Пол Джонсон

Наполеон

Paul Johnson

NAPOLEON

Copyright © Paul Johnson, 2002.

Иллюстрация на обложку © Alfredo Dagli Orti/The Art Archive/Corbis

© Оксана Благина, перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

КоЛибри®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пол Джонсон в первую очередь – ученый-историк. Его суждения уверенны, диапазон исторических знаний чрезвычайно широк, стиль повествования элегантен.

The Oregonian

Решение уважаемого британского историка Пола Джонсона написать о Наполеоне очень правильно и своевременно. Вдумчивый анализ исторического материала, свежий взгляд на многие вещи, лаконичный стиль изложения – все это позволяет автору красиво опровергнуть многочисленные мифы и легенды, окутывающие фигуру Наполеона.

The Atlantic Monthly

Прекрасно написанная, богатая интересными деталями и уместными цитатами, книга повествует о становлении выдающейся карьеры, помогает лучше понять загадочный характер Наполеона и его влияние на ход истории.

National Review

Предисловие

Трудно найти историческую личность, которая повлияла бы на развитие истории больше, чем Наполеон Бонапарт. Он представляет собой самую большую загадку для тех детерминистов, которые утверждают, что событиями управляют войска, общественные классы, экономика и география, а не сила воли отдельных мужчин и женщин. Хотя Бонапарт находился у власти всего полтора десятилетия, его влияние на будущее ощущалось до конца двадцатого века, почти двести лет после его смерти. Действительно, влияние этого человека нельзя недооценивать. Людям нравится читать о нем, об удивительном взлете его карьеры, так в древности и в средние века читали об Александре Македонском. И читатель всегда задается вопросом: «А смог бы я в сходных обстоятельствах добиться чего-то подобного?» Многие целеустремленные, честолюбивые люди видят в Бонапарте пример для подражания. Примечательно, что люди, наделенные властью в той или иной форме и стремящиеся добиться большего, украшают свои рабочие кабинеты и даже самих себя памятными вещами и сувенирами, связанными с Наполеоном.

Одним из главных тезисов данной книги является положение о том, что Бонапарт был не идеологом, а оппортунистом, авантюристом, который воспользовался случаем, чтобы во время Французской революции пробиться на вершину власти. Я сказал «случаем», потому что пример Британии и Скандинавских стран показывает, что все реформы, которые французские радикалы вводили силой и кровью, можно ввести мирным путем. На самом деле ужасающая жестокость революции почти неизбежно вела к абсолютизму, чем и воспользовался Бонапарт. Захватив власть, он неустанно стремился умножить ее, подчинив себе почти всю Европу. Ему не пришло на ум изучить пример своего старшего современника Джорджа Вашингтона, который преобразовал военную победу в гражданский прогресс и отказался от власти силы в пользу власти закона. Но Бонапарт всегда больше доверял штыкам и пушкам. В конце концов, сам он понимал только язык силы, что в итоге его и сгубило.

Пока же Бонапарт развязывает самые разрушительные войны, которые знала Европа. Впервые широкомасштабная мобилизация играет значительную роль в увеличении армий, а их столкновения перерастают в общенациональные сражения. Войны продолжаются, и военные потери постоянно растут. Но и страдания мирного населения тоже увеличиваются. Сначала Италия, потом Центральная Европа и наконец Испания и Россия становятся жертвами захватнических войн Бонапарта. В частности, снова и снова вспыхивают войны за территории, где проживает немецкоговорящее население. В сущности, именно негативное отношение к Бонапарту сыграло немаловажную роль в появлении и развитии германского национализма, который и сам в будущем станет агрессивным и угрожающим. Родилась новая концепция ведения войны, а с ней появились и новые ведомства: тайная полиция, широкомасштабная профессиональная разведка. Появились машины правительственной пропаганды и якобы демократические движения, выборы и плебисциты. Да и сама Франция, хотя была побеждена только на последних этапах войны, жестоко страдала и несла невосполнимые потери. В то время, когда население остальной Европы увеличивалось быстрыми темпами, прирост населения Франции замедлялся, уменьшался, и со временем Франция неизбежно начала терять положение ведущей державы Европы, играя второстепенную роль – таким было истинное наследство, которое Бонапарт оставил стране, к власти в которой он так стремился.

Государственные мужи, которые собрались в Вене после поражения бонапартистской Франции, намеревались не только восстановить прежние законные монархии, но и, насколько могли, старые договоренности и правовые нормы, которые стояли на страже мира или сдерживали масштабы боевых действий, когда война начиналась. Венский конгресс нужно рассматривать как один из самых успешных примеров мирного урегулирования в истории. За некоторыми исключениями, он на целое столетие определил границы Европы и, хотя не мог предотвратить всех войн на континенте, значительно уменьшил опасность возникновения крупного военного конфликта. Девятнадцатое столетие в целом стало временем мира, прогресса и процветания в Европе до того момента, когда в 1914–1918 годах старая система наконец рухнула.

Однако по прошествии лет наследие бонапартизма обрело свое лицо. Этому в немалой степени способствовало то, что французы провозгласили бывшего правителя национальным героем и примером для подражания для всего мира. Первая мировая сама по себе во многом повторяла наполеоновские методы ведения войны. И в политической анархии, которая возникла в результате этой войны, появился совершенно новый тип диктатора, который взял на вооружение методы правления Бонапарта – сначала в России, потом в Италии и наконец в Германии, а за ними – и во многих небольших государствах. Тоталитарное государство двадцатого века уходит корнями в мифы и реальность наполеоновской эпохи. Таким образом, совершенно необходимо изучать яркую карьеру Бонапарта без ореола романтизма – глубоко и тщательно, сохраняя здоровый скептицизм. В начале двадцать первого века, стремясь избежать трагических ошибок века двадцатого, мы должны изучать биографию Наполеона, чтобы понять, чего следует опасаться и чего избегать.

Глава 1

Детство на Корсике

Наполеон Бонапарт родился 15 августа 1769 года в городе Аяччо на Корсике. Парадоксально, что жизнь человека, мечтавшего покорять целые континенты, ограничилась тремя островами: Корсикой, которая вполовину меньше Уэльса и не превышает размеров Вермонта; еще меньшей по размеру Эльбой, где разыгрывалась пародия на его славу; и островом Святой Елены, совсем крошечным клочком суши посреди океана – его пожизненной тюрьмой. Год его рождения был весьма урожайным: в 1769 родился и его заклятый враг, герцог Веллингтонский, и виконт Каслри, политик, который поддерживал герцога. Приблизительно в это же время родились величайшие умы грядущего века: Шатобриан и мадам де Сталь – убежденные противники Бонапарта; Вордсворт и Кольридж, которые клеймили его в прозе и стихах; Бетховен, который посвятил первому консулу свою «Героическую» симфонию, а потом, когда тот стал императором, в гневе вырвал страницу с посвящением; и множество других: Гегель и Шлегель, Эндрю Джексон и Джон Квинси Адамс, Джордж Каннинг, Меттерних и сэр Вальтер Скотт.

Тот год был урожайным и в других смыслах. В Британии делала первые шаги промышленная революция – все начиналось с текстильных предприятий. Капитан Кук высадился в Ботани-бей и нанес на карты новый континент – Австралию. Но Корсика была очень далека от всех этих выдающихся событий. То был нищий, дикий, заброшенный остров, не имевший никакого экономического или политического значения. Ровно сто лет спустя английский художник Эдвард Лир высадился на его берег с мольбертом и запечатлел ландшафты острова, которые ничуть не изменились за прошедший век: остроконечные горные вершины, непроходимые хвойные леса, широкие каменистые плато и редкие водопады, бескрайние заросли чахлого кустарника, известного как le maquis, – это слово стало синонимом партизанского края. Доход, который приносил остров, был настолько крошечным, что королевские дворы Европы считали его и вовсе бесполезным. В восемнадцатом веке британцы дважды занимали Корсику и оба раза оставляли, так как от острова было больше хлопот, чем пользы. Сотни лет остров принадлежал Генуе, итальянскому городу-государству, захватившему контроль над Корсикой в то время, когда Генуя вместе с Венецией были самыми богатыми морскими государствами на Средиземном море. Но власть Генуи никогда не распространялась вглубь острова, ограничиваясь портовыми городами – Бастией, Калви, Бонифачо и Аяччо, – это было просто невыгодно. Поэтому местные мятежники управляли внутренней территорией острова и время от времени осаждали обнесенные крепкими стенами приморские города. В 1760-х годах теряющая власть Генуя обратилась к французам за помощью. Французы не отказали. Но их возмущало, что Генуя пускала на остров ненавистных иезуитов, которым въезд на территорию Франции был запрещен. Поэтому французы вывели свои войска с острова, и в 1767 году повстанцы заняли Аяччо. Для Генуи это стало последней каплей, и в 1768 году весь остров был продан Франции за ничтожную цену. Для Бонапарта это событие стало знаковым – он родился в следующем после продажи году и автоматически стал гражданином Франции.

Далеко не все относились к Корсике с пренебрежением. В своем трактате «Об общественном договоре» (Du contrat social) (1762) Жан-Жак Руссо отмечал, что, хотя все правительства Европы погрязли в коррупции, «есть в Европе одно крошечное государство, которое простодушно пытается законодательно бороться с ней, и это – Корсика». Руссо также говорил, что у него есть предчувствие: этот маленький остров еще удивит Европу. После такого заявления, повстанцы пригласили мыслителя на Корсику, чтобы он составил конституцию, которой они будут следовать, когда с оружием в руках добьются независимости. Руссо не поехал. Но убедил своего молодого друга Джеймса Босуэлла, будущего биографа Сэмюэля Джонсона, посетить Корсику во время поездки по Европе, и даже организовал для него встречу с лидером повстанцев Паскуалем Паоли, которого называли «народным генералом». Босуэлл приехал на остров и на всю жизнь остался почитателем и другом Паоли. Отчет о поездке молодой человек оставил и в своих дневниках, и в книге о Корсике, которую он опубликовал по возвращении в Британию. Эта книга принесла ему широкую известность, а также лестное прозвище Босуэлл Корсиканский, ее читала вся Европа. Среди читателей книги был и юный Бонапарт. Эта книга подсказала ему кое-какие идеи.

Бонапарт не собирался становиться освободителем Корсики. Сия неблагодарная миссия отводилась Паоли, да и роль эта казалась юноше незначительной. Такие люди, как Бонапарт, видели свое будущее не на острове, а за морями, на просторах других земель. Люди все время приезжали и уезжали с острова. Амбициозным обитателям приморских городов была чужда неподвластная времени стабильность жителей внутренних районов острова. Предки семьи Бонапарта принадлежали к мелкому дворянству Тосканы шестнадцатого века. В Аяччо Бонапарты поколение за поколением занимали судейские и административные должности. Семья сохраняла дворянское звание на протяжении шестнадцати поколений. Они не накопили несметных богатств, но средств вполне хватало, чтобы нанимать слуг и содержать собственный дом с садом. Карло Мария да Буонапарте, как он себя называл, женился на четырнадцатилетней Летиции, среди предков которой тоже были итальянские дворяне. Но в ее семье часто заключались браки с мелкопоместными дворянами из внутренних районов Корсики. Летиция родила мужу восьмерых детей. Наполеон, или Nabulion, как записано при крещении, был их вторым сыном. Это имя, которое впоследствии дало название целой эпохе, не имело никакого скрытого смысла. Просто отец, следуя семейной традиции, назвал сына так же, как его прадед своего второго сына. Бонапарт почти никогда не использовал это имя. Анализ нескольких тысяч сохранившихся до наших дней автографов Наполеона показывает, что он всегда подписывался «Буонапарт», а позже «Бонапарт». Именно этим именем, и официально и в неофициальной обстановке, называли его все друзья, и даже его первая жена, Жозефина. И именно это имя я использую в данной книге. Когда он стал императором, то с неохотой, в угоду протоколу, принял имя Наполеон, и именно так его называла вторая супруга. Но он редко подписывался полным именем, просто писал «Nap» или «Np», а часто забывал свой новый титул и писал «Бонапарт».

О Бонапарте написано больше книг, чем о любом другом человеке, за исключением Иисуса Христа. Они довольно часто издаются на английском, французском и на многих других языках. Эти книги очень популярны: издатели считают, что книгу о Наполеоне продать гораздо легче, чем биографию любого другого человека, – просто в силу интереса к этой исторической личности. Почти все эти книги спекулируют на теме семьи или происхождения заоблачных амбиций Бонапарта. В сущности, все сходятся во мнении, что жесткостью характера Бонапарт пошел в мать, а не в отца, вероятно, довольно слабого человека, который умер совсем молодым. Мадам-мать императора была совсем из другого теста. Некоторые биографы объясняют воинственность и агрессивность Бонапарта кровью его неистовых корсиканских предков с их культом железного закона кровной мести – вендетты. Странно, но именно месть была единственным, в чем Бонапарт не проявлял особой жестокости. Он с поразительной непредсказуемостью великодушно прощал обиды, не всегда или обычно, но достаточно часто, чтобы это могло удивить. После того как Бонапарт прочел книгу Босуэлла, многому его научившую, и понял, что на Корсике делать нечего, этот остров больше никогда его не интересовал. С тех пор как Наполеон покинул Корсику, он никогда не возвращался сюда. Никогда не учитывал остров в своих геополитических планах. С другой стороны, Бонапарт не стыдился своих корней. Он просто вычеркнул Корсику из своих мыслей, как не имеющую значения для его честолюбивых планов.

По другой версии биографов, Бонапарт был копией одного из своих тосканских предков – кондотьера[1], солдата удачи, который продавал свой меч любому, кто был в состоянии хорошо заплатить, и основал свою династию на деньги, скопленные в войнах. Действительно, до того как в 1768 году Франция взяла власть на острове в свои руки, Корсика зависела от Италии, которая находится гораздо ближе, и которая дала Корсике свою письменность и культуру. Но Бонапарт никогда не демонстрировал привязанности к Италии как к государству, он соглашался с определением австрийского дипломата Меттерниха: Италия – «не более чем географическое название», и когда сделал своего сына и наследника королем Рима, он тем самым возрождал гораздо более раннее понятие государства. Наполеон не питал никаких чувств ни к одному из итальянских городов, обозначивших себя в истории, рассматривал их как добычу, как разменные серебряные и золотые монеты, которые надлежит отнять у врага и раздать членам своей семьи и своим соратникам. Самих же итальянцев он ни во что не ставил.

Вглядываясь в морские дали, как любой корсиканец в Аяччо, он испытывал мальчишеское преклонение перед военно-морским флотом Великобритании, который царил в водах Средиземного моря, так далеко от дома, и так уверенно. В свое время он мечтал служить в британском Королевском флоте в качестве корабельного гардемарина и со временем командовать одним из тех отполированных, начищенных до блеска, красиво окрашенных – и грозных – трехпалубных суден, которые иногда бросали якорь в бухте Аяччо. Но на это нужны были деньги и, что еще важнее, протекция или связи. Ни того ни другого у его семьи не было. И момент был упущен. Однако весьма любопытно остановиться на этих его первых детских устремлениях и представить, каким образом развивалась бы история, воплотись в жизнь его мальчишеские мечты. Ребенком Бонапарт отличался хорошими способностями к математике, которые он сохранил на всю жизнь, в его профессии они были неоценимы. Знание математики помогло бы ему и в море. Несомненно, он сделал бы карьеру во флоте, и стал бы соперником самого Нельсона. В действительности же море, столь притягательное для честолюбивых корсиканцев, стало смертельным врагом Бонапарта. Наполеон не понимал его истинного стратегического значения, а морской аспект геополитики всегда ускользал от него. Его последней, роковой ошибкой было то, что 15 июля 1815 года он поднялся на борт британского судна «Беллерофон». С этой минуты он больше никогда не был свободным человеком. Ожесточение Бонапарта против британцев частично объяснялось его верой в то, что власть, которую давало им превосходство на море, неправильна и противоестественна. Он был недоволен и раздражен несправедливым успехом блокады, которая завела его в бесконечный лабиринт континентальной системы[2], сыгравшей не последнюю роль в его падении.

Бонапарт всего раз в жизни предлагал свои услуги в качестве наемника. Он, уже опытный воин, получивший офицерский чин во французской армии, был недоволен медленным карьерным ростом и поэтому подумывал о том, чтобы перейти на службу к турецкому султану, как делали с то время многие офицеры-европейцы. Однако тогда вовремя подвернулась возможность послужить Франции в более высоком чине, и он оставил эту идею. По складу характера Бонапарт не был наемником. Но не был он и пылким патриотом. Им двигали вовсе не чувства – мирские или религиозные. Если какие-то метафизические силы и оказывали на него влияние, то он был, скорее, жертвой суеверий и предрассудков, но жертвой добровольной. Он верил в свою звезду, как верили древние римляне, которыми он восхищался (насколько он мог кем-то восхищаться). Наполеон чувствовал, что у него особое предназначение, и большую часть своей жизни свято в это верил. Но, веря в свою судьбу, он все-таки был полон решимости бороться за нее – на то у него были воля, ум и оружие. В своих материальных расчетах он придерживался четкой последовательности. Ему не нужен был ни казначей, как наемнику, ни высокий идеал, как патриоту, – только источник власти, чтобы захватить и получить еще большую власть. Когда он спросил себя, где находится ближайший источник власти, ответ появился немедленно – во Франции.

То есть место рождения Бонапарта важно только с той точки зрения, что по нему Бонапарт был подданным именно французской короны. С 1772 по 1786 год Корсикой или, скорее, укрепленными приморскими городами управлял бретонский аристократ граф де Марбеф. Он создал собственную партию, в которую вошел и Карло Буонапарте. Денег у Карло не было, но у него было шестнадцать поколений предков-аристократов, поэтому Марбеф смог отправить его в Версаль как представителя местной аристократии. Карло отсутствовал некоторое время, и в этот период шестидесятилетний Марбеф, который всегда был волокитой, завел легкую интрижку с Летицией (во всяком случае, так утверждали очевидцы). В свою очередь он воспользовался фондом, который ежегодно выделял средства для оплаты 600 мест в элитных французских школах для детей из обедневших французских семей, которые могли доказать свою принадлежность к дворянскому сословию. Бонапарты смогли представить необходимые доказательства, это единственное, что они могли сделать, и 31 декабря 1778 года военный министр зачислил девятилетнего Бонапарта в королевскую военную школу. Его старший брат Жозеф тоже получил такую привилегию, и Марбеф обеспечил обоим братьям бесплатные места в подготовительной школе в Отене.

Таким образом, к концу следующего года Бонапарт и его брат Жозеф поехали во Францию в первую очередь для того, чтобы выучить французский язык. С того момента о них заботились правительственные службы династии Бурбонов. За годом в Отене последовали пять лет в военном колледже в Бриенне и год в высшем военном училище в Париже. За эти семь лет Бонапарт превратился в профессионального военного французской армии. Бонапарта поражали две вещи. Первая – относительная роскошь, в которой жили простые кадеты, находясь на полном содержании у старого режима. Все это он отбросил, когда его слово приобрело вес в управлении французской армией, тогда благосостояние и уровень жизни всех ее военнослужащих, включая офицерский состав, зависели от их умения побеждать, захватывать и удерживать трофеи. И, во-вторых, он осознал, как важно использовать свои математические способности. Это помогло ему во время учебы в академии (сорок второй из пятидесяти восьми в рейтинге). Он получил патент на офицерский чин младшего лейтенанта в артиллерийском полку в Ля-Фер. Это неплохое начало для младшего офицера, без гроша в кармане и без влиятельных друзей, который при этом должен был щеголять в шикарном мундире гвардейца или кавалериста. Но еще важнее, что Бонапарт стал уделять неустанное внимание роли вычислений и расчетов в войне: какое расстояние предстоит пройти; с какой скоростью и каким маршрутом будут двигаться войска; нужное количество припасов, животных, средств передвижения, необходимых для транспортировки; скорость расхода боеприпасов при разных боевых действиях; коэффициент возмещения личного состава и животных; потери в личном составе по болезни, в сражениях и по причине дезертирства – все элементы военной логистики восемнадцатого века. Бонапарт выработал привычку вычислять все это в уме, чтобы сразу диктовать приказы. Он также научился, как никто, читать карты. У него был дар, граничащий с гениальностью: в плоском, двухмерном, зачастую неточном изображении на бумаге, он видел реальную местность. Мало кто из молодых офицеров его времени имел подобные навыки или хотя бы старался их приобрести. Большинство офицеров той поры в ответ на вопрос, сколько времени потребуется, чтобы перебросить осадную артиллерию от французской крепости Верден до пригорода Вены, изумленно пожали бы плечами или ответили наугад. Бонапарт же сверился бы с картой и точно ответил, сколько дней и часов на это уйдет. Такой четкий подход к ведению войны делал Бонапарта не просто хорошим тактиком. У него были все задатки стратега, более того – геостратега.

Между тем он растет, взрослеет. Его рост составлял пять футов пять дюймов (164 см). Бледный, худой, замкнутый, с прямыми темными волосами и широкими бровями. Ему было безразлично, что есть или пить. Если обстоятельства позволяли, он съедал свою порцию за десять минут, он никогда не пировал, не кутил. Никто и никогда не видел его пьяным. Он не был одиночкой, потому что ему нравилось быть лидером, задавать тон среди приятелей, но он спокойно переносил и одиночество. Ни в колледже, ни в академии молодой человек не нашел друзей на всю жизнь. Быстро пролетели отрочество и юность. В феврале 1785 года отец Бонапарта умирает от рака желудка. Бонапарту всего пятнадцать, и он второй сын в семье. Но по общему согласию главой семьи вместо отца становится именно он, а не добродушный, но застенчивый брат Жозеф. На год старше Наполеона, Жозеф (1768–1844) решил отказаться от военной карьеры и стать юристом, как его отец. Во всех взлетах и падениях Бонапарта Жозеф будет добровольным, но не очень эффективным инструментом в руках младшего брата. Третий брат, Люсьен (1775–1846), больше подходил под придуманные Бонапартом схемы, был его верным солдатом, а позже – голландским королем. Но слабое здоровье и отсутствие энтузиазма заставили его отречься от престола, и в 1810 году он отошел от политики. Самый младший брат, Жером (1784–1860), своей решительностью и азартом больше других братьев походил на Наполеона. Брат жаловал ему Вестфальское королевство. Жером принимал участие во многих великих кампаниях, включая русскую кампанию и битву при Ватерлоо, после которой он отправился в ссылку, где пробыл до тех пор, когда сын Луи, позже ставший Наполеоном III, не восстановил имущество семьи Бонапартов во Франции.

Что касается сестер Бонапарта, то старшая, Элиза (1777–1820), вышла замуж за корсиканца князя Баччиоки, которому Наполеон жаловал титул князя Пьомбино; но вскоре она ушла от мужа и стала великой герцогиней Тосканы. Полина (1781–1825) – самая красивая из сестер Бонапарт, вышла замуж за Шарля Леклерка, командующего Вест-Индской экспедицией Бонапарта, потом за итальянского князя Камилло Боргезе. В фамильном дворце Боргезе до сих пор можно увидеть статую полулежащей обнаженной Полины работы скульптора Антонио Канова. Самая младшая из сестер, Каролина (1782–1839), которой Бонапарт доверял меньше всех, вышла замуж за Иоахима Мюрата, командующего кавалерией Бонапарта, а несколько позже пара стала королем и королевой Неаполя. Следует отметить, что Бонапарт всегда защищал интересы своих родственников, но при условии, что они повинуются ему беспрекословно. Он щедро одаривал их и их супругов княжествами и королевствами, но все это впоследствии было утрачено. Беды и несчастья сыпались на родственников Бонапарта, многие из них долгие годы провели в ссылке.

Однако в то время, когда шестнадцатилетний Бонапарт взял в свои руки управление финансами семьи, это было еще в далеком будущем – все были еще слишком юными. После смерти отец не оставил буквально ни гроша. Юноша получал девяносто три ливра в месяц. За жилье и стол он платил двадцать. Когда в 1791 году он получил чин лейтенанта, жалование немного увеличилось. Его задачей было обеспечить матери достойное вдовство, а братьям и сестрам безбедную, по крайней мере, неголодную жизнь. В артиллерийском парке в Валенсии он старался заниматься самообразованием, много читал, так же как Уинстон Черчилль в молодые годы во время службы в Индии. Бонапарт все еще писал письма на итальянском, хотя его французский стал гораздо лучше, правда, произношение по-прежнему было ужасным. Он прочитал «Республику» Платона, «Естественную историю» Бюффона, Руссо и Вольтера, работы Джеймса Макферсона Оссиана – эти библии раннего романтизма, различные биографии и исторические трактаты, и том английской истории на английском языке, эту книгу он читал особенно внимательно. Наполеон считал, что Англия весьма успешная страна, а посему стоит изучить ее секреты. Хотя, кажется, Бонапарту так никогда и не удалось постичь суть английской конституции, которая в то время считалась основным достижением Англии. Бонапарт делал подробные пометки, в основном со статистическими выкладками. Кроме того, он читал и художественную литературу, в основном исторические приключенческие романы. Он и сам пробовал писать, в одном из его рассказов действие разворачивалось в Лондоне в 1683 году. Виги организовали заговор против Чарльза II. В рассказе причудливым образом смешались жуткие убийства, политики-реформаторы и божья кара.

Бонапарт также начал писать историю Корсики, правда, так никогда ее и не закончил, не получилось, потому что никак не мог принять окончательное решение, каким должно быть будущее острова. Перед своей смертью Карло Бонапарт порвал с генералом Паоли и с движением за независимость. Паоли никогда не простил семью Бонапартов, считая их предателями и чужаками. В 1789 году новая французская Национальная ассамблея позволила Паоли, который находился в Англии в изгнании, вернуться на Корсику. И он тотчас приступил к организации на острове независимой республики. В период между 1786 и 1793 годом Бонапарт четыре раза возвращался на Корсику: в первый раз как сдержанный приверженец французской власти – из благодарности Марбефу. В следующий раз он открыто выступал с критикой ужесточающегося деспотизма французского режима, управляемого из Парижа. В свой следующий приезд он уже преданный сторонник Паоли и полковник корсиканской милиции. А в последний раз он ярый противник Паоли, который не только не выказал расположения, но действовал как диктатор и предлагал окончательно отделить Корсику от Франции. На этом этапе Бонапарт присоединится к корсиканским якобинцам. В апреле 1793 года на острове разгорелась гражданская война. Для Паоли, который со все большим подозрением относился к молодому, быстро набирающему влияние и вес военному, с французским образованием и хорошей военной подготовкой, это стало концом. Он публично приговорил все семейство Бонапартов к «вечному проклятию и позору». То есть всем им, включая мать, был вынесен приговор – и это на земле, где правили законы вендетты. Чтобы спасти свою жизнь, вся семья бежала во Францию и больше никогда не возвращалась на Корсику.

Вполне понятно, что у Бонапарта остались неприятные воспоминания о родном острове, которые он хотел бы стереть из своей памяти. Но он вынес урок из происшедшего: понял, какой именно власти он ищет. Хотя Паоли и стал кровным врагом Бонапарта, в каком-то смысле он оставался его героем, его наставником, потому что Паоли был не полководцем или, по крайней мере, не только полководцем, как все его предшественники в борьбе за независимость. Он был человеком Возрождения, который верил, как верили Джефферсон, Адамс и Вашингтон по ту сторону Атлантики, Берк и Фокс в Англии, Лафайет во Франции, что революция и вооруженная борьба – не более чем необходимая прелюдия к созданию гуманистической республики, снабженной идеальной конституцией. Он был человеком, которого искал Руссо, чтобы превратить Корсику в идеал государства с мудрыми законами – пример для всей Европы. В трудах Босуэлла, в других источниках того времени Паоли предстает перед нами благородным, бескорыстным, бесстрашным и здравомыслящим человеком. Будучи в ссылке в Англии, он впитал британский прагматизм и, как отцы-основатели Америки, соединил его с более абстрактным идеализмом Руссо, Дидро и других энциклопедистов[3]. Он обеими руками ухватился за возможность сделать Корсику «чистым листом», как представлял Руссо, на котором можно начертать проект правительства и свод законов, что превратят ее, маленькую и слабую, в образец для подражания для всего мира. Увы, его меч не смог в одиночку завоевать и защитить независимость Корсики. Британский союзник покинул его, а сам он конец жизни провел в изгнании.

Но в душе Бонапарта навеки запечатлелся образ Паоли – не только воина, но еще и верховного законодателя и просвещенного правителя. Наполеон уже искал власти, но судьба Корсики позволила придать этой власти высшую цель. Недостаточно выиграть сражение, кампанию, войну, это лишь возможность установить новый порядок на месте старых, коррумпированных, неэффективных систем. Он, Бонапарт, должен стать новым Паоли для всей Европы, только гораздо большего масштаба и действующим на континентальном или даже мировом уровне, для лучшего управления человечеством. Он так и не понял и, наверное, никогда не понимал, что существует фундаментальное противоречие в этой его концепции. Если Паоли, действовавший в интересах самих корсиканцев, был простым освободителем, который потом издавал законы с их согласия, Бонапарт, с его всеобъемлющими планами для Европы, был не столько освободителем, сколько захватчиком. Идеализм, который должен был стать основой последующего правления, не мог уравновесить жестокость его завоевания, оно превращалось в банальную насильственную оккупацию, несправедливую и бесчеловечную. Война из средства для достижения цели стала целью сама по себе. И Бонапарт, однажды обнажив меч, не смог вложить его обратно в ножны. В итоге ему не удалось ни приблизиться к цели, ни упрочить свое положение, своими действиями он только навлекал на себя неотвратимое возмездие. Теперь это кажется нам вполне понятным и ясным. Но тогда, в начале 1790-х, все было непонятно, неясно, кроме одного: мир можно переделать заново. Тогда вся Европа была «чистым листом», и смелый, самоуверенный воин был именно тем человеком, который должен был написать на этом листе свою судьбу.

Глава 2

Революционер, генерал, консул, император

Атмосфера революционной Франция 1790-х годов как нельзя лучше способствовала продвижению наверх такого энергичного, честолюбивого, разбирающегося в политике офицера, каким был Бонапарт. Она демонстрировала классическую параболу революции: конституционное начало; реформистская умеренность, быстро перерождающаяся в экстремизм, и затем грубое насилие; период жестокого террора, которому положила конец бурная реакция; время смуты, противостояния разных слоев общества, хаос – все это вызывало в людях усталость и отвращение к каким бы то ни было переменам. Теперь народ жаждал сильной руки, «всадника на белом коне», который восстановит порядок, благополучную, размеренную жизнь. Виктор Гюго, сын одного из генералов Бонапарта, позже напишет: «Нет ничего более могущественного, чем идея, время которой пришло». Справедливо также и утверждение: «Никому так не везет, как человеку, время которого пришло». Таким образом, учитывая параболу революционной ситуации, на стороне Бонапарта были удача и правильно выбранный момент. Ему удалось соединить везение с решимостью, с которой он хватался за любую возможность, возникающую на его пути.

И действительно, если и есть слово, которое лучше всего характеризует Бонапарта в период его восхождения к власти и его величия, это – авантюризм. Он был воплощением оппортунизма. Мало кто из успешных деятелей был настолько свободен от бремени идеологии. Ему был совершенно чужд патриотизм, потому что у него не было родины. Путь на Корсику ему был заказан. Франция была для него не более чем местом прохождения службы и источником власти. Он был лишен классовых чувств, так как, хотя по закону и принадлежал к аристократии, но не имел ни земель, ни денег, ни титулов. Существовавшую систему привилегий он считал насквозь фальшивой и, что более важно, нелепой и абсолютно неэффективной. Но Бонапарт не питал ненависти к королям или аристократам как таковым. Не верил он и в демократию или выборную власть.

К народу он относился несколько отстраненно: при правильном руководстве люди способны вершить великие дела, без разумного руководства народ превращается в опасную толпу. Бонапарту нравилось туманное и абстрактное понятие «всеобщей воли», предлагающее правящей элите, которая хорошо знала свое дело, возможность, не рискуя, скатиться к демократии, объединить народ в одной упряжке для достижения общенациональной цели. На практике элита всегда формировала пирамиду с одним человеком на вершине. Именно его воля выражает всеобщую волю (антидемократическое понятие, в котором волю нации выражает один человек, а не всеобщее голосование) и придает ей решимость – основу для действий. Для государства конституция так же важна, как оформление витрины для магазина. Но воля – это тот товар, который нужно было продать нации, а продав, – навязать. Если это была идеология, то идеология оппортуниста, который мог приспособиться к любой фазе революционной эволюции, по мере их смены, пока не пробьет его час. Тут пора было вмешаться звездам. А у звезд нет идеологии – только действие.

Бонапарт верил не в революцию, а в перемены, наверно, правильнее будет назвать это ускорением эволюционного развития. Он хотел, чтобы все работало лучше, точнее и к тому же быстрее. В Англии он стал бы убежденным утилитаристом[4], в Соединенных Штатах – федералистом, последователем Александра Гамильтона, в Австрии он бы во всем поддерживал Иосифа II, представлявшего собой архетип просвещенного деспота. В 1780-х годах Европа, подгоняемая принятием конституции в Америке и автократическими реформами на собственной территории, полностью созрела для перемен. Их жаждали все – и никто им не противился. Например, в Дании в 1780-х годах проводились пенитенциарные и законодательные реформы, были упразднены феодальные трудовые повинности, запрещена работорговля, отменены устаревшие пошлины, появилась свободная торговля – и все это без всяких толп на улицах, без единого бунта, без политических казней. Гораздо осторожнее проводились реформы в Нидерландах и в некоторых частях Германии. Если бы Людовик XVI был более энергичным и решительным, Франция могла бы пойти по тому же пути. Среди аристократов было множество прогрессивных реформаторов. Королевский бюрократический аппарат нуждался в усовершенствовании. В каждом министерстве составлялись огромные досье необходимых изменений и планов их реализации. Большую их часть позже осуществили революционеры, которые не преминули приписать себе и авторство этих планов. Не хватало только одного – решительного импульса сверху. Но в отличие от Дании, Франция, с ее статусом великой державы (французы даже сами себя называли «великой нацией»), во второй половине восемнадцатого века считала своей обязанностью ввязываться в разорительные и все более безуспешные войны, чтобы поддержать свой исторический имидж главной передовой страны Европы. Восьмидесятые годы восемнадцатого века были годами борьбы с банкротством, ведущим к финансовым фальсификациям, несправедливым грабительским налогам, судебному беспределу, и в конце концов к тому, что в 1789 году впервые за двести лет были созваны Генеральные штаты[5]. После этого процесс перемен вышел из-под контроля.

Ранние стадии развития революции Бонапарт наблюдал как сторонний наблюдатель, который жаждет включиться в процесс принятия решений. Сохранилось более 100 тысяч слов, его заметок о прочитанных книгах. Так, он описывал Кромвеля как «умного, отважного, вероломного и коварного человека, чьи ранние возвышенные республиканские взгляды сгорели во всепоглощающем пламени его честолюбия. Вкусив сладость власти, он жаждал править единолично». В апреле 1789 года в Оксонне Бонапарт впервые ощутил вкус власти над толпой, командуя несколькими небольшими отрядами солдат, которые штыками подавляли и сдерживали революционные беспорядки точно так, как сделал бы Кромвель. Наполеон перевел свое корсиканское якобинство на французский язык. Бастилия пала, Генеральные штаты провозгласили себя Учредительным собранием, короля Людовика лишили исполнительной власти и превратили в настоящего узника. Его попытка бежать из страны в середине лета 1791 года закончилась неудачей. Впоследствии армейских офицеров заставляли приносить присягу Учредительному собранию, но большинство из них были убежденными роялистами и отказались. Бонапарт принес присягу 4 июля. Он полагал, что короля Людовика следовало отправить в ссылку, а не арестовывать и не казнить. По его мнению, юного Людовика XVII следовало объявить регентом. На самом же деле он связал свою судьбу с республиканцами. Ему стало предельно ясно, что с монархией Бурбонов покончено, и что король – всего лишь марионетка. 20 апреля 1792 года жирондистский[6] кабинет министров вынудил короля Людовика объявить войну Австрии, а 15 мая – Сардинии. Вскоре слова «Мир хижинам, война дворцам» стали основным революционным лозунгом. Бонапарт, который редко расставался с трезвым реализмом, понимал, что этот лозунг не более чем риторический вздор, но решил им воспользоваться. Ни один профессиональный солдат не станет воспринимать войну как абсолютное зло, и перспектива войны в Европе казалась ему соблазнительной. Она означала значительное продвижение по службе. 30 августа 1792 года Бонапарт задним числом получил чин капитана и положенный капитану оклад. Для мирного населения Европы началась черная полоса, но для военных настали хорошие времена.

С февраля по март 1793 года революционная Франция объявила войну Британии, Голландии и Испании. В Бретани и Вандее разразилась гражданская война. На юге роялисты попытались захватить Марсель и заняли крупный морской порт Тулон. 29 августа к ним присоединились британские и испанские войска при поддержке военно-морского флота Великобритании. Бонапарт привлек к себе внимание, напечатав призыв к национальному единству – памфлет под названием «Ужин в Бокер» (Le Souper de Beaucaire). Кроме того, находясь в Валенсии, он занимался переоснащением и переподготовкой артиллерийской части. В минуту вдохновения военные комиссары в Париже решают послать Бонапарта в Тулон. Он прибывает туда 16 сентября и сразу же приступает к реорганизации артиллерии войск, осаждающих Тулон. Всего за несколько недель его решительность, профессионализм и изобретательность помогают ему возглавить операцию, хотя по возрасту и чину он младше, чем номинальное командование. В этой операции принимали участие и несколько будущих блестящих генералов: Мармон, Сюше, Жюно, Дезе, Виктор и другие. Но именно Бонапарт составил план штурма и 16 декабря лично возглавил его. Генерал дю Тей так рекомендовал его в письме в Париж: «У меня не хватит слов, чтобы описать достоинства Бонапарта: прекрасная теоретическая подготовка, такой же интеллект и, пожалуй, даже слишком много отваги». «Вы, министры, должны считать его одним из тех, кто приумножает славу республики», – добавил он. Безрассудство, с которым молодой человек, не прячась от пуль, участвовал в штурме Тулона, было отмечено обеими сторонами. Великий английский историк Г. М. Тревельян вспоминает: «Однажды, листая издание английских газет 1793 года, я наткнулся на следующий отчет: „Лейтенант Буонапарт был убит в недавних схватках под Тулоном“. Все, что я узнал с тех пор, – продолжает он, – только усугубило мое сожаление, что эта информация оказалась неточной». Бонапарт не только выжил, его тотчас повысили до бригадного генерала, минуя чин майора и полковника.

Именно с осады Тулона начался карьерный взлет Бонапарта. Теперь он стал известен. Но эта известность могла стать очень опасной. Революция жадно «пожирала» своих детей, даже великого Жоржа Дантона, чей девиз «Смелость, еще раз смелость, всегда смелость!» мог бы быть девизом самого Бонапарта. В эпоху террора Наполеон остался во Франции, занимался реорганизацией артиллерии в рамках подготовки к вторжению в Италию. Комиссар армии Огюстен де Робеспьер, младший брат Максимилиана, руководителя и вдохновителя террора, продвигал Бонапарта наверх, отмечая его «выдающиеся заслуги». Но Максимилиан Робеспьер не удержался у власти: 27 июля 1794 года его сместили с должности и вскоре отправили на гильотину. В Ницце, где в это время служил Бонапарт, его тотчас окрестили протеже Робеспьера и арестовали. Ему действительно впору благодарить звезды и провидение за свое спасение, поскольку многих тогда казнили и за меньшее. Но Франция в тот период захлебывалась в крови, и в сентябре Бонапарта без лишнего шума освободили из-под ареста.

Однако к нему по-прежнему относились с подозрением, поэтому не восстановили в должности командующего артиллерией в итальянской кампании, но в армии оставили. Теперь Бонапарт знал об артиллерийских орудиях столько же, сколько любой офицер в армии (многие эксперты к тому времени были либо разжалованы и уволены как роялисты, либо расстреляны, отправлены в ссылку, либо служили в армиях других стран). В учебниках по артиллерии графа де Гиберта и Пьера-Жозефа де Бурке, которые читал Бонапарт, говорилось, что для успешного использования артиллерии все орудия следует сконцентрировать в одной точке линий противника, обычно в самом слабом месте. Эта же мысль повторялась и в книге учителя Бонапарта, дю Тейя «Использование современной артиллерии» (L’usage de l’artillerie nouvelle), в которой тот же принцип применялся при размещении более мощных и мобильных орудий, появившихся на вооружении. Эти орудия изобрел граф де Грибоваль, который отвечал за производство артиллерийских орудий при старом режиме. Именно он ввел стандартизацию конструкций артиллерийских орудий. В результате на вооружении артиллерийских частей, которые получила в наследство Французская республика, были стандартные четырех-, восьми– и двенадцатифунтовые полевые пушки, а также шестидюймовые гаубицы (более тяжелые орудия, предназначенные для осады). Эти пушки были значительно легче, чем их предшественницы, следовательно, увеличились их мобильность и скорость, с которой их можно было привести в действие и переместить.

Таким образом, задачей Бонапарта было принять основное вооружение (хотя позже он заменит четырехфунтовые пушки шестифунтовыми и увеличит количество двенадцатифунтовых), а также обеспечить эффективность использования возросшей мобильности и огневой мощи армии посредством неустанных тренировок и учений. В соответствии с системой Грибоваля, в каждом полку насчитывалось двадцать рот, каждый полк имел так называемые depot – складские помещения, а также собственную учебную часть. Бонапарт поставил себе цель добиться, чтобы каждый офицер-артиллерист и по возможности каждый сержант понимал математические принципы наведения на цель и умел читать карты. Теоретически полевые орудия могли вести неприцельный огонь со скоростью двенадцать выстрелов в минуту. Бонапарт считал такую стрельбу напрасной тратой боеприпасов. При этом он настаивал, что минимальный показатель в три прицельных выстрела в минуту можно улучшить. Его тактика концентрации огневой мощи, конечно, помогла увеличить скорострельность каждого орудия. Артиллерия не просто была специализацией Бонапарта: орудия воплощали собой принципы власти, которая всегда занимала все его помыслы. Задача власти, по его мнению, была не только подавить любое сопротивление его воле, но, что скорее, внушить страх – страх столь сильный, чтобы вообще не было необходимости применять силу. Нужно заставить противника бояться вас, как только страх заползает в душу врага – сражение наполовину выиграно. Лучшее средство подстегнуть ужас – это грохот и разрушительные взрывы пушечных выстрелов, как справедливо считал Бонапарт. Но выстрелы должны быть точны. Бонапарт знал: солдаты – фаталисты, как и он сам, особенно под жерлами больших пушек. Они верили, что если на артиллерийском снаряде или ядре не стоит твой «номер», бояться нечего, и ядра, падающие где-то там, далеко от них, только усиливали их стоицизм. Такова была психология боя Бонапарта, и невозможно переоценить роль, которую играл огонь артиллерии в его победе на поле боя.

Когда Бонапарта освободили из тюрьмы, он был по-прежнему одержим идеей применить на итальянском фронте свои приемы ведения боевых действий при помощи артиллерии. В то лето из-за суматохи в Париже вокруг Робеспьера кампанию отложили, а австрийцы, при поддержке с моря военно-морского флота Великобритании, подошли к генуэзскому побережью. Из Парижа пришел приказ – оставаться на оборонительных позициях. Но это противоречило всем инстинктам Бонапарта, и как только его выпустили из-под ареста, он стал убеждать генерала Пьера Дюмербиона, командующего армией, осторожного старого служаку, нанести 17 сентября 1794 года упреждающий удар. Этот тактический прием – разделить противников и разбить их по отдельности – станет еще одним принципом Бонапарта. Он решил вклиниться между армиями Австрии и Савойи. 21 сентября, в соответствии с планом Бонапарта, австрийские войска были атакованы и разбиты у городка Дего, на реке Савона, при этом они потеряли в бою сорок две пушки. Поскольку это было первое полевое сражение, которым командовал Бонапарт, стоит особо отметить неожиданность, стремительность и направление удара – атака проводилась с тыла. Это был любимый тактический прием Бонапарта, он старался применять его везде, где это было возможно. Бонапарт чувствовал: чтобы закрепить успех, нужно быстро продолжать наступление, продвигаясь вглубь итальянской равнины. Но Дюмербион отверг это решение и 24 сентября, желая закончить «на высокой ноте», отдал приказ отступить на оборонительные позиции. Через два месяца он ушел в отставку, но прежде благородно приписал успех всей кампании молодому командующему своей артиллерией.

По сути лишившись должности, Бонапарт поехал в Париж, следуя своему принципу: идти туда, где сосредоточена власть. Его целью было добиться, чтобы политическая элита оценила его как военного советника, и таким образом подняться до верховного командования. Первые попытки оказались тщетными; именно в тот период, зимой 1794–1795 года, он подумывал поехать служить в Турцию. Успех пришел к нему не сразу. Конвент намеревался предложить новую конституцию, которая должна была быть принята на референдуме. Но участники Конвента хотели сохранить за собой места и жалование, поэтому параллельно был издан декрет, по которому две трети мест в новом Законодательном собрании должны были занять члены старого Конвента. Это решение было крайне непопулярным, и в качестве меры предосторожности власти наделили виконта де Барраса (1755–1829) plein pouvoir[7] для поддержания порядка.

Бонапарт еще под Тулоном познакомился с Баррасом, беспринципным бывшим офицером-роялистом, который был связан с якобинцами. От Барраса Бонапарт узнал, насколько эффективны могут быть жестокие репрессии против роялистов, и как торжество революционной «справедливости» можно использовать для накопления богатства и захвата ключевых позиций. Баррас снова переметнулся на другую сторону в 1794 году, способствуя прекращению террора и казни тех, кто его устроил. Он стал наиболее влиятельным членом Директории, которая сменила Законодательное собрание Робеспьера. Он был уже богат, пережил всевозможные перемены, подарки и превратности судьбы и умер богачом при Реставрации. Он был также известен как волокита и распутник. Одной из его любовниц была моложавая красавица-креолка, вдова, Мари-Жозеф-Таше де ля Пажери (1763–1814). Она родилась в Вест-Индии, на шесть лет раньше Бонапарта. Женщина принадлежала к дворянскому сословию (по рождению и количеству титулованных родственников), но была бедна и могла пробить себе дорогу наверх, рассчитывая лишь на свой ум и очарование. И тем и другим природа щедро наградила ее, и в шестнадцать лет она вышла замуж за богатого аристократа Александра де Богарне, который встал на сторону революции и был одним из самых выдающихся ее генералов. У супругов было двое детей, один из которых, Евгений де Богарне, позже стал ключевой фигурой в планах Бонапарта.

Но в 1793 году Богарне потерпел поражение при осаде Майнца, позже был обвинен в измене и попал на гильотину. Его жена также некоторое время провела в тюрьме, ее тоже могла постичь участь супруга. Важно помнить, что практически всем основным фигурам Франции той поры в тот или иной период угрожала смерть, они видели, как их друзья, родные, враги или коллеги шли на эшафот, и это выработало определенный стоицизм или равнодушие, с которым эти люди взирали на кровопролитие. После смерти мужа Жозефина старалась держаться «на плаву» в парижском светском обществе, где она блистала в эти смутные, страшные времена, заводя бесчисленные романы со многими политиками, пока не стала любовницей могущественного Барраса.

Однако в 1794 году Баррас нашел себе добычу помоложе. Но он хотел сохранить дружбу с Жозефиной, поэтому у него возник план избавиться от прежней любовницы, отдав ее своему подопечному, которого Баррас считал весьма многообещающим. Можно написать – и уже написаны – сотни книг о взаимоотношениях Бонапарта и Жозефины, но многие аспекты этих отношений так и остаются неясными, а посему – спорными. Кажется очевидным только одно: поначалу страстью пылал только Бонапарт. Жозефину, у которой был отменный вкус, чрезвычайно поражали и смущали недостатки (каковыми она их считала) этого низкорослого, тощего, бледного молодого солдата. Баррас елейным тоном до небес превозносил Бонапарта, по причинам, которые ей не составило труда разгадать. Может, этого офицера и ожидало прекрасное будущее, но в данный момент он ничего не мог ей предложить. Мы не знаем, как де Баррас вынудил ее принять ухаживания Бонапарта. Вероятнее всего, ответное чувство в ней пробудила молодая горячность, которую он проявлял со всей отчаянной решимостью, на какую только был способен. Она была искушенной, пресыщенной женщиной, – подозреваю, это и было основной причиной того, что Бонапарт влюбился в нее, потому что он никогда прежде не встречал женщин подобного типа, – но, увлекшись им, она смогла ответить Бонапарту такой же неукротимой страстью.

В любом случае, когда они были готовы связать себя узами брака, положение Бонапарта снова изменилось. Летом и ранней осенью 1795 года в стране росло недовольство Конвентом, который дискредитировал себя планом сохранения собственной власти. Некоторые районы Парижа оставались полностью средневековыми: узкие улочки обрамляли ряды ветхих полуразвалившихся домишек, где в крошечных каморках ютились тысячи бедняков. Все эти люди могли огромной толпой выплеснуться на улицы города, они наводили ужас на регулярные войска, лишенные решительного командования. Но эта толпа состояла как минимум из трех разных групп: якобинцев – самых отчаянных, роялистов, которые теперь почувствовали ветер перемен, и так называемых modérés[8]. В начале октября все эти три группы объединились для того, чтобы свергнуть Конвент. Баррас не доверял номинальному командующему внутренних войск. Он назначил Бонапарта его заместителем и отдал ему в подчинение все части регулярной армии в Париже.

5 октября 1795 года (13 вандемьера по новому республиканскому календарю, который вскоре был упразднен) около 30 тысяч недовольных, среди которых было много вооруженных солдат революционных войск – Национальной гвардии, вышли на улицы Парижа. Бонапарт решил использовать артиллерию – воплощение его принципа нагнетания страха. Это значило, что он должен был тщательно и осторожно выбрать позиции для орудий и вынудить толпу двинуть на площадь возле дворца Тюильри и церкви Сен-Рош, которую они сделали своим штабом. Там, на открытом месте, пушки могли смести толпу огнем. Нужно было решить, какие боеприпасы использовать. Ядра и снаряды весьма эффективны против регулярных войск. Бонапарт предпочитал мушкетные пули, упакованные в жестяные цилиндрические коробки или в холщовые мешочки, известные как артиллерийская картечь. Преимущество картечи было в том, что при выстреле мелкие детали разлетались в разные стороны на большое расстояние, нанося тяжелые ранения и зачастую калеча огромное количество солдат противника одновременно. Но картечь подходила только для стрельбы с близкого расстояния. Она редко приводила к смерти, а потому являлась эффективным способом жесткого контроля толпы, не давая при этом повода оппонентам говорить о «кровавой резне» или «бойне». У Бонапарта была цель – напугать и рассеять толпу. Он очень рисковал, размещая пушки на расстоянии дальности прямого выстрела, чтобы дать толпе «понюхать пороху», как он выражался. Дело было не только в запахе. Многие были убиты сразу или скончались позже от полученных ран. Но один залп тотчас покончил с попыткой государственного переворота и с самой революцией: эра толпы уступила место эре порядка, обеспеченного страхом. На фасаде церкви Сен-Рош до сих пор сохранились следы от картечи как напоминание о том решающем моменте. Здесь Бонапарт был тем, кто послужил инструментом, и тем, кто от этого выиграл. За шесть лет до этого события старый генерал де Бройль советовал королю Людовику XVI использовать картечь. Но к нему не прислушались, и последовал крах. «Теперь, – как писал в своей эпической книге Томас Карлейль, – время настало, и пришел этот человек; и вот оно, смотрите! То, что мы называли Французской революцией, сметено и стало тем, чего больше нет!»

После Тулона и Дего вандемьер стал третьим общепризнанным успехом Бонапарта. И все эти победы принесли ему пушки. Грохот их стволов забросил его к заоблачным вершинам власти. Теперь он был командующим внутренними войсками, но хотел быть верховным главнокомандующим в итальянской кампании. Это было бы выбором, достойным Цезаря. Генерал, который командует внутренним фронтом, уже по должности обладает большой политической властью. Но завоеватель, вернувшийся с победой из чужих краев, видит всю нацию у своих ног и преданную армию за спиной. Поэтому Бонапарту нужна была Италия, и он ее получил.

Часто спорят, что Бонапарт был назначен на пост командующего итальянской кампанией благодаря своей дружбе с Баррасом и согласию взять в жены Жозефину, отвергнутую любовницу Барраса. Но вероятнее всего, он в любом случае получил бы пост главнокомандующего. Лазар Карно (1753–1823), который с августа 1793 года отвечал за все военные операции Франции, горячо поддерживал военный план итальянской кампании Бонапарта и считал, что последний – именно тот человек, который сможет воплотить этот план в жизнь. Карно был бургундским республиканцем, который стал député[9] в 1791 году, и отличился, возглавив levée en masse[10], которое стало ответом революции на вторжение во Францию объединенных армий европейских монархий. Как глава военного сектора Комитета общественного спасения он реорганизовал и саму армию революции, создав тринадцать полевых армий и мастерские, которые поставляли им оружие, а также разработал методы их финансирования. Таким образом, проще говоря, он создал тот исходный материал, из которого Бонапарт сформировал самую большую и самую успешную военную машину в Европе. Но и это еще не все. Он использовал семафорную систему, изобретенную в 1792 году Клодом Шаппом и установленную между Парижем и Лиллем, чтобы создать систему общенациональной связи между столицей и приграничными районами Франции, а иногда и за ее пределами, что позволило передавать военные сообщения со скоростью 150 миль в час в ясную погоду. Это магическим образом вписывалось в стратегию ускорения продвижения французской армии. К восторгу Бонапарта, Карно также улучшил картографические ресурсы армии и превратил центральное командование в службу, которая получила название топографическое бюро – первый общевойсковой штаб в истории.

Именно Карно в начале 1796 года Бонапарт представил свой уточненный план завоевания Италии. План был одобрен Директорией, и Бонапарт был назначен командующим. Он отправился в Италию через два дня после своей свадьбы. К этому времени он, в сущности, покончил с революцией как таковой. Его назначение на новую должность знаменовало еще один поворотный момент в истории: момент, когда республиканская власть перешла от обороны к широкомасштабному наступлению и стала экспансионистом, захватчиком, который намеревался свернуть старую карту Европы и перекроить ее на принципах, сформированных собственной идеологией.

Эту программу невозможно было бы осуществить без Бонапарта – это неоспоримо. Но так же неоспоримо, что без уроков революции Бонапарт не стал бы столь жесток и равнодушен к человеческой жизни, к законам природы и человеческого общества, к традициям и вере, необходимым для их соблюдения. Революция послужила уроком того, как власть зла заменяет идеализм, и Бонапарт оказался ее идеальным учеником. Более того, революция оставила после себя мощную движущую силу: административную и судебную машины для подавления и уничтожения индивидуума, что и не снилось монархам старого режима; централизованную власть для организации общенациональных ресурсов, которой никогда не обладало прежнее государство; абсолютную концентрацию полномочий, которой мир раньше не знал, сначала в парламенте, потом в комитете и наконец у единоличного тирана, и универсальное учение о том, что такая концентрация власти выражает общую волю народа, как было записано в соответствующей конституционной форме, одобренной всеобщим референдумом. На самом деле, революция создала современное тоталитарное государство, со всеми присущими ему чертами пусть и на экспериментальной основе, но за сто лет до того, как такие государства достигли своего чудовищного расцвета в двадцатом веке. Революция стала, по выражению профессора Герберта Баттерфилда, «матерью современной войны…, [возвестив] эру, когда народы, прискорбно мало знающие и абсолютно не понимающие друг друга, существуют рядом, но отнюдь не в добрососедских отношениях, истерически-возмущенно уличая соседа во всевозможных грехах. Она возвещает наступление Армагеддона, гигантского конфликта в борьбе за добро и справедливость между группировками, каждая из которых думает, что правда на ее стороне. Так появляется новый вид войны – современный аналог старых конфликтов на религиозной почве».

И в этой ужасной трансформации Бонапарт выступал в роли некоего Демогоргона, князя демонов ада, вылепленного самой природой и наученного собственными амбициями и собственным опытом полностью использовать власть, которая досталась ему в результате и благодаря революции. Его чувствительность притупилась. Сострадание было для него пустым звуком. Воображение его не тревожило. Религиозных чувств у него не было, по его собственному признанию, с тех пор как в возрасте девяти лет он услышал, как священник сказал, что Цезарь – кумир мальчика – горит в аду. Совесть никогда его особо не беспокоила. Все его существо было подчинено его воле, ничто иное его не ограничивало. Способности его были необыкновенны. Энергия – неуемна. Таким образом, он, как сказал Джордж Мередит, был «грандиознейшей машиной и притом весьма ограниченным человеком».

Захват Италии в 1796 году был, по сути, первой стратегической кампанией Бонапарта. Для французского народа это был военный триумф, и успех этот был весьма символичен. Вторжение французских войск в Италию в конце пятнадцатого века положило конец средневековой Европе и отложилось в коллективном сознании французов как важный исторический момент. Повторив попытку завоевать Италию, Бонапарт задел чувствительную струну в душе каждого француза. Это был логичный поступок для корсиканца итальянского происхождения, ставшего гражданином Франции, – завоевать свою историческую родину, чтобы подчинить ее своей новой отчизне. Но генерал был ограничен в средствах. Когда он вступил в армию, то выяснил, что, хотя на бумаге ее численность 43 тысячи, на самом деле в ней насчитывалось немногим более 30 тысяч и всего шестьдесят пушек. К тому же солдатам не выплачивали жалование. Его первое воззвание к армии (от 28 марта 1796 года) задало тон его отношениям с подчиненными войсками: «Солдаты! Вы наги и босы, вас плохо кормят… но богатые провинции и великие города вскоре будут в вашей власти, и в них вы найдете честь, славу и богатства. Солдаты Италии! Хотите ли вы отвагой и стойкостью заслужить все это?» Бонапарт с самого начала заключил молчаливый договор со своими солдатами: они преподнесут ему победы, а он обеспечит им военные трофеи. Более того, он сделает так, что они легко смогут передавать награбленное добро домой, своим семьям. В этом был определенный военный смысл, потому что в таком случае солдаты не транжирили добычу, не спускали все в пьяном разгуле. Стоит ли говорить, что и офицеры, и особенно командиры дивизий выигрывали от такой системы. И, конечно, в первую очередь, сам Бонапарт переправлял как на свой счет, так и в государственную казну военные трофеи (золотые слитки, деньги и произведения искусства). Все это он посылал в Париж, членам правительства, чтобы они примирились с его растущим своеволием и независимыми действиями. Северная Италия стала идеальным плацдармом для такой грабительской экспедиции. Ни княжеский дом Савойи, ни Габсбурги не пользовались там большой популярностью. Мелкие независимые государства пришли в упадок. На этих землях были буквально тысячи церквей и монастырей, часовен: бесценные полотна и золотая и серебряная церковная утварь так и просилась в руки мародерам из армии захватчиков. Бонапарт вел себя осторожно, чтобы не развязать войну с церковью, как это сделали ранее республиканские армии. Он всегда останавливал своих солдат, не позволяя им убивать священников, справедливо полагая, что те являют собой серьезную силу в обеспечении контроля над обществом. Но он без колебаний «реквизировал» церковную собственность, загружая все ценное в свой обоз «в порядке меры пресечения».

Начальником штаба Бонапарта был Луи Бертье (1753–1815), который верой и правдой служил ему в разных должностях, но в большинстве случаев как начальник штаба (его называли «женой императора»), до самого отречения Наполеона от престола в 1814 году. Это был своеобразный симбиоз двух военных умов, поскольку Бертье трансформировал стратегические планы своего начальника в личный состав и материально-техническое обеспечение. Он издавал ясно написанные приказы, чтобы все необходимое доставлялось в нужное место. Бонапарт многим был обязан своему начальнику штаба и щедро одаривал его землями и титулами; дела у Бонапарта шли далеко не так успешно, когда Бертье не было рядом. Кроме него у Бонапарта было три надежных командира дивизии; среди них Андре Массена (1758–1817) – бывший юнга, сержант-майор, контрабандист, который стал одним из самых надежных его подчиненных, хотя неисправимая страсть Массены к мародерству (и взяточничеству) заставляла краснеть даже Наполеона.

Учитывая ограниченный ресурсы, завоевание Италии было рискованным предприятием, в ходе которого Бонапарт не раз шокировал армии Пьемонта и Австрии рискованными переправами и стремительными атаками. Бонапарт выиграл незначительные бои при Монтенотте, Дего (снова), Мондови и Кодоньо, а в начале мая у Лоди он провел сенсационную операцию, в которой 3 500 французских гренадеров заняли мост через реку По и удерживали его против десятитысячной армии противника до прихода подкрепления под командованием Массены. Этот бой восхитил французскую публику, как и триумфальное вступление армии в Милан 13 мая, где ее встречали восторженные толпы, по крайней мере, одна толпа. Этот момент увековечил Стендаль, описав его в начале первой главы книги «Красное и черное». Кампания по завоеванию Ломбардии в основном сводилась к форсированию рек, обороне и захвату мостов. Бонапарт выиграл ее благодаря скорости маневра, внезапным атакам и тактическим уловкам, невзирая на превосходящие силы австрийской армии, которая сражалась отважно и упрямо. Закончилась кампания 15–17 ноября знаменитой победой у Арколе переправой через речку Альпоне. Это было типично для тактики сражения Бонапарта. Его стиль ведения военных операций – с быстрой переброской войск, связанной с риском, – иногда приводил к серьезным катастрофам, когда он сталкивался с таким методичным противником, как австрийцы. Бонапарт умудрялся выходить из этих опасных ситуаций только благодаря стремительной импровизации и изобретательности, а также находчивости Бертье и отчаянной храбрости его солдат. Трехдневное сражение при Арколе было классическим примером рискованной стратегии, когда Бонапарта спасла грамотная тактика, включающая военную хитрость: он послал отряд разведчиков в тыл противника с приказом устроить там шумный переполох, чтобы австрийцы подумали, что их почти окружили. Поспешное отступление стоило австрийцам победы. Аркола, как и Лоди, стала сенсационной победой, которую превозносили все газеты, и это еще больше укрепило репутацию Бонапарта как самого удачливого генерала республики. 14 января 1797 он выиграл решающее сражение при Риволи, которое привело к капитуляции последней основной крепости в Мантуа. В сущности, теперь Габсбурги отступили из Италии, оставив Бонапарта делать там все, что ему будет угодно.

Именно в этот момент Бонапарт из простого полевого генерала превратился в имперского проконсула, пусть пока еще не номинально. Когда он отправлялся в Италию, полученные им инструкции по поводу политических договоренностей после победы на поле боя были довольно жесткими. Но по мере того как в 1796–1797 годах он пересылал все больше и больше золота и серебра во французское казначейство, они благополучно смягчались (или игнорировались). Таким образом, он мог проводить свою собственную политику. Его методы в общих чертах походили на методы Сталина в восточной Европе в конце Второй мировой войны. Он поощрял формирование «патриотичных» и республиканских комитетов в основных городах, потом отвечал на их горячие просьбы о независимости под «протекторатом Франции». Таким образом, комитет в Болонье и Ферраре отверг папское правление, а в Реджио и Модене – правление местного герцога. Все четыре города, с одобрения Бонапарта, послали делегатов в Милан и 16 октября 1796 года на собрании объявили о создании Циспаданской республики, фактически вассального марионеточного государства. Ломбардийские города создали подобное государство, которое называлось Транспаданской республикой. Бонапарт подтолкнул их к идее объединиться, так 15 июля 1797 года была образована Цизальпинская республика. Тем временем он воспользовался восстанием, организованным французами в Генуе, чтобы свергнуть старую олигархию (6 июня), и учредил, как он называл, Лигурийскую республику. Подобным же образом он устранил олигархию и в Венеции. Из своего роскошного вице-королевского дворца в Монтенбло он контролировал процесс создания этих новых государств – первых в целом ряду новообразований, которые ему предстояло создать. Бонапарт также обсуждал условия мирного договора с Австрией, который 17 октября 1797 года был одобрен Директорией как Кампо-Формийский мирный договор, согласно которому Габсбурги признавали два новых французских протектората, уступали Франции Австрийские Нидерланды и Ионические острова и (тайно) соглашались на расширение французских границ до Рейна.

Для Франции это была огромная территориальная победа, и Французская республика совершенно справедливо считала ее личной победой Бонапарта. Ему двадцать восемь лет, и теперь он самый могущественный военный деятель республики. На карте Европы появилась «пушка, сорвавшаяся с лафета»[11], заряженная, со вставленным запалом. И, конечно, политики хотели держать Бонапарта как можно дальше от Парижа, давая ему все новые назначения далеко за пределами столицы. Естественно, они очень рисковали: его следующие триумфы могли стать еще более впечатляющими. Сначала была идея отправить его завоевывать и покорять Англию. Но, судя по тому, какие ресурсы ему были бы выделены в плане военных кораблей и транспорта, было ясно, что он ничего не получит. Это был пропуск в могилу под водой. Вместо этого он выдвинул план, с готовностью одобренный, который удерживал бы Бонапарта очень далеко от центра событий (что очень устраивало членов Директории). Этот план должен был распалить воображение любого француза – покорение Востока.

Во Франции давно рос интерес к Египту. Первые элементы того, что позже станет называться le style égyptien[12] появились еще в 1770-х годах. Согласно указаниям членов Директории, задачей Бонапарта было основать французскую колонию по выращиванию сахарного тростника взамен той, что была в Вест-Индии, прорыть Суэцкий канал и наладить связи с противниками британского правления – Маратхской империей и Типу Султаном[13], чтобы помочь им свергнуть это правление. У Бонапарта были смутные планы и по поводу турецкой империи, частью которой номинально являлся Египет. Но в глубине души у него зрело вполне определенное желание – стать современным Александром Македонским и завладеть богатыми провинциями невероятных размеров. Говорят, однажды Бонапарт сказал: «Европа для меня слишком мала… Нужно идти на восток». Он подсчитал, что, имея в подчинении 30 тысяч французских солдат, он сможет собрать еще 30 тысяч наемников в Египте. И, имея 50 тысяч верблюдов и 150 орудий, сможет дойти до Инда за четыре месяца. Он просчитал все до последнего заряда и до последнего бочонка пресной воды.

Члены Директории санкционировали завоевание Египта, но не более, и заявили, что Бонапарт должен финансировать и готовить экспедицию самостоятельно. Бонапарт поймал их на слове. Он послал своего самого преданного командира штаба Бертье в Ватикан, чтобы захватить его казну. Гийом Брюн, известный мародер, отправился в Берн и украл весь шведский резервный фонд. Бартелеми-Катерина Жубер вынудил раскошелиться датчан. Таким образом собрали десять миллионов франков, в основном золотом. Бонапарт распорядился, чтобы все морские суда Генуи и Венеции присоединились к Тулонской эскадре. Привлекательность предстоящей экспедиции позволила Бонапарту отобрать самых лучших молодых офицеров армии в свою команду. Чтобы выгоднее «продать» свой проект французской публике, он также пригласил поехать и ведущих членов Национального института, созданного в 1795 году на смену королевской Французской академии и Академии надписей и изящной словесности. Около 160 членов академий согласились отправиться с ним, включая лучших инженеров, химиков, математиков, историков, археологов, минералогов, географов, художников и чертежников, лингвистов и писателей Франции, плюс журналистов и типографов, и даже одного воздухоплавателя. У Бонапарта впервые появилась возможность привлечь к себе и своей миссии всеобщее внимание и извлечь максимальную пользу из этого. Он был не просто успешным генералом, помешанным на завоевании новых территорий, а воплощением французской культуры, несущей «цивилизаторскую миссию» в страну, где впервые в мире зародилось урбанистическое общество.

С первой и до последней минуты экспедиция в Египет изобиловала драматическими событиями, которые послужили великолепными сюжетами для творчества таких искусных художников, как Жак-Луи Давид и Антуан-Жан Гро, растущей известности которого способствовал Бонапарт. Только невероятная удача, которая сопутствовала Бонапарту много лет, позволила ему 19 мая 1798 года покинуть порт Тулона, не встретившись с флотом графа Сен-Винсента и лорда Нельсона, двух британских адмиралов, господствовавших в Средиземном море. 12 июня, чередуя угрозы и подкуп, он убедил рыцарей Мальтийского ордена сдать свою крепость и морскую базу. Потом Бонапарт отобрал их казну и разграбил церкви и монастыри острова, аннексировал Мальту в пользу Франции и организовал новое правительство, законодательство, религию и конституцию – и все это менее чем за неделю. Снова ускользнув от Нельсона, Бонапарт высадился близ Александрии и 2 июля занял город. Он тотчас выступил на юг, к Каиру, сквозь нестерпимый зной, пыльные бури, тучи мух, при постоянной нехватке воды. 21 июля он привел свою готовую к бунту армию в район пирамид, наткнулся на поле с дынями, что позволило солдатам утолить жажду. Бонапарт отдал приказ по войскам, напомнив им: «Сорок столетий смотрят на вас». Он призвал правителей Египта выставить свою конницу мамелюков против французских солдат. Конница не заставила себя ждать, но была сметена огнем французских пушек, отрезана от своей пехоты, которая в свою очередь была подавлена кавалерией Бонапарта. В бою погибло 29 французов, с египетской стороны потери составили более 10 тысяч человек, и столь легкая победа, которую тотчас окрестили «битвой у пирамид», чудесным образом укрепила дух всей французской экспедиции.

24 июля Бонапарт подошел к Каиру. Он провозгласил себя защитником ислама, который посрамил папу римского и уничтожил рыцарей Мальтийского ордена. В Каире он назначил комитет из представителей знати, под контролем французского «советника» и провозгласил себя полновластным правителем Египта. Он назначил сенат из 200 представителей местного населения и стал составлять конституцию. Тогда же Бонапарт основал Египетский научный институт (Институт Египта), чтобы его ученые и исследователи могли приступить к работе.

Эта пасторальная картина мирного завоевания разбилась вдребезги 1 августа, когда Нельсон полностью уничтожил весь французский флот в Александрийской гавани. Армия Бонапарта была заблокирована, что убедило Турцию объявить войну Франции. Но это была не единственная проблема. Бонапарт получил подтверждение того, что Жозефина ему изменяет, и в отместку решил поразвлечься с подарком некоего бея – одиннадцатилетней девственницей (безуспешно) и мальчиком (с тем же результатом), а потом вступил в связь с 21-летней француженкой, Полин Фуре, его «Клеопатрой». Ему также пришлось подавлять восстание на восточном базаре, где погибли 250 его солдат, за что впоследствии арабы поплатились двумя тысячами смертей. Кроме того, в армии вспыхнула эпидемия бубонной чумы, от которой умерло три тысячи французов. Несмотря на все эти беды, Бонапарт решил опередить наступление турецкой армии в своей обычной решительной манере. Оставив всего 4 500 солдат в Каире, он двинулся на Сирию с армией в 14 тысяч человек. Там он занял сначала Газу, потом Яффу, где, опасаясь неприятностей от 4 500 пленных, он приказал их казнить. Чтобы не тратить патроны, всех пленных закололи штыками или утопили. В этой чудовищной бойне не пощадили ни женщин, ни детей. Это, пожалуй, было самое кровавое из военных преступлений Бонапарта. В Яффе в армии Бонапарта снова вспыхнула эпидемия чумы, и Бонапарт, может, для того чтобы стереть память об учиненной резне или, что более вероятно, в пропагандистских целях, посещал чумные госпитали, чтобы ободрить своих людей. Художник Гро изобразил эту трогательную сцену как кульминационный момент всей экспедиции.

Маленькая армия Бонапарта одержала несколько блестящих побед над превосходящими турецкими силами, но так и не смогла взять Акру, которую турки отчаянно защищали под командованием английского адмирала Сиднея Смита (его многословные хвастливые рассказы о подвигах на Востоке в дальнейшем принесли ему прозвище «Длинный Акра»). Провал осады Акры стал первым крупным поражением Бонапарта и едва не выбил его из седла. Он решил вернуться в Египет с 8 тысячами оставшихся в живых солдат, но попал в ужасающую песчаную бурю в Синайской пустыне. Если бы он знал, что это отступление станет предвестником будущей катастрофы, которая ждет его в России… В тот момент неудача только укрепила его в решении покинуть остатки армии и вернуться во Францию. Шло лето 1799 года, и новости с полей сражения в Европе были угрожающими. Бонапарт воспользовался этим как предлогом, оправдывающим его поспешное возвращение, хотя он действительно рассматривал его как свой шанс «спасти» Францию и подняться еще на несколько ступенек к власти, что стерло бы воспоминание о провале египетской экспедиции. Одиннадцатого августа он собрал своих генералов и целый час гневно обличал идиотизм и трусость членов Директории. Он просто обязан вернуться и защитить Францию от вторжения сил второй коалиции. Это была первая из подготовленных им пламенных речей, и она сработала – генералы согласились, что он должен вернуться во Францию. Спустя неделю адмирал Гантом, командовавший фрегатами «Мюирон» и «Каррер», доложил ему, что настал относительно безопасный момент для отправки во Францию, и Бонапарт вышел в море, оставив Жан-Батиста Клебера командовать обреченной армией. Последний заметил: «Он оставил нас avec ses culottes plein de merde[14]». Клебер сказал также, что «вернется во Францию и заставит его утереться ими».

Как иной раз бывает, египетский поход Бонапарта теперь вспоминается не в связи с его поражением, а как культурный успех. И действительно, этот поход оказал огромное влияние на Францию того периода, так как «открыл Восток» для любителей искусства, интеллектуалов или по крайней мере псевдоинтеллектуалов. Несмотря на страшные лишения, эксперты-искусствоведы великолепно справились со своей задачей. Среди прочих находок они откопали розеттский камень (который позже вывезли британцы). Надписи на нем на трех языках помогли Жан-Франсуа Шампольону (при помощи английского исследователя Смита) расшифровать язык иероглифов, который оставался загадкой два тысячелетия. Самым предприимчивым из экспертов был художник-гравер Виван-Денон (1747–1825), бывший аристократ и дипломат, он в Неаполе при старом режиме делал наброски портретов сэра Уильяма Гамильтона, британского консула в Неаполе, и его красавицы-жены, Эммы, пользовавшейся дурной славой, и навсегда невзлюбил англичан. Художник Давид всячески протежировал ему, а в Египте он, наконец, добился признания. Виван-Денон страстно полюбил искусство и архитектуру древнего Египта, путешествовал по Нилу с генералом Луи Дезе, который не только одержал три блестящие победы, но и поощрял Денона зарисовать, а потом запечатлеть в готовых картинах самые выдающиеся храмы Египта. Эти 150 рисунков легли в основу быстро разошедшейся книги «Путешествия по Нижнему и Верхнему Египту» (1802) – первого серьезного исследования цивилизации древнего Египта, и двадцати четырех прекрасно иллюстрированных томов его «Описания Египта», вероятно, самого выдающегося издания со времен Комплютенской полиглотты[15], триумфа испанского книгопечатанья шестнадцатого века на пяти древних языках. Его «Описание» можно смело назвать величайшим артефактом, созданным за всю наполеоновскую эпоху (хотя с ним соперничает египетский столовый сервиз Севрского фарфора, который хранится сейчас в Веллингтоновском музее в Эпсли-хаус в Лондоне). Первый том этого издания появился в 1809 году при активной поддержке Бонапарта. Последний том вышел в 1828 году. Денон способствовал росту популярности египетского стиля в Париже и популяризировал образ Бонапарта как выдающегося новатора, деятеля культуры, превращая его в фигуру «квазиренессанса», притягательную не только для многих французов, но и для всей Европы. Словом, Денон был гениальным пропагандистом, и Бонапарт широко пользовался его услугами как директора Лувра (вскоре названного Музеем Наполеона) и всех французских государственных музеев, на пополнение которых Денон получил право практически официально грабить все королевские и церковные коллекции Европы.

Таким образом, Бонапарт вернулся во Францию, где его ждала уже новая роль – культурного героя. Ему снова повезло ускользнуть от Нельсона. Генерал так быстро ехал с южного побережья Франции в столицу, что умудрился прибыть в Париж до того, как члены Директории узнали, что он вернулся во Францию (16 октября 1799). Его возвращение было встречено с большим энтузиазмом, что подтвердило его мнение, которое сформировалось у него во время революции, о французах вообще и о парижанах в частности. Он считал их ветреными, легкомысленными людьми с короткой памятью, которых легко отвлечь от серьезных бед и невзгод каким-то мимолетным волнующим впечатлением. Бонапарт обнаружил, что его поспешное бегство забыто, а успехи, наоборот, помнят, и теперь на него смотрят как на l’homme providentiel – человека, ниспосланного самим провидением, который защитит Францию от сумасбродства Директории.

Эти так называемые сумасбродства были скорее экономическими, а не военными, так как еще до возвращения Бонапарта во Францию генералы, в основном Мишель Ней, Андре Массена и Гийом Брюн, стабилизировали ситуацию на границах Франции. Но инфляция росла совершенно бесконтрольно. Бумажные денежные знаки, изначально котировавшиеся на уровне 50 франков к одному золотому франку, упали до 100 тысяч к одному, что привело к обнищанию населения. Этот факт и новый закон о всеобщей воинской повинности превратил всех пятерых членов Директории, и в частности Барраса, в объекты всеобщей ненависти. Начались перебои с продовольствием, посыпались общие обвинения в коррупции. Один из членов Директории, аббат Жозеф Сийес (1748–1836), старый революционер, который в свое время приложил руку к падению Дантона и Робеспьера, решил заработать себе популярность, предав своих коллег. Он расположил в пользу своего плана Шарля Мориса Талейрана (1754–1848), который отвечал за внешнюю политику государства, и Жозефа Фуше (1759–1820) – министра полиции, они втроем выбрали Бонапарта в качестве самого подходящего «меча», который сможет возглавить силовую сторону дела. Даже с точки зрения низких стандартов революционных переворотов, заговор 18 брюмера (9 ноября 1799) был делом нечистым: все действующие лица были готовы предать друг друга, и никто из них не собирался выполнять взятых на себя обязательств и данных клятв. Если Бонапарт стал правителем вероломным и лживым, не стоит забывать, что он появился на арене из того политического окружения, где слово чести не значило ничего, ибо честь как понятие не существовала, а убийство было обычным делом. Заговору предшествовал декрет, согласно которому Бонапарт становился командующим войск всего Парижского округа, включая личную охрану членов Директории. После этого все члены Директории, включая Барраса, наставника и покровителя Бонапарта, а также Совет старейшин и марионеточный сенат, депутаты и псевдодемократическое правительство стали легкой добычей. Единственная достойная упоминания сцена – появление Бонапарта, при полном параде, в сопровождении двух гренадеров (остальной эскорт остался под стенами Сен-Клу) в зале заседаний Совета пятисот. Его встретили криками: «Вне закона! Убить его!» Гренадеров избили, а Бонапарта «трясли, как крысу» – это единственный случай в жизни Наполеона, когда на него буквально подняли руку. В этот момент солдаты ворвались в зал и вывели Бонапарта, у которого все лицо было в крови. Наполеон извлек максимум пользы из этого непредвиденного инцидента: «Там, в Совете, есть люди, вооруженные ножами, которые находятся на содержании у англичан». Все члены Законодательного собрания были взяты под арест, был издан указ о необходимости подготовки новой конституции.

Эта новая конституция была обнародована 13 декабря 1799 года; вслед за плебисцитом, она распустила Директорию и сопутствовавшие ей советы представителей, а также учредила институт консульства на манер древнего Рима. Первым консулом был назначен Бонапарт, другими стали Сийес и череда незначительных политических фигур. Были учреждены также различные органы управления: Государственный совет (Conseil d’état), Трибунат (le Tribunat), Законодательный корпус (Corps législatif), Охранительный сенат (le Sénat conservateur), которые были призваны обеспечивать представительский фасад. Но фактически на свет появилась обыкновенная военная диктатура одного человека. Электорат был меньше, чем тот, который создал третье сословие или нижнюю палату при старом режиме, ограничений для исполнительной власти стало гораздо меньше – практически же их не было вовсе. Исполнительную власть олицетворял собой первый консул – до степени, неизвестной со времен Людовика XIV, который заявлял: «Государство – это я». Фактически новый первый консул был гораздо могущественнее, чем Людовик XIV, поскольку он непосредственно командовал вооруженными силами страны, которая теперь была организована как военное государство. Все старые легальные рычаги влияния на помазанника Божьего: церковь, аристократия с ее ресурсами, суды, города с их хартиями, университеты с их привилегиями, гильдии с их иммунитетом – все это смела революция, оставив Францию пустым официальным бланком, на котором Бонапарт мог оставить свою печать, оттиск непреодолимой силы своей личности. После этого государственного переворота Бонапарт без труда присвоил себе титул пожизненного консула (4 августа 1802 г.), а вслед за этим – титул императора (18 мая 1804 г.).

Но вначале ему нужно было оправдать безграничную власть личной военной победой во главе армии. И элита, и народ возвысили героя на белом коне, чтобы он установил порядок после многих лет революционных потрясений и смуты. Но теперь он должен был разбить врагов страны. В отсутствие Бонапарта австрийцы снова заняли большую часть северной Италии, сведя к нулю все победы его прежней кампании и нарушив Кампо-Формийский мирный договор. Так что теперь Италия стала для него привычным полем боя. В начале 1800 года он занимался реорганизацией армии, потом лично возглавил пятидесятитысячную армию, устроив в качестве прелюдии к предстоящей кампании проход по перевалу Большой Сент-Бернар в то время года (конец мая), когда в горах было все еще холодно, и перевал был покрыт глубоким снегом. Этот поход запечатлен в одной из лучших картин Жака-Луи Давида, на которой Наполеон изображен в виде всадника, подгоняющего свои войска среди горных снегов. На самом деле он поднимался в Альпы на понуром муле, которого неустанно осыпал бранью и хлестал, потому что тот постоянно соскальзывал и спотыкался на льду. Но Бонапарт действительно провел своих людей через горы целыми и невредимыми, хотя они и потеряли на перевале большую часть тяжелого вооружения. «Мы поразили австрийцев, как гром среди ясного неба!» – торжествовал Бонапарт.

Вторая итальянская кампания была рискованным предприятием, несколько раз Бонапарт был близок к провалу. Кульминационное сражение при Маренго (14 июня 1800 г.), где в артиллерии Бонапарта было совсем мало орудий и всего 24 тысячи солдат против сильно превосходящих сил австрийской армии, чуть не закончилось поражением. Его спас его любимчик, генерал Дезе, который позволил Бонапарту провести неожиданную контратаку после четырнадцати часов изнурительных боев. Именно эта атака повергла австрийцев в паническое бегство – они потеряли 14 тысяч человек. Дезе погиб в момент триумфа. Это вызвало у Бонапарта редкое для него чувство благодарности. Битва у Маренго преподносится как одна из самых эффектных побед Бонапарта, однако на самом деле исход боя был неясен, и чаша весов могла склониться в любую сторону. Это сражение не закончило всю войну, которая тянулась все лето и осень, пока другая французская армия не уничтожила основные силы австрийцев при Гогенлиндене (3 декабря), оставив Вену совершенно без защиты. Люневильский мирный договор был подписан в феврале 1801 года. Австрия была вынуждена признать всевозможных сателлитов Франции в Голландии, Германии и Италии, а Франция закрепила свои восточные границы по берегу Рейна. Бонапарт не остановился на этом мирном договоре, и за ним скоро последовал Амьенский мирный договор с англичанами. Наградой Бонапарту стал титул пожизненного консула.

Пока же Бонапарт отмежевался от своего революционного прошлого актом державности, который на много лет пережил его самого. Он не только не верил в бога, но и активно недолюбливал клерикалов, кроме своего очень полезного корсиканского дядюшки, кардинала Феша. Но он понимал, что большинство французов – католики, и останутся таковыми. С его точки зрения, было бессмысленно преследовать французскую церковь и объявлять ее вне закона. Такое преследование стало бы причиной беспорядков и волнений в католической Франции, особенно в юго-западной ее части, Бретани и Эльзас-Лотарингии. Кроме того, Бонапарт понимал, что священники – прекрасные учителя, по крайней мере в начальной школе, они внушают своим юным ученикам основы морали, уважение к законной власти. Более того, налаживая отношения с церковью, Бонапарт готовил пути к примирению со старыми землевладельцами и аристократами, которых во время революции отправляли в ссылку; он хотел вернуть их назад, но при условии лояльности к его правлению. В 1800 году перед Бонапартом как перед первым правителем Европы, открывались безграничные перспективы. Но для их реализации нужна была Франция, объединенная под его властью, объединенная настолько, насколько он мог этого добиться.

Таким образом, в 1801–1802 годах он вел переговоры, обсуждал условия и наконец заключил конкордат – договор с папой Пием VII. Данный договор отменил законы, принятые в 1790-х годах, во время революции, и признал католицизм религией «большинства французов». В некоторых отношениях он повторял более ранний конкордат папы Льва X и Франциска I (1516), согласно которому французское правительство контролировало назначение высших церковных чинов и денежное довольствие низших. Этот договор, который действовал до 1905 года, когда он был отменен из-за резких антиклерикальных выступлений, ставших реакцией на так называемое «дело Дрейфуса»[16], можно считать самым долговременным гражданским достижением Бонапарта в законодательной области. В договор было включено соглашение об установлении официальных отношений между Францией и папским престолом; таким образом, папа Пий VII мог одобрить принятие Бонапартом короны и присутствовать на самой церемонии коронации.

Собственно вступление Бонапарта на престол, которое совершенно очевидно должно было вскоре произойти, ускорило так называемое покушение Пишегрю – Кадудаля – заговор, который был раскрыт в ноябре 1803 года. В заговоре участвовали генерал Виктор Моро (герой войны, победивший в битве при Гогенлиндене), британская разведка и Жорж Кадудаль (предводитель восстания шуанов – ярых роялистов в Бретани). Целью заговора было убить Бонапарта и поставить на его место другого консула. С заговорщиками жестоко расправились, и во время последовавшего судебного процесса Бонапарт приказал похитить в Германии, судить и приговорить к смерти молодого герцога Энгиенского, одного из младших отпрысков королевской семьи. Герцог, вероятнее всего, не был связан с заговорщиками и был совершено безвреден. Его смерть должна была внушить ужас более опасным изгнанникам. Именно теперь отовсюду стали поступать многочисленные предложения – несомненно, по распоряжению самого Бонапарта, что первого консула необходимо провозгласить императором на том основании, что наследная власть укрепит и сохранит режим, и покушения на Бонапарта потеряют всякий смысл. Четвертого мая сенат вынес и одобрил резолюцию присвоить Бонапарту наследственный титул «императора французов», именуя его Наполеоном I. 14 мая была опубликована новая конституция, и 6 ноября она была утверждена плебисцитом: 3 571 329 голосов «за», и 2 570 – «против». (Бонапарт был первым диктатором, который фальсифицировал результаты голосования.) По закону Бонапарт должен был сам назначить наследника, в случае необходимости – даже приемного сына. Церемония коронации проводилась 2 декабря 1804 года в Нотр-Дам. Декор собора был выдержан в золотых тонах[17]. На церемонии присутствовал папа римский; его заставили четыре часа попусту ждать в холодном соборе, а потом и вовсе лишили его традиционной роли в церемонии коронации: Бонапарт лично взял обе короны с алтаря и одну надел себе на голову, а другую возложил на голову Жозефины. Некоторое время велись споры, был ли этот жест спонтанным или отрепетированным, был ли он заранее оговорен с понтификом. Церемонию омрачили скандалы между Жозефиной и сестрами Бонапарта, которые ненавидели невестку и отказывались нести за ней шлейф. Императрица расплакалась, когда супруг надел ей на голову корону, и позже жаловалась на то, какое это было мучение, не снимая ее, вытерпеть бесконечные торжества по поводу коронации. Как теперь видно, принятие императорской короны ничего не меняло: оно не привело ни к примирению между установившимся режимом и изгнанниками-роялистами, ни к признанию законности правления Наполеона королевскими дворами Европы; другое дело – мирные договоры, заключенные после победы в бою, где побежденный по праву признает верховенство победителя. Став императором, Бонапарт утратил симпатии большинства либералов Европы. Но, с другой стороны, благодаря титулу возросла его власть в армии, особенно среди рядового состава. Титул стал краеугольным камнем в создании множества сателлитов – королевств, княжеств и герцогств, всевозможных медалей, орденов, всяческих протоколов и привилегий, которые новый император произвольно даровал, и которых зачастую так же произвольно лишал. Но за всем этим блеском, за всей этой мишурой он не был в большей безопасности, чем тогда, когда одержал последнюю победу.

Глава 3

Гений сражений

Бонапарт прежде всего – военный, солдат, генерал, командующий армией и беспощадный истребитель военных мощностей противника. На протяжении всей карьеры его целью было быстро выдвинуться на позиции, где он мог навязать противнику крупное сражение, уничтожить силы противника, а затем оккупировать его столицу и диктовать условия заключения мирного договора. Так он и поступал, когда у него был выбор. В большой стратегии он был последовательным, и это приносило свои плоды. Это соответствовало его темпераменту, его характеру: он был агрессивен, дерзок, очень энергичен и нетерпелив. Ему всегда нужен был немедленный результат. Да, нетерпеливость была главной чертой его характера, она и помогала ему, и мешала. Как отмечал Веллингтон, который прекрасно понимал слабые и сильные стороны Бонапарта, Наполеону не хватало терпения вести оборонительные бои, и даже когда ему приходилось держать оборону, как, например, зимой 1813/14 года, он искал любую возможность, чтобы перейти в атаку и одержать победу решительным наступлением.

Таким образом, скорость была основой, сущностью действий Бонапарта. Он использовал скорость, чтобы сохранить максимальное неравенство между его собственными силами и силами противника, атакуя последнего до того, как тот успевал полностью подтянуть и развернуть войска, а также – с точки зрения тактики и стратегии, чтобы обеспечить эффект внезапности. Он двигал крупные армии по Европе быстрее, чем любой другой полководец. Это стало возможно в первую очередь благодаря его умению читать как крупномасштабные, так и мелкомасштабные карты и разрабатывать самые короткие и безопасные маршруты. Когда он изучал местность по карте, он как будто видел ее в действительности, в этом его воображение проявлялось особенно ярко. И, во-вторых, при помощи блестящих штабных офицеров он мог преобразовать все эти маршруты кампании в детальные приказы для всех родов войск с проворством и точностью, которая действительно потрясала воображение. В-третьих, Бонапарт привил всем своим командирам эту любовь к скорости и стремительности. Рядовые и впрямь научились двигаться быстро, спокойно воспринимали долгие марши, зная, что, когда предоставляется возможность, Бонапарт старается организовать поочередную перевозку войск на грузовых повозках. (Во время Ста дней он перебросил свои войска в Париж таким образом, что солдатам вообще не пришлось идти пешком.)

Бонапарт и сам являл пример скорости. Часто видели, как он подстегивал не только собственную лошадь, но и лошадь своего адъютанта, скачущего рядом. Он загонял невероятное количество лошадей. В погоне за скоростью сотни тысяч лошадей пали, загнанные до изнеможения. В наполеоновских войнах были убиты миллионы лошадей, и самой сложной проблемой, связанной с военными поставками, стала именно проблема замены лошадей. За одно десятилетие, с 1805 по 1815 год, поголовье лошадей во Франции стабильно сокращалось, чем и объясняется значительное ослабление французской кавалерии.

Скорость, с которой двигались его армии, достигалась также и мотивацией войск. Армия связывала с Бонапартом и свое благополучие, и свое будущее, и чем меньше чин, тем сильнее была эта связь. В этом кроется какая-то загадка. Бонапарт совершенно не ценил жизни своих солдат. В процессе достижения поставленных целей император не обращал внимания на потери. В 1813 году во время длительного спора по поводу будущего Европы он сказал Меттерниху, что с радостью пожертвует миллионом человек, лишь бы обеспечить свое верховенство. Более того, как только его армия попадала в затруднительное положение и, соответственно, после того как кампанию списывали со счетов, он неоднократно оставлял своих солдат на произвол судьбы и спешил в Париж – спасать собственное положение в политике. Так было в Египте и в России, в Испании и в Германии. Бонапарта никогда не привлекали к ответственности за его дезертирство или за те потери, которые несла французская армия, а они составляли 50 тысяч убитыми в год. Для сравнения: потери Веллингтона за шестилетнюю кампанию на Иберийском полуострове составили в общей сложности 36 тысяч – по всем причинам, включая дезертирство, или по 6 тысяч человек в год. Эта разница послужила причиной невеселого замечания Веллингтона: «Я едва ли могу представить что-либо более величественное, чем Наполеон во главе армии – особенно армии французской. У него было одно громадное преимущество – его безответственность; он мог делать все, что пожелает; и ни один человек не терял столько армий, сколько он. Мне же больно терять каждого солдата. Я не могу так рисковать. Я знаю, что если потеряю 500 человек без явной необходимости, то на коленях предстану перед судом в палате общин».

Та возможность рисковать, которая была у Бонапарта всегда, за исключением самого начала его карьеры, раздражала всех его оппонентов и противников, окруженных толпами ревнивых соперников и подчиненных политической власти своих стран. И Бонапарт с максимальной выгодой для себя пользовался этим преимуществом. Оно прекрасно дополняло его стратегию стремительного натиска и наступательных боевых действий. Обычно такое поведение срабатывало, ну а когда не получалось, Бонапарт реализовывал на практике старое армейское правило: «Никогда не усугубляй неудачи» – и отводил войска.

Солдатам нравился такой рискованный подход. По их мнению, погибнуть можно как в оборонительном бою с осторожным командиром, так и в атаке, но, рискуя, можно было надеяться захватить трофеи. Солдаты любят действовать. Высокий процент потерь означает быстрое продвижение по службе и более высокое жалование. Кроме того, в армии Бонапарта, в отличие от других армий, повышение по службе можно было заслужить. Рядовой имел хороший шанс получить старшее неофицерское звание и реальный шанс стать офицером – и даже генералом. По введенным Бонапартом правилам, искусный, опытный солдат переводился в гвардию – элитные части армии, где ему платили, как сержанту в пехотном полку. Хорошее питание (где это было возможно), высокое жалование, трофеи – вот материальное стимулирование, которое предлагал Бонапарт. Он также держался запросто с простыми солдатами. Хобхаус, друг Байрона, наблюдал, как Бонапарт принимал парад в период Ста дней; его потрясло, что Наполеон дергал за носы некоторых солдат в строю. Это воспринималось как знак дружеского расположения. Он также довольно сильно похлопывал по щеке приближенных офицеров. Это тоже воспринималось весьма положительно. Бонапарт знал, как разговаривать со своими солдатами у костра на привале. Его публичные выступления были короткими и простыми: «Солдаты, я верю, вы сегодня будете храбро сражаться. Солдаты, будьте смелыми и решительными! Солдаты, сделайте так, чтобы я вами гордился!» Бонапарту нравилось, когда его приветствовали громкими возгласами, в отличие от Веллингтона, который запретил все громкие приветствия, так как они «опасно приближаются к выражению мнения»; англичанин не мог и помыслить прикоснуться к какому-нибудь из своих офицеров, не говоря уже о рядовых. Веллингтон не признавал произведения в офицерский чин из рядового состава, так как полагал, что такой офицер останется рабом выпивки. В этих столь разных подходах есть свои плюсы и минусы.

Как только Бонапарт стал первым консулом, а особенно после коронации, он превратил своих солдат в привилегированную касту. Веллингтон часто повторял, что присутствие Бонапарта на поле боя равносильно введению в бой еще 40 тысяч солдат с его стороны. При этом он имел в виду не тактический гений Бонапарта, а реакцию людей на его присутствие. В меморандуме лорду Стэнхоупу в 1836 году Веллингтон так объяснял это свое замечание: «[Наполеон] был сувереном, правителем страны, а также верховным главнокомандующим. Его страна была устроена на военной основе. Все учреждения были нацелены на формирование и содержание его армий с расчетом на завоевание чужих территорий. Все должности и награды были в первую очередь и исключительно для армии. Офицер и даже рядовой армии за свою службу, за свои заслуги мог рассчитывать на верховную власть в каком-нибудь королевстве. Очевидно, что присутствие монарха в армии, устроенной подобным образом, сильно мобилизовало и поднимало боевой дух солдат».

Веллингтон добавлял, что все ресурсы французского государства были направлены на конкретную операцию, которой командовал Бонапарт, чтобы обеспечить ей максимальные шансы на успех. Бонапарту нравилась непосредственная власть, а не делегированные полномочия, как у большинства главнокомандующих. И, по словам Веллингтона, ни один монарх, ни один повелитель прежде никогда не имел такой власти на поле боя. Он сам, по своему разумению, назначал всех своих подчиненных, и ему не было необходимости с кем-нибудь советоваться. (Веллингтона, напротив, часто окружали генералы, навязанные ему военным министерством, и иногда он не мог даже самостоятельно выбрать своих собственных штабных офицеров.) Наконец, как считал Веллингтон, верховная власть Бонапарта усмирила все споры среди его маршалов, что придало французской армии «единство действия».

Веллингтон мог отметить также и тот факт, что Бонапарт контролировал все внутренние каналы связи, включая услужливую, зависимую прессу. Таким образом, он мог, за исключением крайних случаев, представить французской публике и всему миру свою собственную версию военных событий и ролей, которые играют в этих событиях отдельные личности и воинские подразделения. Он был не первым правителем-главнокомандующим, который умело использовал пропаганду, но однозначно первым, кто понял ее неоценимую значимость в войне и кто с максимальной выгодой для себя использовал широкомасштабные средства массовой информации – от гигантских плакатов до уже существовавших тогда многотиражных газет. Государственные системы семафора и почты всегда могли первыми доставить его версию событий в Париж, и это позволило ему, например, представить свою египетскую экспедицию как колоссальный культурный успех, а не полный провал флота и сухопутных сил. При необходимости он мог управлять толпой точно так же, как арабские военные диктаторы делают это в наше время – не через правящую политическую партию, как в их случае, а через структуры Национальной гвардии и другие военные формирования, которые пережили времена революции и остались ему верны. Бонапарт пережил те времена, когда толпы горожан угрожали королевским солдатам и убеждали их нарушать присягу. Он полностью повернул этот процесс: теперь военные задавали политический тон, а мирное население слепо следовало за ними.

В наполеоновский период (1800–1814) во Франции народ был на втором месте. На первом месте была армия. Такого не могло быть ни в одной другой европейской стране того времени. Армия была головной организацией государства, в некотором роде она и была государством, и солдаты знали это. Они гордились этим, это укрепляло их боевой дух. Именно здесь таится ключ военного успеха Бонапарта: он мог черпать этот боевой дух, полагаться на него, использовать, пока в конечном итоге этот дух не разрушили события в Испании и России. Французская армия под руководством Бонапарта на пике его карьеры демонстрировала завидную корпоративную гордость. Солдаты знали, что они – лучшие. Соответственно, это вселяло ужас во всех, за исключением лучших профессиональных частей, а иногда и в них.

Действительно, страх – самое полезное оружие Бонапарта. Именно его он использовал чаще всего. В его агрессивной наступательной стратегии именно страх давал ему фору, словно невидимая армия ломала систему обороны противника еще до того, как французы открывали огонь. Во время своих кампаний, за редкими исключениями, Бонапарту противостояли коалиционные армии нескольких стран с многократно превосходящими силами, если бы они успели подвести основные силы и развернуть войска. Его стратегическая задача была не только атаковать быстро, но направить удар между силами противников до того, как они успеют соединиться. Он набрасывался на противника по очереди, в надежде, что у него будет численное превосходство, и разбивал неприятеля по отдельности. Таким образом, союзнические армии редко имели уверенный перевес в численности, но даже когда это было так, умение Бонапарта быстро и неожиданно вводить в бой подкрепление, как правило, сводило на нет любое численное превосходство.

Принимая во внимание эти исходные преимущества, тактика боя у Наполеона обычно была проста. Конечно, он знал обо всех классических приемах – окружении, нападении с тыла, засаде – и применял их, когда представлялась возможность. Он великолепно понимал и использовал все особенности местности. Когда было возможно, он сам выбирал поле боя по своему усмотрению. И как только его войска разворачивались на выбранном им месте сражения, он просто переходил в наступление. Его тактические приемы в точности повторяли стратегические. В этом был свой смысл. В начале девятнадцатого столетия солдаты шли в бой без доспехов. Они были беззащитны перед ружейными выстрелами и артиллерийским огнем. Поэтому для поддержания морального духа было крайне важно, чтобы подразделение держалось плотным строем. Как только это нарушалось, могла возникнуть неразбериха, строй рассыпался, и солдаты обращались в бегство. Каким бы вымуштрованным и дисциплинированным ни было воинское подразделение, оно, вероятнее всего, нарушит строй, если ему будет приказано выполнить сложный маневр на больших расстояниях. Поэтому, чем проще план, тем лучше, а самый простой план – в атаку!

Более того, французская армия при Бонапарте было натренирована и нацелена на наступательный бой, и все вооружение и построение было разработано для того, чтобы добиться максимального эффекта в таком бою. Хороший штаб и надежная сигнальная система на поле боя, умело организованная генералом Бертье, означали, что атаки будут своевременными и хорошо скоординированными. Установленной процедуры не существовало, но все обычно происходило следующим образом: сначала интенсивная артиллерийская подготовка. У Бонапарта были хорошие пушки, и их было много. И хорошие канониры. Его конная артиллерия могла передвигать орудийные расчеты близко к переднему краю противника, чтобы пушки могли вести огонь прямой наводкой, что утраивало скорость стрельбы. А потом, если вражеская кавалерия попытается напасть на огневые позиции, орудия можно быстро переместить назад. Действенным ответом на артиллерийскую подготовку было рытье неглубоких щелей-убежищ. Но это означало, что нужно носить с собой лопаты, а они не всегда оказывались под рукой. Альтернатива, на которую натолкнулся Веллингтон в начале кампании на Иберийском полуострове, а после этого применял там, где это было возможно, заключалась в том, чтобы приказать пехоте залечь, особенно на обратных уклонах, где позволяла местность. Это почти к нулю сводило потери, и научило солдат тому, что им не стоит бояться французских пушек. Но австрийские, прусские и русские военачальники никогда не применяли такую тактику, опасаясь нарушить строй своих войск. И во всех сражениях Бонапарта предварительная артподготовка обычно производила значительный эффект, она наносила противнику серьезный урон и нагнетала еще больше страха.

За пушками была кавалерия. Она ожидала конца артиллерийского обстрела, проводила разведку слабых точек линии противника и в нужный момент бросалась в атаку. Кавалерия Бонапарта была лучшей в Европе, это признавал и Веллингтон (свою собственную кавалерию он считал отважной, но неуправляемой и часто опасной для своих же собственных войск). Французская кавалерия обладала огромным преимуществом, так как могла проводить усеченную атаку, то есть захватить позицию, а потом вновь восстановить боевой порядок, вместо того чтобы поодиночке преследовать бегущих солдат противника. Жесткая дисциплина в кавалерии в большой степени была заслугой выдающихся военачальников, в частности Массены и Мюрата. Но были и другие. Французская кавалерия исходно имела очень хороших лошадей, но после 1808 года качество поставляемых лошадей снизилось, и это отразилось на кавалерии – она утратила внешний щегольской лоск и силу удара.

Бонапарт был не настолько глуп, чтобы полагать, что победы над полной решимости профессиональной армией противника можно добиться только артиллерией и кавалерией. Решающей силой для овладения и удержания позиций была пехота. Пехота тоже должна была внушать страх стремительным pas de charge – атакой под яростный барабанный бой, оглушительный рев сигнальных труб и грозные боевые кличи. Бонапарт использовал шум боя, его устрашающую силу, и подкреплял эффект покроем униформы, в которой его пехотинцы казались выше ростом. Это особенно срабатывало в случае со старой гвардией – гвардейцев и так отбирали по росту, а высокие медвежьи кивера делали их еще выше на два фута. (В старую гвардию отбирались ветераны, у которых был более чем пятилетний боевой опыт; в молодую гвардию отбирали лучших солдат из каждого года призыва.) Всего гвардия насчитывала до 50 тысяч и составляла сама по себе отдельную армию (подобно гитлеровским дивизиям СС). Гвардейцев держали за линией пехотных полков и дислоцировали так, чтобы их можно было послать в любую точку сражения, где это необходимо. Их присутствие приободряло французские войска. А если полевые войска сражались хорошо, гвардейцев вообще не приходилось вводить в бой. Парадоксально, элитная гвардия, особенно старая гвардия, лучшие отборные части, реже участвовали в боевых действиях, чем большинство полевых подразделений – в отличие от британской гвардии, которая всегда была в гуще событий. Это могло иметь серьезные последствия. Именно старая гвардия подвела Бонапарта в битве при Ватерлоо, когда в их помощи особенно нуждались.

После этих трех волн атак Бонапарт снова оценивал ситуацию на поле боя и, в соответствии с результатами оценки, принимал необходимые меры. Он руководил происходящим с какого-нибудь возвышения или с крыши здания, если это было возможно. Иногда для него выстраивали специальную вышку из строительных лесов. Но это было довольно опасно, а Бонапарт, будучи, несомненно, человеком храбрым, тем не менее не любил неоправданно рисковать своей жизнью. Он всегда одевался в темно-зеленую форму стрелков гвардии, иногда поверх надевал серую шинель, которая не привлекала внимания. В бою он никогда не надевал никаких воинских отличительных знаков. (Грудь Нельсона неизменно украшали сияющие звезды, в битве при Трафальгаре именно они и привлекли внимание французского снайпера, который убил адмирала.) Веллингтон следовал тем же принципам, что и Бонапарт. На поле боя он обычно был одет в темную одежду, почти не отличавшуюся от штатского платья. Но если Бонапарт носил шляпу так, что углы находились над плечами, то Веллингтон надевал свою двууголку на манер пилотки. Почему? Веллингтон обычно приподнимал шляпу, когда здоровался сам или отвечал на чьи-то приветствия. Бонапарт редко перед кем-то снимал шляпу.

Оба командующих постоянно пользовались подзорными трубами. Бонапарт часто критиковал французских оптиков за то, что те не производили лучшие модели труб. Широко известно, что у британских офицеров были превосходные подзорные трубы, и первое, что делали французские офицеры, когда британцы попадали в плен, отбирали у них оптические приборы.

Руководить крупным сражением в условиях плохой видимости из-за порохового дыма – дело непростое. Большая часть батальных сцен с изображением наполеоновских войн была написана гораздо позже самих сражений художниками, не присутствовавшими на поле боя, и поэтому коренным образом упрощавшими сцены битв. Но у Асперна зарисовки делались прямо в процессе боя. Профессиональный австрийский акварелист взобрался на высокое здание, откуда видел почти все поле брани. Правдоподобие его картин оставляет впечатление полного хаоса, неразберихи. Неудивительно, что опытные генералы отдавали предпочтение простым планам. Непросто было и отдавать новые приказы. Их обычно должны были доставлять отважные и надежные адъютанты. Начальник штаба Бертье всегда посылал больше одного офицера с одинаковыми приказами, иногда и более десяти, если расстояние было большим. Но это скорее военная роскошь, которую мог себе позволить только Бонапарт, пользовавшийся поистине неограниченными людскими ресурсами. В любом случае к концу боя адъютантов при штабе уже не оставалось. И тогда любого человека могли послать доставить клочок бумаги. В битве при Ватерлоо Веллингтон наткнулся на одного английского туриста, который каким-то образом оказался втянутым в бой, и использовал его в качестве курьера. Но довольно часто командующий должен был ездить по полю на коне и лично раздавать приказы. Именно тогда его могли просто убить или захватить в плен.

Хотя Бонапарт был необычайно предприимчивым и готовым на риск стратегом и тактиком, во многих отношениях он был довольно консервативным военными. Почти все военные инновации, которыми он пользовался: генеральный штаб, усовершенствованная артиллерия, семафор и тому подобное – были изобретены еще при старом режиме или в революционный период. Французское государство имело величайшие арсеналы и оружейные заводы, но Бонапарт не учреждал ведомств, которые изучали бы и развивали военную науку или новую технологию, и при этом он часто публично положительно отзывался о научном подходе. Во Франции было много опытных инженеров, химиков, физиков и биологов, знания которых можно было применить в военном деле. Американский морской инженер и изобретатель Роберт Фултон, который построил первый пароход, и который придерживался радикальных анти-британских взглядов, появился во Франции с целым ворохом идей, в частности относительно создания подводных лодок. Но получил только вялую поддержку французского адмиралтейства, но не самого Бонапарта. Британский полковник Генри Шрапнель изобрел артиллерийские снаряды, которым предстояло на многие годы стать самым эффективным осколочным противопехотным боеприпасом. А королевский арсенал в Вулвиче первым приступил к работе над реактивными снарядами.

На службе у Бонапарта был настоящий научный гений – Доминик-Жан Ларрей, который посвятил свою жизнь военной медицине и был с Бонапартом в самых сложных кампаниях. Именно Ларрей изобрел летучие лазареты, впервые организовал эффективную эвакуацию раненых с поля боя. Это стало частью системы Ларрея, которая должна была обеспечить раненым необходимую экстренную медицинскую помощь. Эта система, несомненно, работала, она спасла несметное количество жизней. Более того, Ларрей выступал против жестокой привычки военных хирургов отрезать руки и ноги по малейшему поводу, обычно по причине того, что пуля при ранении в конечность, попадала в рану вместе с клочком одежды и могла инфицировать рану. Ларрей считал, что обычно конечность можно спасти, и доказал это на множестве случаев.

Довольно любопытно, что хотя Бонапарт рассыпал щедрые похвалы умениям и личным качествам Ларрея, он так и не назначил его начальником медицинской службы армии. Этот пост достался более старому и консервативному человеку, Пьеру-Франсуа Перси, который в период с 1801 по 1812 год был главным хирургом армии, а позже начальником медицинской службы Великой армии, после чего ушел в отставку. (Понятие Великая армия было введено в 1805 году для обозначения имперской армии, объединенной в единое целое для проведения крупной военной кампании.) Ларрей тогда действительно некоторое время заменял его на этом посту, но когда Бонапарт вернулся с острова Эльба, он снова назначил Перси, который к этому моменту был явно слишком стар. На протяжении большинства войн Ларрей должен был довольствоваться должностью главного хирурга гвардии, которая была чрезвычайно высокого мнения о его методах. Бонапарт лишь один раз воспользовался его услугами. Он предпочитал обращаться к Александру Ива, который пользовал Бонапарта с 1796 по 1814 год. Причина в том, что Ива придерживался старомодных взглядов на ампутацию и скальпель – в противовес времени, лекарствам и лечению. Альтернативе гнилостного разложения и смерти Бонапарт скорее предпочел бы ампутацию конечности. Те же причины, вероятно, объясняли и его предпочтение Перси, приверженца ампутации. Здесь таится ключ к разгадке одной из сторон личности Бонапарта. Как многие люди, скорее, как большинство, которые в общем склонны к радикализму и прогрессивным взглядам, он был весьма консервативен в деталях, особенно в тех областях, о которых, как он считал, он хорошо осведомлен. И боевые ранения были одной из этих областей. Другой областью были пушки и боеприпасы. В этих вопросах он считал, что вполне достаточно тех улучшений, которые были внедрены во времена его юности, и хотя он экспериментировал со стандартным оборудованием, но не внес никаких значительных изменений. Понтоны, мобильные металлические мосты, осадные гаубицы – все, что связано с морскими технологиями, включая баржи и транспорты для перевозки войск, его не интересовали. Он почти не использовал аэростаты наблюдения; он вообще не обращал внимания на возможности воздухоплавания, хотя об этом тогда много говорили. Бонапарт игнорировал энергию пара, хотя тяговый индукторный двигатель и железные дороги были уже не за горами. Именно железнодорожному транспорту предстояло изменить большую стратегию в грядущие десятилетия. Можно было бы сказать, что военная железная дорога просто создана для геостратегии Бонапарта, связанной с быстрой переброской войск. Но он предпочитал лишь улучшать старую систему военных дорог, проложенных в основном во времена Людовика XIV. Доказанный факт, что Бонапарт ввел много инноваций, в частности десятичную систему. Но сам он был отнюдь не силен в десятичных дробях, отдавая предпочтение старой системе, которой его обучили в детстве, и на Святой Елене он совершенно разуверился в ней. Он производил впечатление радикала, но в глубине души был упрям и консервативен.

Наверное, Бонапарт подписался бы под современной американской поговоркой: «То, что не сломалось, чинить не стоит».

Бонапарт укрепил и усовершенствовал то, что досталось ему в наследство от прошлого, но был слишком дисциплинирован, чтобы менять военный аппарат, который хорошо ему служит. И у него были веские причины быть довольным собой. Пока еще ни один человек в истории не сравнялся с ним по количеству выигранных битв, завоеванных стран, разбитых армий и смещенных правительств. Подобный успех можно найти только в древней истории, у Александра Македонского. Стоит уже на данном этапе подвести итог всех его войн и кампаний, всех коалиций, которые создавались, чтобы противостоять ему, и того, как он с ними справлялся.

Первая коалиция (1792–1797) возникла в результате захвата Австрийских Нидерландов. Французское правительство объявило войну австрийскому императору в качестве короля Венгрии, надеясь, что в таком случае война не инициирует существующие у Австрии договоры о взаимопомощи. На самом же деле коалиция была сформирована очень быстро. В нее вошли Австрия, Пруссия, Британия (с 1793 года), Неаполь, Португалия, Испания, Швеция и другие, более мелкие государства. Эта коалиция никогда не была сплоченной, и в 1795 году Тоскана, Пруссия, Люксембург, Швеция и Испания вышли из нее, заключив между собой отдельный мирный договор. Бонапарт появился на сцене в главной роли в 1797 году, и, в результате побед в итальянской кампании, 17 апреля 1797 года он вынудил австрийцев подписать предварительные условия в Леобене. В октябре того же года они были закреплены подписанием Кампо-Формийского мирного договора.

Британия, которая одержала победу на море и захватила французские заморские владения, не согласилась на условия, выдвигаемые французами, и продолжала борьбу. Она попыталась создать вторую коалицию. Прежде Британия уже ввела в Неаполе систему финансирования партнеров по коалиции, и эта система функционировала с 1798 года. Победа британского военно-морского флота над флотом Бонапарта в Абукирском сражении воодушевила будущих партнеров. Неаполь первым присоединился к Британии, за ним последовали другие итальянские государства и Австрия (Пруссия сохраняла нейтралитет), а также Россия и Турция, которая предприняла меры в ответ на оккупацию французами Ионических островов. Но австрийцы потерпели поражение в итальянской кампании, Бонапарт провел армию резерва через перевал Большой Сент-Бернар, чтобы зайти в тыл противника и в результате выиграть решающую битву при Маренго (14 июня 1800 года). Однако в ноябре Бонапарт вынужден неотлучно находиться в Париже: ему необходимо укрепить свое политическое положение. Но он руководит стремительной кампанией против Австрии в Германии. Кульминацией этой кампании стала победа в битве при Гогенлиндене (3 декабря). В феврале 1801 года Австрия заключила Люневильский мир. Уильям Питт – британский премьер-министр и самый решительный и стойкий противник Бонапарта – в тот же месяц подает в отставку. К этому времени Португалия остается единственным союзником Британии, таким образом, со второй коалицией покончено. В октябре 1801 года преемник Пита, Генри Аддингтон, заключает предварительный мирный договор в Амьене. Это стало лишь коротким перерывом в войне Британии с Францией 1793–1814 годов.

Это перемирие длилось недолго. И Британия, и Франция, полные взаимных подозрений, отказались выполнять условия мирного договора. Каждая обвиняла противницу в умышленном нарушении обязательств. В феврале 1803 года Бонапарт вызвал к себе лорда Витворта, британского посла, дипломата старой школы, на решительную беседу. Витворту не дали вставить и слова. Он решил, что целью встречи было «напугать и унизить». В отчете он докладывал: «Такое поведение в частной жизни было бы твердой презумпцией слабости». Именно к такому заключению дипломат пришел после выступления Бонапарта. К этому он высокомерно добавляет, что одно выражение, которое использовал Бонапарт, «было настолько грубое, вульгарное, что его уместно услышать только из уст какого-нибудь кучера». Спустя месяц, 13 марта Бонапарт повторил эту сцену на публичном дипломатическом приеме в Тюильри. Витворт был крупным, импозантным мужчиной, и уже сама его фигура, его выдержка и молчаливость приводили Бонапарта в ярость. Бонапарт подошел к Витворту и во всеуслышание обвинил Британию в том, что она планирует войну еще на пятнадцать лет. «Англичане не уважают договоров. Значит, они умоются слезами», – добавил он. После этого заявления Бонапарт ринулся вон из комнаты так стремительно, что лакеи не успели распахнуть перед ним двери, и Наполеону пришлось еще секунду стоять, пока они справятся с дверными ручками.

Это была такая же вспышка ярости, какие потом были некоей отличительной чертой Гитлера: вселить ужас в тех, к кому он обращался, и напугать невольных свидетелей. Но если неистовство Гитлера было продуманным и хорошо отрепетированным, Бонапарт иногда терял контроль и потом обычно сожалел об этом, как в описанном случае. Но это мало что меняло. С мая 1803 года снова разгорелась война между Британией и Бонапартом. Именно в этот период возникла реальная угроза вторжения Франции на территорию Британии. В портах Ла-Манша были собраны плоскодонные суда, и войска разбили лагеря на побережье. Британцы восприняли угрозу со всей серьезностью и тщательно готовились к войне, включая строительство крепости в Мидленде, где планировалось разместить короля и правительство, в случае высадки французов и оккупации Лондона. Не сохранилось детальных планов переправы войск и высадки десанта с боем. Вполне вероятно, что такие планы вообще не составлялись. Бонапарту претила сама идея боевых действий на море, он содрогался от мысли, что придется принимать в них участие. Но если бы кто-то другой возглавил вторжение, это вызвало бы нежелательное сравнение с тем, как Британию завоевывал Цезарь. Бонапарт в подробностях описывал, что он будет делать в Лондоне, упоминая захват Английского банка с его золотым резервом. Но в сравнении с тем, как решительно он хватался за возможность провести широкомасштабную наступательную операцию на суше, с какой стремительностью он проводил такие операции, его колебания и медлительность в вопросе вторжения в Британию весьма показательны – к этому у него просто не лежало сердце. А зрелищная победа Нельсона при Трафальгаре 21 октября 1805 года окончательно положила конец угрозе вторжения Бонапарта в Британию.

К этому времени Питт вернулся к власти и в 1804 году сразу приступил к созданию третьей коалиции, в основу которой лег русско-австрийский альянс. Все документы по созданию коалиции были окончательно подписаны 9 августа 1805 года. Британцы субсидировалии более 12 миллионов фунтов и договорились со Швецией о высадке десанта на севере Германии; это привело к тому, что осенью Пруссия вступила в коалицию. Было решено, что Австрия вторгнется во Францию при поддержке 250 тысяч русских войск. Но Бонапарт быстро оставил планы вторжения в Британию и перебросил крупные силы (которые теперь были переименованы в Великую армию) в Италию и Германию. Скорость, с которой он действовал, резко контрастировала с вялостью и нерасторопностью австрийцев и еще более неторопливыми действиями российских войск. Одна австрийская армия в Баварии была окружена под Ульмом и 20 октября сдалась в плен. Бонапарт принял на себя командование французскими войсками, которые воевали в Австрии с главными силами России и Австрии, соединившимися, наконец, под личным командованием двух императоров. Мастерски скрыв реальные размеры собственной армии, Бонапарт ухитрился вынудить императоров 2 декабря дать ему бой под Аустерлицем.

Это знаменитое сражение, которое считается одной из самых блестящих побед Бонапарта, проходило зимой, в очень сложных условиях: холод, туман, не совсем замерзшие водоемы, снег, лед, сложная местность от скал до болот. Объединенные силы Австрии и России насчитывали 90 тысяч солдат, 280 пушек. У Бонапарта было 73 тысячи человек и 139 пушек. Но ему удалось скрыть часть своих войск, и союзники считали, что армия Бонапарта в наличии только 40 тысяч человек. Полагая, что численность войск альянса в два раза превосходит силы Бонапарта, они позволили французам занять оборонительную позицию. Таким образом, Бонапарт занял именно тот плацдарм, который сам выбрал, а выбирал он тщательно. Но хотя он, в отличие от своей обычной практики, ждал атаки противника, а не начинал бой сам, он мог и был готов послать в наступление и кавалерию, и пехоту. Именно таким были его ответные действия, после того как начало наступления русских и австрийских войск продемонстрировало отсутствие решимости и четкого плана совместных действий.

Сражение началось в восемь утра, когда было еще темно, и закончилось после полудня, армии союзников разделились и отступили в разных направлениях. Бонапарт одержал победу по трем причинам. Во-первых, у него была вся полнота власти, полное единоначалие. У главнокомандующего войсками союзников М. И. Кутузова не было возможности принять единый тактический план и придерживаться его, и командование было разделено между монархами и отдельными командующими, некоторые из которых действовали по собственной инициативе. Во-вторых, в плохих погодных условиях приказы часто доставляли не по адресу, понимались неправильно или не выполнялись. От этого страдали обе стороны, но французы в гораздо меньшей степени, поскольку Бонапарт точно знал, что делает, и единственной проблемой было добиться, чтобы его командиры подчинялись его приказам быстро и безоговорочно. Хотя он и разбил обе армии как боевые единицы, после боя он громко заявлял, что если бы его генералы были более проворными и исполнительными, русско-австрийские силы были бы уничтожены. В действительности союзники потеряли 27 тысяч солдат, включая пленных, а французы – 9 тысяч, большинство из них по ранению. И, в-третьих, французские части действовали более эффективно. Кавалерия неоднократно атаковала и обращала в бегство превосходящие силы кавалерии альянса, а артиллерия быстро реагировала на изменяющиеся события: как только поступило сообщение, что русские пытаются уйти по замерзшему озеру, канониры быстро раскалили ядра докрасна и стали обстреливать лед, ломая его. В результате 2 тысячи русских утонули. Полевая пехота была столь эффективна, что Бонапарту вовсе не понадобилось вводить в бой гвардию.

Битва под Аустерлицем похоронила третью коалицию. Австрийский император, который был сыт по горло боями и военными походами, уже на следующий день предложил заключить мир. К концу месяца был подготовлен Пресбургский мир. Питт, получив известие о разгроме под Аустерлицем, в отчаянии воскликнул: «Сворачивайте карту Европы. Она нам теперь долго не понадобится!» Он умер в начале 1806 года, но все последующие попытки дипломатического зондирования ни к чему не привели, и четвертая коалиция возникла после того, как в 1806 году Пруссия объявила войну. Бонапарт не хотел начинать войну, потому что ощущал: Франция утомилась от бесконечных конфликтов. Но, собрав 150-тысячную армию, он двинулся в Германию по лесным дорогам, чтобы скрыть реальные размеры своих войск. С присущей ему решительностью и твердостью он выступил против врага, у которого не было готового плана боевых действий, хотя общая численность войск достигала 200 тысяч человек, но все части были разрознены и не скоординированы. В серии боев при Заальфельде (19 октября), при Иене и Ауэрштедте (14 октября) и под Любеком (3 ноября) Бонапарт разбил основные силы Пруссии: 25 тысяч убитыми и ранеными; 14 тысяч пленных, захвачены 2 тысячи пушек, Берлин, столица Пруссии, оккупирован французскими войсками. При поддержке русских войск и британских субсидий Пруссия все же продолжала воевать всю зиму. 8 февраля 1807 года прусская и русская армии проиграли в жестоком сражении с Великой армией при Эйлау, нанеся при этом тяжелые потери противнику. Весна принесла передышку, обе стороны восстанавливали силы. Бонапарт, который занял Варшаву, собрал польскую армию и принял пополнение из Франции – призыв объявили на год раньше. Таким образом, Бонапарт собрал 600-тысячную армию. В июне он двинулся против войск прусского короля в Кенигсберге, привел своих солдат к Фридленду, где 14 июня состоялась еще одна битва. Бонапарт одержал победу и 7 июля вынудил и Пруссию и Россию подписать мирный договор, который известен как Тильзитский мир. И снова Британия осталась единственным противником Бонапарта.

Военные действия переместились в Испанию, которая по-прежнему оставалась вынужденной союзницей Франции. Испания потеряла весь свой флот в битве при Трафальгаре (21 октября 1805 года адмирал Нельсон одержал решительную победу над объединенными военно-морскими силами Франции и Испании), в ней нарастали антифранцузские и националистические настроения. В марте 1808 года Бонапарт решился на прямое вторжение и оккупацию, но в мае в Мадриде вспыхнуло народное восстание, к которому присоединились части британской армии, что дорого обошлось французам. Эти события подтолкнули Австрию, не вступавшую в четвертую коалицию, но перевооружившую армию, и 8 февраля 1809 она объявила войну Франции. Эта война называется войной пятой коалиции, хотя Россия (номинально являясь союзником Бонапарта) и Пруссия не принимали в ней участия. Кульминацией широкомасштабных маневров весной того года стала битва при Асперн-Эсслиге, состоявшаяся 22 мая. Эта битва, не имевшая особого значения, по сути, была проиграна Францией. Ее часто называют первым серьезным поражением Бонапарта. Однако он восстановил свою репутацию решающей победой под Ваграмом 6 июля. А 12 июля австрийское командование подписало перемирие, которое позже, в октябре 1809 года, трансформировалось в Шенбруннский мирный договор. Этот мир покончил с пятой коалицией.

До сих пор все коалиции терпели крах. Стратегия молниеносной войны Бонапарта была нацелена на то, чтобы вынудить своих оппонентов поодиночке принять крупномасштабное сражение, затем уничтожить армию противника, оккупировать его столицу, а потом навязать унизительный мир. Это была весьма успешная формула. Она с потрясающей точностью направляла самые сильные качества Бонапарта – стремительность действий, решительность, склонность к риску и прекрасное руководство вместе с железной волей и мужеством – на достижение поставленных целей. Конечно, эта формула могла и не сработать, не прояви его противники своих слабых сторон – бездеятельность, нерешительность и слабое руководство, вкупе с нежеланием сражаться до конца, и часто с неприкрытой трусостью. Их действия прекрасно описал британский журналист Ли Хант, редактор Examiner – радикального журнала, который, будучи по большому счету патриотичным и пробританским, тем не менее не проявлял антипатии к духу Французской революции. В своей «Автобиографии» Хант писал о России, Австрии, Пруссии (и более мелких партнерах по коалиции), что они вели себя, как жалкие пигмеи. Именно поэтому на их фоне Бонапарт кажется таким гигантом.

«Для сильных мира сего это период черной меланхолии, когда они воображают, что должны прибегать к самым неблаговидным мерам, самым низким поступкам, выступая против друга на стороне врага, присоединяясь к обвинениям в его адрес под диктовку последнего, причем ни та, ни другая сторона ему равно не доверяют. Потом они снова возвращаются к другу – и снова предают его, когда меняется ситуация на поле боя, втайне надеясь, что друг поймет, что их вынудили обстоятельства, и простит. И при этом они не способны привести более убедительные оправдания своего поведения, чем „таинственная воля Провидения“ – последнее прибежище грешников… И все же именно так вели себя союзники Англии в течение всего противостояния Англии и Франции. Когда Англия преуспевала в создании коалиции против Наполеона, они клеймили его за амбиции и отправлялись на бой с ним. Когда его армии разбивали коалицию, они поворачивались на 180 градусов по его приказу, обвиняли и поносили Англию и присоединялись к нему в борьбе против собственных союзников. Вот таков был круговорот истории: то единение в коалиции, то отступничество, то обличающие речи и борьба с Бонапартом, который наносит им поражение, а то такие же речи и борьба, но теперь уже против Англии, которая снова от них откупается. Потом опять речи и сражения с Бонапартом, который снова бьет их, а потом опять, как и прежде, речи и война с Англией, которая опять от них откупается. И все это время они берут все, что могут получить, и от друга, и от врага, хватая с одинаковой жадностью клочки территории, которые Бонапарт кидает им за их подлость, распихивая по карманам миллионы Питта, за что мы расплачиваемся по сегодняшний день».

Таким образом, с 1799 года до конца 1809-го Бонапарт казался непобедимым, он шел по Европе, как гигант, огромными шагами. Но его положение и его будущее по-прежнему не были прочны – ему нужна была еще одна, крупномасштабная победа, настоящий триумф. Поскольку его военные ресурсы, начиная с 1809 года, непомерно росли, а с 1810 года ряд непрерывных побед внезапно закончился, коалиции, возникновение которых провоцировали его непомерные амбиции и его гордыня, становились все более грозными. Шестая коалиция была создана в ответ на вторжение Бонапарта в Россию в 1812 году, и эта коалиция крепла и добивалась все больших успехов, пока в конечном счете в апреле 1814 года побежденный император не отрекся от престола. За отречением последовало подписание победившими союзниками Парижского мирного договора. По этому договору Бонапарт был сослан на Эльбу в качестве марионеточного правителя. Династия Бурбонов вновь вернулась на французский престол. Младший брат казненного короля Людовика XVI был возведен на трон как Людовик XVIII. Затем великие державы собрались в Вене, чтобы обсудить окончательное урегулирование европейских границ. Этот конгресс по-прежнему заседал в Вене, когда Бонапарт бежал с Эльбы и вернулся во Францию. Их реакция на такую дерзость была скорой и решительной. В результате возникла, как ее иногда называют, седьмая коалиция – объединение всех держав, которые когда-либо противостояли бонапартизму, что привело к тотальному разгрому Бонапарта при Ватерлоо.

Но не будем предвосхищать события. Из истории семи коалиций становится понятным, что с начала и до самого конца Бонапарт оставался, прежде всего, солдатом. И в этом качестве он добился невероятного успеха. Поражение он потерпел, скорее, как политик, и еще больше как государственный деятель международного масштаба. И это поражение было настолько серьезно, что повлекло за собой и полный крах его военной карьеры.

Глава 4

Хрупкая, нестабильная империя

История свидетельствует, что генерал Бонапарт был великим военачальником, и в то же время так же убедительно доказывает, что он не смог бы править в течение долгого времени. Никому еще не удавалось так быстро низвергать существующие правительства, устанавливать новые администрации и навязывать конституции, которые бы соответствовали угодной ему власти. Ни одно из таких правительств не продержалось дольше нескольких лет, некоторые – всего несколько месяцев. Его империя то увеличивалась, то сокращалась в размерах, но независимо от размера территории, она пребывала в постоянном движении. Она всегда несла на себе печать его нетерпения, отсутствия прочности – надолго его не хватало. Психологический анализ характера Бонапарта с целью объяснения его успехов и неудач в управлении покоренными народами – задача не для историков. Но то, что у него не было наследников, не было стабильности и уверенности, которую они дают человеку, силой захватившему трон, определило временную природу его правления. Если бы Бонапарт раньше женился на плодовитой женщине и произвел на свет детей, которые стали бы его помощниками и преемниками, которых учили бы управлять государством, он рассматривал бы империю как долгосрочную инвестицию, как предприятие, которое, соответственно, следует беречь и лелеять.

Но тут мы забираемся в непостижимые глубины. Эмоциональная и сексуальная стороны жизни Бонапарта остаются для нас тайной, невзирая на все, что написано по этому вопросу. Кажется несомненным, что до свадьбы и некоторое время после нее он был увлечен Жозефиной. Она была старше его, слаба здоровьем и принадлежала к другому, более высокому, слою общества. Ее смущали его пыл и решительность и, наверно, его манеры. Ее нужно было убеждать, а он был не из тех, кто способен долго разъяснять и убеждать, он был человеком действия как в личной жизни, так и в вопросах государственных. Она жаловалась, что в постели он был слишком быстр и слишком эгоистичен. Позже ее увлекли грандиозность его успеха и то, что она стала первой дамой республики, а потом императрицей. Ее захватила придворная жизнь. Она тратила целые состояния на наряды, это, пожалуй, было главным интересом в ее жизни. Они мало времени проводили вместе, а когда были рядом, то все равно были далеки. Они стали персонажами одной из самых знаменитых постельных шуток всех времен: «Не сегодня, Жозефина». Современного аналога этой шутки нет. Что она может значить? Несомненно, она отражает то, что между собой говорили французы. До встречи с Бонапартом у Жозефины было немало романов. Возможно, что и во время долгих отлучек мужа она снова заводила любовников.

Бонапарт тоже не отказывал себе в сексуальных приключениях во время походов. И, как это всегда у него было, все происходило в спешке. Когда он ощущал потребность в сексуальной разрядке, то просто говорил адъютанту: «Приведите мне женщину». Адъютанты хорошо знали его предпочтения. Этих женщин раздевали и приводили в его спальню обнаженными. У Бонапарта не было желания повторить судьбу Олоферна, библейского генерала, которого обезглавила ревностная иудейка Юдифь. А может, это была точка зрения племянника Бонапарта, Наполеона III, который, в свою очередь, после восшествия на престол, ввел подобную практику, когда ему нужна была женщина.

И Бонапарт, и Жозефина были способны испытывать муки ревности. Они устраивали скандалы, шумные выяснения отношений. Жозефина могла рисковать: ее положение законной супруги защищала суеверность самого Бонапарта. Он верил, что именно эта женщина предназначена ему самой судьбой. Тогда почему у них не было детей? Полагаясь на мнение личного врача, императрица считала, что в этом виноват Бонапарт. В конце концов, она уже родила сына. Бонапарт же верил, что жена может умереть раньше него, и тогда он сможет снова жениться и зачать здоровых наследников. У него были интимные отношения с женщинами, даже в те периоды, когда они жили вместе с супругой в одном из его дворцов. Жозефина знала об этом, так как иногда вечером ее не пропускали в покои супруга. (Возможно, именно тогда и родилась та известная шутка.) Но ни у одного из супругов не было серьезных романов. Бонапарт мог порой шутить о своих интрижках, иногда даже в разговоре с Жозефиной, критикуя объекты своей страсти, особенно те, которые, по его мнению, были недостаточно хороши в постели. Это было, конечно, жестоко, но Жозефина, несомненно, воспринимала подобные вещи как доказательство, что мимолетные увлечения не затрагивали его слишком глубоко. По-видимому, Бонапарта сильно задевала ее неверность, но он предпочитал не выказывать своих чувств.

Лишь раз у Бонапарта случился серьезный роман. Зимой 1806 года на одной из стоянок во время триумфального похода по Польше его приветствовала серенадой группа молодых аристократок, наряженных крестьянками. Бонапарта поразила красота одной из девушек. По его приказу девушку разыскали и доставили к нему. Восемнадцатилетняя девушка оказалась супругой престарелого графа Валевски, и у нее был маленький сын. Графиня не хотела становиться любовницей Бонапарта, но польские власти, ее семья и ее собственный муж вынудили ее подчиниться. Ей было сказано, что от ее согласия зависит независимость Польши. По ее собственному признанию, когда ее втолкнули в спальню Бонапарта, она увернулась от его объятий, и тогда он закричал: «Если вы разгневаете меня, я уничтожу Польшу, как вот эти часы!» – сказав это, он швырнул на пол свои часы и раздавил их каблуком. Женщина упала в обморок, и пока она была без сознания, Бонапарт овладел ею. Со временем чувства графини к французу изменились, она оставила мужа, забеременела и родила сына. Бонапарт был в восторге. Это событие окончательно убедило его в том, что он может зачать наследника, который продолжит его династию. Таким образом, дни Жозефины как императрицы были сочтены, и развод был лишь вопросом времени. Но графине Марии Валевски не суждено было стать ее преемницей. Польской красавице было приказано вернуться к мужу и записать ребенка на его имя (в свое время граф Александр Валевски станет министром иностранных дел при Наполеоне III). Сам Бонапарт сказал своему брату Люсьену: «Я лично предпочел бы отдать корону своей любовнице, но в интересах государства я должен жениться на особе королевской крови».

О какой особе шла речь? Бонапарт предпочел бы жениться на русской принцессе. Из всех законных монархов Европы Бонапарту нравился только царь Александр I, во всяком случае, так он говорил. Он обращался к царю «мой друг». Дружба, которая имела для Бонапарта особое значение (она значила объединение интересов, а также взаимную симпатию), была самой важной из связей, помимо родственных, которые признавал Бонапарт. Женитьба на родственнице Александра означала бы некий кровный союз с наиболее могущественной державой восточной Европы. Так все было бы за то, чтобы возник прочный союз с Россией и, более того, появилась бы возможность объединенных действий в Азии, которые могли бы подорвать владычество британской империи в Индии.

Александр не принял предложение, хотя открыто этого плана не отвергал. Он был твердо убежден, что законная власть священна. И причины его отказа были как религиозными, так и династическими. Бонапарт пришел к власти в результате революции безбожников, которые преследовали и подвергали гонениям слуг божьих. Наполеон, правда, помирился с католической церковью, но совершенно очевидно, что он это сделал из корыстных соображений и мог в любой момент возобновить гонения, если это снова станет выгодно. И к тому же, если русская принцесса выйдет замуж за Бонапарта, она будет вынуждена отречься от православия и принять католицизм. Это может всколыхнуть польских подданных царя, а Бонапарт, как и они, католик; во всяком случае, до этого он был готов поддержать притязания поляков. Отказ царя скрепить дружбу с Бонапартом еще и родственными узами стал одной из самых серьезных неудач в карьере французского диктатора. Ведь такой союз сделал бы столкновение между Францией и Россией менее вероятным. Он мог бы и вовсе исключить такое столкновение, особенно в том случае, если бы две державы объединили свои усилия в борьбе против Турции и британской Индии. Тогда Бонапарт мог бесконечно долго оставаться вершителем судеб большей части Европы. В действительности же отказ царя только приблизил вторжение французской армии в Россию, потому что Бонапарт не простил своему «другу» такого пренебрежения, а его дальнейшие оценки действий и мотивов царя стали гораздо более предвзятыми и критичными.

Если Романовы отказались смешивать свою кровь с корсиканским авантюристом, Габсбурги, наоборот, с радостью согласились, хотя им и понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Для дома Габсбургов брак всегда был вопросом геополитики. На протяжении столетий исключительно посредством династических браков они собрали под свою руку одну из крупнейших в Европе империй, у которой не было общей этнической основы. Может, они и не были очень искусными и умелыми воинами на поле боя, но они тонко и расчетливо женили своих сыновей на наследницах богатых земель и выдавали своих дочерей за могущественных князей и принцев. Бонапарт хоть и был узурпатором, но контролировал пол-Европы и держал в страхе всех остальных. Этого было вполне достаточно для семейной фирмы Габсбургов – и сделка состоялась.

Мария-Луиза была не только дочерью императора из династии Габсбургов, она приходилась внучатой племянницей казненной Марии-Антуанетте. Все детство девочке внушали, что события 1790-х годов – самая ужасная катастрофа в истории Европы. Они предвещали пришествие антихриста. И, возможно, Бонапарт и был тем самым антихристом, во всяком случае, это втолковывали девочке в классной комнате. А теперь ей велели выйти замуж за этого людоеда. Все ее взгляды вдруг перевернулись с ног на голову. Но выучка Габсбургов была чрезвычайно строгой. Принцессы должны были выходить за могущественных мужей, невзирая на их внешность, привычки, мораль или национальность. По крайней мере Бонапарт был относительно молод, одной с ней веры, он будоражил умы всей Европы. Поэтому Мария-Луиза отправилась в Париж, навстречу своей жертвенной участи, со смешанным чувством. Бонапарту она нравилась, во всяком случае, так казалось. Она была крупной, белокурой и пышущей здоровьем девушкой. И еще она была весьма медлительной. Бывало, как всегда нетерпеливый Бонапарт подгонял ее, шлепая по широкому заду, со словами: «Ну, давай, давай!»

Свадьбу праздновали с удивительным размахом. Хороший вкус или, скорее, суеверие Бонапарта не допустили повторения святотатственной и, как потом оказалось, несчастливой церемонии коронации в Нотр-Дам. Бракосочетание с Марией-Луизой в 1810 году было подчеркнуто светской церемонией, которая проходила в Лувре. Сам свадебный обряд проводился в галерее, которая была переоборудована в частную часовню. Стиль, мода, иконография за последние шесть лет существенно изменились. В 1804 году на временной крытой галерее Нотр-Дам, выбранной для проведения церемонии, возвышалась колоссальная статуя Карла Великого. Теперь же весь декор был в опытных руках Пьера-Поля Прудона, пожалуй, величайшего рисовальщика обнаженной женской натуры, которого когда-либо рождала Франция. Выбор пал на него как на самого выдающегося приверженца классицизма. Общая тема декора была выдержана в римском стиле, точнее, в стиле Юлия Цезаря – империя Бонапарта расширилась от старых границ владений Каролингов до размеров всей Европы и Средиземноморья. Повсюду возводились огромные триумфальные арки, переделывались фасады зданий. Основным материалом декораций для всех революционных и наполеоновских празднеств был картон. Он был дешевый, легкий, его было просто устанавливать и демонтировать, его можно было эффектно покрасить и покрыть декоративными элементами. В ретроспективе этот вид декора символизирует эфемерную природу всего наполеоновского режима. Но в то время он воплощал французский шик и изящество.

Бонапарт контролировал все до мельчайших деталей: он лично выбирал платье для невесты. Одной из многих областей, в которой, по мнению императора, он хорошо разбирался, была женская мода, и он часто позволял себе публично высказываться о туалетах придворных дам, либо критикуя, либо одобряя их вкус. Для любой придворной дамы не было ничего ужаснее, как подвергнуться насмешкам императора. В Марии-Луизе он видел продукт старомодного, провинциального общества, термин бидермейер, как приговор всему, что было нелепо старомодным в искусстве Вены, в то время еще не вошел в моду, но уже вызывал насмешливую улыбку среди французов. Бонапарт взялся лично одеть свою невесту по последней парижской моде, как он сам ее понимал, конечно. Но без модницы Жозефины результаты не всегда были удачны. После развода Жозефина удалилась в свое поместье в Мальмезон, где и умерла в 1814 году.

Тем не менее эта церемония изобиловала неловкими, чтобы не сказать отвратительными ситуациями. Хотя непосредственно на свадебный завтрак пригласили всего около ста человек, в Лувр съехалось около 8 тысяч аристократов, можно сказать, вся бонапартистская номенклатура. Они стояли вдоль галерей, по которым должна была пройти свадебная процессия. Кульминация церемонии должна была состояться в большой галерее. Невесте предстояло пройти вдоль стен, увешанных полотнами Леонардо да Винчи, Рафаэля, Рубенса и других мастеров, привезенными как трофеи из Антверпена, Потсдама, Флоренции, Милана, Брюсселя, Мюнхена, а также Вены, некоторые из них являлись ценными экспонатами из дворца ее отца. В каком-то смысле и ее саму взяли в качестве военного трофея, во всяком случае, так могло показаться многим из присутствовавших.

Завтрак прошел в неловкой, напряженной атмосфере. Бонапарт заметил, что собственно церемонию венчания, которую на этот раз проводил не папа римский, а корсиканский дядюшка, кардинал Феш, бойкотировали тринадцать кардиналов, которые считали, что прежний брак с Жозефиной не был расторгнут по всем правилам, и поэтому новый брак можно было считать двоеженством. Бонапарт за свадебным столом почти все время кипел от злости, обдумывая, как проучить дерзких прелатов, не проявивших должного уважения к его императорской особе. Впоследствии он выгнал их из официальных апартаментов, буквально вытолкав на улицу, в их красных сутанах, развивающихся на ветру.

В этом праздничном свадебном приеме была еще одна особенность. Бонапарт не был уверен, как рассадить гостей: по старшинству или чередуя мужчин и женщин, или в традициях старого режима. В конце концов он додумался посадить мужчин по одну сторону стола, а женщин – по другую. Кто-то подсказал ему идею, что у него и у его новобрачной как у виновников торжества, должны быть особые элементы сервировки стола – столовые nef – роскошные конструкции из серебра и золота в форме кораблей, украшенные драгоценными камнями. Такие приборы были украшением стола в период позднего Ренессанса. Эти две подставки в виде кораблей были выполнены знаменитым серебряных дел мастером Анри Огюстом. Но Бонапарт, как и большинство людей, не знал тонкостей этикета средних веков. Он думал, что эти предметы выполняли сугубо декоративную функцию. На самом же деле у них было чисто практическое предназначение: они служили подставкой для ножей, ложек и вилок конкретного почетного гостя или для персональных емкостей для приправ и специй, чтобы не приходилось делиться с другими гостями. Отец Марии-Луизы наверняка знал об этом, но девушка, вероятно, была слишком молода, а Бонапарт не знал, для чего нужны такие подставки. Поэтому он приказал поставить эти диковинки на маленькие столики рядом с обеденным столом – для красоты, и вся затея потеряла смысл.

Не осталось никаких записей о том, что происходило в первую брачную ночь. Но рассказывают, что Бонапарт, понимая, что он может зачать сына с этой невестой-девственницей, очень волновался. Наполеон понимал также, что он вдвое старше своей молодой жены, и потому старался показать себя с самой выгодной стороны. Но все закончилось слишком быстро. Невеста, которая представляла, что легла в постель с людоедом, хранила гробовое молчание до соития, потом еще некоторое время после него лежала, задумавшись, а потом вдруг, к ужасу императора, произнесла: «Сделайте это еще раз!» В любом случае, тогда или позже, императрица понесла. Ребенку суждено было стать королем Рима. Снова был вызван Прудон – на сей раз разработать дизайн колыбели – роскошного изящного изделия, украшенного позолотой и эмалью в строгом имперском стиле. Это была самая дорогая детская кроватка из всех когда-либо существовавших во Франции. Но она, конечно, отражала скорее статус, а не вкус, как и большинство артефактов, которые были созданы для императора.

Говорят, Мария-Луиза сильно привязалась к императору, но ее привязанность не выдержала испытания разлукой и его краха. В 1814 году она отправилась из Вены на Эльбу, чтобы воссоединиться с мужем, во всяком случае, он на это сильно надеялся. Но случайно ли или намеренно, сопровождающий ее офицер был так хорош собой и так внимателен, что она не добралась до мужа. По решению Венского конгресса она получила титул герцогини Пармской. Мария-Луиза еще дважды выходила замуж и скончалась в 1847 году в старой столице своего отца. Графиня Валевски оказалась гораздо более преданной памяти Бонапарта. Она приезжала к нему на Эльбу, надеясь, вероятно, что с ним еще не покончено, и что их сын все еще может стать королем Польши, если фортуна снова улыбнется Бонапарту. Но этому не суждено было случиться, и графиня, разочарованная, так и умерла в 1817 году, в возрасте всего двадцати восьми лет.

В любом случае король Рима родился слишком поздно – у Бонапарта уже не было времени выстроить долгосрочную имперскую политику. Такая политика означала бы сознательный и последовательный труд на благо народа, которым он правит. Конечно, именно это, по его словам, он и делал, возможно, он и сам в это почти верил. Он видел себя истинным воплощением Просвещения, несущим рассудительность и справедливость народам, которыми до того управляли всецело в интересах привилегированных каст. Но, невзирая на радостные крики, которыми его обычно приветствовали, когда он вторгался на территории, находившиеся под властью феодалов и самодержцев, и на некоторые первичные послабления, в конце концов, Бонапарт был вынужден по финансовой или военной необходимости рано или поздно ужесточать бремя налогов. И в результате его правление становилось еще более непопулярным, чем прежние режимы. Его потребность в деньгах и людских ресурсах была неутолима, и империя обязана была удовлетворить эти запросы. В результате неизбежно возникала ненависть. Более того, если он свергал одну привилегированную касту, то заменял ее другой – французской администрацией, и гражданской, и военной. Таким образом, Бонапарта возненавидела почти вся Европа – и коллективно, и лично, пока число его противников не превратилось в несметное множество – за исключением только тех, кто непосредственно получал выгоду от его правления.

Но один народ ненавидел его особенно сильно – швейцарцы. Первым его поступком в Швейцарии было ограбление казначейства в Берне: он взял оттуда все, до последней серебряной монетки, на финансирование своей египетской кампании. Исчезло примерно 10 миллионов фунтов наличными плюс 8 миллионов в акциях, в основном в английских векселях. Когда полномочный представитель Франции, генерал Брюн, ехал из Швейцарии в Италию, дно его кареты проломилось от веса украденного золота, спрятанного в багажном отделении. Когда кто-то попытался его остановить, он начал стрелять и убил всех, кто посмел оказать ему сопротивление. Один французский военачальник, генерал Шенберг, убил пятьсот мужчин, женщин и детей в Нидвальдене; целые деревни были стерты с лица земли. Именно это бесчеловечное порабощение мирной, вольнолюбивой Швейцарии вызвало у Вордсворта глубокое отвращение к Бонапарту. Вордсворт видел в швейцарцах идеальных крестьян, любящих свою землю, близких к ней; фермеров, которые усердно трудятся на клочках своей земли, демократов по своей природе, чьи древние традиции местного самоуправления были грубо уничтожены жадным безнравственным тираном.

Такое случалось по всей территории оккупированной Европы. Для обычных людей, в отличие от городских интеллектуалов, приход армий Бонапарта часто означал потерю урожая и запасов, угон лошадей и скота, поджог ферм и сараев, изнасилование жен и дочерей, расквартирование прожорливых солдат и устройство конюшен в их любимой местной церквушке. Приказы Бонапарта своим командирам гласили: у вас есть сила, живите за счет завоеванных земель. Когда в 1808 году он поставил маршала Иоахима Мюрата управлять захваченной Испанией, и Мюрат пожаловался на недостаток продовольствия, Бонапарт раздраженно ответил, что устал от генерала, который, «стоя во главе 50 тысяч солдат, просит дать ему что-то, вместо того чтобы взять то, что ему нужно». Это письмо, по признанию самого Мюрата, оглушило его, «как кирпичом по голове».

Итальянцы с самого начала испытывали смешанные чувства по отношению к Бонапарту. С одной стороны, они приветствовали этот бич оккупировавшей их Австрии как своего освободителя. Поэтому Бонапарт был особенно популярен в Ломбардии. В Папской области, хуже всего управляемой части Италии, его считали человеком, который хоть и защитил церковь от революционных преследований, но ограничил ее политическую власть. В Неаполе же бонапартизм изначально считали предпочтительней власти Бурбонов. Зять Бонапарта Мюрат, который был женат на Каролине, сестре Наполеона, был благосклонно воспринят в качестве короля-ставленника императора. Мало кто в то время сожалел о том, что Наполеон уничтожил правление рыцарского ордена на Мальте или упорно цеплявшуюся за власть старую олигархию в Венеции.

На самом деле многие считали его итальянцем. Бонапарт и сам хвалился: «Благодаря моему происхождению все итальянцы видят во мне соотечественника!» Он рассказывал, что когда его сестра Полина получила предложение руки и сердца от князя старинного итальянского дома Боргезе, итальянцы сказали: «Да, эта партия подойдет, это наши, это одна из наших семей». И когда Бонапарт велел папе римскому приехать в Париж на церемонию коронации, итальянская партия в окружении папы взяла верх над австрийской партией и уговорила его принять приглашение. Аргументы были следующими: «В конце концов, мы посадим итальянскую семью править этими варварами. Эта наша месть галлам».

Но вскоре это обернулось для них плохой шуткой. Две принцессы из семьи Бонапартов были весьма популярны: Каролина своей благотворительной заботой о несметном количестве бедняков Неаполя, а Полина – своими эксцентричными шалостями. Самая красивая из сестер, она была гордой и бесстыдной и любила демонстрировать свое тело. Раз в неделю она устраивала la cérémonie des pieds, во время которых ее служанки мыли и посыпали тальком ее очаровательные миниатюрные ножки в присутствии пожирающих ее жадными взглядами мужчин-аристократов, а иногда и какого-нибудь кардинала. Она также велела Канове, лучшему скульптору Европы, который отличался пуританскими взглядами, ваять ее скульптуру обнаженной до талии, возлежащей на ложе (он отказался ваять ее полностью обнаженной, как она того хотела). В этом ложе был механизм, который поворачивал тело вокруг оси, чтобы можно было видеть его под разными углами. Это стало вечерним развлечением для римского высшего общества.

Но французское правление было продажным, развращенным и грабительским. Французы крали любые ценности, которые «плохо лежали», и многие из тех, что «лежали хорошо». «Варвары» забрали многие лучшие произведения искусства, аргументируя это тем, что итальянцы плохо о них заботятся, мало о них знают и мало ценят. Благодаря усилиям Кановы, в 1815 году при поддержке Каслри и Веллингтона, многие из этих шедевров, включая четырех античных коней Венеции, были возвращены в Италию. Английские войска сдерживали возбужденные толпы парижан, которые хотели помешать репатриации. Но более тысячи бесценных шедевров исчезло в провинциальных французских коллекциях (факт, который противоречит утверждению Бонапарта, что он везет искусство Европы в Лувр, чтобы весь мир смог увидеть его там), они так никогда и не были возвращены в Италию. Деньги крали так же, как и произведения искусства. Триест, по словам очевидца, оставили совершенно пустым. Другие города полностью разграбили. Разнообразные новые королевства или республики, которые создавал Бонапарт в Италии, были плохо продуманы и функционировали, пожалуй, еще менее эффективно и еще жестче, чем те, на смену которым они были созданы. Франция обложила итальянцев непомерными налогами, а тех, кто не платил, считали разбойниками и вешали. Если деревни или города отказывались их выдавать, то вешали мэра. Италия стала местом, где тысячи французов, обычно члены семей маршалов и генералов или других влиятельных персон, могли с легкостью получить высшие административные должности, с большим жалованием и многими попутными привилегиями. А там, где управляли французы, всегда был культурный империализм или расизм, как это теперь называется. К итальянскому языку относились как к варварскому наречию. Так, в Ронколе, в Пармском княжестве, французский чиновник с ухмылкой записал новорожденного Джузеппе Фортунино Франческо Верди Жозефом-Фортуна-Франсуа (Joseph-Fortunin-François). Когда Бонапарт был разгромлен, большинство итальянцев готовы были предпочесть австрийцев, папскую власть, даже Бурбонов, лишь бы не ненавистных французов. Мюрата, который после поражения под Ватерлоо вернулся в Италию, казнили без колебаний.

С самого начала большинство бриттов невзлюбило Бонапарта. Уильям Питт на собственном опыте узнал, что его словам нельзя верить, а Каслри и Каннинг, в свою очередь, считали его неисправимым лжецом. Даже его преданный секретарь, Луи Антуан де Фовеле Бурьен, один из самых благожелательных его биографов, писал: «Мне было больно писать под его диктовку официальные заявления, каждое из которых было обманом». Когда секретарь осмелился протестовать, Бонапарт ответил: «Дорогой мсье, вы идиот, вы ничего не понимаете». Но и Бурьен, и другие все прекрасно понимали. Бонапарт был человеком, которого еще в младенческой колыбели добрая фея одарила настолько щедро, что большинству людей это просто трудно представить. Но она лишила его многих качеств, которые многие люди, какими бы простыми и скромными они ни были, считают само собой разумеющимися, в частности умения различать ложь и истину, добро и зло.

Британцы очень быстро это поняли, особенно Питт и Каслри. Они оба гордились тем, что ни разу не солгали в палате общин. Лорд Ливерпуль, который в молодости своими глазами наблюдал падение Бастилии и никогда не мог забыть этот ужас, видел в Бонапарте человека, который превратил разъяренную толпу в армию, способную терроризировать всю Европу. Обычные британцы, с их врожденной ненавистью к регулярной армии и страстью к военно-морскому флоту, представляли Бонапарта воплощением регулярной армии, а флот – ниспосланной свыше защитой от него. Все, что ни делал Бонапарт, было неправильным или, если что-то казалось правильным и благородным, то непременно было подозрительным. Нельсон и сам подытожил эту интуитивную неприязнь к Бонапарту: он взял в руки щипцы и сказал: «Не имеет значения, как я положу эти щипцы. Но если Бонапарт скажет, что они должны лежать вот так, мы непременно должны положить их иначе».

Английские интеллектуалы, если можно применить этот термин, разделились на два лагеря. За редким исключением, художники были весьма враждебно настроены и полностью отвергали заявление Бонапарта, что мировое искусство должно быть сосредоточено в парижском Лувре. Тот факт, что он переименовал его в Музей Наполеона восприняли как нестерпимую наглость солдафона. Многие писатели сначала были очарованы революцией. Вордсворт, писавший: «Блаженством было дожить до рассвета! Но встретить его молодым – настоящее счастье!», хотел найти «пантисократию»[18] в Америке с Саути и Кольриджем, чтобы воплотить новые идеалы. Но все трое отказались от этой идеи. Вероятно, жестокая реальность периода террора оказалась более убедительной, чем мощные аргументы Эдмунда Берка. Но Берк на раскаленных каменных скрижалях вырезал аргументы против революционной Франции (и косвенно против самого Бонапарта как ее наследника). Его невероятно популярное эссе «Размышления о революции во Франции» были главной поддержкой думающей части нации в долгие сумрачные годы войны.

Вордсворта особенно сильно потрясла жестокость Бонапарта в отношении крестьян на захваченной территории. Саути написал свою блестящую книгу «Жизнь Нельсона», которую прочитала вся страна, эта книга на целое столетие оставалась эталоном для писателей-биографов. Кольридж очень много узнал о геополитике (к которой у него была врожденная склонность), когда служил секретарем у губернатора Мальты во время подготовки к Трафальгарской кампании на Средиземноморье, и стал близким другом британского военного эксперта капитана Чарльза Уильяма Пасли, чью книгу о глобальной стратегии Британии так высоко оценила Джейн Остин. Кольридж испытывал к Бонапарту странное отвращение. Он написал десятки статей для Morning Chronicle, где осуждал политику и действия Бонапарта, которые, по его мнению, были вызовом для всего, что было дорого Британии – от личной свободы до независимости наций. Бонапарт был «злым гением планеты». Кольридж даже считал уместной идею физического устранения Бонапарта. Говоря высокопарно, он видел Бонапарта не столько сверхъестественным антихристом, сколько монстром, «врагом рода человеческого», который «развязал войну против всего человечества».

Некоторые, как например: Китс и Шелли, продолжали идеализировать Бонапарта как романтического героя, человека, который вошел в Египет подобно Александру Великому, и провел свою армию через перевал Большой Сен-Бернар, как Ганнибал. На самом деле они поддались пропаганде, заменяя реального человека образом, сотворенным командой портретистов и баталистов – Гро, Давида и остальных. В двадцатом веке время от времени такое слепое увлечение тоже возникало: Бернард Шоу, Беатрис и Сидни Вебб увлекались образом Сталина, Норманн Майлер и другие идеализировали Фиделя Кастро, и целое поколение, в том числе и многие французы, как Жан-Поль Сартр, превозносили режим Мао Цзэдуна, при котором шестьдесят миллионов китайцев умирали от голода или в лагерях. Точно так же культ Бонапарта разросся до огромных размеров, но просуществовал недолго. Те англичане, которые исповедовали этот культ, делали это скорее в знак протеста и недовольства британскими институтами власти и правящими персонами, а не потому, что одобряли действия Наполеона. Так, Чарльз Лэм, который ненавидел принца-регента, считал, что Бонапарт – «отличный малый», и говорил, что готов, сняв шляпу, прислуживать ему за столом. Байрон пришел к выводу, что Бонапарт – опороченный герой, но сожалел, что тот не погиб, сражаясь во главе своих войск. «Кампании 1813–1814 годов, – писал Байрон, – постепенно развенчали его до полного ничтожества. Это был печальный день, когда он был вынужден отречься от трона Европы». Одним из верных поклонников Бонапарта на протяжении всех его преступлений и злоключений был Вильям Хезлитт. Как художник и критик, он нашел, что план Бонапарта собрать все мировое искусство в Лувре, который англичанин посетил во время короткого Амьенского мира, – восхитительный проект. Но на самом деле именно ненависть Хезлитта к «легитимности», основному греху старого режима, заставила его приветствовать Бонапарта как ее врага. Он проигнорировал захват Бонапартом трона и попытки обеспечить законность второго брака. Хезлитт рассматривал Ватерлоо как вселенскую катастрофу: он был совершенно раздавлен этим разгромом и чуть не стал законченным алкоголиком. Правда, потом ему удалось справиться с эмоциями, и он еще написал свой десятитомный труд «Жизнь Наполеона». Большая часть текста была цитированием вторичных источников, которое, как я подозреваю, мало кто дочитал до конца с той поры до наших дней.

Многие американцы, как и британцы, продолжали симпатизировать революционным целям режима, хотя и не одобряли период террора. Очень немногие, как Томас Джефферсон, защищали его, хотя и несмело и стыдливо. А когда режим вернулся к монархии, Франция и потрясающий деспот снова были причислены к еще одной европейской монархии. Джефферсон никогда и словом не обмолвился о личной симпатии к Бонапарту после того, как тот стал императором. Он признался, что политика Бонапарта была «столь коварной, что исключала любые гипотезы». Британские попытки обойти континентальную блокаду Бонапарта, которая запрещала импорт или транзит британских товаров, в конце концов привели к тому, что Соединенные Штаты ввязались в войну с Британской империей. Этот неприятный конфликт вредил обеим сторонам и закончился восстановлением статус-кво, существовавшим до войны. На самом деле большинство американцев впечатлила не столько война, сколько предложение Бонапарта продать Америке всю территорию, которая тогда называлась Луизиана, за сумму, считавшуюся пустяковой даже по тем временам.

Продажа Луизианы должна считаться самым крупным провалом, самой серьезной ошибкой Бонапарта. «Вы заключили королевскую сделку», – сказал Талейран американцам, без намека на досаду. Это – правда. Территория «Луизианы» составляет 828 тысяч квадратных миль, впоследствии на этой территории образовалось тринадцать штатов. Франции заплатили 15 миллионов долларов, то есть по четыре цента за акр. Если бы Бонапарт использовал законное право Франции на свои американские территории, исследовал недра и создал огромный доминион на противоположном берегу Атлантики, а не занимался перекраиванием границ Европы, расширяя свою незаконную империю, он бы обогатил Францию, а не довел бы ее до нищеты. Наполеон открыл бы необозримые горизонты для бессчетного числа отважных французских юношей, а не губил бы их жизни в бесплодных битвах. В конце концов, таким шагом он бы нанес гораздо больший ущерб своим британским противникам, чем всеми своими усилиями в Европе. Он бы навсегда изменил политическую карту мира – это то, чего он так и не смог добиться. Но Бонапарт ничего не знал об Америке и ничего не хотел знать о ней до тех пор, пока не стало слишком поздно. Он боялся Атлантики, океан для него был слишком велик. Он повернулся спиной к мировому кораблю, сосредоточившись только на его европейской каюте, и тем самым предал свои корсиканские корни. Таким образом, Соединенные Штаты стали именно тем государством, которое получило самую большую выгоду от эпохи Бонапарта.

Вначале почти вся немецкая интеллигенция приветствовала Бонапарта как героя. В глазах поэтов он был воплощением романтического духа настоящего авантюризма. Другие видели в нем олицетворение всемогущего просвещенного государства, этот идеал очень привлекал многих мыслителей, среди которых был молодой философ Гегель, чье преклонение перед мощью государства открыло дорогу милитаристской Пруссии Бисмарка и еще более зловещему третьему рейху Адольфа Гитлера. Гегель вышел на улицу и с непокрытой головой встречал триумфально въезжавшего в город Бонапарта; он продолжал льстиво аплодировать Наполеону даже после того, как французские солдаты отобрали у него имущество. Позже, когда мнение немцев относительно Бонапарта кардинально изменилось, Гегель, который страстно желал любой ценой стать профессором философии в Берлинском университете, отрекся от своей приверженности к французской civilisation и вместо нее стал превозносить германскую Kultur. Можно сказать, что он влюбился в бонапартизм, исходя из неверных предпосылок, и отверг его по столь же неверным причинам.

Совсем иначе относился к Бонапарту Бетховен, работая над своей Третьей симфонией – колоссальным произведением, которому суждено было навсегда разбить устоявшуюся симфоническую форму. Его друг, Фердинанд Рис, свидетельствовал: «В этой симфонии Бетховен представлял Бонапарта, но в тот период, когда тот был первым консулом. Бетховен очень уважал его в то время [1804] и отождествлял с консулами древнего Рима. Я… видел копию партитуры на его столе, на самой верхней строчке которой было написано “Бонапарт”, а внизу подпись “Луиджи ван Бетховен”, и больше ни слова… Я был первый, кто принес ему весть о том, что Бонапарт провозгласил себя императором. Услышав это, композитор пришел в ярость и в гневе закричал: “Значит, он тоже не лучше всех остальных? Теперь он тоже станет попирать права человека и будет потакать своим амбициям. Он возвысится над другими и превратится в тирана”. Бетховен подошел к столу, взял титульный лист своей симфонии, разорвал его пополам и бросил на пол».

Другие знаменитые мастера Германии отнеслись к Бонапарту более настороженно, а после – с таким же презрением. На весьма зрелищной встрече монархов в Эрфурте в 1808 году[19] присутствовал Гете – выдающийся писатель Германии и влиятельная фигура правительства маленького государства Райнланд. Это была встреча высших лиц, и она должна была произвести впечатление. Дворец, занятый императором, был обставлен французской мебелью, которую доставили на сотне повозок, с савоннерийскими гобеленами, обюссонскими коврами, севрским фарфором, золотом и серебром, с целым штатом французских поваров, горами паштетов, сыров, окороков, трюфелей и ящиками с выдержанными бордо и шампанскими винами. Все правители, кроме царя, должны были собраться в назначенное время, чтобы приветствовать входящего императора: мужчинам полагалось встать и поклониться, а дамам – присесть в глубоком реверансе. Важные персоны – от князей и кардиналов до литераторов – ожидали, пока взгляд императора упадет на них. Бонапарт объявил, что Кассель будет новой столицей Германии. Иоганн фон Мюллер, крупнейший немецкий историк, должен был отслеживать малейшие детали и писать биографию Наполеона (как он уже написал биографию Фридриха Великого). Гримм должен был стать придворным библиотекарем, а Бетховен – придворным музыкантом. Дальнейшие распоряжения должны были объявить позже. (Мало что из объявленного было выполнено.) Потом взгляд Бонапарта остановился на Гете, и поэта пригласили на аудиенцию.

Гете застал императора жадно поглощающим завтрак и, стоя, наблюдал за ним. Поэт отметил зеленую униформу егерского полка, изящную женственную кисть Бонапарта, которую тот всегда, когда не писал, прятал за жилет. Посыльные прибывали ежеминутно. Вошел Талейран с дипломатическими новостями. Генерал Пьер-Антуан Дару докладывал о наборе прусских рекрутов, которые проходили в тот момент подготовку, позже их бросят замерзать на просторах России. Гете помимо воли попал под обаяние этого великого человека тридцати восьми лет, уже начинавшего полнеть. Этот человек правит миром – решительной фразой, коротким кивком, резким запретом. Наконец, он поворачивается к Гете и одобрительно смотрит на писателя: «Вот человек!» – восклицает он, обращаясь к своей свите. За комплиментом быстро следует череда вопросов: «Сколько вам лет? Есть ли дети? Какие новости о вашем князе? Что вы пишете? Вы уже видели царя? Вы должны описать эту встречу и посвятить свой памфлет царю. Ему будет приятно». Гете: «Я никогда прежде ничего подобного не писал». – «Тогда следует начать. Вспомните Вольтера, – улыбается Бонапарт. – Я прочел „Вертера“ семь раз. Я брал его с собой в Египет, чтобы почитать у пирамид. Это часть моей походной библиотеки. Однако у меня есть некоторые замечания». Гете смиренно слушает. «А теперь, мсье Гете, позвольте перейти к делу. Приезжайте в Париж. Я искренне прошу вас, сделайте мне одолжение. Сейчас нет хороших пьес. Вы должны написать их. Покажите, как великий человек, современный Цезарь, может принести счастье всему человечеству. Сделайте это в Париже, и „Комеди Франсез“ с блеском поставит пьесу на своей сцене. Я вас нанимаю. Я люблю театр. Я дал бы Корнелю титул князя», – и так далее. Гете вежливо слушает, часто кланяясь. Дает уклончивые ответы. В этой сцене было нечто комичное: самый могущественный человек в мире уговаривает самого великого писателя и ничего не добивается. В конце концов Бонапарту надоела эта роль, и он вернулся к докладу о Польше. Гете спросил мажордома, позволено ли будет ему уйти (он простоял уже больше часа). Бонапарт, не поднимая головы, кивнул. Последнее, что замечает Гете, сильный запах одеколона, которым Бонапарт, как всегда, щедро облил себя.

Бонапарт производил разное впечатление на разных людей как при жизни, так и гораздо позже. Были люди, которым импонировала его энергичность, его деятельность, и те, у кого он вызывал отвращение или подозрение. Пьер-Луи Редерер, журналист и почитатель Наполеона, дает прекрасный словесный портрет Бонапарта за работой. Такой портрет соответствует работам Энгра и Гро. Его следует привести полностью, потому что многое из сказанного является по большей мере правдой.

«Он был пунктуальный на каждом заседании [Государственного совета], длившемся по пять-шесть часов, обсуждая до него или после вопросы, которые предлагались к слушанию. Он всегда задавал два насущных вопроса: «Справедливо ли это? Полезно ли это?» – и исследовал каждый вопрос в обоих отношениях, потом консультировался с лучшими экспертами… Совет никогда не откладывал заседания, не оповестив всех членов более чем за день; информация исходила либо непосредственно от него, либо должна была быть получена в результате изысканий, которые он поручал членам совета. Когда бы и как бы члены Сената и законодательного корпуса или Трибуната не выражали ему свое почтение, они всегда в качестве вознаграждения получали некие ценные указания. Не будь он Личностью, государственным мужем, его не окружали бы общественные деятели, из которых состоит его Государственный совет… Что характеризует его лучше всего – сила, гибкость и постоянство его внимания. Он может работать по восемнадцать часов подряд над одним или сразу несколькими вопросами. Я никогда не видел его уставшим. Никогда не видел, чтобы у него не было воодушевления, даже при крайней физической усталости, ни при сильных физических нагрузках, ни в гневе».

Редерер писал, что этот сверхчеловек проводил заседания с 9 утра до 5 вечера с пятнадцатиминутным перерывом и «казался таким же свежим в конце заседания, как и в его начале». Действительно, «его сотрудники ломались и тонули под грузом возложенных на них задач, тогда как он тащит весь груз, не чувствует этого бремени». Редерер цитирует слова Бонапарта:

«Многие дела и вопросы хранятся в моей памяти, как в ящике комода. Когда мне нужно заняться каким-то вопросом, я просто задвигаю один ящик и выдвигаю другой. Они никогда не смешиваются и не перепутываются, не мешают мне и не утомляют. Если мне хочется спать, я просто задвигаю все ящики и иду спать… Я всегда за работой. Я много думаю, размышляю. Если я всегда на должной высоте, в полной готовности встретить любое испытание, это только потому, что я обдумал это гораздо раньше, чем сделал какой-то шаг. Я предвижу все, что может случиться… Я работаю все время – за обедом, в театре. Я просыпаюсь ночью, чтобы вернуться к работе. Вчера я встал в два часа ночи, устроился на кушетке перед камином, чтобы просмотреть донесения, которые прислал военный министр. Я обнаружил в них двадцать ошибок и сделал заметки, которые отослал сегодня министру, и сейчас он со своими помощниками исправляет их… В военном деле нет ничего, чего бы я не смог сделать сам. Если никто не знает, как делать порох, я знаю. Я могу соорудить лафеты. Если нужно отлить пушки, я прослежу, чтобы это было сделано правильно. Если кого-то нужно обучить тонкостям тактики, я смогу научить».

Бурьен писал: «У него была плохая память на имена, слова и даты, но он изумительно хорошо помнил факты и местонахождение». Еще один адъютант, генерал Дару, докладывал, что 13 августа 1805 года в штабе Бонапарт продиктовал ему весь ход войны против Австрии, причем кампания достигала высшей точки в Аустерлице: «Порядок маршей, их длительность, места соединения колонн, полномасштабные атаки, разнообразные маневры и ошибки врага – все это в быстрой диктовке, все предвиделось заранее, на расстоянии 200 лиг… Поле боя, победы и даже дни, когда нам предстояло войти в Мюнхен и Вену были записаны именно так, как потом и произошло».

Современный читатель может поверить в хвастливые заявления Бонапарта и восхищенные отзывы его служащих и свидетелей. Вполне возможно, что он помнил точное расположение двух орудий при Остенде, когда в его армии было 6 тысяч человек, или мог дать потерявшемуся отряду его точный маршрут движения, чтобы тот присоединился к своему батальону в армии из 200 тысяч солдат, – два типичных анекдота о его всемогуществе. Но многие из чудес умственных способностей Бонапарта столь же правдоподобны, сколь смешны остроты об особах королевской крови. Все те люди, раболепствовавшие перед Бонапартом, хотели представить его этаким колоссом, чтобы вернуть себе хоть немного самоуважения. Ему нравилось находиться в окружении книг, и у него всегда была большая библиотека – даже в стесненных обстоятельствах на острове Святой Елены в его библиотеке насчитывалось 3 370 книг. Но мадам де Ремюза вспоминала: «Он был чрезвычайно невежествен, читал очень мало и всегда второпях, невнимательно». Стендаль утверждал, что Наполеон не читал ни словарь Пьера Бейля, ни труд Монтескье «О духе законов», ни «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита – три книги, которые тогда считались обязательным минимумом для любого общественного деятеля. Он и сам признавался, что предпочитал учиться на слух, получая ответы на бесконечные вопросы, которые сам задавал. К несчастью, выплескивая бурный поток вопросов, целью которого было произвести впечатление на присутствующих, он не всегда слушал или запоминал ответы.

При описании его методов работы обращает на себя внимание чрезмерное увлечение мелкими деталями, что свидетельствует о неспособности распределять полномочия. В то время довольно распространены были случаи, когда человек, находившийся на вершине власти, вынужден был заниматься всем и сразу. Веллингтон на своем горьком опыте убедился: мало кому из своих офицеров он может доверить сделать что-то как следует или вообще хоть что-то сделать. Иногда ему приходилось все делать самому. Он жаловался, что британской армией централизованно управляют всего 150 служащих, тогда как в военном министерстве у Бонапарта от 8 тысяч до 12 тысяч служащих – к тому же настоящих тружеников, которые приступают к работе в 6 утра. Но из дошедших до нас свидетельств о работе Бонапарта видно, что он дублировал усилия этой команды усердных бюрократов.

Проблема наполеоновской империи в том, что в ней отсутствовала естественная и даже искусственная иерархия. Рядом с Бонапартом, непосредственно в его близком окружении, находились три ключевые фигуры (не считая Бертье, его начальника штаба до 1814 года). Талейран занимался дипломатическими вопросами и еще многими другими. Он был выходцем из хорошей семьи. Но в детстве нянька уронила его, и он на всю жизнь остался калекой. Это означало, что он не мог служить в армии, поэтому его лишили наследства и готовили стать священнослужителем – карьера, которую он ненавидел. Назначенный епископом Отена в начале 1789 года, он ухватился за возможность, открывшуюся с созывом Генеральных штатов, чтобы присоединиться к революционным войскам и позже служить новому режиму во всех его мутациях, кроме периода террора, когда он эмигрировал в Британию, затем в Соединенные Штаты, страны Бенилюкса и Германию. В 1797 году он служил министром иностранных дел, защищал интересы Бонапарта, помог ему совершить переворот 18 брюмера в ноябре 1799 года и потом снова служил министром иностранных дел с декабря 1799-го до 1807-го. В нем было все, чего не было в Бонапарте: праздный, немногословный, нуждающийся в помощи, чтобы составить депешу или письмо, но невероятно вдумчивый, тонко понимающий, как поступят европейские народы, что они потерпят и чего не потерпят. Веллингтон как-то заметил: «Он не производит впечатления живого, приятного собеседника, но время от времени говорит нечто такое, что запоминаешь на всю жизнь». Там, где Бонапарт видел только в ближайшей перспективе, Талейран обдумывал в долгосрочном плане, и это придавало ему выдержки и умеренности. Талейран хотел для страны прочного мира, чтобы Франция смогла подняться выросшей и окрепшей, но при этом не стала объектом зависти и ненависти для других держав. Он считал себя слугой Европы, в которой Франция – лишь одна историческая единица, хотя и самая важная. Талейран помогал организовывать различные элементы империи Наполеона, особенно новые королевства, которые тот учреждал. Поскольку Талейран получал крупные взятки от всех участников, он стал богат, хотя из-за его расточительности ему всегда нужны были деньги. Но в 1807 году Талейран окончательно понял, что Бонапарт не принимает советов об умеренной политике и таким образом движется к полному краху. Поэтому Талейран, все еще состоявший на службе у Бонапарта, налаживал контакты с австрийским и русским дворами, а также с другими монархами, Он стал, по сути, двойным агентом и собирал вознаграждения со всех заинтересованных сторон. Бонапарт знал о его взятках и о его двуличии по крайней мере в общих чертах. Но после так называемого заговора Талейрана – Фуше, в котором два главных министра императора были изобличены в намерении заменить Бонапарта Мюратом, император устроил Талейрану длительную публичную выволочку в присутствии шокированного двора. Он потряс придворных грубостью выражений, годных лишь в солдатской казарме. Так, по словам Витворта он называл Талейрана merde en bas-de-soie[20], до сих пор никто не знает, была ли эта вспышка Бонапарта невольной или преднамеренной. Талейран вышел победителем: он ничего не говорил, только кланялся (он научился этому в Версале, когда королевские особы изволили гневаться), но еще более активизировал свои контакты с другими монархами. Сильные мира сего научились доверять ему до определенной степени, и это принесло Франции неоценимую пользу, когда военная власть Бонапарта пала. Победители предпочли вести переговоры именно с Талейраном. Они следовали его умеренным советам, которые в свое время отверг диктатор, и, таким образом, именно Талейран спас Францию от Карфагенского мира[21].

Жозеф Фуше (1759–1820) был из более простого и грубого теста, чем Талейран, но способности выживать и приспосабливаться у него были не хуже. Бывший священник, он стал представителем от якобинцев, активным участником акций террора под руководством Робеспьера, потом пережил заговор 9 термидора, пережил период Директории в качестве главы полиции Парижа, поддержал заговор 18 брюмера и в награду получил пост шефа полиции при режиме Бонапарта, каковой и занимал до 1810 года. Фуше не был ничьим приверженцем. Но у него был большой штат, большой бюджет, несметное число информаторов, и его service de renseignement[22], которая охватывала всю Европу, так же, как всю Францию, и в частности, Париж, и была незаменима для Бонапарта, помогала ему оставаться во власти и быть на шаг впереди всех. После отставки Фуше в 1810 году Бонапарт уже никогда не был в такой безопасности. Фуше вовремя понял, что игра Бонапарта проиграна, и решил возобновить свои связи среди роялистов. Именно благодаря этим связям, он смог оказать неоценимо важные для Франции услуги во время первого отречения в 1814 году, когда помогал реставрировать власть Людовика XVIII, продолжая при этом поддерживать связь с Бонапартом, находящимся на Эльбе. В период Ста дней он снова стал главой полиции, пережил Ватерлоо и снова поступил на королевскую службу, пока вернувшиеся эмигранты не потребовали, чтобы король отправил его в ссылку. Фуше умер в Триесте в 1820 году от столь жестокого приступа артрита, что его тело не удалось распрямить даже после смерти, его так и похоронили сидящим в гробу. Фуше, который руководил первой в мире службой тайной полиции и стал прототипом Гиммлера или Берии, был важным винтиком империи зла Бонапарта. Некоторые из его методов взяли на вооружение и в Австрии, и в Пруссии, где они легли в основу постоянно действующей секретной службы, и даже в безобидной Швеции, где их применял маршал Бонапарта Жан-Баптист Бернадот.

Третьим в этом трио был Виван Денон (1747–1825), который стал ключевой фигурой в осторожной попытке Бонапарта снять бремя проклятия со своей репутации ограниченного солдата и авантюриста. Этот человек считался вторым по значимости благодетелем французской культуры. Денон, которого император назначил заведовать всеми музеями в то время, когда публичные коллекции только входили в моду, и искусство становилось доступным для среднего класса, практически для всего населения, а не только для аристократической элиты, предстает перед нами сторонником прогресса, новатором в культуре. С другой стороны, его можно назвать этаким «фиговым листком» на неприкрытой диктатуре Бонапарта, культурным доверенным слугой, с помощью которого централизованная тирания режима переводилась в смягченные художественные термины – более-менее приемлемое лицо бонапартизма. Он пропагандировал культуру в старом, духовном значении этого слова, и его деятельность можно сравнить с ролью Йозефа Геббельса и Альберта Шпеера при Гитлере или Андре Мальро при президенте де Голле.

Бонапарт по рождению был псевдоитальянцем, а по подданству он стал французским культурным расистом. Он рассматривал привлекательность французской культуры как пятую колону в стане его врагов, силу, с помощью которой он, в обход правителей вражеских держав, может влиять на умы интеллигенции, молодежи, богему и прогрессивно настроенных представителей общества и страстных натур по всей Европе. Таким образом, Денон находился в сердце паутины, которая раскинулась по всей империи. Париж украсила рю де Риволи – первая современная магистраль, центральная улица города. У Бонапарта попросту не хватало времени на переделку всего средневекового Парижа в город бульваров, эту задачу он оставил своему преемнику, Наполеону III. Но огромные суммы выделялись на реконструкцию, перестройку города, которому предстояло стать столицей цивилизации. Победоносные армии переправляли в Париж целые обозы с награбленными ценностями – памятниками древности, работами старых мастеров. На повозках можно было увидеть такие надписи: «Греция уступила их, Рим потерял их, их судьба дважды менялась, но больше она не изменится».

Производство предметов культуры во Франции, во главе с огромной королевской Севрской фарфоровой мануфактурой, переживало необычайный подъем. Бонапарт назначил ученого и изобретателя Александра Броньяра руководить производством, именно в этот период там внедрялись многие технические инновации. Но основной задачей фабрики, как и всех остальных предприятий и учреждений, было прославление существующего режима. Создавались тысячи и тысячи изображений Бонапарта – генерала, первого консула, императора; в виде бюстов, во весь рост, на коне, обнаженные и в драпировках, с короной и без, в фарфоре и бронзе, самых разных размеров. Были выполнены и бюсты обеих его жен, членов его семьи. Денона пригласили наблюдать за отливкой фарфоровой копии изящной кисти сестры императора Полины, сделанной с гипсового слепка, и одной из ее прекрасных ножек. В 1810 году мастера Севрской фабрики создали великолепный фарфоровый столовый сервиз «Маршалы», расписанный вручную, на нем были изображены сам Бонапарт и тринадцать его маршалов, а также роскошные вазы, увековечившие победы армий Бонапарта под Аустерлицем и его переход через перевал Большой Сен-Бернар.

Денон и Бонапарт действительно возродили и укрепили репутацию Франции как ведущего производителя всевозможных предметов роскоши – от шпалер и гобеленов до мебели и женской одежды. Миллионы и миллионы тратились на реконструкцию, восстановление и обновление сверху донизу крупнейших дворцов Франции и домов, министерств и учреждений, по крайней мере, тех, которые сам Бонапарт считал достойными. Нувориши нового режима, во главе с маршалами-миллионерами, следовали примеру императора, и товары французских модных мастерских экспортировались повсюду, где французы имели влияние. Этот стиль стал известен, как ампир, и отдаленно напоминал роскошь древнего Рима – богато украшенный, щедро позолоченный. Этот стиль был поистине первым предвестником «позолоченного века» в Америке 1870–1880 годов, когда у людей появлялись огромные деньги, добытые не всегда честным путем, их свободно тратили на всякие пышные излишества. Во Франции же еще даже не начинался процесс индустриализации, но под покровительством власти в городах быстро развивались мастерские искусных ремесленников. Это стало важной частью политики Бонапарта, который хотел, чтобы его Франция было довольна, насколько это в его силах, и не оставлял планов и амбиций править всей Европой. Это был культурный империализм при стабильности внутри страны. Примечательно, что Министерство внутренних дел имело следующие департаменты: сельского хозяйства, коммерции, продовольствия, населения, торгового баланса, фабрик, шахт, литейного дела, религии, образования и искусства, включавшее театр, архитектуру, музыку и литературу. Такие всеобъемлющие полномочия были типичны для Бонапарта, который был убежден, что он лично, или государство, отвечает за все. Именно такой подход послужил прототипом тоталитаризма двадцатого века. Отсюда и его ответ на замечание, что Франции нужны хорошие писатели: «Это забота министра внутренних дел».

Рука Денона чувствовалась в щедрых суммах, выплачиваемых привилегированным художникам режима, запечатлевшим моменты триумфов, таким как Жак-Луи Давид и барон Гро. Довольно солидные гонорары выплачивались и иностранным художникам и скульпторам. Так, Канова изваял мраморную статую полуобнаженного императора почти в десять футов высотой (он привык к таким крупномасштабным заказам; среди его работ была и статуя Вашингтона в костюме древнеримского сенатора). Присуждались награды и зарубежным ученым, включая англичанина сэра Хамфри Дави. (Но такие денежные премии не всегда выплачивались на самом деле.) Под руководством Денона в 1805 году французский наместник открыл первый музей в Милане; в следующем году Мюрат организовал музей в Неаполе, а в 1809 году король Испании Жозеф организовал музей, который впоследствии станет знаменитым музеем Прадо. Велись обширные работы по перестройке и перепланировке. В Венеции из отдельных зданий Новых и Старых Прокураций начали строить грандиозный дворец, достойный самого императора. Зданиям был нанесен серьезный урон, но, к счастью, работы прекратили и возобновили уже после падения Наполеона. В Риме, который особо интересовал Бонапарта, поскольку он объявил своего малолетнего сына королем этого города, по приказу императора была создана Пьяцца-дель-Пополо. Существовали и другие монументальные планы переустройств по всей Европе, которые в большей степени остались неосуществленными, как грандиозные проекты Муссолини и Альберта Шпеера.

В том, как Денон представлял империю, было слишком много позолоты, и в публичных действах, которые он устраивал, было слишком много картонных декораций. Но в целом это был самый успешный аспект карьеры диктатора Бонапарта, единственный, что заслужил ему посмертную славу. Если бы Бонапарт был только удачливым воином-победителем, завоевателем, в такой стране, как Франция, его образ невозможно было бы реабилитировать, а процесс реабилитации Наполеона начался в 1830 году и продолжается до наших дней. Благодаря Денону Бонапарт удачно разыграл такой козырь, как французская культура, и этот козырь до сих пор приносит дивиденды.

Другой сильной стороной Бонапарта всегда считалась его репутация законодателя, которая позволила ему объявить себя Юстинианом современного мира. При старом режиме, несмотря на все усилия Ришелье, Мазарини, Кольбера, либералов-реформаторов, в конце правления Людовика XV и на протяжении всего правления Людовика XVI во Франции сохранялись феодальные и региональные аномалии. Пришла революция, она принесла с собой более 15 тысяч законодательных актов, потом предпринимались неоднократные попытки собрать их в единую систему. Имея абсолютную власть, Бонапарт, склонный к принятию скорых решений, значительно ускорил этот процесс. Несмотря на панегирики, на которые не скупятся его приверженцы, он лично посетил всего тридцать шесть из восьмидесяти одного заседания Государственного совета, необходимых для завершения проекта свода законов к концу 1801 года. Все 2 281 статья этого свода были, наконец, опубликованы в марте 1804 года. Документ получил название Гражданский кодекс, а с 1807 по 1814 он именовался Кодексом Наполеона. Он отменял все существующие пережитки феодальной системы и установил, хотя бы теоретически, принцип равенства граждан перед законом. Этот принцип действовал в тех частях Европы, где действовало французское законодательство или, правильнее будет сказать, на оккупированных французской армией территориях. Самые рациональные и популярные статьи этого кодекса остаются неизменными. Таким образом, данный кодекс оказал и по-прежнему оказывает огромное влияние на большую часть Европы. Но этот документ создавал не Бонапарт. Хотя, с другой стороны, он не появился бы на свет без Наполеона. Многое из того, что казалось новшеством в этом документе, не было новым на самом деле, в конце концов, английский парламент отменил феодальную систему еще в 1640-х годах. В той мере, в какой этот кодекс отражал мнение самого Бонапарта, он был довольно консервативен и назидателен. В нем отметался малейший прогресс в вопросе прав женщин, который был достигнут в период Революции (Бонапарт не терпел женщин, которые вмешивались в политику, и его точка зрения относительно социальной роли женщины была очень близка идее Гитлера о «Kirche, Küche, Kinder»). Кодекс Наполеона позволял Франции восстановить рабство в Вест-Индии, и это в то время, когда Британия приняла закон, запрещающий работорговлю. Французский Гражданский кодекс содержал много открытых и скрытых ловушек для сторонников доктрины свободы воли и склонял чашу весов в пользу органов государственной власти, а не отдельной личности. В этот период во Франции появилась невеселая шутка: «Только власть может исправить злоупотребления власти». Но при всех недостатках этот кодекс служил монументом Бонапарту.

Гражданский кодекс обеспечил режиму особую общность, которая не могла возникнуть без такого свода законов. Революция отменила традиционные региональные границы Франции, которые возникли еще в средние века или во времена древнего Рима – речь идет о департаментах и префектурах. Бонапарт силой и устрашением устанавливает новую систему. Но старую Францию так просто не освободить. Даже спустя полвека после его смерти, большая часть граждан Франции не говорила на языке, который мы называем французским. Диктатура Бонапарта фундаментально отличалась от своего аналога в двадцатом веке, ибо она не основывалась на однопартийной системе. У Бонапарта не было партии. Его режим зиждился на поддержании баланса между якобинцами, роялистами и другими партиями. Но вместо партии у Бонапарта была армия. Именно она была в основе (и на поверхности) его власти, ее источником. И армия, обладая монополией силы (даже над Фуше с его полицией) не была столь повсеместной и вездесущей, как современная партия. Более того, для эффективности как инструмента власти, в отличие от военного времени, она естественным образом зависела от людей, которым Бонапарт вручил бразды правления ею, то есть от членов его семьи (по мужской линии) и маршальского корпуса.

Ни одна из перечисленных групп не подходила на эту роль. Некоторые были лучше, чем другие. Младший брат Бонапарта Жером, став королем искусственно созданного государства Вестфалия, которое Бонапарт создал, объединив Гессен-Кассель, Брансвик и части Ганновера и Саксонии, старался сделать невозможное. Территория приносила фиксированный доход примерно в тридцать четыре миллиона франков. Десять миллионов нужно было выплачивать французскому гарнизону (вдобавок к нему Жером обязан был создать собственную армию), семь миллионов шло непосредственно императору, и «долг» в пятьдесят миллионов в год шел в счет французского государства. Таким образом, чтобы выжить, Жером вынужден был распродавать государственное имущество. Будущего у такого государства просто не существовало, и оно исчезло бы с политической карты Европы даже в том случае, если бы в 1813 году войска коалиции не вторглись на его территорию.

Евгений де Богарне – пасынок Бонапарта, который в 1805 году стал вице-королем Италии (той ее части, которая была оккупирована войсками Наполеона), – также пытался стать достойным правителем. Некоторые итальянцы любили его, хотя и ненавидели французов в целом. Он удачно женился на дочери короля Баварии. Существовал ничтожный шанс, что он переживет крах Бонапарта 1812–1814 годов и сохранит свое королевство. Вместо этого Венский конгресс назначил ему пенсию и пожаловал титул князя Айхштадтского.

Одним из самых невероятных новообразованных государств была созданная Директорией в 1795 году Батавская республика, которая включала в себя территории старой Голландии, принадлежавшей Оранской династии. Бонапарт превратил ее в Голландское королевство и в 1806 году сделал своего брата Люсьена его сувереном. Этих марионеточных королей ждала незавидная участь – повиноваться Бонапарту и рисковать навлечь на себя неприязнь своих новых подданных или, наоборот, проявить непокорность и рисковать утратить титул. Люсьен выбрал второй путь, и в 1810 году был вынужден отречься от престола. Территорию королевства присоединили к Франции.

Брат Жозеф, старший, но наиболее покорный и послушный из всех братьев, пошел другим путем. Он был королем Неаполя, а в 1808 году стал королем Испании. В результате он себя полностью дискредитировал и считался жалким неудачником в обоих королевствах. В Неаполе его преемником стал сын бедного гасконского трактирщика Иоахим Мюрат, который возвысился и стал королем, благодаря женитьбе на сестре Бонапарта Каролине. Мюрат обожал парадную униформу и громкие титулы. Среди прочих титулов у него были такие: великий адмирал Франции, великий герцог Берга и Клеве, принц империи и член-основатель института маршалов. На его широкой груди сверкали, переливались и позвякивали бессчетные медали и звезды. В нем было некое щегольство, которое импонировало неаполитанцам. Но как лучший командир кавалерии Бонапарта, он долгое время находился в России или еще где-то, и все управление легло на плечи Каролины, которая, несмотря на эгоизм и коварство, справлялась с этим лучше мужа. Предоставленная сама себе, она могла бы пережить падение брата, но Мюрат, который в марте 1815 года сбежал из Неаполя, опрометчиво решил вернуться – и был расстрелян. Она доживала свои дни, имея титул графини Липона – анаграмма Неаполя (Napoli) на итальянском.

Из всех высших лиц государственной машины Бонапарта единственным сувереном, который пережил падение Наполеона и сохранил свой статус, был Жан-Батист Бернадот (1763–1844). Он сделал головокружительную карьеру и дорос до чина маршала, лишь благодаря браку с Дезире Клари, бывшей любовницей Бонапарта, что позволило ему быть причисленным к «семье». В 1810 году послушные Генеральные штаты Швеции избрали Бернадота наследником бездетного Карла XII, в надежде завоевать благосклонность Бонапарта. Маршал, который никогда не пользовался расположением Бонапарта как командира (он был излишне медлителен и осторожен), впоследствии решил переметнуться на противоположную сторону, и привел Швецию снова в лагерь коалиции. Бернадот оказался более эффективным королем, чем генералом, и сохранил за собой трон до самой смерти в 1844 году, в возрасте 78 лет.

Конечно, Швеция была настоящим королевством, естественной этнической единицей. Таким же образованием в некотором смысле было и Великое герцогство Варшавское, эфемерное государство, созданное Бонапартом в 1807 году, которое просуществовало как французская марионетка до тех пор, когда после отступления Бонапарта из Москвы его оккупировали русские войска. Испания и Голландия тоже были незаконно оккупированы, и когда французские войска отступили, эти государства, естественно, вернулись к прежним местным формам правления. Другие «королевства» Италии и Германии были фальшивыми, чисто картографическими единицами, которые были очерчены на картах Бонапартом в порыве вдохновения. Они отличались частой сменой законов, границ, правителей и конституций. Такие временные политические единицы сыграли свою историческую роль, уничтожив прежние древние объединения, такие как Священная Римская империя, или крошечные государства, как Венеция. Они только подтолкнули развитие германского и итальянского национализма и послужили объединению этих наций. Но мало кто мог подумать, даже в то время, что они выживут. Все марионеточные государства и королевства были лишь инструментами, при помощи которых Бонапарт мог собирать деньги и войска, чтобы продолжать свои войны. В то же время Франция расширяла свои границы, пока население страны не выросло вдвое. На территории государства находилось уже 130 департаментов, в которых проживало в общей сложности 44 миллиона человек. Но рост территории неизбежно принес с собой проблемы управления ею.

Бонапарт хорошо усвоил, что военное управление или управление представителями армии работает только в условиях чрезвычайных ситуаций и только непродолжительный период времени (если вообще работает). В некотором смысле наполеоновская империя и была такой чрезвычайной ситуацией, рожденной, чтобы блистать, но не чтобы существовать долго. Высокопоставленные представители генералитета составляли костяк империи, и в 1804 году Бонапарт произвел восемнадцать из них в ранг маршалов. Маршальский корпус составил коллегию воинской мощи и воинской славы. Впоследствии к этим восемнадцати император добавит других отличившихся генералов, в общей сложности еще семь человек. Этот институт маршалов вовсе не представлял угрозы власти Бонапарта, поскольку не имел ни корпоративной власти, ни определенных функций и никогда не собирался вместе, кроме светских мероприятий. Это было удобно: воины были довольны существующим режимом, поскольку ему сопутствовали титулы и щедрое вознаграждение. Бонапарт был патриархом, что соответствовало его корсиканским корням, и относился к своим соратникам как к членам семьи, хоть и не кровным родственникам. Некоторые из его маршалов, как, например, Мюрат, получили титул короля. Большинство других стали герцогами. Так, Андош Жюно получил победный титул герцога Абрантиша; Жерар Дюрок – простой генерал, который отвечал за придворный церемониал, был удостоен памятного титула герцога Фриульского; Огюст де Мармон был герцогом Рагузы и так далее. Большинство маршалов получили соответствующие поместья, иногда довольно крупные, к тому же владели имуществом за рубежом. Бонапарт мог даже подарить своему командующему дом в Париже. Он назначал им стабильный доход в 100 тысяч и даже 200 тысяч франков в год, и такую же сумму, когда они женились, к тому же император был весьма щедр к их детям. Бонапарт создавал атмосферу роскоши в своих дворцах и государственных учреждениях и поощрял маршалов к тому же, но сам он был человеком весьма экономным. Он жил за счет своих маршалов (и других привилегированных слуг и друзей) и составлял список своих подарков в специальном блокноте.

Все маршалы представляли собой довольно любопытную плеяду старых вояк, романтиков, сорвиголов и просто головорезов, приспособленцев и циников. Все они, за редким исключением, были людьми неробкого десятка. Гасконец Иоахим Мюрат, Мишель Ней, Жан Ланн, Николя Жан-де-Дье Сульт были отчаянными храбрецами. Бонапарт называл Нея «храбрейшим из храбрых», и если кому-то придет в голову выяснить почему, достаточно пойти на авеню де л’Обсерватуар в Париже, найти памятник маршалу и прочесть бесконечный список битв, в которых он проявил свою отвагу. Некоторые из героев воевали еще при старом режиме, как кавалерист Николя-Шарль Удина, на теле которого были шрамы от двадцати двух ран, полученных уже при новой власти. Почти половина маршалов начинали карьеру рядовыми. Франсуа-Жозеф Лефевр был сержантом гвардии Людовика XVI, а в русской кампании командовал имперской гвардией. Однажды, когда одного покрытого шрамами ветерана спросили, отчего Бонапарт был столь щедр к своим маршалам, тот ответил: «Давайте выйдем в мой сад. Я выстрелю в вас шестьдесят раз, и если после этого вы останетесь живы, все, что у меня есть, будет вашим». Некоторые, как Андре Массена, были неисправимыми взяточниками, разбойниками, даже по стандартам наполеоновской армии. Его поведение было действительно настолько отвратительным, что один-два раза его отстраняли от командования. Но при этом он был совершенно бесценным в глазах императора, чтобы держать его в отставке, и Массена служил далее, пока не стал маршалом, герцогом Риволи и принцем. Некоторые из маршалов были простыми солдатами. Некоторые, как Сульт, были изворотливыми приспособленцами, которые надолго пережили своего хозяина и сверкали орденами при дворах последних Бурбонов и Луи-Филиппа.

Но чего не было у большинства славных героев, что было их слабым местом – это независимость мышления. Все они, почти без исключения, были подчиненными. Под командованием такого решительного военного гения, как Бонапарт, они были способны творить чудеса. Они с готовностью бросались выполнять приказы монарха, чтобы угодить ему, заслужить его похвалу и очередные награды. Иногда, когда им поручалось независимое командование, они справлялись с ним успешно, особенно если приказы были ясными, а задачи относительно простыми. Но самостоятельно они часто нервничали, оглядывались на других, проявляли нерешительность, сталкиваясь с новыми проблемами, решать которые их не научили. Это выводило императора из себя, особенно в Испании, где они все потерпели поражение. Но в этом Бонапарт был виноват сам. Он не любил передавать полномочия, и посему обычно люди, которых он возвышал, скорее четко и беспрекословно выполняли его приказы, а не принимали решения самостоятельно. Их слабость была основной причиной падения империи, потому что Бонапарт использовал маршалов и генералов не только как командующих армиями, находившимися далеко от столицы, которыми он не мог руководить сам. По его приказу они также управляли провинциями, королевствами, посольствами, подавлением восстаний, разрешением кризисных ситуаций, которые время от времени вспыхивали на огромной территории империи, где проживало почти восемьдесят миллионов человек.

В монолитной фигуре Бонапарта была некоторая исключительность, обособленность. Он не был замковым камнем свода пирамиды власти. Между ним и человеком, который стоял на ступень ниже его в иерархии власти, зияла огромная пропасть. И этот факт, кроме скрытой угрозы, которая чувствовалась в его личности, вызывал страх. Вся империя держалась, сцементированная всеобъемлющим ужасом. И дело не в том, что Бонапарт убил многих людей. Он мог произвольно, по своему усмотрению, бросить любого в тюрьму или отправить в ссылку. Его полиция была вездесущей, неотступной. Бонапарт контролировал прессу и театры. Его представительные учреждения – сплошная фикция. Но концентрационных лагерей у Бонапарта не было. «Судебное убийство» герцога Энгиенского, по поводу которого Талейран столь цинично заметил: «Это было больше, чем просто преступление. Это была ошибка», – запомнилось историкам, и данное обвинение выдвигалось против Бонапарта снова и снова, именно из-за его необычности. Но и это преступление тоже помогло Бонапарту вызвать ужас, особенно среди европейских принцев и коронованных особ. Они чувствовали, что, если их армии проиграют, их тоже могут привести в суд и приговорить к расстрелу.

Мадам де Сталь лучше всех описала тот ужас, который внушал Бонапарт. Ее книга «Десять лет в изгнании» – непревзойденный проводник в наполеоновский период и глубокое понимание методов работы этого человека (но не его мыслей – они непостижимы). Де Сталь не из тех женщин, кого легко напугать. Богатая и независимая, прямолинейная и искренняя, она была достойной дочерью Жака Неккера, миллионера, банкира, который изо всех сил пытался навести порядок в финансовой системе старого режима. Уникальной отличительной чертой мадам де Сталь являлось то, что у нее была возможность связать себя браком не только с самим Бонапартом, но и с его смертельным врагом – Уильямом Питтом. Но ни один из них не имел такого намерения, оба предпочли заняться собственной карьерой. Итак, Жермена де Сталь была не из слабонервных. В начале правления Бонапарта она спросила его адъютанта Пьера Ожеро, намерен ли генерал Бонапарт стать королем Италии, и получила ответ: «Non, assurément, c’est un jeune homme trop bien elévé pour cela»[23]. Де Сталь нашла эту оценку любопытной.

«Этот ответ вовсе не убедил меня, а дальнейшее знакомство с Бонапартом показало, что он еще более страшная фигура. У меня возникло неприятное чувство, что в его сердце нет места эмоциям. Он рассматривает человека как факт или как предмет, но никогда, как равную себе личность. Он не испытывает ни ненависти, ни любви… Сила его воли основывается на хладнокровном расчете и самомнении. Он просто шахматный гроссмейстер, чьим противником, так уж получилось, является остальное человечество… Ни жалость, ни привлекательность, ни религиозные убеждения, ни привязанность – ничто не отвлечет его внимание от конечной цели… В его душе ощущалась холодная сталь, ум его настолько ироничен, что ничто великое, ничто хорошее и светлое – даже его собственное высокое предназначение – не выдерживало испытания; он презирал народ, которым собирался править, и в его желании поразить человечество не было ни проблеска страсти».

Действительно, Бонапарт в глубине души презирал французов или, наверное, правильнее будет сказать, парижан – сердце «политической нации». На основании собственных наблюдений на различных этапах революции, он считал их в общей массе легкомысленными, поверхностными и пустыми. А поскольку Париж задавал тон всей нации, остальные французы брали пример с ветреных парижан. Как-то Наполеон сказал одному из друзей мадам де Сталь: «Каждые три месяца нужно делать что-то новое, чтобы поразить воображение французской нации: любой, кто стоит на месте, в их представлении – пропащий человек». Так, по словам Веллингтона (который клялся, что эта история правдива), Наполеон постарался отвлечь внимание от своего поражения в России, приказав танцовщицам в Парижской опере не надевать панталоны, но девушки категорически отказались. Бонапарт считал французов умными и хитрыми, но легковесными. Им нельзя давать демократию или даже парламент, как в Британии. И те потоки лести, которые он слышал каждый день, только укрепляли его в этом мнении. Де Сталь рассказывала, как один из государственных чиновников, весьма влиятельный человек при дворе Бонапарта, спросил ее: «Вы обратили внимание, какие красивые ногти у первого консула?» Еще один вельможа уверял: «У Бонапарта кисти рук очень аристократичной формы». На что один отпрыск старой аристократии воскликнул: «Ради бога, давайте не говорить о политике!»

Представьте, если Бонапарт недолюбливал французов, с какой силой этот культурный расист презирал остальных граждан своей империи. Он выставлял королей и герцогов покоренных стран из их собственных дворцов, спал в их опочивальнях. Он забирал их солдат в свои армии, где те становились военными рабами (илотами). Его система налогов была намеренно штрафной, чтобы покоренные страны были слабыми; как он полагал, это было единственным способом удержать собственную империю от банкротства, которое всегда угрожало Франции. Бонапарт верил, что его иностранные подданные никогда не восстанут против него. Он был жертвой собственной пропаганды. Император не слушал критики, поэтому не мог понять, что, пытаясь покорить всю Европу, он вызывает к жизни национализм, который сделал сначала революционную Францию столь грозной силой, а теперь расширялся по всему континенту.

Глава 5

Кладбища Европы

Причины падения Бонапарта лежат в нежелании британцев принять его завоевания и общим мирным договором признать их правомочными. После сражения при Трафальгаре они были уверены, что смогут выжить и тем или иным способом, – они еще точно не знали каким – смогут нанести диктатору сокрушительное поражение. Промышленная революция на основе пара и хлопка развивалась огромными темпами, золото рекой текло в страну, и британцы были уверены, что государство в состоянии содержать мощнейший флот и субсидировать любое государство или даже все страны, которые рискнут дать отпор тирану. А пока британский флот базировался вдали от основных портов империи и круглосуточно, 365 дней в году перекрывал французскому флоту выход из гавани. Кроме того, не позволяя ни одному торговому кораблю ни войти, ни выйти из порта, британцы контролировали контрабанду.

Эта блокада серьезно влияла на Бонапарта, несоразмерно ее экономической значимости, хотя и в этом отношении она была значительной. Он считал такую блокаду несправедливой и даже возмутительной с моральной точки зрения. Хоть он и не привык обсуждать военные действия с этической стороны, но тем не менее считал применение блокады недопустимым. Не зная тонкостей ведения войны на море, недооценивая финансовое и физическое напряжение, которое выдерживала Британия, чтобы обеспечить полную блокаду по всему побережью, он думал, что британцы используют незаконные методы ведения войны без особых затрат. Позже он сердито заявил: «Всего двумя деревянными суденышками парализуешь всю береговую линию, и тогда страна находится в положении человека, тело которого покрыто маслом, и кожа не может нормально дышать».

Это был один из тех случаев, когда Бонапарт, определяя главную стратегию войны, позволил гневу взять верх над разумом. Идея нанести ответный удар по военно-морскому флоту Британии и парализовать ее торговлю при помощи континентальной блокады британских товаров обсуждалась еще при Директории и Консульстве. Но только в 1806 году Бонапарт, воодушевленный сенсационными победами над Австрией, Россией и Пруссией в 1805–1806 годах, решился приступить к активным действиям. 21 ноября 1806 года в Берлине он набросал серию декретов, нацеленных на запрет всех британских товаров и услуг там, где французская армия имела власть и влияние. Эти решения приняли окончательную форму в первом и втором миланских декретах (ноябрь – декабрь 1807) и стали известны как континентальная система.

Бонапарт часто издавал законы или выпускал прокламации, которые оказывались неэффективными, и о них никто ничего не слышал. Но декрет о континентальной блокаде Бонапарт принялся вводить в действие с необычным рвением и тратил уйму своего времени и энергии на то, чтобы заставить эту систему работать. Напрасно. Блокада была «контрпродуктивной». Она породила огромную волну контрабанды, от которой Британия только выигрывала, зная, что без жесткого морского контроля невозможно предотвратить широкомасштабную контрабанду, а в этом случае морской контроль и постоянное патрулирование береговой линии были в руках самих контрабандистов. Более того, все попытки наполеоновской армии и полиции контролировать перемещение контрабандных грузов оказались невероятно дорогостоящими и столь же непопулярными. Так было даже во Франции, и не в последнюю очередь потому, что контрабандисты, которые привозили дешевый британский хлопковый текстиль и экзотические товары из обеих Америк и с востока, возвращались нагруженные французскими винами, коньяками и шелком для такой же контрабанды в Британию. Но во Франции, по крайней мере, некоторые, да пожалуй, большинство людей хотя бы видели смысл в континентальной системе. За пределами Франции, по мнению тех, кто пострадал от французского империализма, эта система была, скорее, нацелена на то, чтобы подстегнуть экспорт французских товаров, чем раздавить британскую экономику. Это впечатление укрепилось после того, как в 1810 году Бонапарт издал трианонские указы по торговле, которые допускали ввоз определенных британских товаров по сложной тарифной системе, которая являлась беззастенчивой дискриминацией в пользу французских товаров. В результате правительства, которые не контролировались Францией напрямую, но были частью континентальной блокады, не прикладывали усилий к ее реализации. Этого гордость Бонапарта вынести не могла, и он был вынужден ввязаться в два губительных для него военных конфликта: во-первых, с Испанией, во-вторых, с Россией.

Бонапарт не воевал ни на одном из этих отдаленных театров военных действий, которые лежат в противоположных концах Европы. Испания была слабой державой, находившейся с 1796 года под влиянием Франции. Она предоставляла Франции свой флот, позволяла проход французских войск по своей территории для нападения на Португалию, союзницу Британии, и с готовностью присоединилась к континентальной системе. Бонапарт презирал испанскую правящую элиту, испанскую армию и все, связанное с этой жалкой страной, которая некогда была великой, а ныне пришла в упадок и демонстрировала поразительное малодушие. Такого же невысокого мнения он был и о России, чью армию он без труда разбил при Аустерлице. У императора не было опыта ведения войны ни на территории Испании, ни в России, и его подвело то, что, как правило, было его самой сильной стороной – его дар или инстинкт, его географическое воображение. Этот человек мог представить в уме целые кампании, до мельчайших топографических деталей, просто глядя на карту, и не раз и не два отправлялся в отчаянные экспедиции и вовсе вслепую. Карты, в том виде, в котором они тогда существовали, не передавали – во всяком случае, не передавали Бонапарту – всю сложность и серьезность этих предприятий. Бонапарт хорошо приспособился к Европе с ее продуктивным сельским хозяйством, развитой системой торговых путей, хорошими дорогами, процветающими городами, мостами, пересекающими каждую реку на расстоянии нескольких миль, и в основном с умеренным климатом. Он знал, как заставить Европу производит то, что ему было нужно. Он использовал это знание, чтобы ежедневно снабжать свои армии всем необходимым: продовольствием для солдат и для лошадей, деньгами для выплаты жалования, любыми необходимыми припасами, он также знал, как нанести быстрый удар по центрам власти, как добиться капитуляции.

В отличие от остальных стран, по некоторым физическим показателям: климату, топографии, флоре, составу и сухости почвы – Испания была ближе не к Европе, а к северо-западной части Африки. Точно так же Россия была частью северо-западной Азии. В каждой из стран были бурные реки, через которые часто не были перекинуты мосты. Плохие дороги или полное отсутствие таковых, слаборазвитые экономические системы, которые были не в состоянии обеспечить его армии, экстремальные климатические условия, которые делали и лето, и зиму гибельными для армий без постоянных казарм. Ни в одной из этих стран не было политического ядра, которое, будучи оккупированным, бросило бы остальную территорию к ногам захватчиков. Обе страны были в состоянии поглотить огромные армии.

Бонапарт считал, что в Испании, которая в его глазах была отсталой страной, он сможет сколотить прогрессивную профранцузскую партию, как он когда-то сделал в Италии и Германии. Но это не сработало. Вместо этого – поражения и беды, порождаемые французским альянсом, который ускорил распад Испанской латиноамериканской империи, основного источника богатства Испании, и привел к яростным внутренним столкновениям и угрозе гражданской войны. В марте 1808 года обе группировки обратились к Бонапарту за посредничеством. Он воспринял это как оправдание приказа начать вторжение. Бонапарт без труда захватил Мадрид, но гордость и достоинство испанцев были задеты, когда он сместил Бурбонов и посадил на их место марионеточный режим во главе со своим братом Жозефом, до этого занимавшим трон в Неаполе, чтобы тотчас вручить ему корону, прежде принадлежавшую Карлу V и Филиппу II. В мае начались волнения, вылившиеся в народное восстание, вспыхнувшее в Мадриде и быстро распространившееся после того, как в июне состоялась коронация Жозефа. Были созваны кортесы, или парламент под управлением общенационального совета, а в большинстве частей страны возникали местные советы. Жозеф считался королем Испании только в тех районах, где было сильно военное присутствие французов. Для того чтобы полностью подчинить Испанию, было необходимо постоянно держать на ее территории большие группы оккупационных войск.

Бонапарт никогда прежде не сталкивался с подобной ситуацией. Победа в Австрии сыграла свою роль: как только австрийские войска потерпели поражение на поле боя, и столица была оккупирована, австрийцы тотчас запросили мира. Пруссия повела себя точно так же после поражения под Фридландом. Большие гарнизоны в почти неприступных хорошо оснащенных крепостях покорно сдавались, как только на горизонте показывалась французская кавалерия. Но в Испании, чем больше войск вводил император, тем яростней становилось сопротивление. В Мадриде под командованием Мюрата, назначенного военным губернатором столицы, было 30 тысяч солдат. В Португалии под предводительством Жюно была 25-тысячная армия, еще 20 тысяч солдат стояли вдоль реки Тахо, 15 тысяч – в Каталонии, и 30 тысяч в резерве, в Кастилии – всего 120 тысяч. Испанская армия терпела поражение за поражением, и шансов изменить это положение у нее не было. Вскоре у французской армии закончились запасы продовольствия и фуража. Все продукты приходилось доставлять из Франции, а Бонапарт отказывался высылать их. И тогда французы стали отнимать продовольствие у запасливых крестьян. Бедных земледельцев вешали, пытали, их жен насиловали, за этим следовали неизбежные ответные удары – нападения на отдельные группы солдат, захваченных врасплох, всех их кастрировали и сжигали заживо. Испанцев, которые занимали должности при французских властях, убивали. В наказание оккупанты сжигали целые деревни. Испания стала театром, где происходили самые чудовищные военные преступления, которые с такой пугающей достоверностью изобразил Гойя.

В конце 1808 года Бонапарт взял руководство в собственные руки. Он привез с собой своих лучших генералов – Сульта и Нея, Лефевра и Виктора, и еще больше войск. Жозеф чувствовал, что просто обязан очистить Мадрид. В декабре Бонапарт во главе 45-тысячной армии без труда снова занимает город. Император немедленно издает целую серию декретов и реформ, но все они упали в бесплодную почву. У Бонапарта был наготове всеобъемлющий генеральный план, который принес несколько второстепенных побед. Близ города Корунья он вынудил отступить 30-тысячную британскую армию под командованием генерала сэра Джона Мура, которая прибыла на помощь испанскому совету. К январю 1809 года Бонапарт уже три месяца провел в Испании, и с него было довольно. Император объявил, что эту проблему он уже решил и теперь возвращается к более насущным проблемам своей империи.

Но на самом деле ничего еще не было решено. Хотя Мур был убит, его войска не понесли тяжелых потерь. Имея полное превосходство на море, британцы без особых проблем могли погрузить попавшие в трудное положение войска на свои корабли и высадить их в другой точке на побережье. Преемником Мура стал сэр Артур Уэлсли (позже получивший титул первого герцога Веллингтонского). Он сделал себе имя в Индии, и поэтому и его коллеги, и французы презрительно называли его «генерал сипаев». Он идеально подходил для выполнения поставленной задачи. Генерал выбрал тактику изматывания противника. Он поддерживал испанские войска и берег свою собственную армию. Уэлсли без колебаний оставлял города и плацдармы, когда этого требовала ситуация, и отступал на заранее подготовленные позиции. Он предпочитал оборонительные бои. Но если ситуация складывалась в его пользу, англичанин был способен провести хорошо подготовленную атаку. В отличие от Бонапарта он не был великим стратегом, и не имел таланта к блицкригам. Но Уэлсли являл собой монумент терпению и умению довольствоваться малыми победами. Веллингтон понимал, что война за полуостров будет долгой, и оказался прав: кампания продлилась шесть лет и стала самой длительной за весь период наполеоновских войн.

В октябре 1809 года Бонапарт послал в Испанию еще 80 тысяч солдат, то есть общая численность французских войск достигла четверти миллиона. Общее командование он поручил Массене. Всю зиму 1809-го, весь 1810 и 1811 год стратегической задачей Массены, верного последователя и копии Бонапарта, было вынудить Веллингтона принять бой и тогда разбить английскую армию. Но Веллингтон хитрил, уклонялся от боя, отступал, лишь иногда отражая атаки французов. Английские войска были хорошо снабжены, а воины Массены порой просто голодали. Бонапарт допускал ошибку, от которой предостерегают еще зеленых кадетов в военной школе: «Никогда не усугубляйте неудачу». Оккупация Испании обернулась полным провалом. Тут либо следовало поменять всю концепцию, либо оставить полуостров. Вместо этого Бонапарт слал все новые и новые подкрепления, много ли, мало ли, но количество присылаемых войск уже не могло существенно изменить ситуацию. Для него Испания была сродни Вьетнаму для американцев и Афганистану для Советского Союза. И постепенно армия Веллингтона увеличивалась и приобретала необходимые навыки и опыт, а его испанские соратники становились все более надежными, особенно когда с флангов их поддерживали британские силы. Поэтому общее настроение, ощущение страха, которое обычно вызывал Бонапарт, несколько изменилось. Веллингтон постепенно стал наступать, продвигаться вперед и побеждать на поле боя, сначала в небольших боях, потом в решающих сражениях. Бонапарт во всем винил своих маршалов. Абсолютно все его маршалы побывали в Испании, и все они потерпели поражение. Но хотя Бонапарт критиковал их действия, он так и не составил нового генерального плана. И сам он в Испанию больше не приезжал.

Именно то, что Бонапарту не удалось добиться быстрой победы в Испании – и вообще какой-либо решительной победы – стало одной из причин, которые привели императора к войне против России. Данное решение много говорит о его самоуверенности или, возможно, о вере в свое предназначение, которая подвела его на одном краю континента, и он был готов рискнуть на втором фронте, на другом краю, еще менее подходящем для его методов ведения военных действий. Еще одной причиной была гордыня. Бонапарт считал, что еще не закончил с царем Александром. Он пришел с ним к соглашению в Тильзите, называл его «другом», он никогда не обращался так к австрийскому императору или прусскому королю. Но эти отношения были лишь немного похожи на те, которых жаждал Бонапарт. Он предпочел бы, чтобы русская армия была разбита, чтобы корона на голове Александра пошатнулась, и царь смиренно пришел просить заключения мирного договора, как делали все остальные законные монархи. Более того, хотя царь подтвердил союз с Францией в Эрфурте в 1808 году, однако он (как только недавно осознал Бонапарт) оскорбил и унизил его, отклонив прозрачный намек на то, что император желает жениться на его сестре. Очевидно, царь не считает Бонапарта достойным стать частью «семьи». Несмотря на все его победы, завоеванные королевства, в глазах Романова Бонапарт оставался самозванцем. Поэтому императору пришлось взять в жены Марию-Луизу как последний вариант. Все в итоге сложилось благополучно, Бонапарт непрестанно повторял это и сам. Но обида осталась. В аду нет столько ярости, сколько в душе отвергнутого императора. К тому же Великое герцогство Варшавское, которое Бонапарт создал на территории прусской части Польши в 1807 году, было важным источником напряженности между Францией и Россией. Обычно этим герцогством управлял король Саксонии – один из марионеточных правителей Бонапарта, но на самом деле этим занималась французская армия и польские чиновники. Бонапарт помахал перед носом поляков возможностью расширить и реставрировать польское королевство, вероятно, под управлением Жерома. В это государство вошла бы и часть территории России. Это возмутило русских. Специфика геополитики была такова, что одновременный союз и с поляками и с Россией был просто невозможен.

Однако единственным серьезным источником раздора стала континентальная система. Хотя русского царя вынудили дать обещание поддерживать блокаду, выполнить взятые обязательства, вероятно, было выше его власти. В любом случае это шло вразрез с экономическими интересами России. Балтийская торговля была жизненно важна для экономики (в такой же мере, как были важны любые другие проблемы, которые стояли перед экономикой России). Она и так уже серьезно страдала от контрабандистов Дании, невольной союзницы Франции, вместе с Норвегией, Швецией и Британией – союзничество Дании с Францией привело первую к банкротству и к отказу от выплаты долгов. Крах балтийской экономики был заметен уже в 1811 году, поэтому царь оставался глух к претензиям Бонапарта, что Россия не поддерживает континентальную блокаду.

Таким образом, к началу 1812 года Бонапарт склонялся к тому, чтобы развязать войну. У него не хватало хороших карт России, но он вполне представлял себе, на какой риск он идет. Когда поздней сенью 1806 года Мюрат во главе четырех французских корпусов вошел в Польшу, он понес серьезные потери, и не от боевых действий, а от болезней и недоедания, когда его люди двигались по бесплодным просторам Восточно-Европейской равнины, часто совсем по бездорожью. Какими бы ни были условия в Польше, в России они наверняка еще хуже. Но Бонапарт, чья последняя крупная победа была летом 1809 года под Ваграмом, отчаянно нуждался в какой-нибудь зрелищной кампании, чтобы убедить французский народ, что он все еще сверхчеловек, чтобы восстановить свой пошатнувшийся престиж в Европе и компенсировать дорого обошедшуюся империи патовую ситуацию в Испании.

Бонапарт намеревался сделать так, чтобы покорение России и ее насильственная интеграция в континентальную систему стала не просто французской кампанией, а общеевропейской. Он убедил себя, а может, действительно искренне верил, что его реформы и его Гражданский кодекс завоевали ему новых союзников и сателлитов, и что империю должно защищать и расширять не только силами французской армии, но и другими континентальными армиями. Поэтому, с 1812 года и далее он мобилизовал историческую Европейскую армию – из Германии и Италии, Польши и Венгрии, Австрии и Баварии, Нидерландов и Швейцарии. Когда Александр отказался в полном объеме поддерживать континентальную блокаду без предоставления ему части Великого герцогства Варшавского, Бонапарт в ярости кричал послу России: «Неужели ваш царь не понимает, что у меня 800 тысяч войск?» Правда, столько у него не было, но он мог бы собрать около 650 тысяч. Почти все командующие армиями и основные штабные офицеры были французами, как и треть всего войска.

К концу июня огромное войско было готово пересечь Неву и двинуться вглубь территории России, предваряя свое движение огромным валом пропаганды. Бонапарт считал, что столь огромные цифры внушат трепет. Но русских это не впечатлило – они привыкли к большим цифрам: несметное число людей (или «душ», как они называли), деревень, рек, километров, высоких и низких температур, просторов и глубин, непроходимых лесов, болот, равнин и пустошей. Россия всегда жонглировала астрономическими цифрами. На самом деле размеры Великой армии Бонапарта превратились в ее слабое место. Растянувшись на марше на глубину походной колонны от пятидесяти до ста километров, армия представляла собой легкую мишень. Во время своей кампании в Германии Бонапарт выработал способ передвижения на марше, при котором целые корпуса выстраивались в движущиеся квадраты, как для наступательного, так и для оборонительного боя. Это построение называлось bataillon carré[24]. Но в России это построение было просто невозможно. Двигаясь, скорее, как медлительная стрела, армия полностью проходила определенную контрольную точку за 8 дней. Вспомогательные службы растягивались на десять километров, учитывая 35 тысяч повозок, запасных лошадей, скот для забоя, кареты офицеров, санитарные обозы, маркитантов и телеги для перевозки захваченных трофеев. Для обслуживания 950 орудий в колонне был пятикилометровый обоз с боеприпасами. Пропагандистская машина Бонапарта хвалилась, что в продовольственном обозе армии было более тридцати миллионов литров вина и коньяка. Так это или нет – загадка: запасы спиртного, конечно, исчезли довольно быстро.

Бонапарт никогда прежде не управлял армией такого размера. На бумаге все это выглядело чудом его гения логистики. На месте же она оказалась слишком огромной и растянутой. Император планировал быстро перемещаться между двумя русскими армиями, разгромить одну из них или даже обе, если получится, потом двинуться к Москве. Он рассчитывал, что поражение на поле боя вынудит Александра сесть за стол переговоров. А если этого не произойдет, то потеря древней столицы, Москвы, не оставит царю иного выхода, кроме окончательной капитуляции. Но с самого начала и до конца царь почти ничего не делал, бросив две свои армии совершать одну грубую ошибку за другой. В воображении Бонапарт рисовал себе это вторжение как попытку юга захватить север, потому что себя император идентифицировал с южным Средиземноморьем в противовес великим равнинам северной части Европы. У него были весьма скромные познания в истории, потому что в его представлении обычно север покорял юг. Это мнение было ошибочным. На самом деле обычно запад покорял восток. Летом на огромных среднерусских равнинах царили зной и засуха. Поэтому первым неожиданным противником огромной армии стали жара, жажда и плохая вода, которая была возбудителем инфекционных заболеваний. К концу лета боевая численность армии сократилась вполовину. Фатальная политика по сокращению численности лошадей привела к массовому забою несчастных животных. Скорость продвижения войск значительно снизилась. Огромные запасы быстро истощались. Но в отличие от Испании крестьян невозможно было ни подкупить, ни вынудить пополнять рацион наступающих войск. И пытки не приносили никаких результатов. Крестьяне просто поджигали собственный урожай, а когда удавалось, то вместе с урожаем сжигали и дезертиров Великой армии.

Только в конце первой недели сентября, спустя двенадцать недель непрерывного марша, Бонапарт смог, наконец, вынудить противника принять первое крупное сражение, которое он планировал с самого начала. В распоряжении главнокомандующего русской армией Кутузова было более чем 70 тысяч штыков пехоты, 25 тысяч кавалеристов и казаков плюс нерегулярные войска и 600 артиллерийских орудий. Он занял хорошо укрепленные позиции под деревней Бородино, которая располагалась в восьмидесяти милях к юго-западу от Москвы. Бонапарт двигался от Смоленска с наступающей армией в 160 тысяч штыков плюс более 550 орудий. Но к тому времени, когда армия подошла к намеченным позициям, ее численность значительно сократилась. К началу сражения, 5 сентября, стояла все еще жаркая летняя погода, и Бонапарт, зная, как его маршалы боятся наступления зимы, сказал им: «Господа, вот вам солнце Аустерлица». Они вспомнили, как в день той великой битвы, когда они наголову разбили русские войска, сквозь зимнюю мглу просвечивало солнце. Но тогда русские были за сотни миль от родного дома, в незнакомом чужом краю, и сражались они в войне, цели которой им были совершенно неясны. Теперь же они защищали свою землю. Основные боевые действия развернулись 7 сентября и длились с 6 утра до шести вечера. А на рассвете следующего дня русские войска снялись с позиций и в организованном порядке отступили. Технически это была победа Бонапарта, но потери с обеих сторон были просто огромными: 40 тысяч у русских и, наверное, 50 тысяч человек с французской стороны. Бонапарт, в отличие от русских, был лишен возможности компенсировать такие потери. И тем более он не мог пополнить боеприпасы для артиллерии, а огонь по русским редутам велся непрерывно весь день.

После сражения, которое так дорого обошлось Бонапарту, путь на Москву был открыт, и жители массово покидали старую столицу. Бонапарт въехал в Москву 14 сентября, а на следующий день генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин приказал поджечь дома, большинство из которых были деревянными. Три четверти города уничтожил огонь, остался только Кремль, который разграбили французы. В городе осталось много крепкого алкоголя, но мало провианта, поэтому пришлось забивать на мясо лошадей, которые и так были на вес золота. Повсюду можно было наблюдать отвратительные сцены пьяного мародерства. Бонапарт с отвращением и все возрастающей нервозностью ожидал капитуляции русского царя, но царь снова ничего не предпринял. Личное письмо Бонапарта и две делегации с инструкциями об условиях заключения мирного договора тоже были проигнорированы или пренебрежительно отклонены. К середине октября Бонапарт понял, что вот-вот начнутся обильные снегопады, и зимой ему из Москвы не выбраться. У него не оставалось другого выхода, кроме отступления к Смоленску, а возможно, и дальше.

Бонапарт оставляет Москву 19 октября. Теперь численность его войск сократилась до 95 тысяч, и почти не осталось лошадей. Русские начали контратаку со все возрастающими силами, и 3 ноября они разбили арьергард наполеоновских войск под командованием Луи Николя Даву. Бонапарт, потрясенный неудачей, прибыл в Смоленск 9 ноября и обнаружил там, что почти все запасы продовольствия съели голодающие дезертиры, которых насчитывалось уже 30 тысяч человек. Когда спустя три дня император покидал город, у него под командованием оставалось немногим более 40 тысяч солдат. Начались снегопады. Отступление становились все более затруднительным, пришлось оставить все трофеи, все награбленное имущество. Войскам предстояло пересечь несколько широких рек, мосты через которые, и без того немногочисленные, были разрушены. Только к 29 ноября Бонапарту удалось переправить армию через Березину, в процессе переправы он потерял еще 20 тысяч человек. А через несколько дней он решил, что с него хватит. 5 декабря он сообщает своим командирам, что ему необходимо как можно скорее уехать в Париж, чтобы обеспечить безопасность власти. Подчиненные стоически приняли его решение. Командование было поручено Мюрату.

Следует отметить, что, хотя отступление из Москвы по меркам самого Бонапарта было ужасным и позорным, французы, отступая, намеренно оставили более 20 тысяч раненых, а количество солдат, попавших в плен к противнику, достигало в общей сложности 200 тысяч (мало кто из этих пленных когда-либо смог снова увидеть родной дом), тем не менее оно не превратилось в хаотическое бегство. Русские крестьяне смогли, наконец, сполна отомстить захватчикам. Но русские армии и сами находились не в лучшей форме, чтобы провоцировать крупное сражение, и вообще, они предоставили зимней стуже сделать за них всю работу. 14 декабря арьергард великой армии в организованном порядке отступал через Неман. Ней, командующий этой группой войск, тщательно следил за тем, чтобы он последним покидал русскую землю (он и пасынок Бонапарта, Богарне, были единственными старшими офицерами, которые не запятнали свою репутацию в этой катастрофе). Два дня спустя в официальной газете «Монитор» в Париже вышел печально известный двадцать девятый бюллетень об этой кампании. В тексте Бонапарт признавал, что во всем виновата зима, которая наступила «неожиданно рано», что Великую армию постигла «ужасная катастрофа».

Пока же сам Бонапарт чудом спасся от партизанского разъезда. Он путешествовал на трех санях, запряженных лошадьми. В одних санях ехал он сам с Луи Коленкуром, обер-шталмейстером императорского двора, доверенным лицом Бонапарта, именно Коленкур организовал убийство герцога Энгиенского. В других санях сидели его переводчик, его телохранитель мамелюк Рустам, пятеро слуг и адъютанты. Они ехали в санях пять дней и чуть не замерзли насмерть при температуре минус 25 градусов. Бонапарт грелся, кутаясь в меха Коленкура, и постоянно разговаривал, репетируя свои оправдания. И каждую свою тираду он заканчивал проклятиями в адрес англичан: «Если бы не они, я был бы человеком мира». К тому времени, как Бонапарт добрался в Варшаву и принял у себя польскую политическую элиту, ошеломленную катастрофой и объятую страхом, у него уже был готов колкий ответ: «От великого до смешного один шаг» (на самом деле автором этой фразы был Вольтер). Во время официального приема, который длился три часа, он повторил эту цитату несколько раз. Подобострастные польские сановники внимали императору в почтительном молчании. Казалось, звук собственного голоса действовал на Бонапарта успокаивающе. Наполеон поспешил в Германию, сначала на санях, потом в коляске и в карете. Если ломалась ось одной кареты, путешественники тотчас пересаживались в другую и продолжали свой путь, делая остановки не более чем на час в сутки. Когда они ненадолго остановились в одном из немецких городков, Бонапарт спросил почтмейстера его название. «Бонн», – услышал он в ответ, и воскликнул: «Передайте мое почтение мсье Гете», – и снова отправился в дорогу. Через тринадцать дней, почти в полночь 18 декабря он прибыл во дворец Тюильри в Париже.

Уже на следующее утро Бонапарт сидел за своим письменным столом и работал без устали пятнадцать часов: рассылал категоричные послания по всей империи. Но ситуация не предвещала ничего хорошего. 25 декабря Пруссия выходит из французского альянса. Вскоре прусские войска уже братались с русской армией. Один корпус фактически объединил усилия и заставил французов отступить из Германии. В марте 1813 года Пруссия объявила войну Бонапарту. Следующий союзник, который предал Бонапарта, был папа римский, он отказался от конкордата с Францией. Новости из Испании были все хуже и хуже. У Веллингтона теперь была внушительная армия опытных солдат, к тому же англичанин полностью контролировал испанскую армию, а две эти армии плюс партизаны угрожали не только вынудить французов уйти из Испании, но и вторгнуться на территорию самой Франции. Позиции французов в Италии тоже становились слабее. Бонапарт не доверял Мюрату (который уже вернулся в Неаполь), полагая (справедливо), что тот может переметнуться на сторону противника, чтобы сохранить свое королевство. Но что, с точки зрения Бонапарта, было хуже всего, его тесть, император Франц, был весьма ненадежен. Он декларировал, что поддерживает своего французского родственника, а сам быстро перевооружал свою армию. Для чего? Тесть заявлял, что в таком случае сможет служить посредником между Францией и Пруссией. Но сам Франц отказывался напрямую общаться с Бонапартом, утверждая, что все контакты должны идти через его министра иностранных дел Меттерниха. Этот высокий белокурый австриец, повеса и распутник (у него был роман с сестрой Бонапарта Каролиной), был ярым противником Франции и, подобно Талейрану, полагал, что в Европе необходимо политическое равновесие. Говоря «поговорите с Меттернихом», Франц на самом деле советовал: «Требуйте мира, пока можно добиться разумных условий».

Но как только Бонапарт вновь принялся за работу, воспоминания о снегах России быстро померкли в памяти, и к нему вернулся его обычный оптимизм. На следующий день после своего возвращения в Париж Бонапарт стал собирать новую армию, он объявил новый призыв и стал собирать специалистов и части по всей оставшейся империи. В апреле 1813 он был в Лейпциге, снова на коне, снова tête d’armée[25] (его любимое выражение). Он поправился, обрюзг, постарел, но выглядел столь же уверенным в себе и отдавал приказы с обычным апломбом. У французов вошло в привычку повторять: «Он прекрасно выглядит, не так ли?» При Лютцене император дал резкий отпор прусскому генералу Гебхарду Леберехту Блюхеру, лично повел в атаку молодую гвардию. Он отбросил прусскую армию за Эльбу и снова разбил ее при Баутцене, вынудив отступить за Одер. Потом вернулся к Меттерниху, который встретил его 26 июня во дворце в Дрездене, столице Саксонии, одного из сателлитов Франции. Встреча продолжалась девять часов и не доставила Бонапарту большого удовольствия. На этой встрече ему пришлось не только говорить, но и слушать. Вдохновленный новыми победами, Бонапарт с удивлением обнаружил, что Меттерних непреклонен и настроен весьма скептически. Если император хочет, чтобы Австрия сохраняла нейтралитет, ему придется сдать не только Иллирию, к чему француз был готов, но и Ломбардию, и еще что-то. Чтобы добиться подписания мира с Пруссией, Франции придется отойти за Рейн и дальше. Бонапарт был взбешен и в гневе швырнул свою шляпу в дальний угол комнаты. Такие условия были равносильны развалу империи и уничтожению работы всей его жизни. Фактически то, что предлагал Меттерних, это соглашение, которое спустя шесть месяцев Бонапарт с радостью примет. Но многие полягут в бою прежде, чем это произойдет. Меттерних, потрясенный тем, что император отказывается воспринимать реальное положение вещей, спросил, действительно ли Бонапарт хочет заключить мир, и неужели жизни людей ничего для него не значат? Бонапарт ответил ему, что чем принимать такие постыдные условия, он с радостью пожертвует миллионом жизней. «Тогда вы пропащий человек», – ответил Меттерних. На этом встреча закончилась.

Что осознал Меттерних, и чего еще не понимал Бонапарт – историческая смена, которая происходила в немецкоговорящем мире, которая изменила общий стратегический рельеф Европы. Бонапарт, в своем желании придать территориальной экспансии благородный флер реформаторства, разрушил старую Священную Римскую империю, чтобы на ее месте возникла (как он мыслил), империя Каролингов под патронатом Франции. В результате получилась классическая демонстрация «закона непредусмотренных последствий» Карла Поппера. Бонапарт полагал, что уничтожение Священной Римской империи можно приравнять по значимости к смещению Венецианской олигархии или изгнанию мальтийских рыцарей. Он просто выбрасывал средневековые пережитки в мусорную корзину истории. Фактически Священная Римская империя выполняла определенную задачу. Она служила орудием против культурного единства Германии и затрудняла создание ее политического и военного единства. Пруссия была главной силой Германии, но Австрия, не менее влиятельная в силу своего права наследования германского трона, была настоящим покровителем мелких немецких государств. Таким образом сохранялась их многочисленность и равновесие сил. Немецкие мыслители хотели сохранить такое положение вещей. Они утверждали, что равновесие сил между Пруссией и Австрией и существование других немецких культурных центров оказывало огромное благотворное воздействие на европейскую музыку, живопись, образование, философию, теологию и литературу. Не сила, а культура Германии стала подарком Европе. С другой стороны, если бы Германия была объединена, она представляла бы гораздо большую угрозу, чем ее соседи, и, разумеется, попыталась бы подчинить себе остальную часть Европы. Именно так и произошло в конце девятнадцатого – начале двадцатого века, когда эти доводы были отметены.

Роль детонатора в этом процессе и сыграл Бонапарт. После битвы при Аустерлице и Иене и полной капитуляции прусской армии он относился к немцам с презрением. Он поставил французские гарнизоны и марионеточных правителей, занимал их королевские дворцы, когда хотел. По его приказу немецкие короли, курфюрсты и правящие герцоги вытягивались перед ним в струнку, как простые лакеи. Их армии стали источником пополнения его армии для осуществления дальнейших планов. Немецкие университеты преподносили французскую культуру с ее сильным налетом классицизма и древнеримской позолоты как единственно приемлемую форму художественного выражения. Его ставленники обложили французской цензурой книги и другие университетские печатные издания.

Реакция политических и военных кругов была замедленной, но в момент русской катастрофы она достигла своего пика, так как ей сопутствовала необычайно глубокая и сильная культурная реакция. Невероятный расцвет немецкой философии и литературы в восемнадцатом столетии стал определяющим событием в европейской истории. Кольридж был одним из первых, кто осознал его значение и оповестил об этом Англию. Он полагал, что внедрение чуждой французской культуры снизит немецкий творческий потенциал, приведет к катастрофическим последствиям. Именно по этой причине он сильно ненавидел Бонапарта, видел в нем врага творческого духа человека. Мадам де Сталь также изучила новый феномен немецкой культуры и прониклась его богатством и глубиной. Она написала о нем великолепную книгу, которую Бонапарт не разрешил издавать во Франции. Тем не менее она была напечатана и быстро разошлась, познакомив Париж с новым явлением немецкой культуры.

Юный Бонапарт виделся фигурой романтической. Но это оказалось поверхностным суждением о стройном молодом человеке, который совершал удивительные поступки. В зрелости Бонапарт, грузный и властный, со своим чрезмерно превозносимым культом разума и категорической приверженностью к идеям древнего Рима (le goût roman) и имперскому стилю, которые он насаждал везде, куда дотягивались штыки его солдат, все больше рассматривался просвещенными людьми как устаревший пережиток запыленного классицизма, чьи дни сочтены. Они полагали, что его тирания была непримиримым врагом зарождающегося романтизма. Именно поэтому юный вундеркинд Виктор Гюго ненавидел его. Новый дух, захвативший молодежь, пришел с севера, поэтому неудивительно, что сначала он укоренился в Англии и Германии. Он впитал в себя как средневековье, так и готику, как христианство, так и язычество, в отличие от фольклора и сказаний, церковной литературы, наполненных рационализмом. Он существовал не в Кодексе Наполеона, а в законах англов и саксов, не на солнечном юге, а в темных непроходимых лесах, с их волками и медведями.

Немецкая интеллигенция, вдохнувшая этот дух, писатели и художники были первыми, кто восстал против Бонапарта. Необходимо отметить, что в 1805–1815 годах немецкие художники из колонии в Риме, по численности уступающей только французской, стали яростными франкофобами. Художники Германии взяли на вооружение антинаполеоновскую иконографию. На протяжении десятилетия сам Бонапарт вложил миллионы в создание собственной иконографии. Например, он пытался уничтожить следы кровавого побоища при Яффе, устроив конкурс среди французских художников на свой лучший героический портрет. В итоге выиграл А. Гро с холстом «Наполеон в госпитале чумных в Яффе». На ней был изображен бесстрашный молодой генерал, который утешал как своих больных солдат, так и пораженных чумой мирных жителей, пренебрегая риском заразиться самому. Картина имела грандиозный успех и оставалась одной из самых популярных за все время существования режима.

В то время немцы двигались в совершенно противоположном, антиклассическом, готическом направлении, создавая антибонапартистские изображения, влияя на массовое сознание. Одним из ярких представителей художников готического стиля был Каспар Давид Фридрих, который ненавидел Бонапарта. Его символические кресты, появляющиеся из снега или тумана, представляли собой идеограммы немецкого мистицизма и пробуждения христиан от французского рационализма. Немецкие художники романтизма не только входили в добровольные отряды лесных егерей, но и изображали их на своих полотнах. Такие отряды действовали как организованные партизанские формирования, совершавшие нападения на французскую армию. Одеты они были в зеленые мундиры. Один из таких партизан, погибший в бою полковник Фридрих ван Бринкен запечатлен на самой известной картине Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Облаченный в зеленый мундир воин возвышается над удушающими миазмами наполеоновской тирании.

Здесь мы подходим к важному историографическому моменту. Среди биографов Бонапарта принято приписывать его неудачи возрасту, недостатку концентрации внимания, ухудшению здоровья, избыточному весу, усталости и прогрессирующему снижению умственных способностей. В этом есть доля истины. Кроме того, французская армия медленно, но необратимо приходила в упадок, а многие опытные младшие офицеры и унтер-офицеры, которые могли бы обучить новобранцев, погибли в России. Более 200 тысяч превосходных лошадей было оставлено там же, и заменить их было нечем. Начиная с этого момента, Бонапарт непрерывно жаловался, что в его распоряжении не было достаточного количества кавалерии или она была уже не так хороша.

Это были материальные причины падения Бонапарта. Но была также и метафизическая причина, которая затрагивала интеллектуальные, культурные и духовные аспекты. Когда-то он стал «человеком, чье время пришло». Во второй половине 1790-х Бонапарт превратился в олицетворение протеста против легитимистов, их несостоятельности, привилегий, их мракобесия, неверного использования ресурсов и прежде всего талантов и гениальности молодежи. Именно благодаря этому он процветал и побеждал. Однако к 1813 году он вышел в тираж. Его время прошло. Его соотечественник, представитель нового романтизма, критик Шатобриан выпустил книгу «Гений христианства», которая оказала огромное влияние на французское и европейское общественное мнение, подхватив дух нового времени. Началось религиозное возрождение, которое Бонапарт как совершенно далекий от церкви человек, если его вообще можно назвать верующим, не хотел ни понять, ни принять. Все, что появлялось в 1813 году, что соответствовало духу нового времени, от исторических бестселлеров и поэзии Вальтер Скотта, которыми зачитывались по всему континенту, поздних симфоний Бетховена, все еще негодующих из-за измены Бонапарта собственным идеалам, до гравюр Гойи, которыми наслаждались все, кто пострадал от войск Бонапарта, было против французского императора. Он не понимал, что все уже изменилось. Наполеон продолжал выдавать нескончаемый поток бессвязных сбивчивых речей о своих планах по улучшению человечества. Но он уже стал анахронизмом, и происходившие события свидетельствовали о том, что его пора было отправить на тлеющую свалку истории к дожу Венеции, великому магистру Мальтийского ордена и императору Священной Римской империи.

Тем временем закон непреднамеренных последствий продолжал действовать. Война с Германией, начало которой ознаменовалось двумя победами Бонапарта в апреле, продолжалась шесть месяцев, но прерывалась периодами затишья и одним перемирием. Постепенно в Германии Бонапарт увеличил численность своей главной армии до 450 тысяч человек и 220 тысяч запаса. Но он постоянно испытывал недостаток в кавалерии и поэтому не мог добиться ни тактического преимущества над противником, ни его окончательного разгрома. Кроме того, значительная часть пехоты была не настолько хорошо обучена, чтобы выполнять сложные полевые маневры. Напротив, прусской армии пошли на пользу фундаментальные реформы, инициированные ярым антибонапартистом генералом Герхардом Шарнхорстом. Бонапарт убил этого выдающегося организатора в битве при Лютцене. Но его преемником стал не менее талантливый Август Вильгельм Гнейзенау, который в качестве начальника штаба помог фельдмаршалу Блюхеру стать невероятно успешным боевым командиром. Гнейзенау превратил прусскую армию в самую грозную военную машину в Европе – титул, который она время от времени подтверждала вплоть до 1945 года.

Можно сказать, что 1813 год ознаменовался началом перехода военного преимущества в Европе на сторону Германии от Франции, которая удерживала его с 1640-х. Оглядываясь назад, можно сказать, что Бонапарту стоило заключить мир сразу после двух своих побед в апреле и мае. Возможно, условия перемирия оказались бы более выгодными, чем те, которые предложил Меттерних. По численности шестая коалиция фактически превосходила все войска, с которыми он когда-либо сталкивался. Бонапарт всегда утверждал, что, если не принимать во внимание Британию, он смог бы в любое время разгромить две страны из «большой тройки» (Пруссия, Россия и Австрия). Если он сталкивался с тремя, исход был сомнительный. И когда в августе Австрия объявила ему войну, он вступил в конфликт не только с «большой тройкой», но и со Швецией, в то время как его бывший союзник Бавария переметнулась на сторону неприятеля, а самая подобострастная марионетка, Саксония, была оккупирована его врагами. Более того, в то время он, в сущности, воевал с объединенной Германией, которую захлестнула волна яростного национализма, что способствовало резкому повышению эффективности реформ Шарнхорста и Гнейзенау и вдохновило даже австрийцев воевать так, как никогда прежде. Порой казалось, что у Бонапарта было преимущество в численности. Но по качеству войск перевес впервые был на стороне его противников. Как впоследствии заметил Веллингтон, Бонапарту не хватило темперамента вести оборонительные бои, не говоря уже о целой оборонительной кампании. Если бы он смог это сделать, с высокой долей вероятности он бы вынудил шестую коалицию подписать перемирие, полностью вымотав ее армию, и не позволил бы ни одному ее солдату ступить на французскую землю. В действительности он все еще, как обычно, намеревался свести войну к грандиозной битве, которая стала бы апофеозом всей войны, игнорируя тот факт, что у него не было возможности восполнить понесенные потери, тогда как союзники неустанно увеличивали численность своих войск.

Развязкой стало сражение под Лейпцигом, которое длилось более трех дней, с 16 по 19 октября 1813 года. Общая численность задействованных войск была больше, чем в любом другом сражении за весь период 1792–1815 годов. (Бородино было вторым по численности.) В распоряжении Бонапарта находилось 180 тысяч человек и еще 20 тысяч в резерве. В войсках австрийцев, пруссаков, русских, шведов и других держав насчитывалось 350 тысяч человек. Кроме того, они ожидали скорого подкрепления. Это сражение назвали «битвой народов» – довольно мрачным словосочетанием, отражающим то, что Бонапарт делал с Европой, ввергнув ее в новую форму ведения войны – тотальной войны, в которую были вовлечены не только профессиональные армии, но и целые народы. Более половины воевавших были новобранцами. В этой изнурительной войне не было ни одного великолепного маневра, ни тактической внезапности, а окрестности городов превращались в поля смерти, где людские потери составляли не менее 100 тысяч. Бонапарта вынудили отступить, оставляя 30 тысяч солдат, которые попали в плен плюс 5 тысяч переметнулись во враждебный лагерь, в то время как битва была еще в самом разгаре – впервые в его армии появились перебежчики. Кроме того, он оставил во французских гарнизонах, раскинутых по всей Германии, 100 тысяч человек, которые были вынуждены безоговорочно капитулировать.

Таким образом, в результате военных неудач империя распалась, и впервые Бонапарт должен был вести бои на французской земле. И это тогда, когда против него решительно восстало французское общественное мнение. Французы аплодировали завоеваниям Бонапарта, а не тому, что он заставил их платить непомерные налоги на нужды его империи, и не тому, что они должны были пополнять ряды его армии. Но время аплодисментов прошло, и для продолжения войны французы должны были взвалить на себя как материальные затраты, так и комплектацию армии. В 1812 и 1813 годах Бонапарт потерял около миллиона человек убитыми, ранеными, взятыми в плен и просто пропавшими без вести. Около половины из них были французами. Кроме того, все оказалось тщетным, так как на тот момент многие немцы и русские прорывались через границы во Францию. Зачастую среди них попадались мародерствующие казачьи эскадроны. Все захватчики грабили, насиловали и убивали, как когда-то сами французы грабили, насиловали и убивали в их отечествах. Таким образом, французы столкнулись с ужасами войны, как в свое время немцы, итальянцы, русские, испанцы и другие народы, и им совсем не нравилось то, что они видели. Они по-настоящему пришли в ужас. Веллингтон оставил Испанию и, обойдя Пиренеи, добрался до Франции. Его противник Сульт практически уже отказался от борьбы. Бордо капитулировал без единого выстрела. В Швейцарии французы и их марионетки не оказали ни малейшего сопротивления австрийцам. Британцы и их союзники оккупировали Голландию и вторглись в Бельгию. Германия была полностью утрачена. Главные французские пограничные крепости сдались или были оставлены. Повсеместно во Франции начали появляться роялисты, а Талейран и его единомышленники прибегали к разнообразным уловкам, чтобы получить для них самые выгодные условия.

Поведение Бонапарта в период между Битвой под Лейпцигом в октябре 1813 года и его окончательным свержением в апреле 1814 не поддается никаким объяснениям. Он отклонил предложения союзников сначала о границах 1799 года, затем о старых границах 1792 года, оба они давали ему реальный шанс остаться правителем. В январе он снова возглавил свою армию, но не потому, что она давала ему шанс, пусть даже ничтожный, победить союзников в главной битве. Это была единственная возможность спастись самому. Численность его армии не превышала 70 тысяч человек, в то время как в войсках союзников, приближавшихся к Парижу, было более полумиллиона штыков, а в случае необходимости они могли подтянуть еще больше людей. Бонапарт всегда успешно делал ставку на победу, полагаясь на превосходство в численности, но сейчас, как будто в отместку за прошлое, преимущество было на стороне противника. Ему оставалось только воплотить свою старую стратегию в уменьшенном масштабе, осуществляя молниеносные атаки на обособленные подразделения войск союзников. Он делал это с необычайным мастерством, и проведенная им зимой и ранней весной 1814 года кампания по праву считается эталоном того, как максимально эффективно использовать войска, меньшие по численности по сравнению с противником. В результате этой так называемой «шестидневной войны», продлившейся с 9 по 14 февраля потери пруссаков составили 20 тысяч человек. За ней последовало еще несколько удачных сражений. Но по значению их успех можно сравнить с победой нацистов в Арденнской операции конца 1944 года. Эти сражения просто научили Блюхера и других полководцев быть более осторожными и для достижения желаемого результата постоянно укрупнять собственные войска и продолжать оккупацию французской территории. 13 марта Бонапарт одержал свою последнюю победу – над отдельным прусским подразделением. Спустя две недели, признав кампанию безнадежной, он прекратил ее и отправился в Париж. К тому времени его военачальники либо сдались в плен, либо дезертировали, и к концу месяца защищать столицу было уже некому. Императрица Мария-Луиза, ее сын – король Рима, и Жозеф, номинально стоявший во главе правительства империи, поспешно бежали. В столицу вошли войска союзников численностью около 150 тысяч человек. Талейран в качестве исполняющего обязанности министра иностранных дел империи официально объявил о распаде империи, прокладывая путь к возврату монархии. Бонапарт предпринял последнюю попытку собрать армию под Фонтенбло. Но уцелевшие маршалы отказались поддержать его, поэтому шестого апреля он официально отрекся от французского и итальянского престола. Ему предложили крошечное королевство на Эльбе, и он согласился. 28 апреля британский военный корабль доставил его на остров. Это был печальный и тяжелый конец великой авантюры, и многие, в том числе Байрон, считали, что Наполеону следовало умереть в бою. Бонапарт поднял французский национализм на небывалую высоту, но при этом разбудил другие националистические силы, которые, объединившись, погубили его и захватили его страну. Ученик чародея должен был исчезнуть вместе с его неудавшейся магией. Однако Бонапарт продолжал тешить себя иллюзиями о будущих развлечениях, что касалось войны, аппетит его был неуемным. Так что последний вздох умирающего был отложен им и его почитателями на далекое будущее.

Глава 6

Эльба и Ватерлоо

Бонапарт прибыл на Эльбу 4 мая 1814 года на фрегате Королевского военно-морского флота Великобритании «Бесстрашный». Он потребовал, чтобы его отречение было в пользу сына, короля Рима, но союзники ему отказали. Вместо этого трон Бурбонов занял Людовик XVIII, брат обезглавленного короля, прибывший в Париж в тот же день, когда Бонапарт прибыл на Эльбу. Все было организовано Талейраном, который на тот момент действовал в полном согласии с Меттернихом, Карлом Робертом Нессельроде, русским министром, и тремя суверенами, в особенности с царем, который по прибытии в Париж предпочел остановиться в доме у Талейрана. Бонапарт воспринял поведение Талейрана как предательство. В ответ старый лис заявил, что для него интересы Франции важнее чьей бы то ни было благосклонности, в отличие от Бонапарта, который всегда отождествлял интересы Франции со своими собственными. Бесспорно, такт и ловкость Талейрана оказали неоценимую услугу его стране, сразу же обеспечив Франции место в «большой пятерке» наравне с Британией, Пруссией, Австрией и Россией. Все они восстанавливали прежний порядок в Европе после крушения бонапартизма.

Чтобы не ущемлять гордость Бонапарта, его формально назначили правителем Эльбы, но под наблюдением союзников. Ему присвоили официальный титул «император и правитель Эльбы». Конечно, это была насмешка: тут просматривается скрытое чувство юмора Талейрана. Но Бонапарт воспринял это всерьез. На борту фрегата он был занят тем, что разрабатывал новый флаг своего маленького владения. Эта ссылка из Европы на Эльбу действительно была воплощением знаменитого афоризма «От великого до смешного…». После управления восемью миллионами подданных и половиной континента теперь он стал правителем острова в 7 милях от итальянского побережья, 19 миль в длину и 7 в ширину, общей площадью 140 квадратных миль, и населением, как говорили, 100 тысяч человек. Но к концу девятнадцатого века на острове насчитывалось немногим более 25 тысяч жителей. В шестнадцатом веке остров приобрел Козимо I Медичи, правитель Флоренции. Он построил столицу острова, которую назвал Космополисом. Однако впоследствии город стал известен как Портоферрайо, и у Бонапарта не возникало желания вернуть городу его прежнее славное имя – или наглости назвать его Наполеонополис. Но именно в этом городке была его основная резиденция. Его вилла находилась недалеко от Порто-Феррайо. Кроме того, у него была и другая собственность на острове, например, уединенный домик высоко в горах, на высоте 3 440 футов (1 000 метров). Именно там в свое время он принимал свою любовницу, полячку Марию Валевски, которая приезжала к нему вместе с сыном Александром, белокурым мальчуганом. Польская графиня оказалась более преданной, чем Мария-Луиза, которая не только отказалась приехать к мужу на Эльбу, но вскоре (по утверждению Меттерниха) завела любовника; им стал ее помощник, генерал граф фон Нейпперг. (Похожая ситуация была и с проживающей отдельно женой принца-регента Каролиной и ее мажордомом). Бонапарт никак не комментировал этот факт. Но когда, вскоре после своего приезда на Эльбу, он получил сообщение о смерти Жозефины, то заметил: «Теперь она счастлива». Наполеон очень обрадовался приезду своей матери. Отношение шестидесятитрехлетней Летиции Бонапарт к падению сына можно описать одной фразой: «А я тебя предупреждала!» Она всегда относилась к его внезапному величию скептически и часто повторяла: «Это добром не кончится!» Сестра Наполеона Полина тоже приехала к нему, она вела хозяйство брата, давала балы-маскарады и вела себя так же, как в Италии. Но Наполеон ограничивал ее в средствах, по привычке, а еще потому, что теперь, впервые за пятнадцать лет, у него больше не было несметных богатств.

У него осталось 600 гвардейцев и еще 400 солдат, включая польских улан, небольшой штат придворных и минимальная администрация. Еще с древних времен жители Эльбы добывали и плавили железо и ловили рыбу. Эти промыслы давали до четверти миллиона франков в год. В соответствии с договором, который был подписан во дворце Фонтенбло, французское правительство должно было выплачивать Бонапарту два миллиона франков в год, к этой сумме позже добавили средства на содержание его матери и Полины. Кроме того, у него было собственное состояние – не семь миллионов, как говорили некоторые, скорее, четыре, – но он захотел оставить его «неприкосновенным запасом». Содержание армии, администрации и двора обходилось Бонапарту в 1,5 миллиона франков в год. Это не составило бы проблемы, если бы французское правительство исправно выполняло взятые на себя обязательства. Но оно принципиально не посылало ни единого франка. Поэтому с первых же дней Бонапарту пришлось беспокоиться о деньгах. У него по всей Европе было полно заклятых врагов, особенно среди роялистов, и он боялся, что его могут убить. Его армия, насчитывавшая всего тысячу человек, должна была предотвратить подобные нападения. Бонапарт стал распродавать собственность, экономить, опасаясь, что единственной альтернативой может стать сокращение его вооруженного отряда. Жадность и мелочность вернувшихся на престол Бурбонов была не только неправильной (как сказал бы Талейран), она была фатальной ошибкой. Если бы Бонапарту выплачивали обещанный пансион, велика вероятность того, что он так и жил бы до самой смерти на Эльбе, развлекаясь со своей миниатюрной армией. Именно страх за свою жизнь стал самым главным мотивом, именно он подтолкнул его к решению бежать с Эльбы и вернуться в Париж.

Другим мотивом была скука. Бонапарт стал теперь толстым, временами сонным и лениво-праздным. Но у него по-прежнему было больше энергии, чем у большинства людей. Следует признать, что созидательный труд он любил ничуть не меньше сражений. Он начал с перестройки в основном дворце, который когда-то прежде был мельницей, потом пристроил к нему еще один этаж. Он работал в саду. Провел реорганизацию местной администрации сверху донизу. Начал реконструкцию шахт по добыче железной руды, дорог, мостов и причалов; он ввел даже некоторые сельскохозяйственные реформы, а также реформы образования и инициировал научные изыскания. Вся эта работа требовала времени, а у Бонапарта его теперь было достаточно. Но такие нововведения также требовали финансовых затрат, а денег у ссыльного императора не хватало. Скупой в отношении себя, Бонапарт терпеть не мог экономить на других или на тех проектах, к которым лежала душа. Если бы режим Бурбонов исправно платил и добавлял бы некоторую сумму (несколько миллионов франков) на его «усовершенствования», Бонапарт был бы занят – и доволен. Это сэкономило бы огромные средства и спасло бы множество жизней, которые отнял его реванш. А так нетерпеливый Бонапарт обнаружил, что все незатратные реформы были проведены в течение нескольких месяцев, а дальнейшие преобразования по превращению острова в идеальное государство требуют вложения средств, которых у него не было. Наполеон озлобился, стал раздражительным и мстительным. И тот факт, что у английской аристократии и у многих весьма назойливых представителей средних классов после десятилетий изоляции снова вошло в моду отправляться в путешествие по Европе, ничуть не улучшило его нрав. Англичане просто наводнили Флоренцию, и оттуда было совсем несложно «заскочить» на Эльбу и посмотреть на томящегося в клетке монстра. Около шестидесяти английских туристов посетили остров и, разинув рты, осмотрели все. Те, кому повезло, были представлены павшему императору, они находили его любезным и общительным, хотя он засыпал их вопросами. Однако за всей внешней благожелательностью, Наполеон чувствовал себя униженным, словно его разглядывали голым. Ему нравилось быть в центре внимания отважных воинов, во главе армии, в нем не было фальшивой скромности. Но тут он чувствовал себя уродцем в ярмарочном балагане.

А третьей причиной того, что Бонапарт принял решение вернуться, стала неспособность Бурбонов найти взаимопонимание с французским народом. Как сказал Талейран: «Они ничего не забыли и ничему не научились». К чести Людовика XVIII, следует сказать, что он не допускал серьезных ошибок. Он был стар, толст (Веллингтон признался, что повязывать орден Подвязки вокруг огромной голени Людовика было все равно, что обнимать за талию молодую женщину), жаден и упрям. Когда во время первого парада король упал, он принял помощь только от старшего офицера, в обязанность которого в соответствии с протоколом это вменялось, от помощи всех остальных он категорически отказался. Поэтому так и лежал навзничь до тех пор, пока, наконец, не прибыл соответствующий придворный. Контраст между этим королем и свергнутым императором был разителен. Столь же важным фактором была и послевоенная рецессия, которая затронула все воюющие стороны, и в результате которой Британия оказалась ближе к бунту, чем когда-либо за предыдущие двадцать лет. Франция была не в таком бедственном положении, потому что ее промышленный сектор был гораздо меньше. Но положение было достаточно серьезным, чтобы вызывать общую обеспокоенность. Бонапарт беспрепятственно получал письма и принимал посетителей из Франции, и те и другие, по его словам, призывали его вернуться и спасти Францию от всеобщего недовольства. Несомненно, он несколько преувеличивал желание народа свергнуть еще одно правительство. Многочисленные свидетельства, которые мы имеем, подтверждают, что большинство французов уже полностью и бесповоротно разочаровались в Бонапарте, как в 1790-х они разочаровались в королевской власти. Французы погрузились в вакуум апатии, который могли заполнить только сильные, энергичные, решительные и целеустремленные люди. И единственным слоем общества, подходящим под такое определение, были бывшие солдаты наполеоновской армии. При императоре они процветали. Теперь же многие из них не имели работы и, что еще ужаснее, не имели цели в жизни. Вполне естественно, что именно к этой группе людей чаще всего прислушивался Бонапарт. Их мольбы убедили его, что у него просто нет выбора, он обязан снова стать для Франции «человеком Провидения». Так страхи и скука смешались с предназначением, каким его видел Бонапарт.

По всей видимости, окончательное решение вернуться во Францию Бонапарт принял 15 февраля 1815 года и стал быстро готовить экспедицию. Если это нужно сделать, то следует поторопиться. Бурбоны восстанавливали армию, но заменяли всех наполеоновских командиров своими собственными. И с каждым месяцем в руководстве армии появлялось все больше роялистов. Кроме того, Бонапарт узнал, что накануне Рождества 1814 года Британия заключила мирный договор с Соединенными Штатами, а это означало, что очень скоро все военно-морские силы, вместе с ветеранами пиренейских сражений под командованием Веллингтона, которые совсем недавно сожгли Вашингтон, передислоцируются на европейский театр боевых действий. Еще более мощный щит британских военно-морских сил сделал бы его экспедицию совершенно невозможной. 26 февраля 1815 года Бонапарт отправляется с Эльбы на фрегате, в сопровождении шести транспортных судов, на борту которых были 600 его гвардейцев, 100 польских улан, миллион франков золотом, значительное количество боеприпасов, четыре пушки и три генерала. Бонапарт предпринял серьезные меры, чтобы обеспечить максимальную секретность. Чтобы запутать следы, он сделал вид, что направляется в Неаполь (сначала, когда Меттерних услышал об исчезновении Бонапарта с острова, он действительно поверил в это). Спустя три дня маленькая флотилия прибыла в Антиб и беспрепятственно высадилась на берег.

Бонапарту удалось добиться того, что его план стал совершенным сюрпризом для его противников, и какое-то время экс-император продолжал удерживать инициативу. Начальные шаги его последней кампании наилучшим образом демонстрировали его военные характеристики – внезапность, дерзость и стремительность. Из Канн он прошел по альпийским дорогам до Гренобля, обойдя стороной Марсель, где стоял роялистский гарнизон под командованием Массены, который решительно и бесповоротно порвал с Бонапартом. В пятнадцати милях к югу от Гренобля, у деревни Лаффрей дорогу ему преградил батальон регулярных войск пятого пехотного полка. И тут Бонапарт устроил грандиозное представление, виртуозно сыграв роль «великого императора». Он приказал военному оркестру играть Марсельезу и двинулся в сторону преградивших ему путь солдат. Когда он подъехал к ним на расстояние выстрела, то слез с лошади и пошел к ним. Подойдя еще ближе, чтобы его слышали все, он остановился, расстегнул шинель и прокричал: «Это я, Наполеон! Убейте своего императора, если хотите!» Ответа не последовало. Тогда он сказал чудовищную ложь: «Сорок пять мудрейших людей в парижском правительстве вызвали меня с Эльбы, чтобы навести порядок во Франции. Мое возвращение поддерживают три крупнейшие европейские державы». Снова пауза, а затем тишина взорвалась криками: «Да здравствует император!» Солдаты вышли из строя и двинулись к Бонапарту, готовые выполнять его приказы. Когда новость о переходе солдат на сторону Бонапарта достигла Парижа, она спровоцировала мятеж якобинцев и посеяла панику среди министров правительства. Повсюду активизировались сторонники Бонапарта. Когда Наполеон прибыл в Гренобль, его приветствовали как императора – конечно, не все население, до этого было далеко, но достаточно большая толпа, чтобы произвести впечатление. На пути в Париж к Бонапарту примыкали все новые части регулярной армии. 14 марта маршала Нея во главе кавалерийского отряда направили в Осер арестовать Бонапарта. Маршал обещал «привезти его назад в железной клетке». Однако Ней присоединился к своему прежнему императору. 19 марта нервы Бурбонов сдали, и король спешно уехал в Гент. На следующий день Наполеон беспрепятственно вошел в Париж.

До этого момента отчаянное предприятие, которому впоследствии предстояло закончиться сокрушительным провалом, развивалось на удивление успешно – гораздо лучше, чем ожидал Бонапарт в своих самых смелых мечтах. Но по другую сторону тоже происходили значительные перемены. Бонапарт привык иметь дело с поздно сформированными, разобщенными, медлительными коалициями, члены которых преследовали свои собственные цели. Их армии чрезвычайно медленно собирались вместе, их командующие обычно долго спорили о стратегии, часто ссорились и не могли прийти к единому мнению. Однако старые противники императора сильно изменились. Теперь они вели за собой народы, чей дух был на подъеме, народы, которые так же осознали себя как гордую нацию, как французы два десятилетия назад. Эти народы считали Бонапарта источником войн, которые опустошили их страны, отняли жизни их отцов, братьев и сыновей, и теперь он снова появился на арене – как неисправимый враг всеобщего мира. Это уже не было сложным дипломатическим фактом, который требовал долгого разъяснения. Это была непреложная, азбучная истина, которая была очевидна для всех и каждого. Значит, великой Битвы наций под Лейпцигом было недостаточно! Нужно нечто большее, еще усилие, чтобы навеки упокоить призрак тирана. Да будет так! Суверены Европы и их советники, которые собрались в Вене, уже перекроили карту Европы, уже достигли соглашения по многим узловым вопросам. Впервые они сформировали единую команду. Когда до них дошла весть о возвращении Бонапарта – сведения о том, откуда она пришла, как и когда, весьма противоречивы, – сильные мира сего в течение нескольких часов собрались вместе, их реакция была немедленной и единодушной. То, что произошло, было неприемлемо и фатально для спокойного существования Европы. Члены коалиции объявили Бонапарта преступником, отдали приказ о его аресте и предприняли немедленные военные шаги, чтобы выполнить эти приказ. Европа отреагировала на происшедшее со скоростью, сравнимой со стремительностью самого Бонапарта, и это, должно быть, стало для него неприятным сюрпризом. Всего несколько часов – и на свет появилась седьмая (и последняя) коалиция.

Был еще один новый фактор. Веллингтон тоже находился в Вене, где он временно замещал Каслри, министра иностранных дел Британии. Военная репутация Веллингтона была лучшей в Европе, так как он победил всех наполеоновских маршалов, если не их командира. В Вене англичанин продемонстрировал недюжинный талант политика и дипломата и завоевал доверие и уважение как правителей, так и их министров. Все они без колебаний прислушивались к его советам в военной области, и вполне закономерно, что именно ему поручили разрабатывать стратегию борьбы с Бонапартом. Веллингтона также назначили главнокомандующим не только британских сил во Фландрии, но и германских, голландских и бельгийских войск, которые можно было быстро собрать на театре военных действий. Веллингтон совершенно точно угадал, что, если Бонапарт быстро двинется в наступление, он пойдет именно на север.

Но когда? Каждый из союзников взял на себя обязательство выставить на поле не менее 150 тысяч человек и не отзывать их вплоть до окончательного поражения Бонапарта. От Бурбонов Бонапарт унаследовал регулярную армию численностью 150 тысяч, треть которой он мог бы собрать к концу марта, чтобы в начале апреля нанести удар в северном направлении. Однако по политическим мотивам он отказался от такого варианта, в результате которого он бы получил клеймо агрессора. Он выжидал – хотел, чтобы союзники сначала объявили о своем намерении захватить Францию. Фактически ни политика, ни дипломатия, ни пропаганда не могли повысить его шансы. Спасти его могло только умелое использование военной силы. Отклонив вариант молниеносной атаки, он увеличил шансы союзников. С другой стороны, благодаря титаническим усилиям его наспех сформированной администрации, он собрал в общей сложности 360 тысяч человек, из которых 180 тысяч находились в полной боевой готовности. Однако здесь он нарушил одно из своих основных правил. Вместо того чтобы задействовать весь состав в наступлении, он свел свою собственную армию до 120 тысяч человек, а остаток разбросал по границам для предотвращения вторжения. Вероятно, он намеревался присоединить еще 35 тысяч штыков к своему войску перед предстоящей решающей битвой. Но невозможно догадаться, смогло бы это что-то изменить или нет. Третья ошибка Бонапарта заключалась в том, что он отдалил от себя Мюрата, своего лучшего и самого опытного кавалерийского командира. На момент возвращения Бонапарта из двадцати действующих маршалов четверо пристали к Людовику XVIII, трое переметнулись в объединенную армию Британии и союзников, а двое скрывались. Поэтому в наличии у Бонапарта оставалось около половины старых маршалов и еще один новый, Эммануэль де Груши – в общей сложности десять. Или, скорее, девять, так как Мюрат, потеряв Неаполитанское королевство, вернулся во Францию, но Бонапарт посчитал, что он больше не заслуживает ни прощения, ни доверия. Тем самым Бонапарт наказал самого себя, принимая во внимание уязвимость его кавалерии.

Нет ничего более запутанного, чем детальное и логически обоснованное описание сложной военной кампании, что, вероятно, привело большинство принимавших в ней участие генералов в недоумение. Именно по этой причине большинство крупных сражений Бонапарта не были тщательно изучены. Но Битва при Ватерлоо по сути была простой, имела огромное историческое значение и поэтому заслуживает более детального рассмотрения. Бонапарт вынужден был действовать быстро, так как с каждым днем союзники увеличивали свои войска и закрепляли свое превосходство. К началу июня 1815 года англо-голландско-прусская армия под командованием Веллингтона, штаб которой размещался в Брюсселе, насчитывала более 90 тысяч человек. Численность прусских войск под командованием Блюхера, чей штаб находился в Намюре, достигала почти 116 тысяч человек. Они были расквартированы на 90 миль вдоль линии фронта с востока на запад и на 30 миль вглубь. Географически они были сосредоточены в Шарлеруа, как раз по центру 90-мильной линии фронта.

Именно там Бонапарт и намеревался нанести удар. 11 июня он покинул Париж и спустя три дня успешно стянул войска, рассредоточенные на 100–175 миль вдоль границы, в плотный, состоящий из трех частей клин, готовый устремиться на Шарлеруа. Все было сделано очень быстро, что свидетельствует о незаурядных организаторских способностях самого Бонапарта, ведь его «незаменимый» начальник штаба Бертье отказался его поддержать. Поэтому Бонапарт вынужден был заменить его на Сульта, который был хорошим боевым генералом, но не педантичным штабным офицером. Вплоть до начала боевых действий Бонапарт, несомненно, отдавал приказы быстро и умело, не проявляя ни малейших признаков слабости. Более того, такая быстрая централизация войск захватила врасплох Веллингтона и Блюхера, несмотря на все их усилия получать полную информацию о действиях противника. Бонапарт разделил свою армию на два крыла, одним из которых командовал Ней, другим – Груши. Сам Бонапарт возглавил резервный центр. При продвижении на Шарлеруа он, как всегда, преследовал цель предотвратить слияние войск союзников, так как, объединившись, английская и прусская армии стали бы оборонительной силой, которая по численности намного превзошла бы его армию. Ней смог бы противостоять Веллингтону, а Груши – Блюхеру, или наоборот, в зависимости от обстоятельств, а сам Бонапарт был бы готов к любой неожиданной ситуации. Таким образом, он, как обычно, надеялся разбить поодиночке две союзнические армии, имея численное преимущество.

Наступление началось 15 июня. В Шарлеруа, во время взятия моста над Самброй, Бонапарт подтвердил, что он по-прежнему в хорошей форме. С риском для жизни он принял командование над молодой гвардией и штурмом овладел мостом. Со своего командного пункта в Шарлеруа Бонапарт руководил действиями Нея и Груши. В результате тяжелых боев пруссаки были отброшены, но они не понесли серьезных потерь. Англичане, напротив, упорно отстаивали свои позиции на главных дорогах в Катр-Бра, которые французы должны были взять, чтобы разделить армии союзников. Таким образом, Бонапарт не выполнил полностью свой план, но, все еще удерживая стратегическую инициативу, был в состоянии осуществить его до наступления ночи. Его войска располагались на территории в 12 квадратных миль с каждой стороны, в самом центре, и удерживали позицию, с которой было удобно атаковать как англичан, так и пруссаков.

Однако обе союзнические армии находились в тесном контакте. Веллингтон и Блюхер обсуждали планы предстоящих действий в селении Брай, откуда были видны позиции французской армии. Осознавая, что увеличение армии – задача первостепенной важности, герцог быстро укреплял свою позицию в Катр-Бра, постоянно подтягивая свежие силы. Он знал, что Бонапарт будет иметь численный перевес, если обрушит на него все свои силы. Кроме того, в его распоряжении находилось сравнительно мало ветеранов, воевавших под его командованием на Иберийском полуострове. Многие из его подразделений были плохо обучены. Вдобавок, правительство не позволило ему самому набрать командиров соединений, ему их просто навязали, как например, лорда Аксбриджа в качестве командующего кавалерией. Трудно было понять, кто у Веллингтона вызывал большее недоверие – кавалерия или ее командующий. Поэтому, прежде всего, он был озабочен тем, как получить новых солдат, как их дислоцировать, как освобождать подходы к своим тылам. В дни перед битвой герцог прилагал неимоверные усилия, чтобы выглядеть спокойным, не выдать своего беспокойства, которое становилось все сильнее. Например, он присутствовал на известном балу, который давала герцогиня Ричмонд. Бал никак не соответствовал описаниям современников, в том числе Байрона. Он проходил не в мраморных залах, а в помещении брюссельской прачечной, которую специально для этого события переделали и украсили. Своим поступком Веллингтон предотвратил безумную панику, в результате которой дороги, ведущие в тылы его войск, были бы заблокированы беженцами и их имуществом. Благодаря его самообладанию подкрепление безостановочно прибывало вплоть до самой битвы при Ватерлоо, и даже непосредственно во время сражения, когда свежие силы без промедления вводились в бой.

16 июня планы Бонапарта внезапно были нарушены, хотя это нарушение еще не создавало серьезной угрозы. Император отдал Нею приказ обойти Катр-Бра слева и решил использовать фланг Груши и свои собственные силы в центре, чтобы разбить Блюхера, который упорно держался на своей главной позиции при Линьи. План не удался, так как д’Эрлон, командовавший одним из армейских корпусов, получал противоречащие друг другу инструкции от Нея и Бонапарта, и в результате остался в центре незадействованным. (Этого бы не произошло, если бы там был Бертье.) Вполне вероятно, что Нею вместе с корпусом д’Эрлона удалось бы взять Катр-Бра, но он потерпел неудачу, несмотря на проявленный им героизм. В первой половине дня Бонапарт начал решительный штурм Линьи, который захлебнулся ввиду яростного сопротивления пруссаков. Ближе к восьми часам вечера Блюхер лично руководил несколькими кавалерийскими атаками. Его лошадь была убита и, падая, придавила наездника. Блюхер потерял сознание, и его вынесли с поля боя. Однако он вскоре пришел в себя и продолжил руководить боевыми действиями. К девяти часам вечера стало очевидно, что пруссаки были уже не в состоянии отстаивать свои позиции. Несомненно, будь в распоряжении Бонапарта корпус д’Эрлона, их отступление превратилось бы в беспорядочное бегство. А так они сохранили свои формирования и, не утратив боеспособности, в боевых порядках отошли назад, готовые снова вступить в бой. Потери обеих сторон приводили в ужас – более 20 тысяч человек. Только возле Линьи на территории всего лишь в 400 квадратных ярдов лежало 4 тысячи убитых, а вся битва проходила не более чем на двух квадратных милях. Такая концентрация боевых действий и такое большое число потерь в живой силе стало характерной чертой всей кампании. Только вокруг разъездов Катр-Бра было потеряно 10 тысяч человек.

Веллингтон решил, что на тот момент главным для него было не лишиться контакта с пруссаками. Поэтому в связи с их отступлением утром 17 июня он оставил Катр-Бра и занял новую позицию, которой суждено было стать полем Ватерлоо. Как Ней, так и Бонапарт совершили просчет, не попытавшись атаковать противника крупными силами во время этого коварного отступления. Некоторые историки считают, что эта ошибка была самой серьезной за всю кампанию. Сейчас Веллингтон находился в довольно-таки сильной оборонительной позиции, которая позволяла его людям лежать на обратной стороне склона и избегать пушечного обстрела. Кроме того, он поддерживал связь с Блюхером, который пообещал прислать в помощь от двух до четырех корпусов, в случае если бы на следующий день, 18 июня, французы предприняли атаку. Тем временем Бонапарт направил Груши, выделив ему почти треть всей армии, 33 тысячи человек и 96 орудий, чтобы преследовать Блюхера и не позволить ему оказать помощь Веллингтону. Благодаря невероятному количеству злоключений, Груши оказался не к западу, а к востоку от четырех корпусов Блюхера, которые продвигались по направлению к Ватерлоо. Было потеряно четыре драгоценных часа, в течение которых ни Груши, ни его господин не осознавали фатальную ошибку дислокации, что свело на нет всю стратегию Бонапарта «разделяй и побеждай».

Тем не менее на рассвете 18 июня преимущество все еще было на стороне Бонапарта. На протяжении нескольких предыдущих дней шли грозовые дожди. Земля, главным образом кукурузные поля, была совершенно мокрой. Люди в обоих лагерях устали и промокли, хотя, невзирая на обстоятельства, солдаты не теряли боевого духа. Веллингтон посчитал необходимым послать четверть своего войска, 17 тысяч человек, на позицию, находившуюся правее от него на 8 миль (то есть к западу), чтобы помешать французам окружить его позиции с этого фланга. Оглядываясь назад, это можно считать ошибкой, особенно, принимая во внимание то, что в эту группу входил целый английский дивизион. Но вполне возможно, что если бы герцог не принял эту меру предосторожности, Бонапарт изменил бы свой план и сделал бы то, чего боялся Веллингтон. Бонапарт был по-настоящему опасным противником, благодаря своей способности удивительно быстро находить брешь в обороне врага и молниеносно ее атаковать. После отправки части своей армии Веллингтон остался с 30-тысячным войском – Королевским германским легионом, на который можно было положиться, и 36-тысячной толпой, состоящей из голландцев, бельгийцев и солдат других национальностей. Кто-то из этих людей храбро сражался, кто-то – нет. Должно быть, утром того дня Веллингтона не покидала тревога. Да, конечно, и мы это знаем. У него было 156 пушек, только половина из которых принадлежала британской артиллерии. Армия Бонапарта имела 246 орудий и состояла из 74 тысяч человек. Все они были французами. Французские войска находились на расстоянии 1 200 метров от англичан, так что те их прекрасно видели. Армия Бонапарта была выстроена в три развернутых строя, третьим была гвардия.

Блюхер со своей армией прорывался к Веллингтону, но по независящим от него причинам он не мог сделать это быстро. Поэтому у Бонапарта появился шанс атаковать и уничтожить Веллингтона до подхода пруссаков. Естественно, он отсылал приказы Груши любой ценой задержать пруссаков на максимально возможное время. Груши не суждено было выполнить эти приказы отчасти из-за того, что он неправильно истолковывал их. Но главная причина заключалась в том, что он не знал, в какой стороне от французов, пруссаков и англичан он находился. Единственное объяснение тому, что Груши заблудился, крылось в его неумении читать карту. Кажется невероятным, что человек, которого величайший военный картограф того времени, Бонапарт, назначил главным командующим, имел такой недостаток. Но любая война полна подобных загадок. Какие бы ни были причины бездействия Груши, главное то, что ни он, ни его люди больше уже не принимали участия в кампании. Он оказался совершенно бесполезным для своего командующего. С равным успехом они могли бы остаться в казармах Парижа.

Возможно, неудачная попытка остановить пруссаков и помешать им вернуться на место главного сражения не имела бы решающего значения, если бы Бонапарт нанес удар со свойственной ему скоростью. Ему необходимо было атаковать на рассвете, до шести утра, по крайней мере. Но он внимательно осмотрел поле и нашел его слишком мокрым. Начало атаки было отложено до девяти утра, затем до 11.30, для того чтобы земля могла просохнуть. Безусловно, нелегко тяжелой кавалерии и пехоте продвигаться вверх по склону, хотя и не очень крутому, по размокшей земле. Но пять или даже шесть часов промедления с отдачей приказа о нападении в условиях, когда противник пополнял свои ряды (кроме приближающихся сил прусской армии, к Веллингтону подходили подразделения из его собственного резерва), обернулись серьезнейшей ошибкой. Кроме того, выжидание шло вразрез с принципами Бонапарта «не упусти момент» и «рискуй ради скорости». Эта отсрочка свидетельствует о том, что Бонапарт был слишком самоуверен и недооценил англичан. Он проигнорировал советы своих маршалов, у которых уже был опыт ведения боев с английской пехотой. Они знали, насколько упорны были англичане в удержании оборонительных позиций. Он также недооценил талант Веллингтона в тактике ведения боя. Когда Сульт позволил себе высоко оценить таланты герцога, Бонапарт парировал: «Это потому, что он победил тебя». В свою очередь Веллингтон переоценил Бонапарта. Он ошибочно полагал, что у противника в распоряжении находится еще 40 тысяч штыков. В этом случае союзники почти вдвое проигрывали бы в численности. Но Веллингтон тоже был самоуверенным человеком. Он двадцать раз принимал участие в решающих сражениях с французскими войсками и выиграл все двадцать. Позже он заметил, что больше всего его удивила неспособность Бонапарта к сложным маневрам. Он сказал: «Французы напали по старинке, и мы отбили их по старинке». Веллингтон имел в виду то, что атаку Бонапарт начал с артиллерийского обстрела из 80 орудий, затем ввел тяжелую кавалерию, за которой последовала пехота. Обстрел провалился, так как сработала тактика Веллингтона, которая сохранила боевой дух. Солдаты находились на обратной стороне склона, что свело потери в живой силе к минимуму. Последовавшая за обстрелом атака кавалерии, которую вели 80 французских эскадронов, была поистине устрашающей, но у англичан было время, чтобы перестроиться в каре и отбить неприятеля. Только самая бесстрашная кавалерия, поддерживаемая с близкого расстояния пехотой, могла бы разбить хорошо организованное каре. Именно тогда ощущалось отсутствие Мюрата. Кавалерии не хватало настойчивости, а пехота осталась далеко позади. Множество лучших французских кавалеристов, включая гвардейских драгун старой гвардии, погибли понапрасну. Правда и то, что одна из голландско-бельгийских бригад, спасая жизнь, обратилась в бегство, а две бригады аксбриджской кавалерии самовольно напали на французскую пехоту; сначала им сопутствовал успех, но затем ситуация вышла из-под контроля (как обычно), и они были разбиты французской артиллерией. Но Веллингтон предвидел обе неудачи и просто хладнокровно продолжал заполнять бреши. Словом, Бонапарт почти ничего не выиграл от первых трех атак сражения.

Именно тогда ему необходимо было любой ценой, как можно быстрее разгромить армию Веллингтона, так как в час ночи на горизонте показались прусские корпуса, которые быстрым маршем двигались к месту битвы. Поэтому он срочно приказал Нею немедленно взять хорошо укрепленную ферму Ла-Хэ-Сэнт прямо в центре позиции Веллингтона. Место удерживал Королевский германский легион, но у них закончились боеприпасы, которые невозможно было быстро пополнить. Ней атаковал с присущим ему усердием, и после ожесточенного штыкового боя легион отступил. Но этот отход не нарушил линию обороны союзников, так как Веллингтон всего лишь перестроил и укрепил ее. После шести часов вечера первые корпуса армии Блюхера вступили в соприкосновение с правым флангом французов. Их появление позволило Веллингтону ослабить свой левый фланг на две кавалерийские бригады, которые он направил на укрепление поврежденного центра, чтобы исключить прорыв противника.

Осознав всю серьезность своего положения, Бонапарт использовал оружие своего последнего резерва – два батальона старой гвардии, с помощью штыков которых он надеялся остановить пруссаков. Около 7.30 он бросил на прорыв британской позиции весь развернутый строй старой гвардии, чуть менее пяти батальонов. Удар был мощным, но оборона не дрогнула. В рядах французской армии раздался крик: «La Garde recule!»[26] Никогда прежде во время битв Бонапарта не раздавался еще этот зловещий возглас. Неудивительно, что организованное, но тем не менее окончательное отступление старой гвардии позволило Веллингтону взмахнуть шляпой и выкрикнуть: «Гвардия, встать! Вперед!» Проведя ужасный день в обороне, англичане и их союзники получили возможность перейти в наступление. Их сопровождал огонь артиллерии, мощно бомбившей отступающие французские батальоны. В то же самое время пруссаки, число которых постоянно увеличивалось, теснили французов на правом фланге. Два батальона французской старой гвардии, состоявшие из гренадеров первого полка, отказались отступать и были разорваны на куски пушечными ядрами на расстоянии прямого выстрела. Но остаток армии превратился в преследуемую толпу, которая разбегалась в разные стороны.

К девяти вечера все было кончено. Спустя пятнадцать минут Веллингтон и Блюхер встретились в полуразрушенном фермерском доме на хуторе Бель-Альянс. «Mon dieu, quelle affaire!»[27] – воскликнул Блюхер. Это было все, что он знал по-французски, но данная фраза как нельзя лучше описывала этот ужасный день. Все сражение проходило на небольшом участке площадью менее трех квадратных миль. И теперь это размокшее поле было завалено мертвыми и умирающими людьми и лошадьми. Обе стороны проявили необычайный героизм. Ней сражался, как лев, в бою под ним погибли полдюжины лошадей, и, наконец, когда лошадей уже не осталось, он в пешем строю повел своих солдат прямо на английскую гвардию. В конце, когда исход боя стал ясен, Ней выместил свое раздражение на собственном оружии: он в отчаянии поломал свой клинок о ствол брошенного орудия. Он хотел умереть в бою, потому что знал, что его ждет смертная казнь за вопиющую измену королю. Так и случилось, Ней был расстрелян.

Когда Бонапарт сообщил матери, что собирается покинуть Эльбу и снова отправиться сражаться, она ответила: «Хорошо. Лучше умереть с мечом в руках, чем провести всю оставшуюся жизнь в изгнании». Но Бонапарт не послушался совета и не стал ввязываться в рукопашный бой. Он, вероятно, боялся не столько смерти, сколько плена. Действительно, если бы он попал в руки прусских войск, Блюхер, скорее всего, расстрелял бы его. Веллингтон сказал, что не видел Бонапарта в дымном аду битвы, хотя раздающего приказы Сульта, которого встречал раньше, он узнал без труда. Когда, наконец, после долгого ужасного дня на поле брани опустилась тьма, Бонапарт сел в карету, которую защищал живой заслон его гвардейцев. Правда, скоро раскисшая грязь вынудила его пересесть на коня, и он ускакал прочь, подальше от опасности. Он никак не комментировал размеры потерь французских войск, хотя только на поле у Ватерлоо погибло 40 тысяч французов. Блюхер потерял 7 тысяч человек в конце дня. Веллингтон потерял 15 тысяч человек, включая своих лучших генералов, офицеров и многих из своих близких друзей. Веллингтон, как и Бонапарт, не получил ни царапины, но когда он в конце сражения разговаривал с Аксбриджем, тому пушечным ядром оторвало ногу. Герцога, очевидно, потрясло это кровавое происшествие, и, по словам Томаса Криви, члена парламента от вигов, он снова и снова повторял: «Это было близко, чертовски близко. Не думаю, что сюда попали бы, если бы меня тут не было». Тяжелый, мучительный опыт Ватерлоо стал поводом для самого искреннего его высказывания: «В жизни нет ничего хуже, чем выигранное сражение, кроме сражения проигранного». Окончательный вердикт британского командующего по поводу поведения Бонапарта был следующим: «Было бы гораздо разумнее вести оборонительную кампанию, которая создала бы серьезные, возможно, неразрешимые проблемы союзникам. Но у него никогда не хватало на это терпения», – добавлял он.

Битва при Ватерлоо стала решающей в истории, она поставила точку на всем революционном и наполеоновском периоде. 20 июня Бонапарт передал командование оставшимися войсками Сульту. Французские вооруженные силы не были полностью уничтожены: около 150 тысяч солдат служили в разных формированиях, 175 тысяч новобранцев проходили подготовку, но французская элита решила, что с нее довольно. Фуше, который хотел получить ключевую роль при режиме Бурбонов, убедил так называемые представительские институты, палату депутатов и Сенат, потребовать отречения Бонапарта. 21 июня тот отрекся от престола. Он не знал, что следует делать дальше или, что он хочет делать дальше. У него были смутные планы уехать в Америку, возможно, в Соединенные Штаты. В Латинской Америке в тот период повсеместно вспыхивали мятежи и восстания против испанского владычества. И Бонапарт был далеко не единственным человеком, который хотел связать свое будущее с Южной Америкой: Байрон тоже подумывал присоединиться к освободительной войне в тех краях. Разочаровавшись в Европе, Бонапарт позже загорелся идеей создания огромной нации в Америках – нации в 100 миллионов человек. Но прежде туда нужно было добраться. Сначала он направился в порт Рошфор, в надежде сесть на корабль, идущий в Нью-Йорк или Бостон. Но когда 3 июля он прибыл в порт, то узнал, что британцы опередили его. После пяти дней колебаний и раздумий, он решил, что придется сдаться Британии, которую в своем письме к принцу-регенту с просьбой о предоставлении убежища он описывал как «самого могущественного, самого непоколебимого и самого благородного из [моих] противников». Бонапарт поднялся на борт фрегата, который отвез его в Иль-д’Экс, где его перевели на «Беллерофон», французский военный корабль, который в свое время захватили британцы – во флоте его знали как «Билли Раффиан». Его лесть никак не помогла ему. Плененного императора отвезли в Плимут, где он оставался три недели – местные жители очень хотели посмотреть на него, их привозили на корабль на лодках. Каждый день в одно и то же время на входе в порт Бонапарт прогуливался в полной парадной форме. Но горькая правда с каждым днем становилась для него все очевиднее. Свободы ему не видать, и задержка в Плимуте объясняется только тем, что союзникам нужно было посовещаться о том, куда поместить пленника. Ужасные слова «Святая Елена» впервые прозвучали еще за год до этого, как альтернатива Эльбе, и теперь эта угроза стала неизбежной. Несмотря на все попытки его друзей из партии вигов получить постановление суда о праве на неприкосновенность личности, Бонапарт оставался под стражей. Его перевели на линейный корабль «Нортумберленд», который 17 октября 1815 года доставил узника на его остров-тюрьму. Бонапарту исполнилось сорок пять лет. Случись эти события в начале этого века, несомненно, Бонапарту пришлось бы предстать перед военным трибуналом, и приговор неизбежно был бы – «виновен». Наполеон был бы приговорен к смерти или пожизненному заключению. Представленные доказательства определили бы в мнении любого здравомыслящего человека степень его вины в событиях, повлекших за собой гибель четырех или пяти миллионов человек и огромный материальный ущерб. Однако в то время не существовало ни такой процедуры, ни такой судебной системы; Бонапарт отправился к месту своего заключения без суда и следствия, лишь по государственному акту от лица британского правительства, с согласия всех других европейских правительств и с молчаливого одобрения французов. Результат их решения – рождение легенды о Наполеоне – можно считать еще одним примером закона Поппера о непреднамеренных последствиях.

Глава 7

Долгое прощание

Решение заточить Бонапарта на острове Святой Елены было принято Венским конгрессом. Это решение было одобрено на конференции в Ахене, а затем признано законным по акту английского парламента, в соответствии с которым пленник именовался военнопленным генералом Бонапартом. Святая Елена – вулканический остров двадцать восемь миль в окружности. Он расположен в южной части Атлантического океана и использовался как пункт пополнения запасов пресной воды по пути в Индию. Климат острова типичный для океанских островов – частые ливни, туманы, люди, жившие там, часто страдали от амебной дизентерии, но в остальных отношениях климат был полезен для здоровья. Поскольку к острову часто приставали военные и торговые суда, ходившие по основному морскому торговому пути, он сочетал в себе, с одной стороны, доступность, с другой – удаленность от сторонников Бонапарта, которые могли бы предпринять попытку спасти ссыльного. На самом деле за все шесть лет пребывания Наполеона на острове не было ни одной такой попытки. Остров охраняла эскадра фрегатов, которые постоянно несли караульную службу вокруг острова, патруль в прибрежной зоне и гарнизон, насчитывавший 2 250 солдат. Количество береговых орудий, которые могли бы отразить нападение, было увеличено до 500 пушек. Содержание узника обходилось британским налогоплательщикам примерно в полмиллиона золотых наполеондоров в год.

Бонапарту разрешили взять с собой на остров группу придворных и десяток слуг: его мамелюка-телохранителя, дворецкого, трех камердинеров, трех лакеев, счетовода, буфетчика и чистильщика ламп. Со слугами проблем не было. Действительно, Луи Маршан, молодой главный камердинер, опровергал аксиому, что ни один великий человек не станет кумиром для своего камердинера: Маршан боготворил низвергнутого императора. Совсем другое дело – придворные. Одного из них, маркиза Шарля де Монтолона, выбрали потому, что его супруга Альбина была чрезвычайно хороша. Она, (как предполагается) стала последней любовницей Бонапарта. Однако позже у нее появился еще один любовник, некий английский офицер, и, попав в немилость к Бонапарту, она покинула остров. Другой придворный, генерал Гаспар Гурго, был весьма раздражительным господином, вероятно, гомосексуалистом (он иногда отзывался о Бонапарте «она»), и отчаянно ревновал императора к Монтолону и его супруге – он даже вызывал маркиза на дуэль. Однако Гурго тоже оказался в опале. Были также гражданский адвокат граф Жозеф де Лас-Каз и его сын Эммануэль. Но Лас-Каза депортировали за нарушение правил содержания под стражей – он пытался тайно отправлять письма на континент. Старшим в свите Бонапарта был генерал граф Анри Бертран – ровесник императора, верный адъютант Бонапарта. К сожалению, его жена Фани была роялисткой, она пыталась утопиться, когда ей сообщили, что ей придется сопровождать мужа в ссылку. Бонапарт усугубил ее антипатию, когда после отъезда Альбины попытался оказывать ей знаки внимания, которые она решительно отвергла. Другие люди присоединялись к свите во время ссылки. Туда входили и священники (их присылали мадам-мать и дядя Бонапарта – кардинал Феш), которые не могли серьезно повлиять на весьма далекого от церкви узника, и доктора, среди которых особо выделялся доктор Барри Эдвард О’Мира – хирург с «Беллерофона». Всего в свите Бонапарта было от десяти до двенадцати придворных.

История показывает, что не меньше, чем в наше время, во всех королевских дворах, особенно если они маленькие и в изгнании, бурлят ревность и интриги, и свита Бонапарта была типичным примером этого неприятного феномена. Временами ненависть была почти осязаема, и придворные бросали друг другу в лицо обвинения в предательстве. На каком-то этапе Бонапарт выразил мнение, что ему следовало бы взять с собой только слуг, и с ним нельзя не согласиться. Значение придворных Бонапарта состояло в том, что они записывали воспоминания самого ссыльного императора; кроме того, шестеро из них плюс один из камердинеров выпустили свои мемуары, которые легли в основу целой индустрии литературы о Наполеоне, зародившейся в 1816 году и с тех пор неустанно развивающейся вплоть до наших дней. Эти мемуары, как и все, что имеет отношение к жизни Наполеона, весьма противоречивы, иногда даже в самых простых вопросах, и отражают напряженность и антипатию ссылки, которая была по-своему столь же драматична, как и любой другой период жизни Бонапарта.

Главным источником напряженности, кроме самого экс-императора, был ограниченный, упрямый, педантичный и дотошный, действовавший из лучших побуждений, честный, нервный и чересчур щепетильный Хадсон Лоу, которого назначили губернатором острова и главным тюремщиком Бонапарта. Ни один человек, обладавший связями или влиянием в Англии, не соглашался на эту должность, а Лоу, который по рождению не принадлежал к дворянскому сословию, был рад получить ее. Она давала ему финансовое благополучие – 12 тысяч фунтов в год плюс надбавки, к тому же он становился почетным кавалером ордена Бани (он уже был возведен в рыцари) и получал чин генерал-лейтенанта. Отец Лоу был полковым хирургом. Лоу родился в армии, поступил на службу в возрасте двенадцати лет и служил всю жизнь – по всей империи и на европейском театре военных действий. Бонапарт часто насмешливо фыркал, что его тюремщик никогда не нюхал пороху, но это было не так. Лоу участвовал в тридцати одном сражении (против пятидесяти сражений самого Бонапарта), он был свидетелем и египетской кампании, и поражения французов под Лейпцигом. Лоу сражался в Италии, в Германии, Греции, Испании и в самой Франции; жители Марселя вручили ему почетную награду за спасение города от мародерства. Лоу говорил на нескольких языках и слыл крупным специалистом, во-первых, в воспитании и тренировке местных вооруженных сил, таких как Корсиканские рейнджеры, Мальтийский полк, Неаполитанские нерегулярные войска, Русско-германский легион (все эти подразделения финансировало британское правительство), и, во-вторых, в связях с союзническими армиями, особенно с армией Пруссии. Так, в тринадцати сражениях он исполнял обязанности офицера для особых поручений при Блюхере. Он был разносторонним, опытным человеком, в соответствии с официальной характеристикой, «не пропустившим ни дня службы с начала войны в 1793 году». Герцог Веллингтон, под началом которого Лоу служил генерал-квартирмейстером, считал его человеком весьма недалеким, но добросовестным и безупречно честным офицером, который стал жертвой скандальной травли.

Что послужило причиной столь жестокой травли? В Англии ее развязали представители партии вигов из числа близких к Холланд-хаузу, которые всегда симпатизировали Бонапарту как оппоненту абсолютной монархии по праву помазанника Божьего. Они мечтали освободить императора или помочь ему бежать с острова. Когда попытки добиться права на неприкосновенность личности провалились, сразу после назначения Лоу губернатором Святой Елены, лорд и леди Холланд неоднократно приглашали его в Холланд-хауз и использовали все свое обаяние и лесть, чтобы убедить гостя принять их взгляды и смягчить условия содержания знаменитого узника. Сначала Лоу был ошеломлен – ведь его принимали в самом изысканном обществе Европы, однако вскоре понял, что задумали Холланды. Он категорически заявил, что собирается строго следовать инструкциям графа Батерста, секретаря по делам колоний, которому парламент поручил проследить, чтобы Бонапарту были обеспечены все условия, совместимые с требованиями безопасности. На этом барон и баронесса оставили Лоу в покое и с того момента стали его заклятыми врагами.

На острове кампанию против губернатора намеренно развернула свита ссыльного императора. Сам Бонапарт начал с того, что попытался очаровать Лоу, но быстро понял, что тот неподкупен. С тех пор Лоу в его устах характеризовался как сатана: подлый, подозрительный, лживый. Бонапарт утверждал, что Лоу подкупает его слуг, что он профессиональный отравитель, человек, способный на низкую жестокость, который стоял во главе банды корсиканских убийц. Часто намекают, что Лоу и Бонапарт каждый день ссорились по пустякам. Мелочный и ограниченный Лоу был антиподом великодушного Бонапарта. Фактически они встречались всего шесть раз, две последние встречи состояли полностью из оскорблений и обвинений из уст Бонапарта и молчания Лоу.

Бонапарт, как мы могли заметить, всегда правильно использовал пропаганду – от итальянской кампании до египетского похода и далее, и теперь, с поддержкой семейства Холланд он начал самую долгую и самую успешную пропагандистскую кампанию в своей жизни. Ее хорошо охарактеризовал Бэзил Джексон, молодой британский офицер из охраны Бонапарта: «Политика, истово и усердно проводимая сторонниками Наполеона, которым изгнание претило так же, как и самому Бонапарту, состояла в написании памфлетов и жалоб на излишние ограничения, оскорбления со стороны губернатора. Нехватка продовольствия, жуткие условия проживания, пагубное влияние климата – вот далеко не полный список обвинений, но в основном все сводилось к оскорблениям в адрес губернатора как воплощения вселенского зла.

Позже, после смерти Бонапарта, де Монтолон признался Джексону: «C’était nôtre politique, et que voulez-vous?»[28]

Истина же в том, что Лоу был человеком гуманным, как подтверждают многие случаи в его жизни. В 1808 году он лично обращался к подчиненному Бонапарта, Бертье, с призывом прекратить массовые расстрелы калабрийских патриотов, которые устроила французская армия в Неаполе. Лоу был популярен среди мирного населения Италии, и когда занимал разные административные посты на Ионических островах, жители в благодарность преподносили ему памятные дары и почетное оружие. Такой же популярностью он пользовался и на Святой Елене среди всех слоев населения, даже среди землевладельцев, несмотря на тот факт, что в 1817 он своей властью отменил на острове рабство – на 16 лет раньше, чем оно было отменено во всей империи. Жители острова очень расстроились, когда вскоре после смерти Бонапарта Лоу покинул остров (его преемником стал мрачный бригадный генерал Джон Пайн Коффин).

Нет никаких свидетельств того, что Лоу плохо или жестоко относился к Бонапарту. Наоборот, именно губернатор увеличил сумму, выделяемую на содержание двора, с 8 тысяч фунтов до 12 тысяч – такую же сумму, какую получал он сам на посту губернатора. Последующее сокращение этой суммы до первоначального размера было диктатом министерства по делам заморских территорий, которое не оставило Лоу выбора. Должно быть, он горько улыбался, выслушивая, как Бонапарт упрекает в жестокой экономии лично его, а не министерство. А ссыльный сопровождал свои жалобы демонстративными действиями: то публично продавал свое столовое серебро, то ломал мебель, чтобы пустить ее на дрова. На самом же деле Бонапарт ни в чем не нуждался. Лонгвуд, в котором он обосновался, был одним из самых лучших домов на острове. В нем было около сорока комнат, прекрасная библиотека – Лоу даже предложил Бонапарту пользоваться своей собственной огромной коллекцией книг (это предложение было отклонено). Ограничения на конные и пешие прогулки (за территорией Лонгвуда Бонапарта повсюду сопровождал британский офицер) были минимальными. Ограничения в отношении переписки были более строгими, но это вполне обосновано, принимая во внимание то, что мы теперь знаем.

Положение Лоу было чрезвычайно сложным. Бонапарт не содержался как особо охраняемый заключенный, не был он и под домашним арестом. У него была собственная свита, штат слуг и целые легионы приверженцев, сторонников за пределами острова, даже в Англии, людей, занимавших высокое положение, обладавших немалыми средствами. Лоу же, на свою беду, отвечал за то, чтобы с вверенного ему острова не сбежал самый опасный человек, которого когда-либо знала Европа; человек, который стал причиной гибели миллионов и миллионов людей; человек, который развязывал одну войну за другой и на полтора десятилетия вверг континент в полнейший хаос. Бонапарту нельзя было верить на слово. Он нарушал все до единого договора, которые сам же подписывал, в частности тот договор, согласно которому он должен был обосноваться на Эльбе. Эта последняя вероломная выходка стоила жизней 100 тысячам храбрых, отважных воинов и больших материальных потерь. Если Бонапарт снова вырвется на свободу, какие еще беды он может причинить невинным людям в угоду своим слепым, неуемным амбициям? Именно подобные рассуждения заставляли Лоу быть особенно строгим, и Европа должна быть благодарна этому человеку за его принципиальность.

Истинным призванием Бонапарта было командование армией. Его целью в жизни – если не сказать, его главным удовольствием – была битва. И вполне естественно, что на Святой Елене он был несчастлив. Ему нужны были женщины по первому требованию. Ему нужны были азарт, возбуждение. И в первую очередь ему нужны были события. Но на Святой Елене не происходило никаких событий. Он ковырялся в саду. Диктовал мемуары. Пытался научиться говорить и писать по-английски, но безрезультатно – об этом свидетельствует его записка от 7 марта 1816 года: «Граф Лас-Каз, вот уже шесть недель, как я изучаю английский язык и не вижу никакого прогресса. Шесть недель – это сорок два дня. Если бы я изучал пятьдесят слов в день, то знал бы уже две тысячи двести слов». Он бесконечно рассуждал, разглагольствовал. В его доме устраивали званые вечера, иногда даже танцы. Периодически Бонапарт впадал в острую депрессию или заболевал, в основном у него были проблемы с пищеварением. В эти периоды он не допускал к себе никого, кроме слуг. Он наносил визиты и принимал посетителей. Играл в вист с английскими офицерами. Мог часами стоять на берегу, вглядываясь в морские просторы, как часто стоял в свое время на поле боя – невысокая приземистая плотная фигура в старой серой шинели, со знаменитой шляпой, плотно надвинутой на широкие густые брови.

Так описывали его люди, которые с ним встречались. 8 марта 1817 года у берегов Святой Елены бросил якорь «Принц-регент». На борту корабля находился пятилетний Вильям Мейкпис Теккерей, который возвращался из Индии в школу, и его чернокожий слуга Лоренс Барлоу. Как позже писал будущий романист: «Барлоу повел меня на долгую прогулку по скалам и холмам, пока мы не набрели на какой-то сад, где прогуливался некий человек. „Это он, – сказал чернокожий слуга, – это Бонапарт! Он съедает по три ягненка в день и столько младенцев, сколько может схватить!“». Впечатления тех, кто сталкивался с Бонапартом, сильно различаются. Матрос, который сопровождал его по дороге на Святую Елену, Джордж Кокберн, вспоминает, что в целом Бонапарт произвел на него хорошее впечатление, но его поразила неприятная привычка Наполеона вскакивать из-за стола, как только заглотнет свой обед. Бетси Брайерс, четырнадцатилетняя дочь агента Ост-Индской компании на острове Святой Елены, подружилась с экс-императором, хотя и обвиняла его в том, что он жульничает, играя в карты (она не единственная, кто обвинял в этом Бонапарта). Он был опечален, когда в 1818 году девочка вернулась в Англию. Она всегда передавала ему поклоны и приветы, а позже говорила с Наполеоном III о его знаменитом родственнике, когда ей в дар передали виноградник в Алжире. Некоторым посетителям повезло: Бонапарт был в настроении принимать гостей. Эти люди находили его любезным и приветливым. Он по своему обыкновению задавал массу вопросов, правда, не всегда выслушивал ответы. Начиная с 1819 года, Бонапарт стал гораздо реже показываться в обществе, а с середины 1820 он был уже серьезно болен, и большую часть времени проводил в доме.

Смерть Бонапарта тоже стала частью мифа о нем, поэтому необходимо остановиться на ее обстоятельствах в мельчайших деталях. Во время его последней болезни, с 17 марта 1821 года и до его смерти 5 мая, в разные периоды его пользовали как минимум шесть врачей. Они спорили по поводу лечения – так же, как и его свита. Симптомами болезни были вздутие живота, замедление пульса, повышение и понижение температуры, рвота и кашель, обильное потоотделение и тошнота, бред, тремор, икота и со временем потеря памяти и беспамятство. Ему приписывали ртуть и каломель, но в какие-то периоды он отказывался принимать медикаменты и вообще пускать к себе врачей. Он также отказался от услуг двух священников, которых присылали его родственники, утверждая, что у него нет религии; но они все равно тайно соборовали Бонапарта. Когда на какой-то период ясность мысли вернулась к нему, он пересмотрел свое завещание и внес в него два значительных изменения. Во-первых, он оставил 10 тысяч франков Андре Кантиллону, старому солдату, который 11 февраля 1818 года в Париже пытался застрелить Веллингтона, но был отпущен за недостатком свидетельств вины. И, во-вторых, в пятом абзаце завещания он записал: «Моя смерть наступила не от естественных причин. Меня отравили английские олигархи и нанятый ими убийца (Лоу). Англичане мстят мне».

Едва ли Бонапарт действительно верил, что его отравили, хотя он довольно часто выдвигал подобные обвинения еще задолго до того, как записал это в своем завещании. Но, находясь на Святой Елене, он предъявлял многочисленные совершенно дикие обвинения. Он, например, обвинял мадам Бертран в том, что она «шлюха, которой следует бродить по улицам, как обычной уличной проститутке: она переспала со всеми офицерами английского гарнизона». В своей итальянско-корсиканской манере, он часто задумывался о том, что его могут отравить, и всю жизнь обвинял всех врагов в попытках отравить его. Однако его, казалось, очень непросто отравить. Единственный реальный случай, когда он принял яд, была попытка суицида в марте 1814 года, доза «достаточно большая, чтобы убить двух его кавалеристов», в соответствии с отчетом, не подействовала на него. Это могло произойти вследствие некомпетентности его придворного врача, Жана Корвизара. А может, вся эта история – просто вымысел. У Бонапарта, несомненно, не было суицидальных наклонностей, и он не попытался покончить с собой в 1815 году, когда у него был гораздо более серьезный мотив для этого. Многие историки, изучавшие жизнь Бонапарта, обсуждали теорию отравления мышьяком, хотя они не пришли к общему мнению, давали ли его в больших или малых дозах, к тому же прямых научно обоснованных свидетельств в пользу такой теории не найдено. Неизвестно, мог бы и стал бы Лоу применять яд, если бы получил такой приказ от кабинета министров. Действительно, Бонапарт и сам время от времени приходил к заключению, что скорее можно заподозрить графа д’Артуа, будущего Карла X, или «белых» террористов, или русских, или пруссаков.

Не вызывает сомнения тот факт, что медицинская история Бонапарта была тщательно и детально изучена докторами и историками. Учитывая его стиль жизни и риск, которому он подвергался, Бонапарт был довольно здоровым человеком. Он бывал в боях под ружейными и пушечными выстрелами больше, чем любой другой его современник, включая Нея и Веллингтона, хотя они и дышали ему в спину. Девятнадцать раз в бою под ним убивали коня (еще больше лошадей он загнал до смерти). Под Тулоном он был ранен в лицо, его левое бедро с внутренней стороны проткнули штыком, и эта рана, по его словам, постоянно беспокоила его. Остальные его ранения были несерьезными. Он шутил, что самую серьезную травму ему нанесла ревнивая болонка Жозефины во время «сражения» в их первую брачную ночь. Бытуют слухи, что он заразился гонореей (от Жозефины) и сифилисом, но прямых доказательств этого нет.

Бонапарт, вероятно, боялся, что ему уготована судьба отца, который умер от рака желудка. Он всю жизнь довольно часто жаловался на боли в желудке. Он был умерен в еде и пил только разбавленное водой вино. Но с другой стороны, всегда, когда мог, он заглатывал еду всего за десять минут. Всю свою активную жизнь он много упражнялся в верховой езде. Тем не менее в возрасте тридцати лет он стал сильно поправляться, его тело стало жирным и приобрело тот бледно-розовый оттенок, который в последней стадии позволил людям сравнивать его с китайским кабанчиком. Несколько раз, занимаясь сексом, он внезапно терял сознание (его женщины жаловались, что он совокуплялся страстно, но быстро, не считаясь с партнершей). У него наблюдались периодические проблемы с легкими, но никаких признаков туберкулеза, в то время второго по распространенности убийцы молодящихся мужчин. С 1810 года у него были проблемы с мочеиспусканием. Это причиняло ему сильные страдания в русскую кампанию и во время Ста дней. С самого начала его пребывания на Святой Елене он жаловался на запоры, боли в желудке, тошноту и рвоту, но его самой большой проблемой было затрудненное мочеиспускание. Действительно, несколько раз видели, как он, стараясь помочиться, держался за стену или дерево и стонал: «Это мое слабое место, это меня убьет, в конце концов».

Официально о смерти Бонапарта объявил врач из Флоренции Франсуа Антоммарки, который проводил паталогоанатомическое исследование под наблюдением пяти английских хирургов – Митчелла, Ливингстона, Арнотта, Бертона и Шортта, которые подписали отчет, и шестого, Генри, который составлял этот отчет, но был слишком молод, чтобы подписывать его. Заключение врачей свидетельствовало, что Бонапарт умер от злокачественной опухоли или карциномы желудка, и они пришли к такому заключению, не зная, что отец покойного умер от такого же заболевания. Антоммарки отказался подписывать этот отчет, составив свой собственный документ, в котором было отмечено, что причиной смерти стало увеличение печени, которое, предположительно, являлось результатом гепатита. И в том и в другом отчете описывалось состояние тела. Зубы здоровые, но с черным налетом из-за употребления лакрицы. Левая почка на треть больше, чем правая. Мочевой пузырь маленький, в нем обнаружены камни; его слизистая была покрыта красными пятнами. Если бы его уретра была разрезана на части, (во всяком случае, существует такая теория), стал бы заметен небольшой шрам по всей окружности, слишком тугой, чтобы позволить пройти даже самому мелкому камню. Это стало причиной ухудшения состояния здоровья Бонапарта в возрасте около сорока лет. Его тело приобрело женственные черты, то есть покрылось толстым слоем жира, было безволосым, с хорошо развитыми грудью и лобком. Узкие плечи, широкие бедра, маленькие гениталии. Мы сами можем принять решение относительно этих открытий, их значимости и надежности.

Новость о смерти Бонапарта достигла Лондона 3 июля. Когда Георгу IV доложили: «Мой долг сообщить вашему величеству, что ваш самый заклятый враг мертв», король воскликнул: «Она умерла?» (Король подумал, что имеется в виду его занедужившая жена, королева Каролина). Веллингтон получил известие о смерти Бонапарта в Париже, когда был на вечеринке, устроенной Талейраном. Кто-то из гостей воскликнул: «Quelle événement!»[29] Талейран сухо ответил: «Non, ce n’est pas un événement, c’est une nouvelle»[30]. 4 июля миссис Арбутнот, друг Веллингтона, записала в своем дневнике: «Герцог Веллингтон приехал ко мне и сказал: „Теперь я могу сказать: я самый успешный из ныне живущих генералов“».

Смерть Наполеона Бонапарта недолго оставалась самой главной новостью. Говорят, его последними словами были: «Армия… авангард». Его похоронили, как солдата, в его любимой зеленой униформе гвардейского кавалериста и знаменитой серой шинели, в которой он был во время битвы при Маренго. Его могила находилась в прекрасном месте, долине Руперт. На могиле стоял камень, на котором были написаны только слова: «CI-GIT» («здесь покоится»), потому что французы и англичане не могли договориться относительно надписи. Для всего мира, включая Францию, было бы лучше, если бы это скромное захоронение оставалось нетронутым, потому что, если Бонапарт умер побежденным, больным, то Наполеон вскоре предстал в посмертном мифе непобедимым воином, идеальным правителем. Вернувшиеся на трон Бурбоны никогда не были особенно популярны, а в 1830 году парижская толпа и вовсе выдворила их из столицы. И даже Бурбоны не могли предотвратить появление целой индустрии, связанной с именем Наполеона. Эта кампания началась с публикации «Мемориал Святой Елены» (Memorial de Saint-Hélène) (1822–1823) Лас-Каза, необычайно популярного отчета о ссылке, полного фальсификаций, преувеличений, однако книга была грамотно составлена и вызывала симпатию к поверженному гиганту в цепях, попавшему в плен к злобным пигмеям. За этой книгой последовали другие мемуары: Гурго, Монтолона и Бертрана, которые проводили такую же «политику». Поэты, под предводительством Пьера Жана Беранже, вскоре подхватили эстафету: в 1828 году вышла книга «Сувениры народа» (Souvenirs du peuple) (ностальгирующая по прежней славе. А Виктор Гюго, который приветствовал возвращение Бурбонов к власти, переметнулся в противоположный лагерь и принялся писать страстные стихи в честь Наполеона, начиная с «Оды колонне» (Ode de la Colonne), – стихотворения, написанного в 1827 году. Вскоре практически все значительные силы французской литературы принялись за работу. Мощная полиграфическая промышленность Парижа выпустила дешевую иллюстрированную историю жизни и подвигов Наполеона, которая раскупалась сотнями тысяч экземпляров. Беднякам эта книга пришлась по душе. В сущности, она стала первой книгой по истории для многих поколений французских детей.

Все это стало фундаментом, началом официальной реабилитации – настоящего возведения Бонапарта в ранг национального героя. Луи-Филипп, который пришел на смену династии Бурбонов в 1830-м, многозначительно назвался «королем французов», подражая популизму Наполеона. В 1833-м он приказал снова установить статую Наполеона на вершине колонны на Вандомской площади в Париже. Кроме того, в том же 1830 году в Англии виги, наконец, пришли к власти, заменив правительство Веллингтона. В своем завещании Бонапарт просил, чтобы его похоронили «на берегах Сены». Лорд Холланд, теперь министр, настаивал, что волю низвергнутого императора следует исполнить. И в 1840-м году британское правительство, наконец, согласилось – тело Бонапарта было эксгумировано. Луи-Филипп отправил сына Франсуа на военном корабле забрать останки человека, которого теперь во Франции называли императором. В декабре 1840 года в Париже устроили небывалые по пышности похороны. Тело было доставлено в историческое здание Дома инвалидов, который был построен Людовиком XIV и превращен в военный пантеон. Там в течение следующих двадцати лет в крипте собора была воздвигнута роскошная гробница «величайшего воина всех времен и народов». Льющиеся сквозь витражи собора солнечные лучи падают на саркофаг из красного карельского порфира – для туристов, приезжающих в Париж, это одно из самых захватывающих зрелищ – конечно, несколько тривиальное, но эффектное и незабываемое.

Впервые легенда о Наполеоне значительно повлияла на историю в декабре 1851 года, когда племянник Бонапарта, Луи-Наполеон, воспользовался ею для организации государственного переворота в стиле своего дяди, а в следующем году провозгласил себя «императором французов». С тех пор индустрия по продвижению культа Наполеона получила официальную и финансовую поддержку.

Процветали газеты с заголовками Le Petit Caporal и Le Redingote gris («Маленький капрал», «Серый сюртук»). По приказу Наполеона III в период с 1858 по 1870-й были изданы двадцать восемь огромных томов переписки Наполеона плюс три тома его записок, сделанных им на острове Святой Елены, и, наконец, отдельное издание его завещания и приказов по войскам. В составлении этих книг принимали участие многие выдающиеся французские писатели. Некоторые возражали. Так, Ламартин сначала благосклонно относившийся к идее воздать должное личности Наполеона, протестовал против, как он выражался, «этой наполеоновской религии, которая насаждается в умах народа вместо истинной религии свободы». Но большинство преклоняли колено перед легендарным человеком, олицетворявшим собой величие Франции, величие, которое нация быстро утрачивала. Падение Второй наполеоновской империи в катастрофе под Седаном подтверждало высказывание Маркса: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса». Это высказывание касалось падения обеих наполеоновских империй, как и их возвышения, усиленное ностальгическим стремлением вспомнить те годы, когда нация Наполеона правила миром. Так, республика Клемансо, диктатура Виши под руководством Петена, четвертая республика экзистенциалистского хаоса и Пятая республика де Голля – все они преклоняли колени у могилы человека, перед которым они благоговели.

По сути дела, посмертный культ Наполеона серьезно сказался в дальнейшем, он распространился невероятно широко, породив чудовищное потомство. Британцы, которым, по идее, должно было сохранять здравый смысл, уравновешенность и четкое понимание истинного положения вещей во всей этой шумихе и истерии, на самом деле повели себя совершенно иначе. В Англии культ Наполеона начался с мемуаров О’Мира о жизни на острове Святой Елены, которые были изданы в 1822 году. В них автор всячески превозносил Бонапарта и обливал грязью Лоу. Разгневанный бывший губернатор острова потратил остаток жизни и все свои сбережения на тщетные попытки призвать О’Мира к ответу за ложь и клевету. Никто не читал жизнеописание Хезлитта, но тысячи людей купили «Жизнь Наполеона» Вальтера Скотта, в которой, хоть и в критичной форме, тоже муссировалась тема поверженного гиганта, вызывавшая сочувствие к павшему величию. Другие авторы пошли еще дальше. Эмерсон, один из самых популярных и влиятельных писателей Америки середины девятнадцатого века, воспевал Бонапарта как «представителя среднего класса», и ссылался на него как на архетип достойного восхищения «человека, добившегося успеха своими собственными силами» (фраза «человек, сделавший себя сам» как раз входила в моду). Сэмюэл Смайлс, проповедник самоусовершенствования, восхвалял его как превосходный образец для подражания. Белок и Честертон, Харди и Шоу по-своему прославляли Наполеона из легенды – как «спасителя Европы», народного императора, настоящего сверхчеловека.

В ретроспективе самым ярым бонапартистом был Томас Карлейл, который отвел Бонапарту центральную роль в знаменитом курсе лекций 1841 года «Герои, почитание героев и героическое в истории». Как и большинство писателей, Карлайл считал, что у Бонапарта был фатальный моральный порок, изъян, который и сгубил его; но тем не менее он был «истинным демократом», «нашим последним великим человеком». Восхищение Бонапартом привело его к тому, что он написал великолепную биографию Фридриха II, которая взволновала всю Германию, именно эту книгу Геббельс читал Гитлеру в берлинском бункере в последние дни Второй мировой войны. Благодаря поэтическому гению Гейне, самому популярному лирику Германии, миф о Наполеоне, сильном правителе, «рыцаре на белом коне», нашел свое место и в Германии, где всесильный государственный аппарат, воодушевленный старинным почитателем Бонапарта Гегелем, стал стержнем как для марксистского, так и для нацистского тоталитаризма. Муссолини – диктатор-фигляр, как и Наполеон III, мог похвастаться некой чертой, присущей и Бонапарту, – любовью к древнему Риму, с его бесконечными колоннадами. Альберт Шпеер, архитектор Гитлера и его apprenti sorcier[31], тоже был бонапартистом. Его отношение к Гитлеру странным образом перекликалось с отношением Денона к императору. Но все диктаторы богатого трагедиями двадцатого столетия – от Ленина, Сталина и Мао Цзэдуна до карликовых тиранов, вроде Ким Ир Сена, Кастро, Перрона, Менгисту, Саддама Хусейна, Чаушеску и Каддафи, – имели общие черты со своим прототипом, Наполеоном Бонапартом. Любопытно, что Бонапарт при жизни не смог разрушить легитимную Европу. В конце жизни он спровоцировал созыв Венского конгресса, который настолько укрепил историческое право династий на решение основных принципов государственного устройства, что установившееся положение продлилось целое столетие – до Первой мировой войны. А самые страшные черты бонапартизма: обожествление власти и войны, централизация государственной власти, использование культурной пропаганды для возвеличивания самодержца, мобилизация всей нации в погоне за личной и идеологической властью – махровым цветом расцвели только в двадцатом веке, который войдет в историю человечества как эра позора. Именно поэтому стоит помнить правду о человеке, который стал причиной возникновения подобных явлений, развеять все мифы, сорвать все маски и показать реального человека. Нам придется усвоить основной урок истории: все формы величия, военного и административного, возникновение наций и империй, ничего не стоят – а, по сути, опасны и даже гибельны в своих крайних проявлениях – без способности к состраданию и раскаянию.

Список дополнительной литературы

Тридцать два тома переписки Наполеона были напечатаны в Париже в 1974 году на французском языке. Два тома были напечатаны на английском языке в 1946, его переписка с братом Жозефом на английском языке в двух томах в 1855 году, и далее официальная военная корреспонденция в трех томах, в 1913 году. Все, что он писал и говорил о себе, собрано в различных изданиях, таких как J. M. Thompson (ed.), Napoleon Self-Revealed (1934) и Christopher Herrold (ed.), The Mind of Napoleon (1955). Существует немало наполеоновских словарей, в основном на французском языке, как André Palluel (ed.), Dictionnaire de l’Empéreur (1969). Опубликованы две прекрасные краткие биографии Наполеона на английском языке: H. A. L. Fisher, Napoleon (1913), и Herbert Butterfield, Napoleon (1945). Среди пронаполеоновских биографий на английском языке можно назвать J. Holland Rose, A Life of Napoleon (переиздана в 1935), и Frank McLynn, Napoleon: A Biography (1998). J. M. Thompson, Napoleon Bonaparte: His Rise and Fall (переиздана в 1969), более критична. Еще одна критичная работа – Pierre Lanfrey, The History of Napoleon I, изданная изначально на французском языке в четырех томах, в 1867–1875, и переизданная на английском в 1973. Существует бесчисленное количество агиографий Наполеона на французском. Критичный взгляд современников можно прочесть в Chateaubriand, Mémoires d’outre-tombe, в серии the Pléiade series, и Germaine de Staël, Dix années d’exile (1821). Превосходная подборка аргументов против Наполеона представлена в работе великого французского историка Hippolyte Taine The Origins of Contemporary France (английское издание, 1974). Взгляды и мнения Веллингтона о Наполеоне можно узнать из книги Lord Stanhope, Conversations with Wellington, которая включена в серию Oxford Classics; а для сравнения двух этих точек зрения прочитайте блестящую работу Andrew Roberts Napoleon and Wellington (2001). О военных кампаниях читайте в D. D. Horward (ed.), Napoleonic Military History: A Bibliography (1986). Недавно изданная книга о кампании Ватерлоо Gregor Dallas, 1815: The Roads to Waterloo (1996). Я также рекомендую книги Alistair Horne по этой теме, начиная с его очаровательной работы Napoleon: Master of Europe 1805–7 (1979). О браках Наполеона читайте Evangeline Bruce, Napoleon and Josephine (1996), и Alan Palmer, Napoleon and Marie-Louise (2000). Медицинские аспекты освещаются в работах J. Henry Dibble, Napoleon’s Surgeon (1970); James O. Robinson, «The Failing Health of Napoleon» Journal of the Royal Society of Medicine, August 1979; и Frank Giles, Napoleon Bonaparte: England’s Prisoner (2001). Культ Наполеона рассматривается в Jean Lucas-Dubreton, Le Culte de Napoléon (1960), и E. Tangye Lean, The Napoleonists (1970).

Сноски

1

Кондотьеры (от итал. condotta – договор о найме на военную службу) – в Италии XIV–XVI веков руководители военных отрядов (компаний), находившихся на службе у городов-государств и королевских особ, и состоявших в основном из иностранцев.

2

Континентальная система 1806–1814 (также система твердой земли или континентальная блокада) – система экономических и политических мероприятий, проводившаяся французским императором Наполеоном I по отношению к Великобритании, своему противнику в рамках англо-французской войны 1801–1814 гг.

3

Энциклопедисты – группа авторов-составителей универсального справочника «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», созданного во Франции в 1751–1780 годах по инициативе Дени Дидро и математика Жана д’Аламбера. В формировании этого просветительского справочного издания активно участвовали Ж. Бюффон, Вольтер, К. Гельвеций, П. Гольбах, Л. де Жокур, Э. Кондильяк, Г. Рейналь, Ж.-Ж. Руссо, Анн Роббер, Жак Тюрго и многие другие инженеры, ученые и писатели.

4

Утилитарист – сторонник утилитаризма (от лат. utilitas – польза, выгода), этической теории, согласно которой моральная ценность поведения или поступка определяется его полезностью.

5

Генеральные штаты во Франции (фр. États Généraux) – высшее сословно-представительское учреждение в 1302–1789 годах. Генеральные штаты являлись совещательным органом, созываемым по инициативе королевской власти в критические моменты для оказания помощи правительству. Каждое сословие – дворянство, духовенство, третье сословие – заседало в Генеральных штатах отдельно от других и имело по одному голосу (независимо от числа представителей). Третье сословие было представлено верхушкой горожан.

6

Жирондисты (фр. Girondins) – одна из политических партий в эпоху Великой французской революции. Свое название партия получила от департамента Жиронда (с главным городом Бордо). Сторонники индивидуальной свободы, поклонники демократической политической теории Руссо, вскоре начавшие выступать в республиканском духе, пламенные защитники революции, которую они желали перенести и за границы Франции, жирондисты отличались прекрасным красноречием, но не обнаружили ни организаторского таланта, ни партийной дисциплины.

7

Неограниченными полномочиями (фр.).

8

Умеренных (фр.).

9

Депутатом Конвента (фр.).

10

Всеобщее восстание (фр.).

11

Образное выражение, обозначающее источник повышенной опасности, человека, от которого можно ожидать чего угодно.

12

Египетским стилем (фр.).

13

Известный также как Тигр Майсура, де-факто правитель княжества Майсур.

14

Наложил в штаны (фр.).

15

Комплютенская полиглотта (лат. Biblia Polyglotta Complutensis) – первое печатное издание Ветхого и Нового Заветов в виде полиглотты, опубликованная в 1522 году в испанском городе Алькала (римское название Complutum). Наряду с еврейским текстом Ветхого Завета издание содержит и первые греческие печатные издания Нового Завета. Из 600 напечатанных шеститомных полиглотт до наших дней дошли 123 экземпляра.

16

Дело Дрейфуса – процесс (1894–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи, в котором обвинялся офицер французского генерального штаба, еврей, родом из Эльзаса (на тот момент территория Германии), капитан Альфред Дрейфус (1859–1935). Процесс сыграл огромную роль в истории Франции и Европы конца XIX века.

17

Во время революции собор сильно пострадал, и перед коронацией обветшалые стены наскоро покрасили или задрапировали золотистой тканью.

18

Пантисократия (от греч. πάν и ισοκρατία, что означает «равная, или на правительственном уровне для всех») – название, придуманное С. Т. Колриджем для основанной на идеях У. Годвина коммуны, которую Колридж, Р. Саути в 1794 г. намеревались основать в Сев. Америке.

19

В 1808 году в Эрфурте состоялось т. н. эрфуртское свидание российского императора Александра I и французского императора Наполеона I.

20

Дерьмом в шелковых чулках (фр.).

21

Карфагенский мир – термин, обозначающий введение очень жестких мер в отношении полностью разгромленного противника. Название происходит от мер, наложенных на Карфаген Римом. После второй Пунической войны Карфаген потерял все свои колонии, был вынужден демилитаризоваться, платить постоянную дань Риму.

22

Служба разведки (фр.).

23

Нет, конечно, он слишком хорош для такого места (фр.).

24

Батальонное каре (фр.).

25

Во главе армии (фр.).

26

«Гвардия отступает!» (фр.).

27

«Бог мой, какое дело!» (фр.).

28

«Это была наша политика, а чего вы ожидали?» (фр.).

29

«Какое событие!» (фр.).

30

«Нет, это не событие – просто новость» (фр.).

31

Верный ученик (фр.).

Content

Пол Джонсон
Наполеон

Предисловие

Глава 1 Детство на Корсике

Глава 2 Революционер, генерал, консул, император

Глава 3 Гений сражений

Глава 4 Хрупкая, нестабильная империя

Глава 5 Кладбища Европы

Глава 6 Эльба и Ватерлоо

Глава 7 Долгое прощание

Список дополнительной литературы

Сноски