сделал по факту. Мы с ней познакомились во время поездки на так называемую картошку, перемигивались, перешучивались, потом я ее пригласил в деревню на танцы, потом мы по вечерам ходили гулять, а потом как-то незаметно вспыхнули и… и вот, лежим в стогу, уже раздетые, уже не остановишься, и я только успеваю ей пробормотать: «Ты, конечно, выйдешь за меня замуж, я тебе предложение делаю». И все. Никакой романтики.

— А второй жене?

— И с Аней тоже неинтересно получилось. Мы с ней вместе работали. Каждый день виделись по восемь часов и в столовую вместе ходили, да еще до дома в одну сторону, тоже полчаса вместе. Через два года она вдруг заболела гриппом и три недели не приходила — я понял, что мне скучно, у меня все из рук валится, и вообще — оказывается, я Аню-то люблю. Пошел, узнал в отделе кадров ее адрес, купил апельсинов. Прихожу. Ее мама мне дверь открыла, удивленно так посмотрела, но пропустила. Аня лежит в постели, стесняется — у нее на лбу полотенце, на тумбочке куча лекарств, щеки горят, насморк, кашель, и тут я с сеткой апельсинов — дескать, я понял, что мне без тебя плохо, выходи за меня замуж. У нее даже полотенце упало от неожиданности. Она на меня смотрит — а я как дурак без цветов, без кольца, сижу и повторяю — ничего делать не могу, белый свет не мил, давай жениться. Она хохочет. Но в итоге замуж за меня пошла.

Саша посмеялся.

— Мой тебе совет, — сказал Роман, — Лиза девочка неизбалованная, не стоит особенно выпендриваться. Сделай, как они все мечтают — пригласи в ресторан, закажи музыкантам какую-нибудь песню про любовь на все времена, подари букет из сто одной красной, точнее, алой розы, встань на колено и вручи коробочку с кольцом. Со словами «Прошу тебя — будь моей женой». Она будет счастлива и всем подружкам похвастается, и все обзавидуются — короче, получится как надо.

— Спасибо. А какой у Лизы размер кольца?

— Это ты у Ани спрашивай. Я по дамским размерам не специалист — Анин-то не помню до сих пор. Заказывал ей кольцо на юбилей свадьбы — пришлось утащить одно из старых для образца. А белье и купить не могу — обязательно промахнусь. Нет у меня глазомера и памяти.

Саша последовал совету будущего тестя, не стал долго думать и мучиться, пошептался с Аней о размерах, купил колечко с небольшим, но хорошо ограненным бриллиантом и сделал Лизе предложение по всем канонам женских романов.

Лиза не сразу поверила. Ей казалось, что она спит. Не может быть, чтобы на ней, некрасивой, неумной, неинтересной и совершенно неяркой, действительно захотел жениться такой замечательный мужчина. Она сказала «да» и надеялась, что сон продлится вечность.

Заявление подали через несколько дней — Лиза боялась, что женщина в ЗАГСе скажет правду:

— Девушка, извините, мы не можем вас зарегистрировать с Сашей. Вы его недостойны.

Но женщина приняла заявление, квитанцию об оплате, выдала листок с услугами и ценами, кучу свадебных каталогов и приглашение-напоминание с датой. За месяц Лизе предстояло все организовать и даже купить себе настоящее белое платье.

У Мари «горел» проект, а Жанна конечно же согласилась помочь. Но в обмен она заставила Лизу пообещать прийти к ней на день рождения вместе с женихом.

— Он же никого не знает, ему, наверное, скучно будет.

— Лиза, не вредничай, любопытно. Так хочется посмотреть на твоего иностранного лыжника. Никто его не съест, и скучно у нас не бывает. Скажи честно — боишься, что наши девчонки уведут?

Лиза не боялась. Она все равно не верила в происходящее.

А Саша охотно согласился пойти.

— Познакомлюсь заодно с твоими подругами — ты мне столько рассказывала об этой Жанне, о их семье. Кстати, у моей бывшей тоже вся родня была очень дружная, они меня просто затерроризировали, влезая в каждую мелочь нашей жизни. Рад, что у тебя только отец с мачехой, и те совершенно ненавязчивые.

На дне рождении у Жанны получилось именно то, что должно было получиться. Ни Жанна, ни Мари, ни родители Жанны, ни большая часть приглашенных Сашу никогда не видели. Иветта приходилась им настолько дальней родственницей, что они и ее знали весьма шапочно, на уровне «привет-пока», дружбы не сложилось. Екатерина Михайловна уже знала от Иветты, что Саша жив, но вот случайная родственница, тетя Люба, жившая в Тамбове и приехавшая на три дня (поэтому спешно приглашенная на праздник, где можно увидеть большое количество родни), не была в курсе событий. И увидев Сашу, очень удивилась.

— Александр? — неуверенно позвала она.

— Да? — Он отозвался, совершенно не зная, что последует за этим окликом.

Тетя Люба обладала довольно неяркой внешностью, и, конечно, он не запомнил ее в толпе родни, занимающейся приготовлениями к свадьбе Иветты. Но тетя Люба запомнила жениха Иветты очень хорошо. Тем более что Иветту она любила, отца ее считала добрейшим и несчастнейшим человеком, а Марию-Лилию — злобной стервой, испортившей мужу и дочери жизнь.

— Как это вы вдруг живой? — спросила она, и Александру послышалась: «Такие люди и на свободе».

Екатерины Михайловны поблизости не было, поэтому погасить скандал в зародыше не удалось — остальные гости ничего не поняли. Жанна даже подумала, что ослышалась, и легонько потрясла головой.

— Простите? — Саша тоже ничего не понял.

— Чудесное воскрешение? Может быть, новая методика? Вуду? Черная магия?

— Тетя Люба, вы о чем? — спросила Мари.

— Видите вот этого мужчину? — риторически поинтересовалась тетя Люба.

— Угу, — промямлили все.

В этот момент как раз появилась Лиза, которую послали поторопить гостей за стол.

— Этот самый Александр был объявлен погибшим в горах то ли в Югославии, то ли Хорватии лет шесть-семь-восемь назад.

— Как? — выдохнули присутствующие, и Лиза громче всех.

— Вот так. У меня прекрасная зрительная память. И я не забыла, как Иветта, моя двоюродная племяшка, собиралась за него замуж, а накануне свадьбы он зачем-то смотался в горы — потом оттуда сообщили, что он погиб. Значит, чудом воскрес? Или ты просто решил таким образом сбежать от невесты? Гаденыш! Девочка все глаза выплакала, травиться пыталась, вены резала! Да как тебе вообще не стыдно переступать порог нашего дома?

Александр струсил, увидев пыл тети Любы, и стал медленно пятиться к порогу. Мари, Жанна и Елизавета Аркадьевна отшатнулись от него как от прокаженного. Лиза застыла, не понимая, что происходит. А тетя Люба решительно наступала на «гаденыша». На крики прибежала Екатерина Михайловна.

— Ты посмотри, какую змею мы пригрели! Он чуть не довел нашу несчастную девочку до могилы — и теперь снова явился в наш дом! Как ни в чем не бывало! И похоже, собирается испортить жизнь еще одной молодой девочке! Не позволю! Да лучше я его сама задушу, чем буду равнодушно смотреть, как он ломает чужие судьбы!

Екатерина Михайловна наконец-то все поняла и стала успокаивать тетю Любу. В результате Саша и Лиза остались в коридоре одни — остальные деликатно ушли в комнату, откуда слышались охи и ахи тети Любы, возмущающейся, что ей не дали высказать «этому негодяю» все.

— Ты со мной? — спросил Александр, натягивая ботинок.

— Но… но Жанна, у нее ведь день рождения, и мы пришли… — залепетала Лиза.

— Ты же не думаешь, что я останусь здесь после того, что произошло… Иди, извинись перед Жанной, я подожду две минуты.

Лиза убежала, потом вернулась, поспешно оделась и ушла вместе с Александром. Они сидели в кофейне, и он говорил, обретая на глазах присутствие духа и смелость:

— С ума сойти — родственнички моей бывшей повсюду, от них просто деться некуда! Совершенно чокнутая семейка! Какая-то сицилийская мафия! Странно, что они не захотели меня убить, а то вдруг это порадовало бы их девочку. Зря ты общаешься с этой Жанной, она наверняка тоже на голову раненная, раз из этой компании.

Александр распалялся, гремел, а Лиза слушала, молчала, потом тихонько спросила:

— Саша, а это правда?

— Что? — не сразу переключился Александр.

— Что ты объявил себя умершим, чтобы сбежать от невесты накануне свадьбы?

Александр замялся, и Лиза все поняла.

— Правда?

— Ну, ты сама видела, какая там семейка. Может, это была и не лучшая идея, но я тогда был молод, не придумал ничего лучше, и…

— И ты не боялся, что она покончит с собой?

— Да ладно тебе — слышала же, не покончила. Я свою бывшую хорошо знал, такие с собой не кончают.

— Но она же тебя любила!

— Разлюбила. У нее уже давно новый.

— Но говорили, что она с ума сходила, пыталась отравиться, плакала.

— Лиза, не принимай близко к сердцу бабский треп. Кто хочет отравиться — тот отравится. Она просто решила всех напугать.

— Но зачем? Зачем ты так… Я не понимаю…

— Лиза, у меня не было выхода. Меня загнали в угол, я не хотел жениться…

Лиза поняла, что они не слышат друг друга, говорят на разных языках. И она не может объяснить Александру, что нельзя шутить такими вещами. Не хочешь жениться — собери вещи и уйди, но нельзя перед свадьбой инсценировать смерть, чтобы девушка на всю оставшуюся жизнь получила незаживающую рану. Пусть даже она и сильна, и не покончит с собой.

Вечером Лиза позвонила Жанне:

— Жанна, у меня к тебе просьба.

— Что такое?

— У тебя есть телефон Иветты?

— Зачем тебе?

— Я… я не знаю… я теперь не представляю, что мне делать. Хочу с ней поговорить — может быть, что-то прояснится.

Мама Аня долго плакала вместе с Лизой и сказала, что нельзя выходить замуж, если не доверяешь человеку. Страсть — страсть пройдет, надо просто потерпеть. И Лиза терпела. Ей вспоминалась их с Сашей единственная ночь вместе — после того ужина в ресторане, когда он вручил ей красивое кольцо, сразу удобно устроившееся на безымянном пальчике. Она перебирала поцелуи, прикосновения, ласковые слова, снова и снова видела удивленное Сашино лицо.

— Лиза, ты… у тебя никого не было? Но… но как?

— Понимаешь, я просто не встретила того мужчину, которого полюбила бы, а отдаваться нелюбимому не хотела.

— Лиза, девочка моя… ты удивительная… это потрясающий подарок. Тебе не больно?

— Уже нет, — смеялась Лиза.

И ей казалось, что так будет всегда — они снова и снова будут заниматься любовью, засыпать в тесных объятиях, будить друг друга поцелуями по утрам — потом родят детишек, может быть, уедут в Словению и станут жить долго и счастливо — как в сказке. Вышло — другое.

Разговор с Иветтой ничего Лизе не принес. Иветта была откровенна, но советов не давала.

— Лиза, я не могу решить за вас. Для меня Саша — неподходящий мужчина. Но я ему благодарна за то, что в моей жизни появился Дима, за то, что у меня появилась возможность и встретить, и проверить, и убедиться. Может быть, вам Саша подойдет больше. Тем более что я заметила в нем потерю интереса ко мне — уверена, он действительно в вас влюблен.

Теперь Лиза знала, что Саша был во всем виноват, что он встречался с Иветтой и после своего воскрешения и даже рвался начать все сначала. От этого знания становилось хуже и хуже.

Никакого платья Лиза не купила, в назначенный для свадьбы день проревела в подушку, кольцо сняла и убрала в шкатулку, а на Сашины звонки не отвечала. Даже подумывала сменить место работы — но Саша вдруг перестал приходить. Потом Лиза узнала от Иветты, что Саша вернулся в Словению.

А Иветта пригласила Лизу к себе на свадьбу.

— Лиза, я не для проформы приглашаю, мне действительно будет приятно вас видеть. Вы — хорошая девушка, мне жаль, что мы обе оказались преданы одним мужчиной, я желаю вам счастья. Мы могли бы общаться.

— Я с удовольствием приду, — пробормотала Лиза.

Девочка на ее плече обнимала дракона, и в ее огромных глазах стыло легкое раздражение на хозяйку. «Ну что ты такая? — как будто пыталась сказать она Лизе. — У тебя и так уже все получилось, и с работой, и любовной сказкой, теперь осталось только создать хорошую семью с нормальным мужчиной, а ты куксишься».

У Иветты на свадьбе было весело. Лиза никогда раньше не попадала на такие шумные, слегка бестолковые, но очень веселые свадьбы. Огромная толпа родственников, поминутно выясняющих, кто из них кому и в каком колене приходится тетей или сестрой, целых два тамады — мужчина и женщина, музыкальные юноши — друзья Димы, поминутно выхватывающие инструменты и партитуры у нанятых исполнителей и что-то там объясняющие про правильный аккомпанемент, наполовину самоорганизующиеся конкурсы во всех трех залах ресторана, какие-то восточные танцовщицы, фонтан из вина и шоколадное дерево, с которого отдельные гости срывают плоды зубами, пытаясь заработать бутылку шампанского. Лиза слегка растерялась, но потом ей стало нравиться. В этом феерическом действе не нужно было чему-то соответствовать, правильно себя вести, с кем-то говорить — она бродила по залам, перекидываясь словами с пробегающими мимо знакомыми, периодически что-то съедала, выпивала и даже поучаствовала в каком-то странном хороводе. Потом незнакомый молодой человек из числа друзей Димы увлек ее танцевать под ретро, у него Лизу перехватил папа Жанны и учил танцевать танго, потом Лиза отплясывала в кругу бабушек что-то вроде цыганочки — и к вечеру была чуть пьяная, счастливая, взмокшая от пота и совершенно не стесняющаяся никого и ничего.

— Спасибо, Иветта. Твоя свадьба была просто удивительная, — шепнула она невесте, когда молодых провожали до машины — они улетали на неделю отдыхать.

— Не за что. У тебя будет еще лучше! — крикнула счастливая Иветта.

Лиза осталась помочь родственникам Иветты — снять шарики, собрать оставшуюся еду. С ней остался и Георгий, однокурсник Димы, он первый пригласил ее танцевать. Георгий пошел провожать Лизу до дома и попытался назначить ей свидание. Лиза отказала, но телефон оставила, поэтому юноша ушел вполне довольный.

— Мама Аня, что лучше — начать с кем-то встречаться или наоборот?

— Чтобы забыть Сашу?

— Да.

— Лучше встречаться. Лучше ходить в гости, в театр, в кино, быть на людях и встречаться с молодыми людьми. Главное — не пытаться начинать с ними серьезные отношения назло, чтобы доказать себе, как без Саши хорошо и весело.

И Лиза стала встречаться. Тем более что Георгий оказался очень интересным парнем — воспитанным, умным, деликатным, прекрасным собеседником. С Сашей Лиза стеснялась — он был такой шикарный, такой иностранный, такой взрослый, — а с Георгием могла разговаривать на равных. Ему она даже, увлекшись, рассказала пару эпизодов из своего детства — потом опять спряталась в раковину, но все-таки рассказала. Мама Аня просила познакомить, но Лиза отказалась.

— Я уже вас познакомила с Сашей — и видишь, ничего не получилось. Тем более что Гошу я не люблю. Мы просто приятели.

— Не думаю, что Гоша относится к тебе как к приятелю, совсем не думаю, — качала головой мама Аня, — по-моему, он явно настроен не на дружбу. Молодые люди дружат только с теми девушками, которые им не нравятся, а это не тот случай.

— Не важно. Главное, что мне от него ничего не нужно сверх дружеских отношений.

Как-то, провожая Лизу, Георгий попытался ее поцеловать. Она разрешила, но не ответила, просто равнодушно пережидала поцелуй. Он удивленно отстранился.

— Извини, Гош, но это была не лучшая идея, — сказала Лиза.

— Почему? — Георгий недоумевал.

— Потому что мы с тобой не пара. Общаться — пожалуйста, дружить — пожалуйста, но все остальное — не стоит.

Георгий выпытал у Лизы историю про Сашу и понял, что надо ждать.

Эпилог

— Дим-Дим, я не верю своим глазам. Это шутка?

Иветта, почти раздетая, прыгала по дивану и трясла какой-то открыткой, взывая к Диме. Несколько дней назад они вернулись из Бельгии, где Дима давал несколько концертов и записывал диск с последними произведениями. Скоро им предстояли гастроли в Финляндии — летний музыкальный фестиваль, поэтому чемоданы практически не распаковывали, достали только купленные Иветте модные вещички, чтобы она могла их перемерить и похвастаться подружкам.

— Я думаю, что все вполне серьезно.

— Но, Дим-Дим, они знакомы всего две недели! Как можно выходить замуж за человека, с которым знакома две недели?

— Видишь, можно, — сказал Дима, — раз ты держишь в руках приглашение — значит, можно. Кстати, они знакомы дольше. Они ведь сначала провели вместе три дня, потом переписывались два месяца и только потом опять встретились.

— Да не узнаешь ты человека по письмам!

— Ви-Виш, я не пойму, что тебе не нравится. Ты не хочешь лететь на свадьбу? Но разве тебе не хочется побывать в Америке? Тем более что ожидается очень пышное торжество — я так понял, что Дэйв собирается позвать чуть ли не пятьсот человек.

Дима с улыбкой смотрел на Иветту, провоцируя ее на дальнейшие признания. Девушка, как обычно, поддалась на его уловку.

— Ты правда не понимаешь?

— Не понимаю.

— Он же негр!!!

— Ви-Вишенька, счастье мое, да ты расистка!

— Я не расистка, я не призываю убивать негров или запирать их в резервации. Но как можно выйти за негра замуж?! Я бы не смогла!

— А тебе никто и не предлагает.

Тут Дима увидел, что жена всерьез завелась, засмеялся, лег на диван рядом и крепко прижал ее к себе.

— Я шучу!

— Издеваешься, — все еще рассерженно, но уже более спокойным голосом сказала Иветта.

— Ага… ты беременная такая смешная злючка стала. Все принимаешь близко к сердцу, постоянно бесишься — просто маленькая камышовая кошка.

— Это кто?

— Это такая смешная зверюшка. Живет где-то в лесах. Выглядит как симпатичная кошечка, вполне домашняя. Но характер у нее… врагу не пожелаешь. Порвет любого. Если в дом принести и обидеть, весь дом загрызет. Хотя на вид маленькая и хорошенькая.

Иветта в шутку стукнула мужа подушкой по голове.

— Вот… я и предлагаю изолировать тебя от общества, пока не родишь. А еще говорят, что беременные — спокойные и умиротворенные, нежные и ласковые.

— Опять ты меня дразнишь!

— А что ты из-за ерунды завелась. Ну негр он, и что? Тебе жить со мной, а не с ним, а я вроде совсем не негр.

— А если она ребенка от него родит?

— Будет темненький ребеночек. Мулат или мулаточка.

— Дим-Дим!!! Скажи, что ты шутишь и этой свадьбы не будет!!!

Иветта укусила Диму за ухо и откатилась в дальний угол дивана.

— Почему же не будет? Ты держишь в руках приглашение, из которого явственно видно, что свадьба будет.

— Но я не могу говорить людям, что моя свекровь сошла с ума и вышла замуж за негра! Который вдобавок весит сто с лишним килограммов и держит дома двадцать собак!

— Не утрируй. Собак у него всего восемнадцать, и дом у него — это именно дом, а не наша квартира. Там еще и стадо слонов можно держать. Полные мужчины многим нравятся. А за кем замужем моя мама — никого не касается.

— Но…

— Ви-Вишенька, — Дима подтянул жену к себе, усадил на колени и крепко обнял, — мы с тобой, кажется, мечтали выдать мою маму замуж. Мы мечтали занять ее хоть чем-нибудь, чтобы она перестала виться вокруг меня золотой мухой и непрерывно жужжать. Мы получили то, что хотели. Она занялась моим пиаром и больше года совершенно нам не мешала, моталась по миру, организуя толпы журналистов, падала по вечерам в кровать совершенно измученная. Теперь она влюбилась и собирается замуж, то есть одновременно не будет мешать нам и будет счастлива сама. А ты почему-то недовольна.

Иветта что-то бормотала про негров, отсутствие приличий, возраст и манеры, а Дима тем временем аккуратненько снимал с нее остатки одежды и устраивался сверху.

— Ви-Виш, ты, наконец, замолчишь? Или мне придется закрыть тебе рот каким-нибудь извращенным способом.

Иветта действительно замолчала. Тем более что Дима был абсолютно прав во всех отношениях.

Анастасия совершенно не собиралась замуж — она четко решила посвятить жизнь сыну, и ей очень нравилось быть его пресс-секретарем. Она даже собиралась пойти на какие-нибудь курсы, где обучают искусству раскрутки человека, но не успела — во время очередных гастролей познакомилась с Дэйвом. Кто их представил друг другу на очередной пресс-конференции, Анастасия, конечно, забыла, но запомнила восхищенный взгляд уже пожилого полного мужчины с веселыми искорками в глазах. На Анастасию давно никто так не смотрел — и она расправила спину, покраснела и смутилась. Дэйв немного говорил по-русски — изучал язык в университете. А Анастасия немного говорила по-английски — купила экспресс-курс и осваивала для работы. В результате они объяснялись практически на пальцах, поминутно хохоча, перебивая друг друга, — и Анастасия сама не заметила, как согласилась пойти с новым знакомым в ресторан после мероприятия, а потом отправиться к нему ночевать.

Дэйв вдовствовал более десяти лет — его жена умерла от рака. Трое его взрослых детей разлетелись по миру, ближе всех жила младшая дочь — в соседнем штате. Дэйв издавал два весьма солидных журнала о моде и искусстве, вдобавок нажил неплохое состояние, играя на бирже (собственно, эти деньги он и вложил в журналы, которые стали приносить доход далеко не сразу), считался человеком не богатым, но вполне состоятельным и жил не как русские мужчины в шестьдесят лет. Дэйв занимался спортом, играл в боулинг и бильярд, каждый год летал кататься на лыжах в Европу, не пропускал авангардных выставок и даже выходил на сцену в благотворительных концертах, радуя больных детишек оригинальной интерпретацией образа Санта-Клауса или даже Микки-Мауса. Анастасия была потрясена — она не встречала ничего подобного. Энтузиазм Дэйва, его бившая ключом любовь к жизни заразили и ее. Она влюбилась. К счастью, Дэйв сразу ответил ей взаимностью.

— В русских женщинах есть… есть драйв, — сказал он, — наши не такие. Русские женщины особенные.

И Анастасия поверила, что она — особенная. Не только как мать гения, но и как женщина. Дэйв клялся, что красивее русских нет ни одной нации, а Анастасия — одна из лучших ее представительниц. Анастасию никогда не называли одной из лучших и самой красивой — ни родители, ни первый муж (она с трудом вспомнила его имя — и то благодаря тому, что в паспорте у сына стояло отчество Валерьевич). А Дэйв разбудил спящую красавицу. Анастасия с радостью согласилась стать его женой и кинулась по салонам — делать массаж, бороться с морщинами, наращивать волосы и даже колоть ботокс. Она помолодела лет на двадцать — не столько от усилий косметологов, сколько от счастья. И поэтому Дима был абсолютно прав — негр Дэйв или не негр, весит он сто килограммов или все двести, двадцать у него собак или восемнадцать — главное, что Анастасии с ним хорошо.

— Ну что, летим на свадьбу? — спросил Дима полчаса спустя, поглаживая Иветту вдоль спины, как кошку.

— Да… да… обожаю тебя, Дим-Дим. Ты всегда прав, а мой характер испортился от ожидания твоего наследника. Надеюсь, он будет того стоить.

— Не сомневайся — получится отличный парень. Мне показалось на снимке, что у него симпатичная мордашка — весь в меня.

— Нет, он похож на меня.

— Ну, и на тебя немножко. Радуйся, что сумела выбрать ему правильного отца.

— Ой!

— Что? Ты уже жалеешь?

— Нет. Я забыла тебе сказать! Через три дня после твоей мамы выходит замуж Лиза. Помнишь, я тебе про нее говорила?

— Помню. Я ее даже мельком видел, когда мы были на дне рождения у кого-то из твоих родственников — она пришла то ли с Жанной, то ли с Мари, я вечно путаюсь в твоих многоюродных сестрах и братьях. Симпатичная девочка. Мне Гошка наш говорил, что встречается с ней.

— Какой Гошка?

— Ты его вряд ли знаешь. Мы вместе учились. Гошка Соловьев. Хороший, кстати, парень, мы приятельствовали, потом жизнь как-то развела. Надо ему позвонить поздравить, вот и свидимся с ним на свадьбе, кстати.

Дима лениво потянулся.

— Не с чем тебе его поздравлять, — удивила Иветта, — Лиза не за Гошу выходит замуж.

— А за кого? Вот это шустрая девочка — у нее женихи просто роями вьются. Не ожидал. На вид такая тихоня.

— Она выходит замуж за Сашу, — объявила Иветта.

— За того самого? — Дима даже привстал.

— За того самого. Он вернулся из Словении, каялся, клялся в любви, и Лиза поняла, что все еще его любит. И готова принять со всеми недостатками.

— Шутишь?

— Нет. Кстати, — Иветта задумалась, — а что такого? Разве Саша теперь должен всю жизнь быть один? Он не убивал, не насиловал, не продавал детям наркотики. Да, конечно, он поступил нехорошо — но разве мы все такие идеальные? У нас мужчины бросают беременных девушек, бросают матерей в домах престарелых, уходят от детей, годами с ними не видятся и алименты не платят, судятся с братьями и сестрами за квартиры — а он всего лишь обманул невесту.

— Ви-Виш, но ведь ты могла покончить с собой…

— Могла. А могла не покончить. Это был мой выбор, Дим-Дим, понимаешь? Мой. В моем выборе не может быть вины Саши. Сашина вина в том, что он струсил и вместо того, чтобы решить ситуацию нормальным разговором, соврал, причем соврал достаточно гадко. Все остальное — то, что я бросила институт, уехала, резала вены, рыдала, — это уже мои действия, за которые его винить нельзя. Тем более что все это пошло мне на пользу. Шрамы напоминают о ценности жизни, образование я получила чуть позже, когда стала умнее, годы в Переславле дали мне Марию Викторовну, интересную работу, общение, просто любовь к своей родине и понимание, что происходит за пределами МКАД, а еще я встретила тебя. И за все это должна быть Саше благодарна.

— Но…

— Подожди, родной. Я к чему веду мысль — Сашина вина вряд ли намного крупнее, чем вина, которая есть за каждым из нас. Это не какой-то экстраужасный поступок. Виноват он передо мной — я давно его простила, и мне в итоге стало только лучше. Прошло много лет. У него были из-за этого неприятности. Он за это время еще сколько сделал хорошего. А окружающие (моя родня и даже ты) до сих пор считают, что Саше положено скрыться от мира, счесть себя прокаженным и каяться-каяться-каяться. Я, наоборот, рада, что Лиза оказалась умна и добра, поэтому выходит за него замуж, не слушая вот этих поверхностных суждений. Уверена, они будут очень счастливы. Кстати, жить они собираются в Словении — Саша устроился инструктором в какой-то другой отель, язык он хорошо знает. Лиза тоже в восторге от страны, они недавно туда летали, и оба хотят, чтобы дети были гражданами Европы. Вот. Понятно?

Дима поцеловал жену.

— Понятно. Ты самая умная и замечательная кошка в мире. Скажи «мяу».

— Мяу.

— Вот и умничка. Не забудь сходить к врачу, чтобы посоветоваться насчет графика поездок. Можно ли тебе лететь в Америку на неделю, а потом обратно в Россию. И узнай, до какого срока вообще тебя впустят в самолет — через два месяца я хотел бы участвовать в конкурсе во Франции. Если ехать поездом — надо заранее все заказывать. Либо ехать одному.

— Ага… кто бы тебя одного отпустил, — наполовину шутя, наполовину всерьез сказала Иветта.

Анастасия невольно оказала девушке большую услугу — приучила смотреть на Диму как на гения. Иветту не пугали ни гастроли, ни журналисты, ни внимание женщин, ни горы цветов — это она воспринимала как норму, зная заранее, что Дима станет знаменитым. Но одновременно с этим Иветта помнила заповедь — «не введи во искушение» — и стремилась не испытывать предел Диминой любви и верности — просто всегда была рядом. Конечно, порой совали записки и присылали в конвертах ключи от номеров — но у Димы не находилось свободного времени и возможности воспользоваться — ведь любимая Ви-Вишенька всегда ждала в отеле или танцевала с его другом в ресторане, а чаще сидела в зрительном зале и неистово аплодировала.

Беременность Иветта переносила отлично, поэтому ничего не изменилось. Классическую музыку она приучилась искренне любить, поэтому усилий над собой не делала. В общем, женские хитрости не требовали от нее жертв и удачно вписывались в ритм жизни.

А Мария Викторовна неожиданно призналась, что всегда завидовала европейским старушкам.

— Когда у нас приезжает автобус, а оттуда культурно выходят бабульки-дедульки лет за семьдесят, и все хорошо одеты, с фотоаппаратами, все улыбаются и дружно ходят за экскурсоводом по музеям, я всегда думала — ну почему наши пенсионеры не видят ничего подобного? Почему они копаются в огороде, надрывая спину, получают копейки, даже тортик себе купить могут только на день рождения, и не то что в Европу — в Москву поехать, в театр сходить и то денег нет. А заграничные, наоборот, — катаются, мир смотрят. Одна из учениц мне рассказывала, что в Европе все наоборот, люди начинают путешествовать, когда выходят на пенсию. До того они работают, детей воспитывают, а как выйдут на пенсию, времени вагон — начинают ездить по миру. И я так завидовала. Выходила, смотрела на эти автобусы и даже плакала, что мы так никогда не сможем. Кто бы мог подумать, что я в семьдесят пять лет увижу Францию… не по телевизору, а самую настоящую?

Мария Викторовна смахивала слезу. Со здоровьем у нее было на удивление неплохо, и она сопровождала Диму и Иветту почти во всех перелетах. Правда, все рвалась быть полезной — что-нибудь готовить или гладить, и обычно Дима просил Анастасию найти Марии Викторовне на вечер работу — обзвонить кого-нибудь или составить тексты приглашений.

В Москве Мария Викторовна подружилась с Иветтиной троюродной бабушкой и двумя тетями, периодически ездила к ним в гости, а с тетей Катей они взяли абонемент в Зал Чайковского и каждый месяц исправно ходили слушать классику.

— Как вы еще с ума не сходите? Дома Димкины репетиции каждый день — так еще и дополнительно уши нагружать? — удивлялась Иветта.

— Молодежь, — снисходительно улыбалась тетя Катя, — вы воспитаны на другой музыке, в другое время. Поэтому у вас уши более нежные и к серьезной музыке плохо восприимчивы. А я могу только позавидовать Марии Викторовне, которая каждый день слушает классику в живом исполнении.

— Особенно два часа гамм. Очень полезно и интересно.

Мария Викторовна улыбалась:

— Светочка, тебе подарить беруши?

— Спасибо, у меня есть четыре комплекта.

Тетя Катя воспринимала сказанное всерьез:

— Зачем тебе четыре?

— Как зачем? Будничный комплект, пара выходного дня, одни для туристических поездок и одни запасные.

Тетя Катя шутливо отмахивалась:

— Молодо-зелено. Что бы ты понимала.

За два дня перед вылетом в Америку на свадьбу Анастасии прозвенел последний звоночек, показавший Иветте, что она все сделала правильно и линия ее жизни вырвалась из порочного круга. Иветта ездила к Лизе, чтобы просто поболтать, раз уж она не попадет на девичник, а заодно и похвастаться уже заметным животиком. Они прекрасно провели время, рассматривали Лизино платье, обсуждали всю милую свадебную ерунду, советовали и спорили, потом поговорили о воспитании детей, о правильном приучении мужей к обязанностям по дому и даже немного — о роли отца в жизни младенца. Дима задержался, не смог заехать за женой к шести, а Иветта собралась домой пораньше и решила пройтись немного пешком, а потом поймать такси. Она брела по городу, удивляясь красоте Москвы — сколько городов объездила, сколько столиц видела, а Москва все равно уникальна и все равно лучше всех. Иветта смотрела на крыши, когда услышала напевный голос:

— Не узнаешь меня, яхонтовая?

Она внимательно посмотрела на немолодую цыганку с ребенком, привязанным у груди, и не нашла в ее лице знакомых черт.

— Нет.

— А ты вспомни, бриллиантовая, вспомни. Я же тебе тогда не договорила, ты убежала, испугалась. А видишь, вышло по-моему — и король твой червонный нашелся, и сына-королевича ему скоро родишь. А потом дочку-красавицу, чернобровую-черноглазую.

Иветта зацепилась взглядом за крупную родинку у виска и поняла, что именно эта цыганка в свое время предсказала Сашину смерть перед свадьбой.

— Смерть тебя ждет, красавица, смерть. Придет за твоим яхонтовым, перед свадьбой придет, — сказала тогда цыганка.

Тогда она еще была молодая и красивая, но южные девушки рано расцветают и рано вянут — теперь перед Иветтой стояла зрелая женщина со следами былой красоты на лице.

— Узнала, изумрудная? — Цыганка подмигнула Иветте.

— Узнала. В кого же у меня дочка-то будет, чернобровая и черноглазая? Вроде не в кого.

— Найдется в кого. Ой, красавица будет, ой красавица!

— А с мужем что? А со мной? А… — И Иветта собралась закидать гадалку вопросами.

— Позолоти ручку, — потребовала цыганка.

Денег у Иветты почти не было. Она вытряхнула кошелек и вынула из ушей серьги — подарок Димы к годовщине свадьбы.

— Ай, дорогой подарок даришь, яхонтовая, долго жить будешь. Долго жить будешь, сладко жить будешь. Муж тебя одну любить будет, на другую не посмотрит, дети у вас будут красивые, здоровые, всем на радость. Горя не узнаешь, всю чашу допила до дна. Жить тебе в счастье теперь.

Дима, когда узнал о встрече с цыганкой, жену высмеял:

— Глупенькая ты, Ви-Вишка. И внушаемая. Это же обычный гипноз. И в первый раз ты услышала то, что хотела услышать, — то, чего боялась все время, то и вылезло наружу, и во второй раз тоже. Серьги — ерунда, я тебе еще подарю. Но просто опасно все это, понимаешь? И глупости сплошные. Неужели взрослая разумная женщина в конце двадцатого века может верить каким-то цыганским гаданиям?

— Может! — сказала Иветта, целуя мужа. — Очень даже может. И я с удовольствием в них верю. Поэтому любить тебе меня одну, жить со мной долго и сладко, рожать нам красивых и здоровых детей. Жить нам теперь в счастье.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Стелла Чиркова
Счастье жить

Иветта

Мария Викторовна

Лиза

Анастасия

Иветта

Лиза

Иветта и Дима

Иветта и Саша

Лиза

Иветта

Лиза

Эпилог