Юзеф Крашевский

Дневник Серафины

(Dziennik Serafiny)

Пролог

«Кому что на роду написано!..» — справедливо гласит старинное присловье.

Кто деньгу наживает, кто скупает золото и драгоценные камни, кто влиятельными связями да знакомствами обзаводится, а удел сочинителей — бумагомаранье. Это давно известно. Probatum est[1]. Во всяком случае, единственное достояние автора этих строк разные рукописи да заметки. Они повсюду попадаются на глаза, а то и мерещатся в виде человеческих физиономий, которые сами так и просятся на бумагу; они наполняют его сундуки, преследуют дома и в дороге, словом, не дают ни отдыху, ни сроку.

Судите сами. Отбросив в сторону всевозможные случаи, имеющие касательство к личной жизни (но тут не место писать о них, ведь это не автобиография), я расскажу лишь о том, как попал ко мне дневник Серафины. Видеть в этом волю провидения с моей стороны было бы, пожалуй, дерзостью, значит, это не что иное, как случай… Едва «Воспоминания паныча»[2] были переложены на родной наш язык, едва преложитель перевел дух и понемногу начал забывать о них, как, видимо, в наказание за сей некорректный поступок судьба покарала его мучительнейшим насморком, каковой и привел его в Виши… Он счел вынужденную эту поездку справедливым наказанием за то, что осмелился неблагосклонно отозваться о столпах нашего общества, блюстителях нравов и порядка.

По прибытии в Виши за грехи свои стал он пить тепленькую водицу и в уединении размышлять о содеянном. И раскаяние уже готово было смягчить его зачерствелое сердце… Происходило это хмурым утром 9 июня; под стать скверной погоде было и расположение духа… Выпив раз и другой по полстакана «Госпитальной» воды (L'Hopital), названной так, должно быть, в насмешку и словно нарочно предназначенной для сочинителей, пациент в поисках уединения прохаживался по безлюдным аллеям. Перед тем как принять ванну, следовало отдохнуть. Кстати, поблизости оказалась скамейка. Кругом ни души, цветущие (в том году раньше времени) липы источали сладостный аромат, кроны широколистных платанов образовывали над головой свод, который не пропускал пробивающихся из-за туч солнечных лучей…

Казалось, лучшего места для размышления о своих грехах не сыскать. Не слышно ни криков продавцов воздушных шаров («L'amusement des enfants, la tranquillite des parents!»[3]), ни призывов предприимчивых дельцов купить лотерейный билет, по которому можно выиграть оловянную ложку или склеенную из бумаги коробочку, ни громогласного владельца тира под названием «a la Revanche»[4], приглашающего патриотов поупражняться в стрельбе из пистолета по искусно замаскированным швабским каскам. Скамейка была удобная и — что удивительно — не мокрая… Автор этих строк с блаженным чувством раскинулся на ней в полной уверенности, что здесь его не потревожит ни посторонний взгляд, ни женский щебет, ни людской гомон, как вдруг, пошевельнувшись, услышал зловещий шелест.

То был не человеческий голос, а преследующий его, знакомый шорох бумаги! Он испуганно повел глазами и узрел на скамейке смятую тетрадь и вторую, точно такую же, — на земле.

«Vade retro, Satanas!»[5] — вот первое, что пришло ему на ум, но не имея обыкновения поддаваться порывам чувств — кстати, от этого предостерегают нас не то Талейран, не то Меттерних — итак, первой и весьма благоразумной мыслью было тетрадь не трогать и, дабы не слышать искусительный шелест, как Одиссей, заткнуть уши и бежать отсюда…

Но тут глаза… глаза, сгубившие столько людей, остановились на листках бумаги (верней, рукописи), валявшихся на мокром гравии дорожки, — смятые, с загнутыми краями, они говорили о полном к ним небрежении. Сострадание и вместе любопытство овладели сердцем… И рука невольно потянулась к таинственному манускрипту, брошенному на произвол судьбы и… весеннего ненастья. С первого же взгляда можно было узнать женский почерк: мужчинам так писать не дано; исполненный изящества, он выказывал пылкость и одновременно некую робость, словом, те приметы, которые пленяют мужские сердца и взоры.

Оба манускрипта были писаны, наверно, в разное время и в разных условиях — то размашисто, то убористо, то водянистыми чернилами, то густыми и почерком таким неровным, точно несколько рук, а не одна водили пером по бумаге — столь несовместимые черты характера он выдавал. Видимо, это был дневник, и самое поразительное и непостижимое состояло в том, что принадлежал он нашей соотечественнице, само собой разумеется, написанный вперемежку по-польски и по-французски, ибо французский язык настолько вошел в наш обиход, что без него не может обойтись ни один уважающий себя человек.

При таком стечении обстоятельств, когда, словно в pendant[6], к «Воспоминаниям паныча», издателю сам подвернулся дневник барышни, он воспринял это как предначертанье судьбы, веленье свыше, указание на то, чтобы им воспользоваться.

Sic fata tulere[7].

Забыв и про ванну, и про предписанный после лечебной воды моцион, счастливый (а может, несчастливый?) обладатель дневника зачитался до того, что к действительности его вернули лишь звуки гонга, несшиеся изо всех гостиниц и сзывавшие своих постояльцев на завтрак, способный удовлетворить аппетит самого Гаргантюа.

За все это время один только раз увидел он мельком изящную женскую фигуру в платье со шлейфом, в шиньоне, со всеми атрибутами тех, кто принадлежит к избранному и не слишком избранному обществу. Она как будто бы хотела приостановиться, но, увидев, что дневник наполовину уже прочитан, быстро исчезла. Возможно, то была сама владелица дневника или ее подруга, которой он был отдан на сохранение. Но… тайны женского сердца оказались раскрыты, и она не осмелилась признаться, что дневник принадлежит ей.

Нашедший дневник, будучи человеком честным, на Другой же день дал объявление, в котором извещал о своей находке и обещал вернуть ее владелице, удостоверившись предварительно, что это ее собственность, но никто до 26 июня так и не востребовал дневник Серафины…

Все мы в некотором отношении фаталисты, ибо от благочестивой веры в провидение до слепой покорности судьбе один шаг. Так и пишущий эти строки наряду с другими грехами (у кого их нет!) готов признаться в том, что верит в фатальное предопределение. А по прочтении дневника Серафины он был поражен нравственным его сродством с «Воспоминаниями паныча»… И потому счел своим долгом опубликовать эту находку, видно, не случайно попавшую к нему в руки. Вот чем руководствовался он, обрекая читателя выслушивать эту безутайную исповедь, которая, несмотря на некоторое однообразие, весьма поучительна и дает пищу для размышлений.

Издатель дневника не приводит ни подлинных дат, ни подлинных имен и фамилий… Внимательное изучение этой ценной рукописи наводит на мысль, что она попала в Виши не с владелицей своей, а с ее родственницей или подругой, которая скуки ради читала ее и уснула, а будучи разбужена, вскочила, бросив манускрипт на скамейке и под оной, где и обнаружил его пишущий эти строки.

Правильность этой версии подтверждается и содержанием дневника.

Такова история записок Серафины: барышни и замужней дамы, безо всяких исправлений предлагаемых вниманию публики. Может, эти правдивые странички сгодятся для изучающего историю наших нравов. Отнеситесь к ним снисходительно, досточтимые читатели, и, пожалуйста, не ломайте себе понапрасну голову, не старайтесь отгадать, кто послужил прототипом Серафины. Мы, сочинители, намеренно утаиваем это. Таково веление нашей совести.

Дрезден, июль 1875 года

15 марта 18…

Клянусь с сегодняшнего дня вести дневник. Решение мое неизменно, твердо и непреклонно! Как же так?.. У Юзи есть дневник, у Антоси тоже… Они даже дали мне их немного почитать. Юзя высмеяла меня и не преминула сказать, что я, по обыкновению, загорюсь, намараю несколько страничек, а потом охладею. Нет уж, извините! Писать в дневник я стану регулярно, каждый день, и не брошу его где попало, как Юзя; Ропецкая Юзин дневник нашла в ящике стола, узнала секреты, выставила на посмешище… а может, и самой мадам Феллер показала. Я свой от посторонних глаз на груди спрячу, всегда при себе буду носить, и никто его не увидит… Ему, наперснику, другу, поверю я свои тайны, и он будет напоминать мне о прошедшем… Ах, как это прелестно, восхитительно… интересно записывать все-все, а потом читать, как в своей душе…

Итак, даю слово!.. Я выбрала тетрадку в красивой обложке и обшила ее голубой ленточкой, — обожаю голубой цвет: он очень идет к моим светлым волосам!

Приветствую тебя, безмолвный поверенный моих мыслей!..

Юзе пошел девятнадцатый год, и она считает меня маленькой. А ведь мне уже семнадцать с половиной, и, по правде говоря, я во всех отношениях plus avancee qu'elle[8]. Она тайно переписывается с гусаром, вот и задирает нос. Подумаешь, гусар!.. Идет кто-то, на сегодня хватит. Спрячу-ка я дневник под французские вокабулы…

16 марта 18…

Заглянула украдкой в Юзин дневник. Она всюду его бросает, так что ее тайны известны всем девочкам. Хотелось посмотреть, как это делается. Вот так дневник!.. Черт знает какая мешанина! — сказал бы дядюшка (конечно, это грубо и, по словам мамы, так выражаются только неотесанные шляхтичи). Долги вперемежку с любовными признаниями, тут же стишки собственного сочинения, какие-то куплеты. А в одном месте даже перечень отданного в стирку белья! Фи! Хотя я и моложе ее, у меня совсем иное представление о дневнике. Я стану поверять ему самые сокровенные мысли.

Девятнадцатого Юзины именины. Правда, она относится ко мне свысока, как к маленькой, и я не люблю ее за это. Но не мешало бы подольститься к ней… Мама говорит: с теми, кого не любишь, следует быть особенно любезной. Кто-кто, а уж мама знает жизнь! Подарю-ка я Юзе букет цветов. Небось гусар тоже исхитрится преподнести ей цветы. Чем больше цветов, тем меньше подозрений! Мадам Феллер ужас до чего строга на этот счет! Боже упаси, если Ропецкая наябедничает или она сама прознает про знакомство с мужчиной… То-то скандал будет? И все-таки в пансионе нет ни одной девочки из старшего класса, у которой не было бы поклонника, и сами они влюблены поголовно.

А без этого мы с тоски умерли бы. Нам ведь это решительно ничем не грозит, зато скрашивает ужасающе унылое однообразие нашего существования. Для всех девочек любовь — развлечение, и они не принимают ее всерьез…

17 марта

Пишу дневник ежедневно, хотя, по правде говоря, писать особенно не о чем. А распространяться о постылом пансионе никакого желания нет. Довольно того, что томишься тут, неужели утруждать себя еще описанием мучений, которым нас подвергают?

Но дневник — это исповедь моей жизни, поэтому я предпочитаю вспомнить прошедшие годы… Я прожила на свете уже восемнадцать лет! Целых восемнадцать лет! Еще два года, и я выйду на волю, тогда-то только и начнется настоящая жизнь. Ах, поскорей проходило бы время! Вот Юзя говорит: я еще дитя, а я чувствую себя совсем взрослой, многое знаю, о многом догадываюсь. В свои девятнадцать лет разве может она сравниться со мной? Вечно она мечтает, грезит, витает в облаках… Забивать себе голову разными глупостями… Нет, благодарю покорно! У нее все охи да ахи, все-то волнует ее, умиляет, что на уме, то и на языке… Конечно, у нее нет такой мамы, как у меня, которая неусыпно следила за моим воспитанием. С десяти лет я прислушивалась к разговорам взрослых, а они думали, я в куклы играю.

Мне кажется, Юзя так и останется навсегда ребенком… и будет несчастлива в жизни…

18 марта

Мы поздравляли Юзю, хотя именины у нее завтра. Я преподнесла ей букет. Растрогавшись, она крепко обняла меня и даже воздержалась от своих дурацких шуточек насчет моего возраста. Мой букет, как я и предполагала, пришелся очень кстати, — отвлек внимание от другого — загадочного — букета из белых камелий и фиалок, брошенного чьей-то невидимой рукой через забор и упавшего к ногам обожаемой дамы сердца. Ропецкая n'y voit que du feu…[9] Гусар будет вознагражден чувствительным, томным взглядом. Впрочем, для Юзи это не составляет труда: ее черные глаза всегда подернуты поволокой, которая придает им томность. Клянусь, я нисколько ей не завидую. Мои голубые глаза, стоит мне захотеть, кого угодно с ума сведут.

Когда я, подражая маме, перед зеркалом делаю глазки, сощурюсь слегка да еще изображу на лице меланхолически-загадочное выражение, ей-богу, на месте мужчины я бы потеряла голову…

Все они горазды влюбляться… Но мама говорит: ни одному их слову нельзя верить! И держать надо в узде. Я уже давно и твердо усвоила это.

Завтра именины Юзи и ее тезки, баронессы Лепи, а также день св. Иосифа, поэтому у нас отменяются классы. Мадам Феллер понимает: хорошие манеры, грациозность, уменье держать себя в обществе, изящно двигаться и танцевать для нас важней всех прочих наук. А поскольку в день святого Иосифа танцевать разрешается, фортепьяно и ноги не будут бездействовать.

Правда, радости от этого мало… Явится несколько плешивых учителей, — причем не ради нас, а ради рома, который подается к чаю, — да несколько братцев наших пансионерок — жалких студентиков… Я терпеть их не могу…

Но все-таки хоть какое-то развлечение.

19 марта

Как я и думала: занятия отменяются, а вечером танцы. Я заранее решила сказаться больной: повязала голову шелковым платком и попросила разрешения остаться у себя в комнате. Хочется побыть наедине со своим любимым дневничком. Удивительное дело, ничто меня так не увлекало в жизни, как дневник, хотя я веду его всего несколько дней. Первый поверенный моих тайн, верный друг!..

Снизу доносится вальс Штрауса… Не иначе, играет Камилька! Боже, как она фальшивит! Слышится смех… Именинницы, конечно, в белых платьях. У Юзи на пальце тоненькое колечко, и она боится, как бы его не заметили. Голову даю на отсечение — оно было запрятано в букет камелий. Я на него глянула, она перехватила мой взгляд, вспыхнула, спрятала пальчик (ничего себе пальчик! Восьмой номер перчаток носит, а мне седьмой велик!) и поцеловала меня в щеку. Я-то ее не выдам, но все равно это выйдет наружу. Ропецкая и под перчаткой его обнаружит. Даром что косая, а все видит!

Воспользуюсь возможностью и напишу немногого себе.

Раз сто слышала я от мамы, что и она, и папа происходят из старинных, некогда знатных родов, но превратной судьбе угодно было лишить нашу семью былого богатства и блеска. Папу я мало знаю. Мы с ним редко видимся, хотя нельзя сказать, чтобы он был ко мне невнимателен. С мамой почему-то они живут врозь…

Я была совсем маленькая, когда они расстались. Но мне не раз удавалось подслушать, как мама жаловалась моей тете — графине, виня во всех своих несчастьях папу, из-за которого, по ее словам, ей много пришлось вытерпеть. Замужество, говорит она, испортило ей жизнь. Однако, глядя на папу с мамой, трудно поверить, что они не ладили между собой.

Папа еще до сих пор очень красив, и манеры у него безукоризненные. И в гостиной он затмевает молодых людей. Он производит впечатление человека обходительного, милого, любезного и притом уступчивого. Мама, правда, вспыльчива, но тоже наделена умом и тактом. Видно, он не сумел оценить ее достоинств и понять… Мама всегда говорит тете-графине, что ее удел pour etre incomprise [10].

Ах, дорогая мамочка, какое у нее золотое сердечко… Моя заветная мечта — во всем походить на нее! Что за манеры, сколько изящества, такта, какая утонченность… Перед ее обаянием никто не устоит…

Она постоянно твердит, будто всю жизнь была несчастлива. И состояние будто у нас расстроенное. Папа сорил деньгами, а теперь еще смеет винить маму в том, что мы разорены. У нас, в Сулимове, слава богу, следов разорения не заметно… Мама в обществе выделяется изысканностью манер и элегантностью нарядов. Это признают все, а особенно наш ближайший сосед и родственник, мамин преданный друг и советчик, барон Герман, который трогательно опекает бедную маму.

Мне он тоже заменяет опекуна и отца. Не понимаю, отчего папа так не любит его и они с ним никогда не встречаются. Может, барон сказал ему в глаза всю правду: ведь папа в самом деле очень виноват. Мама этого от меня не скрывает, но велит почитать и любить его. Хотя иногда она и мне на него жалуется. Зато в других случаях она не посвящает меня в свои дела, и я о многом знаю лишь по догадке. Как только приезжает тетя, они затворяются в маминой комнате и секретничают.

Одно несомненно: мама очень несчастлива — и теперь и всегда была; и вообще участь у женщин незавидная. Мне внушали это с раннего детства…

Я преклоняюсь перед мамой за стойкость, с какой она переносит несчастье, не показывая вида, что страдает. У нас всегда полно гостей, царит оживление, веселье, — другого такого дома, пожалуй, нет в округе. Глядя на маму в обществе, никогда не скажешь, какая мука терзает ее душу… Моложавая, красивая, статная, притом остроумная, — неудивительно, что все мужчины влюблены в нее.

Я слышала, она говорила тете: «Что ж, мне выплакать глаза из-за него, затворницей жить? Не желаю, чтобы посторонние знали о моих страданиях. Лучше прослыть легкомысленной, ибо покинутая, униженная женщина вызывает насмешку и сожаление. Светская жизнь мне претит, но я делаю над собой усилие и бываю в обществе. Иначе я дам мужу повод торжествовать, а я не хочу выглядеть мученицей в его глазах…»

Мама не любила папу, когда ее выдали за него. C'etait un mariage de convenance.[11] Но, по ее словам, замужество по любви бывает еще хуже.

Сколько я ни подслушивала разговоры мамы с тетей, кроме мужчин да любви, они ни о чем другом не говорят. Кое-какие полезные сведения я извлекла для себя. Обе они единодушны в том, что женщина не должна слушаться голоса сердца, иначе она пропала.

Голос сердца… наверно, это что-то очень нехорошее… Тетя говорит: «Я была счастлива в жизни оттого, что не знала сердечных привязанностей». Я решила брать с нее пример… Мама воспитала меня в твердых правилах, и я никогда от них не отступлюсь. А сердце… Я сумею заставить его молчать и буду хозяйкой своей судьбы…

Что надо для счастья? По словам тети — мама с ней согласна, — главное в жизни богатство, без него женщина — не женщина, а так, жалкое, презренное существо. Ну и, конечно, надо быть comme il faut[12], никогда не терять самообладания. Расчетливость и хладнокровие прежде всего.

Причина всех маминых невзгод, наверно, в ее чрезмерной доброте…

20 марта

Вчера пришлось отложить дневник: явилась эта паинька Антося с конфетами и просидела битый час. Небось хотела выведать, что я делаю, и, конечно, вообразила, будто я пишу любовное послание.

Они все помешаны на этом, но pas si bete…[13] Писать студентам — нет, уж увольте! А заводить шашни с учителями тоже нет никакого желания: это люди не нашего круга. Когда понадобится, без подготовки напишу…

Как-то мне попало в руки мамино письмо, написанное по-французски, к кому — не знаю, но ничего более прекрасного я в жизни не читала! Mais c'etait si fineraent touche![14] Вот так хотела бы я писать и непременно научусь.

Промучаюсь в неволе еще годик и упрошу забрать меня отсюда. В Сулимове от мамы я научусь большему, чем в пансионе. Женщине, считают мама с тетей, глубокие познания ни к чему, достаточно иметь обо всем общее представление; если есть ум, на лету поймешь, а нет, никакое ученье не поможет. Нас вконец иссушили нудные эти науки… Скорей бы проходило время!..

21 марта

Вот нечаянная радость! Учитель М., старый лысый нуда в очках, гнусавя по своему обыкновению, начал читать лекцию по истории, — я сидела ни жива, ни мертва: не выучила урока и боялась, как бы меня не вызвали… Вдруг в дверь просовывается желтая, как лимон, физиономия и черные букли, которые каждый вечер покоятся на туалетном столике Ропецкой, и до моего слуха доносится шепот: «Mademoiselle Seraphine!»[15] Признаться, в первое мгновенье я испугалась за свой дневник: неужто нашли, а может, подглядели и наябедничали? Но нет, он тут — на груди моей.

Мегера Ропецкая — от нее никогда не жди ничего хорошего, все бы ей тиранить нас да мучить — указала на дверь и зловещим голосом, будто невесть что произошло, отчеканила: «Madame Feller vous demande!»[16]

Я растерялась… Недоумеваю: зачем я понадобилась директрисе? Но делать нечего, отворяю дверь и… о радость! О счастье! На диване сидит мама. Я бросилась ей на шею.

Красавица! И как молодо выглядит! И всегда со вкусом одета. Мама объявила в моем присутствии мадам Феллер, что соскучилась по мне и просит отпустить на несколько дней из пансиона. Я была на седьмом небе от счастья…

Прямо отказать маме Феллерша не решилась, она только скривилась и кисло-сладким тоном промямлила что-то насчет пропущенных занятий. Но мама — перед ней никто не в силах устоять — обняла ее, и она заткнулась. Мама сказала: мне полезно переменить обстановку, развлечься немного, и она испытывает душевную потребность побыть с единственной дочерью… Старуха Феллерша стала жевать губами — верный признак, что она втайне злится, — но больше не возражала.

Я побежала к себе: зашвырнув в угол книжки и тетрадки, схватила шляпу, перчатки и через минуту была готова. Ах, хоть немного побыть на свободе!.. Мне пришла в голову одна мысль, но об этом потом…

Полночь

Пользуясь тем, что мама заснула, хочу написать о событиях сегодняшнего дня.

Еще по дороге в гостиницу мама не скрыла своего недовольства пансионом мадам Феллер; она находит его недостаточно аристократичным. Я постаралась утвердить ее в этом мнении и рассказала, из каких семей происходят мои товарки. Графинь и баронесс, говорю, раз-два и обчелся, а большинство пансионерок незнатного рода, которые не получили дома надлежащего воспитания. И по-французски только в отведенные для этого часы говорим. А Ропецкая не имеет понятия о хороших манерах и истинной благовоспитанности. Учитель танцев вовсе не француз, как было обещано, а балетный плясун, изгнанный из варшавского театра. Много чего наговорила я в таком же роде. Мама слушала молча и только головой качала. Ее возмутило, что нас называют просто по именам, не прибавляя титулов. И никакого не делают различия в зависимости от происхождения. И рукоделием заставляют заниматься, отчего кожа на руках грубеет…

Мама перепугалась, едва я об этом обмолвилась, велела снять немедленно перчатки и показать ей руки. Заметив на указательном пальце следы от уколов иголки и слегка загрубевшую кожу, она пришла в ужас. Правда, она сдержалась и промолчала, но на лице ее было написано возмущение. «Ради бога, береги руки! — сказала она. — Испортить их легко, а вернуть утраченную белизну и нежность почти невозможно. Неужто мадам Феллер полагает, моя дочь будет горничной или швеей!»

Если мама пробудет в городе несколько дней, я тешу себя надеждой, что сумею убедить ее и она заберет меня из пансиона. В конце концов, если это так уж необходимо, можно нанять англичанку. Ах, этот мерзкий пансион!.. Но терпение… терпение…

23 марта

Вчера не могла выкроить ни минутки, чтобы побеседовать с дорогим моим дневником. Мы ездили с мамой в театр и поздно вернулись. В нашу ложу набились знакомые: стоит маме где-нибудь появиться, и сразу вокруг нее целый рой поклонников. У нас собрался, что называется, весь цвет здешнего общества. Я забилась в уголок, и на несчастную пансионерку никто даже и не взглянул. Зато красавица мама пользовалась колоссальным успехом. Еще бы! Она такая душка!

Князь В., граф Н. и еще какой-то незнакомый господин, которого величают камергером, досидев до конца представления, проводили нас до экипажа, и маме ничего не оставалось как пригласить их на чашку чая. И хотя дорогая мамочка в городе проездом, она умеет принять гостей так, что это сделало бы честь любому дому. Вечер прошел очень мило. Правда, я сидела в сторонке, делая вид, будто меня не интересует разговор, и под конец мама отослала меня спать. Но я из спальни прислушивалась к оживленной беседе. Какие благовоспитанные, любезные люди!.. Совсем иной мир… Я чувствую, что создана именно для такой жизни. Но, увы, я всего-навсего пансионерка, на которую никто и не посмотрит и которая не смеет принимать участие в общем разговоре, претендовать на внимание, сидеть со всеми за вечерней трапезой…

Но долго поститься я не намерена!

Когда гости разъехались, мама — все еще оживленная — вошла в спальню, и мы с ней стали болтать. Не знаю, почему мой лепет произвел на нее такое впечатление, но она с нежностью поцеловала меня в голову и воскликнула: «Боже, чтобы в восемнадцать лет так верно судить о жизни!»

Сегодня целый день провела с мамой. Вчерашняя моя болтовня расположила ее ко мне — она стала откровенней и ласковей. Оказывается, иногда полезно излить душу, — по крайней мере, не будут считать маленькой. То, что я рассказала о пансионе, явно маме не нравится, а я ведь чистейшую правду говорю и нисколечко не присочиняю. За разговорами и делами день промелькнул, как единый миг. А в пансионе он тянется бесконечно медленно, будто нарочно остановили часы и солнце заснуло на небе… Бывало, ждешь не дождешься вечера. А сейчас хочется, чтобы он подольше не наступал и время не летело так быстро.

Утром нас поджидал экипаж, и мы с мамой, которая никогда не пропускает богослужения, поехали в костел. У меня, как и у нее, был молитвенник в бархатном переплете с красивыми застежками. Я не спускала глаз с мамы и старалась во всем ей подражать. Она держала перед собой раскрытый молитвенник, но мне показалось, она не молится: у нее был рассеянный и задумчивый вид. Прочтя молитву, я тоже не устояла перед соблазном и оглядела туалеты и лица молящихся.

После обедни мама распорядилась ехать в лавки за покупками; по ее словам, она совсем обносилась в деревне и отстала от моды.

Находиться в ее обществе — поистине наслаждение! Каждое ее словечко поучительно, исполнено глубокого смысла. Видно, она заметила, что я не слишком ревностно молилась.

— Дорогая, — сказала она, когда мы уже сидели в экипаже, — неудивительно, что ты была сегодня несколько рассеянна в костеле. Это случается со всеми. Иногда бывает трудно сосредоточиться на молитве, но ни в коем случае нельзя, чтобы это заметно было со стороны. В другой раз будь осмотрительней. Я отнюдь на фанатичка и не ханжа, но никаких поблажек себе не даю. Отпущение грехов во власти всевышнего и исповедника, но церковные обряды надлежит исполнять неукоснительно. Положение обязывает нас подавать пример… Эти мерзавцы, демократы, погрязли в грехах и безбожии, и долг представителей высших слоев общества наставить их на путь истинный. Не то они весь мир готовы сокрушить.

Пускай это тебя не пугает: духовенство к нам снисходительно; надо только чтить его и строго исполнять обряды… внешнюю форму… Условности, этикет вообще много значат в жизни.

Сколько у мамы вкуса… В лавках и то диву давались. Наверняка она была бы законодательницей мод, если бы жила в городе. Приказчики рассыпались в похвалах ее тонкому разборчивому вкусу. Мама придерживается такого правила: ни опережать, ни отставать от моды, ни тем более пренебрегать ею не следует, но надо привносить в нее нечто свое, оригинальное, чтоб изюминка была.

Я преклоняюсь перед ней и ловлю каждое ее слово… Делая покупки, она вздыхала… Сейчас настали трудные времена, но всякая уважающая себя женщина понимает: есть траты, к которым обязывает положение. Это ее слова… золотые слова… При ее красоте и молодости грешно не следить за собой и в бездействии ждать приближения старости. Поддерживать красоту, оказывается, не так-то просто, — когда вчера Пильская, мамина горничная, распаковала ее туалетные принадлежности, я так и ахнула: сколько разных флаконов, флакончиков, фарфоровых пудрениц, баночек, кисточек, щеточек, и каждая вещица имеет неведомое мне название и назначение! Мне очень хотелось узнать, посмотреть, как ими пользуются, для чего они служат. Но, видно, это тайна. И Пильская, прежде чем приступить к маминому туалету, смеясь, выпроводила меня из комнаты и закрыла дверь на задвижку. В постели мама казалась немного бледной и утомленной. А когда по окончании туалета она вышла из спальни, вид у нее был посвежевший, помолодевший, и, как всегда, она была неотразимо хороша.

Вот бы выведать у Пильской, как это делается! Но на мои вопросы она отвечала со смехом: если каждая барышня сама будет все знать, то такие, как Пильская, останутся без куска хлеба.

Мама на другой день, внимательно осмотрев мои руки, загорелое лицо и небрежную прическу, шепнула что-то этой чародейке, и та с полчаса колдовала надо мной. Показала, как ухаживать за руками; растерла их, смазала чем-то, отшлифовала ногти, и руки не узнать было… От удовольствия у меня разгорелись щеки, тогда их un soup-con[17] припудрили, и кожа на лице приобрела матовый оттенок.

Мама и тут не упустила случая дать мне полезный совет: ни в коем случае не пользоваться белилами, не присыпать лицо мукой, не то, говорит, на всю жизнь испортишь кожу, она покроется прыщами, и станешь дурнушкой. Только средства, выпускаемые Societe Hygienique[18], заслуживают доверия. Я записала себе для памяти.

В молодости, по утверждению мамы и Пильской, можно обходиться вообще без косметики или пользоваться ею очень умеренно.

Боже, сколько всего надо знать в жизни, и этому в самых лучших пансионах не учат!

Потому-то мне не терпится поскорей оказаться дома: ведь о лучшей наставнице, чем мама, и мечтать нельзя!

Когда мы вернулись из магазинов в гостиницу, нам подали отменный обед (во всяком случае, мне так показалось), хотя мама нашла его ординарным, невкусным и плохо сервированным. Интересно, что сказала бы она, отведав кушанья, какими нас потчует Феллерша. Но на этот раз я промолчала. На десерт было мороженое, и я с жадностью накинулась на него. А мама даже не притронулась к нему; по ее словам, оно приготовлено в расчете на неприхотливый, неразборчивый вкус.

— Каждая женщина, — обратилась она ко мне, — должна понимать толк в кушаньях, конечно, не в том смысле, чтобы приготовлять их собственноручно, — в нашем положении это совершенно недопустимо — но знать, что и как в приличном доме полагается подавать к столу, надо; изысканная, вкусная еда услаждает жизнь, и люди нашего круга могут позволить себе это невинное удовольствие — в этом нет ничего предосудительного.

Разбавленное водой вино мне тоже очень понравилось. Мама с удивлением пожала плечами, узнав, что в пансионе мы пьем простую воду, и только в пост к рыбе подают иногда жиденькое пиво.

Теперь я вижу, мама имела весьма туманное представление о нашем пансионе, о котором шла молва, как о tres distinguee[19].

После обеда мы поехали с визитом к нашей родственнице, княгине Б.

Об этом визите я знала заранее и с нетерпением ждала его. Мама, опасаясь моей неопытности, побеседовала со мной предварительно. Но я уже была наслышана о княгине, которая занимает высокое положение в свете. Бывать в ее доме, пользоваться ее благосклонностью — большая честь. И вообще она задает тон в здешнем обществе, и в ее гостиной собираются представители самых знатных фамилий. Духовенство заискивает перед ней — говорят, она необычайно набожна. Мама снова упомянула вскользь о нынешних тяжелых временах, когда все сословия перемешались и приходится защищаться от нападок черни, которая устраивает против нас заговоры. Мне не очень-то попятно, что она имеет в виду, но… не все сразу; придет время, разберусь…

Признаться, дом княгини произвел на меня большое впечатление, хотя и наш в Сулимове поставлен на широкую ногу. Тут все выглядит очень импозантно. В дверях — швейцар, в передней — несколько лакеев, камердинер; обстановка в гостиных строгая, основательная. Мы миновали целую их анфиладу, прежде чем достигли заветного чертога, но божества там не оказалось.

Встретила нас dame de compagnie[20] княгини, баронесса Сент-Ив, француженка по происхождению, но выросшая в наших краях. Эта уже немолодая особа пользуется особым расположением княгини. Мама обняла ее и поцеловала.

И она поспешила с докладом к княгине.

А мы тем временем присели к столику, заваленному книгами и журналами. Вдруг портьера раздвинулась, и в комнату вошла пожилая женщина высокого роста, с красивыми седыми волосами и благородными чертами лица. С первого взгляда в ней угадывалась знатная дама. Я смотрела на нее во все глаза, и ничто от меня не укрылось, даже аметистовые четки, как браслет надетые на руку.

Она обняла маму, которую всегда очень любила. И вообще нам был оказан очень теплый прием. Меня она долго и пристально рассматривала и в лорнет и просто так, и против света и на свет.

Потом коснулась губами моего лба, и я расслышала, как она прошептала: «Tres jolie… Elle promet…»[21]

Мне дали Библию с иллюстрациями Доре и усадили за соседний столик, а дамы стали вполголоса беседовать.

Со стороны могло показаться, будто я целиком поглощена Библией, но я не пропустила ни единого словечка из их разговора, в котором принимала участие и мадемуазель Сент-Ив.

Речь шла о грозящей миру опасности, о неизбежной катастрофе, о безбожии, но разговор то и дело прерывался вставными эпизодами, — новостями и сплетнями о незнакомых мне особах. Княгиня жаловалась на испорченность нравов, мезальянсы. Потом она обрисовала маме свою деятельность… Говорила о пожертвованиях, ксендзах, подстрекателях, слугах… Совсем неинтересно, если бы не вышеупомянутые вставные эпизоды.

Три или четыре дамы состояли в непозволительной связи, — что это такое, я не расслышала: разговор велся шепотом, — о чем княгиня сочла своим долгом поставить в известность маму… Как бы менаду прочим, маме всучили несколько билетов благотворительной лотереи. Мадемуазель Сент-Ив, поддерживая беседу, не без остроумия пересказывала сплетни. Увлекаясь, она повышала голос, но, взглянув в мою сторону, опять переходила на шепот, хотя я делала вид, будто рассматриваю картинки, которых вовсе не видела.

Не знаю, как долго бы это продолжалось, если бы камердинер не доложил о канонике, который не замедлил войти следом за ним в гостиную. Я вспомнила, что видела его однажды в пансионе на экзаменах; и в память почему-то запали его фиолетовые чулки, ярко-красные пуговицы, золотая бахрома, какая-то чудная шляпа и еще более чудное лицо — перекошенное, морщинистое, вытянутое, помятое, как у резиновой куклы, которую покалечил какой-нибудь шалун. Княгиня поцеловала рукав его сутаны, компаньонка — за ней, мама, немного поколебавшись, последовала их примеру. Каноник с легкостью подхватил нить разговора, превознося заслуги княгини и живописуя свою борьбу, схватки с врагами рода человеческого, которые, принимая различные обличья, расшатывают общественные устои и покушаются на религию.

Записываю его слова по памяти.

Напугал он меня этой, как он выразился, инкарнацией сатаны. Неужели на свете и вправду так плохо и опасно жить? А мы-то, сидя в пансионе, ничего не подозреваем…

Так жаловались они, сетовали, проклинали, и мне показалось даже, что маме это наскучило. Во всяком случае, в экипаже на нее напала зевота, и она всю дорогу молчала.

Вечером у нас снова была ложа в театре. Бедная мамочка, невзирая на усталость, ради меня поехала в театр. Нас сопровождал камергер. Мама к нему благоволит; веселый собеседник, острослов, он превосходно воспитан и никого и ничего не боится. Верный мамин поклонник… Жаль только, у него нехорошая привычка шептаться при мне так тихо, что я ничего не слышу. В ответ мама иногда ударяет его веером или они оба смеются, а бывает, она рассердится, и он просит прощения. А я, как сказал бы дядюшка, с боку припеку…

После театра за чайным столом у мамы собралась та же компания. Меня отослали спать… Смех и оживленные, громкие голоса раздавались далеко за полночь. Позже всех ушел камергер. Мама потом сказала: она советовалась с ним о наших делах. У него как будто большие связи, и его мнение знать очень важно.

Заточение в спальне я обернула к своей пользе: подлизалась к Пильской и попросила ее уговорить маму, чтобы та забрала меня из пансиона. Я и обнимала ее, и целовала, и секреты рассказывала… В конце концов она обещалась помочь.

На первый взгляд Пильская совсем незаметная личность, пешка, горничная всего-навсего, но мама без нее не может шагу ступить. И никогда не прекословит ей. Пильская и одевает ее, и наряды выбирает, и в мамину комнату без ее разрешения не войдешь, и за прислугой шпионит, и ключи в ее руках, словом, всем в доме заправляет. Сдается, ей я обязана тем, что меня отдали в пансион, и, если она захочет, я снова буду жить дома. Хотя она и обещала споспешествовать мне, я не очень-то ей верю… Иногда у нее глаза загораются, как у кошки в потемках. И оттенка они желтоватого, а губы тонкие-претонкие и всегда крепко сжаты. Бывает, уставится на меня, прямо жуть берет!..

24 марта

День пропал! Все надежды и планы насмарку! Никогда особой любви не питала я к дядюшке, а с сегодняшнего дня возненавидела его.

Мама утром долго спала. Совещание с камергером, как видно, утомило ее… А я по привычке встала рано и побежала к Пильской pour lui faire ma cour[22]. Мы с ней кофейничали и разговаривали шепотом, боясь разбудить маму. И вдруг в комнату без доклада, по своему обыкновению громко топая и крича, врывается… дядюшка. Пильская накинулась на него и кое-как утихомирила; по крайней мере, он внял ее просьбам и понизил голос.

Он нисколько не изменился. На улице его можно принять за эконома или дворецкого. Словом, за мелкую сошку. А меж тем, по слухам, у него большой капитал и он очень состоятельный человек. Лицо у дядюшки загорелое, нос картошкой, усы коротко подстрижены, сапоги на нем юфтевые, кожаные перчатки давно нечищены, носовой платок несвежий. А лицо… не знаю, как и описать его: не то серьезное, не то насмешливое, одновременно сердитое и лукавое… И эта его бесцеремонность, которая приводит маму в отчаяние. Я слышала, мама много раз говорила: если бы не его состояние и не надежда на наследство, она бы на порог его не пустила. При гостях вечно приходится за него краснеть, — точно нарочно, говорит он несообразности, ведет себя вызывающе, чтобы скомпрометировать нас, а мы должны все сносить.

Увидел меня и накинулся, как ястреб: расцеловал, оглядел с ног до головы, и давай выспрашивать, меня аж пот прошиб. С ним никогда наперед не знаешь, что сказать, а о чем лучше умолчать; все одно на смех поднимет. Никакого обхождения, говорит, словно в кабаке находится.

— Теперь вы от меня не скроетесь! — похохатывая, вскричал он. — Давненько мы с твоей родительницей не виделись. Вот и проведем вместе денек… Как?! Не вставала еще? Десятый час, а она спит!

Пильская заметила, что мама вчера устала и у нее болит голова и, даже когда она проснется, не скоро сможет принять его.

— Ну да, — говорит дядюшка, — сперва она должна навести красоту, чтобы выглядела помоложе. Для меня могла бы и не стараться: я доподлинно знаю, в каком году она родилась, и белилами да румянами меня не проведешь…

От его слов меня даже в жар бросило.

Он опять поцеловал меня, уколов жесткими усами, ущипнул за щеку и ушел, пообещав прийти к раннему обеду. Пильская очень огорчилась: уж ей-то известно, какое он чудовище.

Едва за ним закрылась дверь, позвонила мама. Мы кинулись к ней. Она через стенку слышала дядюшкин голос.

— Что, поручик приходил? Ах, какая я несчастная!

— К сожалению, да. И напросился на обед. Мама была в полном отчаянии.

— Как нарочно, свалился на мою голову, когда я нуждаюсь в покое. Целый день будет мытарить, еще хорошо, если одним днем отделаюсь.

Мама взглянула на меня: я отиралась после его поцелуев.

— Но чего не сделаешь из любви к родному детищу! — прибавила она. — Серафина, душенька, ты сама видела, каков он, но надобно скрепиться и быть с ним поласковей… Знай, наше… твое благополучие зависит от него. Эти грубые, грязные сапоги ступают по золоту, он — крез, миллионщик!..

— Он барышню два раза поцеловал! — посмеиваясь, вставила Пильская.

Мама посмотрела на меня сочувственно.

Приступили к туалету. Я слышала, мама распорядилась выбрать самое скромное платье. Из своей комнаты она вышла вся в черном и искусница Пильская сумела даже лицо привести в соответствие с нарядом. Мама была бледна и выглядела старше, чем обычно.

Новое осложнение! Маме пришлось разослать записки камергеру и другим знакомым, общество которых доставляет ей удовольствие, с извинениями, что не сможет принять их; она по опыту знала: дядюшка непременно что-нибудь учудит, так как терпеть их не может. Притом было известно заранее: он просидит до самого вечера, ни минутки не даст передохнуть и всю комнату продымит своими вонючими цигарками.

Мама не находила себе места и, будучи не в духе, против обыкновения разоткровенничалась со мной.

— Ты мало знаешь своего дядюшку, — говорила она, — а надобно тебе узнать его поближе. От него многое, очень многое зависит… Он наш близкий родственник, но, поступив смолоду в военную службу, попал в дурную компанию и сделался чудаком du plus mauvais genre[23]. Строит из себя простака, философа… Il est ecoeurant…[24] Но он богач… миллионщик. И надо coute que coute[25] снискать его расположение… оно нам необходимо…

Сказав это, мама поцеловала меня.

— Доченька, — продолжала она — будь умницей, докажи, что у тебя есть такт, завоюй его сердце. Прикинься наивной, откровенной и главное — чувствительной. Попробуй…

Про себя я решила во что бы то ни стало исполнить мамину просьбу и доказать, на что я способна. Тем паче из ее наставлений, указаний и советов я поняла, что она не очень-то на меня полагается. Я еще раз осведомилась о дядюшкиных вкусах. Мама пожала плечами и говорит: «Ему нравится все грубое, ординарное, несообразное… невежественность и дурной тон…»

Мы не кончили еще разговаривать, когда в передней послышался дядюшкин голос, и мама вздрогнула. Дядюшка шутил и пересмеивался со слугой. Это его genre[26].

Мама, со свойственным только ей несравненным даром, в мгновение ока преобразилась: приняла приветливый вид, изобразила на лице улыбку и, словно ей не терпелось поскорей увидеть дядюшку, бросилась ему навстречу.

На дядюшке была все та же, что и утром, грубая холщовая рубашка, хоть и чистая, но ужасно простецкая и вдобавок с неприлично широким воротом.

— Как поживаешь, сестрица? Зачем в город пожаловала?

— Дела, дорогой братец… Женщина я одинокая, похлопотать за меня некому…

— Небось в деревне наскучило сидеть, а тут развеешься, нарядов да цацек разных накупишь.

— Где мне о нарядах думать!..

Так начался разговор. Вот скучища-то!

Меня зло разбирало, но, помня мамины наставления, я подумала: провалиться мне на этом месте, как сказал бы дядюшка, если я не сумею подольститься к нему. И, прикинувшись этакой простушкой, принялась болтать.

Мамино лицо выражало попеременно то тревогу, то радость.

Видно, она боялась, как бы я не попала впросак. Дядюшка учинил мне форменный экзамен, и я с блеском выдержала его. И мне даже удалось faire d'une pierre deux coups[27]; расписать пансион так, что хуже некуда. В этом несносный дядюшка оказался моим сторонником: он ругательски ругал пансион и настаивал, чтобы мама забрала меня от Феллерши.

— Мальчик — другое дело, для него ученье в школе необходимо, — сказал он, — а для девочки нет ничего лучше домашнего воспитания, и потом, — понизив голос, прибавил он, — для иной матери дочь — ангел-хранитель. К тебе, сестрица, это, конечно, не относится…

Сказал и глянул на маму. А она почему-то покраснела, — наверно, от возмущения: какое он имеет право читать ей наставления?!

Просто возмутительно!..

В ответ мама посетовала на тяжелые времена, на то, что в деревне воспитание обойдется намного дороже. Но она глубоко заблуждалась, если рассчитывала на родственную помощь. Дядюшка сразу же ополчился на нее за излишние расходы.

— Живи поскромней, нарядов да побрякушек покупай поменьше, слуг столько не держи, вот и хватит на все. Небось и в этом году на воды за границу собралась?

Тут мама даже привскочила.

— Дорогой братец, — воскликнула она таким тоном, что у меня сердце перевернулось, — ведь я живу только для дочери! Тебе известно, какое слабое у меня здоровье, и без Карлсбада я давно была бы уже на том свете. Если хочешь знать, с моей стороны это жертва.

Дядюшка посмотрел на нее и промолчал. Мама опять села, дрожа от сдерживаемого гнева. Я поспешила ей на выручку и взяла дядюшку в оборот. Не хвастаясь, могу сказать, в этот день я одержала победу. Правда, она далась мне нелегко, и я даже охрипла, но под конец обеда дядюшка говорил только со мной, только на меня смотрел, и, если бы я не противилась, беспрерывно целовал бы меня, щекоча колючими усами.

Я плела невесть что… Откуда только слова брались… Мама ликовала.

Не стану подробно описывать сегодняшний день. Дядюшка обедал у нас, пил чай, просидел весь вечер и перед уходом подарил мне двести гульденов на булавки.

Я и сама не знаю, о чем говорила. Хитрость состояла в том, чтобы без зазрения совести, напропалую подлаживаться к нему.

Когда он наконец ушел, мама вскочила с дивана и бросилась обнимать меня.

— Ангельчик! Душечка! — в упоении восклицала она. — Ты настоящая артистка!.. Неподражаемая… гениальная… Я и рада, и боюсь за тебя. — В глазах у нее стояли слезы. — Мне в восемнадцать лет ни за что не сыграть бы так превосходно роль… А мимика какая…

Я скромно выслушала комплименты, но была наверху блаженства. Мамина похвала для меня — все равно что для гимназистов аттестат зрелости.

В тот вечер мы были точно две подружки. Мама позволила мне потратить дядины гульдены по своему усмотрению. Наверно, она хочет испытать меня, но я и тут постаралась не ударить лицом в грязь. Я слышала, они долго шептались с Пильской. Клянусь, обо мне. Только бы Пильская сдержала слово… Подслушать не удалось. Но завтра все выяснится… Мама проговорилась, что ее бабушка в пятнадцать лет вышла за старика и вертела им, как хотела. Вот счастливица!

1 апреля

Несколько дней не бралась за дневник: писать не было никакой возможности. Я ругаю себя за необязательность, но все время кто-нибудь мешал: то мама, то Пильская, то кто-то еще, а чтобы пронюхали про мой дневник, не хочется.

Произошло все так, как я задумала. Два дня спустя после дядюшкиного посещения мама решила забрать меня из пансиона, но, чтобы Феллерша не обиделась, сослаться на доктора, который, дескать, порекомендовал для моих слабых легких деревенский воздух. Желая задобрить ее и это мерзкое чучело Ропецкую, я купила им на собственные деньги подарки. Все равно они дулись, злились, но мама была непреклонна. А дяде представила дело так, будто увозит меня в деревню по его совету.

С Юзей мы расстались довольно холодно; она обижена на меня, хотя я ни в чем перед ней не провинилась. Просто девочки завидуют мне.

Накануне отъезда послеполуденные часы мы провели вместе.

— Итак, — заметила баронесса Пепи, — панна Серафина вырвалась на свободу. Представляю, как она станет кружить головы кавалерам, влюбляться без памяти… То-то романы будут… письма…

— Уверяю вас, — отвечала я тоном оскорбленного достоинства, — эти детские забавы уже не для меня. Конечно, влюбляться никому не возбраняется, — признаюсь, это тешит мое самолюбие, — но за себя я совершенно спокойна.

Мы болтали и смеялись допоздна. И я дала им понять, что опытней их и лучше знаю жизнь. Так, повторяя мамины слова, я ввернула, к примеру: «Замужество, — не расшитый шелками атлас, а средство занять подобающее положение в обществе и обрести независимость. Известно мне и еще кое-что, — намекнула я, — но об этом вам рано знать…»

В последних числах марта мы выехали в Сулимов… Дорога чудовищная… Маму все повергает в ужас: и дорога, и лошади, и постоялые дворы. Мне помогают переносить дорожные неудобства мечты о будущем. В пути только я одна не унывала: Пильская мучилась флюсом, мама грустила по милому обществу, с которым пришлось расстаться. К счастью, навстречу нам выехал барон Герман, мамин друг и покровитель, и мама воспряла духом.

Барона я давно не видела: он постарел за это время, облысел, как-то сник, но все еще очень красив, а какое утонченное обращение!.. Мама относится к нему, как к брату, он держится с ней, как покорный слуга. Я слышала, барон сказал маме (он называет ее просто Джорджиной) что я очень выросла, похорошела и стала очаровательной барышней.

Не скрою, его слова польстили мне. Ведь он для меня высший авторитет. Я все время ловила на себе его взгляды, и относится он ко мне иначе, — не как к маленькой девочке.

Он aux petits soins[28]. Мама говорит: он избалует меня.

Речь зашла об англичанке, которую рекомендовала княгиня Б. Правда, сама княгиня ее не знает, но ей доподлинно известно, что мисс Дженни Бомберри (так она зовется) из знатного, но обедневшего рода. Успех придал мне смелость, и я решила про себя: если эта мисс будет докучать мне, я выживу ее с помощью Пильской, да и своего ума у меня достанет.

Барон совершенно очарован мной и не скрывает этого и, стоит мне только захотеть, тоже замолвит за меня словечко… Итак, у меня уже есть союзники.

С каждым днем я все больше убеждаюсь: с Пильской мы поладим. Сдается, она имеет на меня виды. Бедняжка! При ее внешности на себя рассчитывать не приходится. Она явно заискивает передо мной, а я стараюсь быть с ней поласковей.

Она любит посудачить, и от нее много чего можно выведать. И хотя она твердит: «Тебе еще рано это знать», но спохватывается обычно слишком поздно, и я обо всем догадываюсь.

Сейчас ранняя весна и всюду непролазная грязь, но, несмотря на это, мне в Сулимове очень нравится. У нас большой дом, сад, и все так красиво, аристократично, а мама жалуется постоянно на плохое состояние наших дел. И однажды призналась даже барону, что, если бы не он, мы не смогли бы вести сообразный нашему положению образ жизни.

Я очень полюбила барона… С мамой он нежно-почтителен, меня прямо-таки боготворит. У него благородное направление ума. Одно удовольствие слушать, как он рассуждает о людях, о жизни… Какая наблюдательность, сколько ума, блеска в каждом его слове! Какое знание света!..

Мама предоставила мне полную свободу, я, со своей стороны, тоже стараюсь не мешать ой.

Окна моей комнаты выходят в сад; рядом просторное помещение для мисс Дженни, моей будущей гувернантки. Но я уже объявила маме, что согласна только на компаньонку и муштровать меня и чрезмерно утруждать занятиями не позволю.

Я намерена много читать… Из книг узнаешь столько полезного, занятного. В моем распоряжении довольно порядочная библиотека, так что во французских и английских романах недостатка нет. А больше мне ничего и не нужно… С мисс стану заниматься английским. Поскольку хорошо воспитанной барышне без него не обойтись, придется терпеть англичанку.

Мисс Дженни еще не приехала, мама по целым дням сидит, затворившись у себя в кабинете с бароном Германом, и совещается шепотом о злополучных делах, а я или читаю или сижу у Пильской.

Она иной раз говорит-говорит и в самом интересном месте вдруг умолкнет, уставится на меня в упор своими желтыми кошачьими глазами, словно в душу залезть хочет. Может, она испытывает меня… Во всяком случае, мне это не нравится.

Я недвусмысленно дала ей понять, что уже не маленькая и нечего, мол, от меня таиться. В пансионе нас было много, и каждая делилась своими познаниями с другими. Она засмеялась, обняла меня, и с тех пор мы добрые друзья. Взяв в расчет ее жадность и скупость, я подкупаю ее подарками; это нетрудно, потому что мама не замечает исчезновения разных мелочей, а Пильская до страсти любит подношения.

Пильская то подольщается к маме, то злится на нее, но, так или иначе, друг без друга они жить не могут. Насчет англичанки я с ней заранее уговорилась: если она станет нам докучать, мы от нее избавимся. Она пообещала помочь мне.

Барон из-за маминых дел много времени проводит у нас, у него даже есть в доме свои апартаменты, — и вчера вечером мы с ним долго гуляли в саду и беседовали. По-моему, он остался мной доволен. Когда разговор зашел об англичанке, он сказал: выучиться языку необходимо, даже если ради этого придется немного помучиться и поскучать.

2 апреля

Мисс Бомберри приедет только через неделю. Перед тем ее воспитанницей была княжна С. И по словам мамы, уже одно это для нас большая удача, ибо cela pose bien ia maison[29].

Все это, конечно, хорошо, но пускай она не воображает, будто я, как десятилетняя девочка, буду ходить по струнке и вообще позволю ей командовать.

Что мне порассказала Пильская! Только она заклинает меня не проболтаться и ненароком не выдать ее. Почему расстались мои родители, я до сих пор толком не знала. В глазах света это была партия удачная во всех отношениях, но они друг друга не любили, и вскоре совместная жизнь для мамы стала невыносима. Папа развлекался, сорил деньгами, дома почти не бывал и оказался страшным ревнивцем. Он устроил ей безобразную сцену из-за кузена, барона Германа, и дело чуть не кончилось дуэлью. В конце концов они стали жить врозь. По словам Пильской, бедная мамочка натерпелась от него столько, что и сказать нельзя. В поисках любовных писем он взламывал шкатулки, ящики в секретере. Барону было отказано от дома, но это не восстановило его против мамы и он по-прежнему остался ей предан.

По глазам Пильской я вижу: у них с мамой был роман. По-моему, тут нет ничего предосудительного, если у папы оказался такой неуживчивый нрав. Что же, ей в монастырь было идти, слезы лить? Одного не пойму: когда мы с папой видимся, он всегда бывает добрый, внимательный, милый, — неужели это притворство?

Барон относится к маме по-родственному, и Пильская говорит, она многим ему обязана. Как я поняла из обрывков разговоров, дела наши совсем расстроены… Сулимов по папиной вине заложен. По счастью, барон, ближайший сосед наш и притом холостяк, всячески нас поддерживает. Дыдки и Жебже, считает Пильская, он завещает маме или мне. Это было бы с его стороны очень мило! Мы с мамой не перенесли бы нужды. При одной мысли о бедности меня охватывает дрожь! Что может быть ужасней старого, немодного платья, неподходящего общества, лишений и необходимости работать! Я много раз слышала от мамы, что она скорей умрет, чем откажется от привычного образа жизни. Нет, семьи, подобные нашей, не могут впасть в бедность, — это просто невероятно!

И так мы живем очень скромно. На конюшне всего-навсего шестерка лошадей для выезда и четыре для верховой езды. Камердинер один, и тот старый и на вид невзрачный, и два лакея.

Мебель шесть лет уже не обновлялась. Мама на всем экономит и в последний свой приезд во Львов купила себе только четыре платья да кружевную накидку.

4 апреля

В деревне особенно нечего записывать в дневник. Весна в этом году обещала быть ранней и дружной, но пока кругом грязь, безлюдье и, если бы не барон Герман, можно было бы умереть с тоски. В пансионе Юзя расхваливала мне романы Жорж Санд, и, вспомнив об этом, я пошла вчера в библиотеку и обнаружила целую полку с ее романами. Раскрыла «Лелию» и начала читать. Но мне не понравилось… Какие преувеличенно возвышенные чувства! Неужели и вправду бывает такая любовь? Нет, это невероятно! Что за удовольствие терзаться так и мучиться? Мне жизнь представляется более радужной и привлекательной. Слава богу, мне есть с кого брать пример, — моя мамочка ко всему относится трезво, без ажитации. Так любить, так безумствовать, — нет, благодарю покорно!

«Лелия» наскучила мне вконец. Заглянула еще в несколько романов, — то же самое: зеваю и клонит в сон. Разве сравнишь их с теми книжками, которые мама запирает на ключ, а Пильская извлекает украдкой из шкафа и дает мне. Я смеюсь и плачу, когда читаю, — их герои мне близки и понятны.

Ах, парижские гризетки!..

Мама, заметив, что я частенько наведываюсь в библиотеку, дала мне почитать Ламартина. Может, это возвышенно и красиво, но я не терплю сентиментальности… К чему страдать из-за каких-то выдуманных идеалов! Куда занятней болтать с Пильской.

Жизнь в Сулимове довольно однообразна, и, если бы не барон, совсем было бы невмоготу. Две странички в дневнике изрисовала карикатурами. Говорят, у меня есть способности к рисованию. Косоглазую Ропецкую с ее букольками я так наловчилась изображать, что девочки с первого взгляда ее узнавали. Феллерша у меня тоже неплохо получалась.

Теперь пытаюсь нарисовать Пильскую, но ее кошачьи глаза никак мне не даются.

10 апреля

Приехала англичанка! Чопорная, холодная, словно из английской стали, молчаливая, как палка прямая, затянута в корсет. Услышав, как она говорит по-французски, мама испугалась за мой парижский прононс. Утратить его было бы непоправимым несчастьем. В первый же вечер по приезде мисс изложила свою систему воспитания и вздумала экзаменовать меня. Но я дала ей понять, что командовать собой не позволю.

Нет уж, извините, пожалуйста! Мама меня поддержит. Извольте заниматься со мной языком и не суйтесь не в свое дело, заявила я без обиняков. Она промолчала. Если я сразу же не поставлю ее на место, она закабалит меня. Ей же лучше: у нее полдня будет свободно. Наутро, когда я была у мамы, она осмелилась войти ко мне в комнату, пересмотрела мои книги (к счастью, те, заветные, были заперты на ключ) и сказала, что сама будет руководить моим чтением. Мама на это ничего не сказала. Croyez у et buvez de reau![30] Я не намерена ей подчиняться.

12 апреля

Напрасно я боялась англичанку: не так страшен зверь, как его малюют. На первых порах она, наверно, зондировала почву и просто напускала на себя строгость, но, убедившись, что это ни к чему не поведет, смирилась с существующим положением вещей, и между нами установились мир и согласие.

Как я успела заметить, она любит поесть. И выпить рюмочку порто тоже небось не прочь. Я поделилась своими наблюдениями с Пильской, и мы решили угождать ее вкусам. Она оставила меня в покое и большую часть дня проводит у себя в комнате. Кажется, пишет что-то. Но меня это не касается. Старая уродина, что ей еще остается делать!

Несколько часов в день мы с ней читаем «Векфильдского священника», «Ночи» Юнга[31], отрывки из романов Вальтера Скотта. Сходимся за завтраком, обедом, иногда вместе гуляем в саду. Впрочем, она мне не мешает. Маме она решительно не нравится. Мы терпим ее не только из-за английского языка, но еще и потому, что держать англичанку считается хорошим тоном. Барон говорит: слухи о моем воспитании послужат к моей пользе.

Мало-помалу я узнаю от Пильской любопытные новости. Вчера у меня разболелись зубы, и англичанка отправилась на прогулку в одиночестве (она ежедневно, даже под дождем, прохаживается для моциона), а я побежала к Пилюсе. И она проболталась, будто барон и мама строят планы относительно моего замужества.

Я бросилась ей на шею, умоляя сказать всю правду. Но она уверяет, что больше ничего не знает: мама случайно обмолвилась об этом при ней. Если ей известно что-нибудь еще, я непременно из нее вытяну. Вообще-то она умеет держать язык за зубами, пока не забудется, увлеченная собственным красноречием, и тут уж никакая сила на свете ее не удержит. Я немало уже от нее выведала, выведаю и это.

Теряюсь в догадках: кто бы это мог быть?! Но Пильская говорит, до свадьбы дело дойдет не раньше чем через несколько лет.

Разговор с Пильской дал мне пищу для размышлений. Она посматривала на меня так пристально, словно хотела в душу заглянуть. Может, мама поручила ей попытать меня? Она спросила, как я отношусь к замужеству и какого мужа предпочла бы иметь. Я откровенно отвечала: прежде всего богатого, чтобы не приходилось беспокоиться, как маме, о доходах, потом, он не должен стеснять моей свободы и, конечно, безумно любить меня.

— А вы сами, барышня? — посмеиваясь, спросила она.

— Вот глупости! Зачем мне влюбляться? Судя по романам, которые я читала, любовь приносит лишь одни страдания, а я хочу наслаждаться жизнью. Я люблю роскошь, наряды, развлечения и не скрываю этого. Конечно, приятно сознавать, что ты нравишься, но влюбиться самой, добровольно надеть на себя ярмо, нет уж, благодарю покорно!

Она, не сдержавшись, засмеялась и обняла меня.

— Ну, а если кто-нибудь понравится очень? Если сердечко по ком заноет?

— Нет. Этого не случится! Ни за что на свете! Любовь добром никогда не кончается, уж я-то знаю!

Так проболтали мы с ней допоздна. Она все выспрашивала: а если то, а если это, а старый если да некрасивый… Чудачка, какое это имеет значение!

Мисс Бомберри с этим своим английским Кантом просто бесподобна! Запрещает читать и переводить те места, где говорится о любви; дай ей волю, она запретила бы даже упоминать о мужчинах. Наивная дурочка! Не знает, что у меня целые груды французских романов из маминого запретного шкафа…

Как глупо скрывать от нас опасности, утаивать соблазны. А стоит девушке оступиться, на нее сразу обрушиваются упреки, обвинения. Но разве виновата она, что жила с завязанными глазами? Лично я много полезного почерпнула для себя из романов даже самого низкого разбора.

Мама и в нынешнем году для поправления здоровья собирается в Карлсбад. Оставлять меня в деревне на попечении мисс Бомберри она не решается. Барон, кажется, тоже едет с нами. Но и у него и у мамы как будто бы туго с деньгами. По совету барона, она написала дядюшке, но на него надежда плохая. Если дядюшка откажет в просьбе, барон готов взять деньги в долг, потому что, говорит он, мамино здоровье для него дороже всего на свете.

Послали к дядюшке нарочного. Хорошо бы он оказался дома! Барон говорит: сейчас сев в разгаре, и он никуда носа не высовывает, потому как имеет обыкновение самолично надзирать за работами.

14 апреля

Нарочный вернулся сегодня вечером и привез от гадкого креза ответ, какого и следовало ожидать. Оскорбительное, нашпигованное насмешками письмо — верх неприличия! Мама в ярости разорвала его на мелкие клочки и бросила в камин. А я из любопытства подобрала их и прочла.

Письмо написано вполне в его духе. Свой отказ он сопровождает шуточками и насмешками, вроде того что не может одолжить деньги, руководствуясь исключительно заботой о ее драгоценном здоровье, ибо, по его глубокому убеждению, карлсбадская вода не приносит ей пользы, коль скоро употребляемая из года в год в продолжение пяти лет не излечила ее. А поскольку она обладает известным действием, он опасается: не наделала бы она вреда. Продиктованное как будто бы нежной заботой, письмо сплошь состоит из таких вот колкостей и обидных намеков. В приписке он посылает мне свое благословение, которому я предпочла бы двести гульденов. И целую страницу посвятил тому, что у него рожь вымокла и пшеница сопрела.

Мама даже расплакалась от досады. Я целиком разделяю ее чувства.

— И это называется родственник! — воскликнула она. — Из-за жалких грошей, которые сам не умеет употребить, готов обречь на смерть больную женщину. Ничего себе семейка!

Барон, не теряя времени, отправился раздобывать деньги. Мама на прощанье обняла его, — в самом деле другого такого преданного человека не сыскать в целом свете!..

15 апреля

Вот неожиданность!.. Вечером из соседнего городка пришло письмо, и мама, едва взглянув на конверт, сразу признала папин почерк. Я находилась в то время в комнате и по ее лицу догадалась, как ей неприятен этот визит.

— Он хочет тебя видеть, — сказала она, протягивая мне письмо.

С тех пор как меня отдали в пансион (кстати, половину моего содержания оплачивал он), мы с ним ни разу не виделись.

Мама в задумчивости прохаживалась по комнате.

— У меня так расстроены нервы, — сказала она, — и вообще болезнь моя зашла так далеко, что свидание с твоим отцом может иметь для меня самые печальные последствия. Его присутствие плохо на меня действует. Ты должна почитать его и любить, mais il a des torts envers moi[32], и я не могу ему этого простить. Зачем ему утруждать себя и ехать сюда, когда ты в сопровождении мисс Бомберри можешь сама поехать к нему. Пожалуй, так для всех будет лучше…

Возразить на это было нечего, и я согласилась; послали за мисс Бомберри, а я пошла собираться в дорогу, но перед тем забежала к Пильской. Хотела новость ей сообщить, но она, оказывается, обо всем знала, даже о мамином решении.

— Знаю, знаю, — сказала она, едва я появилась в дверях, — письмо от папы, и вы с мисс Бомберри едете в город.

— Откуда тебе это известно? — удивилась я.

— Ну, догадаться было нетрудно.

Она надавала мне кучу полезных советов, научила, как и о чем говорить, остерегла насчет того, чего вовсе не следует касаться в разговоре. К примеру, ни в коем случае не поминать ненавистного отцу барона.

— Да не забудь рассказать о несчастной жертве его бессердечия, — напутствовала она меня.

Напоследок она прибавила, чтобы я не рассчитывала на подарки, — отец, дескать, сам без гроша сидит.

Через час подали лошадей, мама обняла меня на прощанье и прошептала:

— Возвращайся скорей!

Мисс Бомберри также наказали в городе долго не задерживаться.

Отец остановился на постоялом дворе и, видимо, меня Ждал, словно заранее знал, каково будет мамино решение.

Он очень изменился: обрюзг, потолстел и выглядит неважно, будто нездоров. И вообще он заметно постарел. Увидев меня, он растрогался, но, пожалуй, им владело скорей любопытство, нежели нежные отцовские чувства. Под его пристальным взглядом я смутилась.

1 но он виноват передо мной (фр.).

— Так я и думал, — сказал он, — ты уже совсем взрослая барышня и, слава богу, недурна собой. Это меня радует. Тебе уже восемнадцать лет, и пансион и ученье позади.

— Я занимаюсь английским языком…

— Очень хорошо.

Мисс Бомберри извлекла из дорожного сака книжку, а мы перешли в другую комнату. Папа стал расспрашивать меня о маме, я отвечала, что она нездорова и собирается в Карлсбад. Он промолчал.

— Я бы тоже поехал на воды, — после недолгой паузы сказал папа. — Подагра меня замучила, вот только денег нет…

Долго еще выспрашивал он меня, но я не всегда могла удовлетворить его любопытство. Так беседовали мы с ним о всякой всячине; он явно хотел составить себе представление обо мне.

— Пора бы маме подумать о твоем замужестве, — сказал он под конец. — Но вряд ли при ее теперешних связях ей удастся подыскать для тебя подходящую партию. Ты молода, красива и рода старинного… Я сам этим займусь, только, пожалуйста, не привередничай.

Я промолчала, не зная, что ему ответить, но немного погодя спросила: должна ли я сказать об этом маме? И прибавила: я во всем полагаюсь на нее и никогда не поступлю против ее воли.

— Но я твой отец и тоже имею право принимать в тебе участие, — сухо сказал он и опять повторил: — Только смотри не будь слишком привередливой.

Это навело меня на мысль, что партия, наверно, не слишком блестящая, и, собравшись с духом, я заметила, что мне еще рано думать о замужестве.

— Тебе уже восемнадцать лет, а пока дело до венчания дойдет и девятнадцать исполнится. Как раз самое время. Если представится случай, его нельзя упускать.

Ничего более определенного он не сказал, прибавив только, что напишет маме. Когда мы вышли в соседнюю комнату, папа оживился, повеселел и, забыв о моем присутствии, стал развлекать англичанку, щеголяя перед ней остроумием.

Поскольку письма в тот день он не написал, нам пришлось заночевать в городе. Мной овладело смятение, я столько мыслей теснилось в голове, что я заснула только под утро.

Назавтра папа настроен был иначе. Вчерашний разговор о замужестве он обратил в шутку, успокоил меня и стал допытываться, в самом ли деле мама едет в Карлсбад.

— Это необходимо для ее здоровья, — сказала я. — И хоть мы не располагаем деньгами, а дядюшка помочь отказался, мы, тем не менее, едем, даже если придется залезть в долги.

— У нее фактотум хороший, — понизив голос, заметил папа.

Перед отъездом он был со мной очень ласков.

— Помни, Серафина, — сказал он на прощанье, — хотя мы редко видимся, никто так не любит тебя и не печется о твоем благе, как я. Положись во всем на меня. Рад бы подарить тебе деньги, да сам стеснен в средствах… Может статься, увидимся в Карлсбаде… Я тоже туда собираюсь…

Дома мама учинила мне форменный допрос.

— Память у тебя хорошая, — сказала она, усаживая меня подле себя, — опиши мне во всех подробностях свою встречу с отцом. Пожалуйста, постарайся не упустить ни слова из того, что он говорил. Для меня это очень важно.

Желая угодить маме, я повторила почти дословно наш разговор. Но едва я обмолвилась о том, что он шутя упомянул о моем замужестве, мама, дрожа от негодования, вскочила со стула. Мне с трудом удалось ее успокоить.

— Я слишком хорошо знаю твоего отца, — невольно вырвалось у нее, — конечно, ты должна его почитать, и я не сомневаюсь, он по-своему любит тебя и желает добра, но что-что, а выдавать тебя замуж мое дело. Убеждена, у него на этот счет самые нелепые планы и в мужья он прочит тебе кого-нибудь из своих приятелей, умеющих пускать пыль в глаза, но по существу людей никчемных.

Намерение папы ехать в Карлсбад тоже немало ее встревожило.

Вечером вернулся барон, и, едва он переступил порог, мама с жаром начала рассказывать ему о папе, а потом я слышала, они о чем-то долго шептались.

Меня это насторожило.

А почему бы, собственно, мне не выйти замуж? Вон бабушку в пятнадцать лет выдали. А мне нельзя? Только пускай папа не воображает, будто я соглашусь на любую партию. Меня интересует прежде всего не возраст, не наружность и не какие-то там достоинства, а состояние и еще чтобы он не был деспотом. Быть под башмаком у мужа и потом оказаться в мамином положении, — нет, спасибо! На это я никогда не соглашусь.

17 апреля

Барон по настоянию мамы едет с нами; он по своей доброте не смеет ей ни в чем отказать. А от Пилюси я слышала: его присутствие необходимо, так как мама опасается какой-нибудь выходки со стороны отца.

В полдень, только собрались мы выйти в гостиную, — барон уже с час поджидал маму, — к крыльцу подкатила знакомая дядина колымага. После такого письма его появление было для всех полной неожиданностью. А этот грубиян как ни в чем не бывало ввалился в своих смазных сапогах в гостиную. Барон, которому от него достается еще больше, чем маме, — они друг друга просто не терпят, — с радостью дал бы тягу, да было уже поздно.

Когда он подъехал к дому, мы с мамой были еще у нее в комнате.

— Бессовестный! — негодуя, воскликнула она. — Наглец! Да как он смеет показываться мне на глаза!

Она поспешила в гостиную, желая избавить барона от неприятного тет-а-тет. Дядюшка уже сидел против него; опершись на палку и прищурив один глаз, уставился он на свою жертву. Барон сжал губы и побледнел. Мама с подчеркнутой холодностью поздоровалась с братом.

— Что, небось не ждали меня? — Он засмеялся. — А мне попрощаться захотелось и пожелать вам счастливого пути.

Заметив мамину кислую мину, он прибавил:

— Не обижайся на меня, сестрица. От барона таиться нечего — он тут свой человек: покровитель, родственник, советчик… Так вот, не мог я одолжить тебе денег на дорогу, потому как у самого негусто. Вы все мотаете деньги, один я прикапливаю, чтобы фамилия наша не захирела. И потом, я не сомневаюсь, барон, если надо, из-под земли деньги достанет. Его беззаветная преданность мне известна.

— Не стоит об этом говорить, — заметила мама, бросив на меня выразительный взгляд.

Я отошла к окну.

— Напротив, стоит. Для того я и приехал. С деньгами сейчас трудно, а для тех, у кого расходы превышают доходы, еще трудней.

— Я вас ни о чем больше не прошу, — обиженным тоном сказала мама. — Простите, что обеспокоила своим письмом.

— Правду выслушать никогда не мешает, — не унимался упрямец.

Мама покраснела: по ее лицу видно было, что она едва сдерживает гнев, но, поскольку барон отмалчивался, ее прорвало.

— Уважаемый братец, — возвышая голос, сказала она, — я не маленькая и знаю жизнь не хуже вас! И не нуждаюсь в ваших советах и наставлениях. Пожалуйста, не сравнивайте меня с собой. Вы, слава богу, здоровы и к удобствам не привыкли, без которых я обойтись не могу. И не совестно вам попрекать несчастную, больную женщину за то, что она ради единственной дочери хочет продлить свои дни!

Ну теперь дядюшка уймется, подумала я. Но не тут-то было!

— Любезная сестрица, — отозвался он, — дай бог всем ваши силы и здоровье! Для своего возраста вы, ей-ей, прекрасно сохранились.

При упоминании о возрасте мама вспыхнула; ясно, дядюшка хотел поддеть ее.

Тут барон вдруг встал и, подойдя к дядюшке и пристально глядя на него, изысканно вежливо спросил:

— Вы уже посеяли овес, пан поручик?

Его вопрос сбил дядюшку с толку, и он на мгновенье даже потерял дар речи, но, придя в себя, откинулся на спинку кресла и захохотал.

— Ну и чудак же вы, право! — воскликнул он. Однако щекотливую эту тему оставил и обратился ко мне с каким-то вопросом. Но я на него рассердилась из-за мамы, вышла демонстративно из комнаты и вернулась, лишь когда позвали к столу.

При моем появлении дядюшка подскочил ко мне, наверно, задобрить меня хотел, но я была непреклонна.

За обедом да и за все время, проведенное у нас, он, казалось, умышленно выбирал такие темы для разговора, чтобы досадить и насолить маме и барону. Только он один ел и пил. Барон даже не развернул салфетку, мама тоже ни к чему не притронулась. Но его это мало трогало.

Мама не любит, когда при ней упоминают о папе, и дядюшке прекрасно это известно, но он, как нарочно, не закрывая рта, говорил о нем, и, видно, ему доставляло наслаждение видеть, как мама то краснела, то бледнела.

Когда под вечер к крыльцу подъехала бричка и за дядюшкой закрылась дверь, все с облегчением вздохнули. Мама чуть не плакала.

— Теперь, Герман, ты убедился, — отнеслась мама к барону, — что я обречена на вечные муки и страдание. Должна сносить его дерзости и выставить вон не могу из страха, как бы он не прогневался и не оставил наследство дальним родственникам. У него ни капли жалости нет ко мне, напротив, он испытывает удовольствие, причиняя мне боль.

Барон лишь пожал плечами.

19 апреля

С нетерпением жду отъезда, хотя до него еще далеко. Но я только надеждой и живу!

Это мое первое путешествие за границу! Раньше июня мы не тронемся в путь. И так слишком рано, говорит мама: избранное общество съезжается позже, но тогда и цены значительно выше.

Если бы не ожидание перемены, было бы совсем тоскливо. Мисс Дженни оставила меня в покое, но мне от этого мало радости. После урока она затворяется в своей комнате и читает. Все сходятся во мнении, что она препротивная, но держать англичанку считается признаком хорошего тона, поэтому приходится ее терпеть. Самое большее через год мама, наверно, ее рассчитает. Я уже немножко говорю по-английски, но думаю, он мне вряд ли пригодится в жизни.

Вчера барон нас заинтриговал… Разговор зашел о хозяйстве, о том, что перевелись честные люди и ни на кого нельзя положиться. Мама недовольна Морозковичем, но ему покровительствует Пильская… У барона дела тоже, видно, обстоят не блестяще. Потому-то и заговорили об управляющих и экономах. И вдруг барон со смехом говорит:

— Из-за отъезда и чтобы поправить хозяйство, я нанял в управляющие агронома. Вы, кузина, будете смеяться, когда узнаете, кто он. У меня, барона, управляющий — граф, причем знатного, старинного рода. Настоящий граф…

— Из немцев? — спрашивает мама.

— Нет, поляк, по фамилии Опалинский. Из тех, знаменитых Опалинских. Его прадед занимал высокую должность при дворе, отец владел огромными поместьями. А его самого обстоятельства вынудили в восемнадцать лет покинуть родину, мать умерла, не перенеся разлуки с ним, отца он лишился еще раньше. Поместья конфисковали, а то немногое, что осталось, присвоили родственники. И юноша остался без денег, без поддержки, один на белом свете. Так, во всяком случае, он рассказывал. Каким-то чудом он не погиб и даже выбился в люди. Изучил агрономию, технологию, получил диплом и пользуется репутацией знатока своего дела. Мне его усиленно рекомендовали. На меня он, признаться, произвел самое благоприятное впечатление. Сначала я немного опасался, как бы этот граф in partibus[33] не зазнавался, но нет, он знает свое место, не фамильярничает, держится скромно, не лезет с разговорами. Однако манеры выдают в нем прекрасно воспитанного человека.

— Как, вы наняли эмигранта?![34]

Барон оставил мамин вопрос без ответа.

Как выяснилось, граф-управляющий очень мил, совершенный комильфо, но немного дичится людей. Ему еще нет тридцати лет, и он очень хорош собой.

Фуй, как стыдно! Сама не знаю, почему меня так заинтересовал этот человек. Только дневнику осмелюсь признаться в том, что мне хотелось бы иметь кого-нибудь… на ком можно бы испытать свои чары. Вот было бы забавно, если бы в меня кто-нибудь безумно влюбился. За себя я совершенно спокойна, но не мешает немного попрактиковаться перед вступлением в жизнь. А этот несчастный эмигрант не посмеет глаз на меня поднять… И я одним взглядом низвергала бы его в бездонную пропасть отчаяния и возносила на вершины блаженства. Да, это было бы забавно!

Мама тоже заинтересовалась им. Я слышала, она сказала барону: «Привези его как-нибудь к нам… Морозкович плохо управляется с хозяйством, хотя Пильская и ручается за него, но то ли он недотепа, то ли не везет ему, во всяком случае, Сулимов приносит все меньше дохода. Может, твой граф согласится присмотреть заодно и за моим хозяйством».

Барон не имеет ничего против, только сомневается, согласится ли граф Опалинский. Во всяком случае, он обещал привезти его, если удастся… Что значит «если удастся»!?

Мне не терпится его увидеть.

20 апреля

Его сиятельство не принял приглашения! Даже съездить с бароном в Сулимов не согласился. Мама в недоумении пожала плечами. Но от своих планов, как видно, не отказалась. Барон пригласил нас к себе на чай. Сейчас полнолуние, и вечера, стоят ясные, светлые.

Значит, мы все-таки увидим загадочного графа.

25 апреля

Погода испортилась, похолодало, даже порошил снег, и визит к барону пришлось отложить. Только сегодня выбрались мы к нему, но граф-управляющий, возбудивший наше любопытство, не соизволил явиться в гостиную, отговорившись делами. За ним дважды посылали, — он просил извинить его и не пришел. Барон даже сам ходил в контору и вернулся несолоно хлебавши. Признаться, мне было досадно: неужели ему неинтересно с нами познакомиться? Барон потешается над его странностями, мама недоумевает. Между тем приехавший из управы чиновник вынудил его переговорить с бароном, благодаря чему мы и удостоились чести лицезреть сиятельного графа.

Увидев его, я сразу догадалась, что это он. Вид у него скромный, но весьма приличный. Лицо приятное и благородное, высокий лоб, нос с горбинкой, усики закручены кверху, руки белые с длинными пальцами. Я хорошо разглядела его. Он стоял у порога, не решаясь взглянуть на нас. Лишь когда мама спросила его о чем-то, он поднял глаза, и тут я пронзила его взглядом.

Но, кажется, это не произвело на него никакого впечатления. Ну что ж, первый раз не считается! Мама подошла к нему и со свойственным ей тактом и очарованием вежливо (как она умеет, когда захочет) попросила заглянуть как-нибудь к нам, осмотреть имение и, если он сочтет для себя возможным, уделить немного внимания нашему хозяйству. Он ответил неопределенно. Мама пригласила его к обеду. Но я не расслышала, принял он приглашение или нет.

Желая ему польстить, мама назвала его графом, но он возразил:

— Какой я граф? С теперешним моим положением графский титул несовместим, да я и не претендую на него. Я принадлежу к числу тех, кто не властвует, а трудится ради куска хлеба.

По словам мамы, он заражен тлетворным духом демократизма. Может, она права… Но он такой красавчик, и по глазам видно, не какой-нибудь увалень неотесанный.

Только такая наивная девчонка, как я, способна увлечься первым встречным мужчиной и притом еще эмигрантом… Но, кроме него, не на ком испробовать свои чары.

Ведь он всего-навсего управляющий и не может иметь на меня виды, а я ни за что не влюблюсь в него.

Болтовня Пильской наводит меня на разные размышления… Она проговорилась как-то, что мама, когда ей было шестнадцать лет, влюбилась в гувернера. Тот отнесся к этому серьезно, и ему отказали от места. А с ее стороны это была просто шутка, невинная забава. Беда в том, что люди низкого звания принимают все за чистую монету и из-за этого получаются недоразумения. Но я-то буду осторожна и не дам себя опутать. А строить глазки можно, это никому не возбраняется.

27 апреля

Сегодня у нас обедал пан Артур… Снизошел-таки! Осмотрев имение, он объявил, что сказать ему, собственно, нечего, так как хозяйство ведется по-старинке, патриархально, и подходить к нему с современной меркой не приходится. Чтобы поправить дело, понадобятся деньги и время, и так далее, и тому подобное.

Меня все это мало трогает, зато молодой граф возбудил во мне любопытство. Он ни разу не взглянул в мою сторону. Попятно, он робеет, боится, как бы его не сочли наглецом, но чтобы хоть украдкой, искоса не бросить взгляд на такое очаровательное создание, как я…

Вид у него чопорный, надменный, настороженный, держится он независимо, словно боится, как бы его не заподозрили в фамильярности или с ним не вздумали фамильярничать. Гордец, а прикидывается этаким смиренником.

Сегодня он показался мне еще красивей, чем в тот раз. Я думала, он разучился вести себя в обществе и, имея постоянно дело с мужиками да приказчиками, утратил хорошие манеры. Но мама, которая на этот счет очень строга и требовательна, вынуждена была признать, что он хорошо воспитан и, несмотря ни на что, в нем чувствуется знатное происхождение.

Ну и пусть его красив, благовоспитан, а меня злит его холодное высокомерие. Даже разговаривая, глаз не поднимает на собеседника. Я была все время начеку, и, если бы мне удалось перехватить его взгляд, он пропал бы: я постаралась бы сделать такие же меланхолические глаза, как мама, когда она просит барона о какой-нибудь услуге. Его счастье, на этот раз он избежал опасности, посмотрим, что будет дальше… Мама при поддержке барона уломала его заняться нашим имением с условием, чтобы Морозкович к точности выполнял его указания. Итак, ему придется приезжать к нам… обедать у нас. Ничего, мы его расшевелим… Маме он понравился, значит, и она произвела на него впечатление, — иначе быть не может! — я видела, как она с ним кокетничала ради преумножения доходов от Сулимова.

28 апреля

Желанная гостья! Дорогая тетя-графиня! Между сестрами редко встретишь такую любовь! Их связывает нежная дружба, они друг друга понимают без слов, скучают в разлуке и, по крайней мере, раза два в неделю обмениваются письмами…

Тетя Мария для меня как самая близкая подруга. Ей с детских лет поверяла я свои тайны. Да, я с полным правом называю ее своей подругой — любимой подругой. К ней я отношусь с большим доверием, чем к маме.

Добрая, снисходительная, слов нет, до чего мила!

Ей в жизни повезло больше, чем маме, хотя и у нее есть свои огорчения. Муж у нее скупец и чудак: по словам Пильской, он жене предпочитает горничных. Фи, какая гадость! И сыновей отправил учиться во Львов, не позволив воспитывать их дома при матери.

Мама целиком завладела тетей и не отпускала от себя целый вечер. Устроившись в уголке, они разговаривали шепотом и никак не могли наговориться. А мне пришлось заваривать чай, чего я терпеть не могу. Обжигаю себе руки, проливаю его на скатерть, то он получается слишком слабый, то слишком крепкий. Да и к чему утруждать себя? Разливать чай — обязанность старых дев. Признаться, я вообще не люблю работать, — у меня в жизни иное предназначение.

Мама сама говорит: «От работы руки портятся, а их надобно холить».

Благодаря стараниям Пилюси теперь мои руки ничуть не хуже маминых, а у нее они чудо как хороши!..

У тети ручки тоже белые, но не такие маленькие и аристократичные. Я почти не снимаю перчаток и умываюсь как можно реже, потому что от воды портится кожа.

Мама похвалила меня за хороший вкус, умение следить за собой и, поцеловав в голову, растроганно сказала: «Ты моя радость!»

29 апреля

Я побежала к тете, когда она еще лежала в постели, чтобы всласть наговориться с ней. Благо мама по утрам долго спит. С ней не надо скрытничать, она понимает все с полуслова и побуждает к откровенности. Я излила ей душу, при этом не упуская из виду, что разговор наш может стать известен маме. Должно быть — если я, конечно, не ошибаюсь, — мама поручила ей побеседовать со мной и дать мне кое-какие наставления.

Странно, тетя тоже обмолвилась о моем будущем, о замужестве. Я сказала, что еще слишком молода и говорить об этом рано.

— Это верно, — согласилась она, — но по своему развитию ты совсем уже невеста.

Я не стала возражать.

— Поверь мне, — продолжала она, — ты несомненно будешь счастлива, если последуешь советам мамы, которая тебя бесконечно любит. Только не требуй слишком многого от судьбы и не забивай себе голову разными глупостями вроде любви, особенно когда речь идет о замужестве.

— Все мы, душечка, — продолжала она, — выходили замуж ради положения в обществе, и тебя ждет то же самое. Главное — не совершить мезальянс и чтобы муж не был тираном. Нам с твоей мамой не повезло, но для тебя мы постараемся найти такого мужа, который будет тебя боготворить и ходить перед тобой на задних лапках…

Не скрывая своей радости, я обняла тетю.

— А сердечко твое не занято? — спросила она.

— Кого же я могла полюбить? — сказала я со смехом. — Да я и не думаю об этом.

— А если полюбишь другого — зашептала она мне на ухо, — тоже можно быть счастливой, если действовать с умом. Мужа и возлюбленного в одном лице не бывает. Кто-то очень верно заметил: ножиком, которым затачивают перья, хлеба не отрежешь — и наоборот. Так вот муж — это ножик для хлеба, а возлюбленный — для чинки перьев.

Она обратила все в шутку, но мне ее слова запомнились.

Не знаю, почему разговор коснулся того, каким должен быть муж. По утверждению тети, самое большое достоинство мужа — глупость. Умный непременно хочет верховодить, а это невыносимо и к тому же несправедливо, ибо женщина создана, чтобы властвовать, — это истина, не чуждающаяся в доказательстве.

Меня интригует, что и папа, и тетя, заговаривая о замужестве, явно имеют в виду что-то определенное. Я чувствую это. Но, позвольте, у меня тоже есть свои условия, от которых я не отступлюсь!

Карета, шестерка лошадей, ливрейный лакей, дом в деревне и в городе. Летом поездка на воды. И никакой экономии на нарядах! Женщина, которая не имеет возможности одеваться, достойна сожаления…

Затем… полная свобода. Я хочу развлекаться и ревности не потерплю, потому что это смешно. Он должен быть богат, знатен… ну и, конечно, не калекой и не уродом, с которым стыдно показаться в обществе. Таковы мои непременные условия.

Но у мамы с тетей точно такой же взгляд на вещи, и я переняла его у них. Они не захотят, чтобы и я была страдалицей.

1 мая

Снова приезжал пан Опалинский. Он, сверх ожидания, всем нравится, но держится по-прежнему скованно, особняком, дичится, не принимает участия в общем разговоре. Несколько раз я поймала на себе его взгляд и стрельнула на него глазами, — выпустила приготовленный заранее заряд меланхолии. Он потупился.

Удивительное дело, он занимает меня больше, чем я его. Он точно запертая шкатулка, — так и подмывает открыть ее и посмотреть, что там внутри. Первой заговорить с ним неприлично, и потом, в гостиной всегда кто-то есть. Он не сказал мне еще ни слова. Несколько раз так получилось, верней, я подстроила, что он должен был приблизиться ко мне, но он с видимым испугом уклонился. Конечно, его можно понять: нас разделяет глубокая пропасть… но все-таки он эгоист и нуда! Ведь не убудет же его, если я позабавлюсь с ним, как дети с майским жуком…

Это сравнение я позаимствовала у Пильской.

Пожелтевшая от старости Пильская неравнодушна к графу. Смотрит на него в щелку, беспрестанно говорит о нем, словом, граф лишил ее душевного покоя. У нас так редко бывают гости, а на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

— Не вздумайте, барышня, кокетничать с ним, — говорит она, — не ровен час сделаете его несчастным. Юноша он красивый и ни знакомых, ни родных у него нет, а у вас глазки разгорятся, начнете метать на него пламенные взоры и сразите наповал. — Мы с ней посмеялись. — Я долго живу на свете, — прибавила она, — и знаю по опыту: девичьи глазки бездействовать не любят.

Я постаралась рассеять ее подозрения, по сама перед собой не стану кривить душой: меня бесит его безразличие. Мама не спускает с меня глаз, словно опасается чего-то. Тогда зачем принимать его? Чтобы усыпить мамину бдительность, я всячески даю ей понять, что он мне не нравится. Я и в самом деле терпеть его не могу, ненавижу!.. Истукан бесчувственный! Вчера, кажется, — точно не помню — я нарочно уронила носовой платок и думала, он его поднимет, а он сделал вид, что не заметил. Мама с тетей тоже не одобряют эту его неотесанность.

Тетя пробудет в Сулимове весь май, и благодаря ей у нас веселей стало.

Не хочется дурно думать о тете, но все-таки это странно: стоит ей приехать к нам, как следом является ротмистр Пухала и торчит у нас до самого ее отъезда. Тетя питает к нему дружеские чувства, а граф, ее супруг, терпеть его не может. Они все время проводят вместе и постоянно шепчутся. Интересно, о чем они по целым дням болтают?

А вчера я видела в окно с веранды, как он целовал тете руку и выпустил ее, только когда я вошла в гостиную. А эти прогулки вдвоем в саду…

Мама сидит с бароном, тетя — с ротмистром, а мне впору снова в куклы играть. С мисс Дженни, кроме «Венфильдского священника» да Вальтера Скотта, ни о чем не поговоришь.

3 мая

Я пустилась на авантюру! А дело было так: мама велела мне пойти с мисс Бомберри погулять в дубраву. Какое я получаю удовольствие от этих прогулок, известно лишь одному богу да мне! Но всякий раз, когда они хотят спровадить меня из гостиной, тетя начинает говорить о пользе свежего воздуха. Ничего не поделаешь, кусая от досады ленточку от шляпы, я повиновалась.

Смотрю, около дубравы Морозкович и Опалинский делают промеры. Прежде чем мы поравнялись с ними, наш Управляющий исчез куда-то, и мой недруг остался один. Глянет на приборы и записывает. Англичанка моя по-польски не понимает ни слова.

Будь что будет, решила я про себя, пусть мне достанется от мамы, но упускать такой случай нельзя… Когда мы подошли ближе, он поклонился и, видно, собрался дать стрекача.

— Что это вы тут делаете? — спрашиваю я.

— Поле промеряю, — ответил он и замолчал.

— Земле больше внимания уделяете, чем нам, — смело продолжала я. — На мамины приглашения отвечаете отказом…

Он удивленно посмотрел на меня. А я метнула на него взгляд, но какой!..

— Мое место в поле, а не в гостиной, — после паузы ответил он.

— Но нам известно, что вы бывали в обществе и не всегда занимались такой работой.

Он с недоумением взглянул на меня, по я не опустила глаз.

— Это дело прошлое и толковать о нем нечего… Противная англичанка толкнула меня локтем в бок.

Тем временем вернулся Морозкович, и я, свысока кивнув экс-графу, медленно удалилась в сопровождении мисс Дженни. Если я и сегодня не произвела на него впечатления, значит, дела мои плохи.

Не человек, а глыба льда! Хоть бы смутился, побледнел, покраснел… Нет! Лишь удивление отразилось на его лице и ничего больше. Боюсь, как бы я не выглядела в его глазах смешной.

Загадочная личность…

Едва мы отошли, мисс Бомберри, скандализованная моим поступком, не преминула сделать мне замечание: первой заговаривать с молодым человеком, дескать, неприлично. «Он у нас служит, — надменно ответила я. — И к нему это не относится».

И вообще чего она суется не в свое дело?

Пора избавиться от этого чучела. Больше мы не сказали с ней ни слова во время прогулки. Как она смеет разговаривать со мной таким тоном? Я не потерплю нравоучений.

Жаловаться на нее маме, пожалуй, не стоит. Сама разделаюсь с ней.

5 мая

Уехать бы поскорей в Карлсбад, или хоть бы случилось что-нибудь; сама не знаю, что со мной. Тоска томит меня, ожидание, малейший пустяк выводит из себя… все постыло мне, все наскучило…

Это мамины французские романы сбили меня с панталыку — в сравненье с той блестящей жизнью я просто прозябаю в деревне. Время тянется мучительно медленно, скука смертная, — кроме тети с ротмистром да бароном и надоевших игр, в которых даже моя англичанка — эта чурка деревянная — принимает участие, ни общества, ни развлечений.

«Кому нужна моя красота, — думаю я, смотрясь в зеркало. — Никто на меня и не взглянет, я для них ребенок».

Его сиятельство граф-управляющий и тот не удостаивает меня вниманием. Если бы не предстоящая поездка в Карлсбад, прямо умереть впору. Мама говорит, я похудела. Что же тут удивительного! В пансионе меня хотя бы развлекали письма Юзиного гусара. А тут что?.. Мама с бароном, уединившись, шепчутся, ротмистр сидит с тетей и держит ее за руку. Даже Польская и та любезничает с Морозковичем. Только у меня нет никого… Какая несправедливость! Самой судьбой мне предназначен в жертву граф-управляющий, а к нему не подступишься. Приезжает редко и, как огня, боится меня и моих взглядов, словно его кто предостерег относительно моих коварных замыслов.

7 мая

Я это от скуки сделала, — честное слово! — а мама задала мне головомойку, отругала почем зря.

Два дня назад, когда мне совсем невмоготу стало, я впервые обратила внимание на ротмистра Пухалу, который как бы случайно приезжает к нам всякий раз, когда у нас гостит тетя.

Он, оказывается, совсем нестарый и, что называется, интересный мужчина. Высокий, с бравой осанкой и красиво посаженной головой. Держится джентльменом, щегольски одет, весельчак, шутник, а глаза выдают обладателя любвеобильного сердца. Я не без любопытства стала приглядываться к нему и раз-другой так просто, без особого выражения, посмотрела на него. А он, должно быть, вообразил невесть что и, когда тетя вышла из комнаты, кружил, кружил по комнате и наконец приблизился ко мне. Слово за слово, и между нами завязался разговор. Искусству вести беседу я научилась у мамы, — глаза наши поминутно встречались, и он бросал на меня такие выразительные взгляды, что мне становилось не по себе. Казалось, на уме у него какие-то непристойности. Эта игра продолжалась целый день. Ротмистр вел себя очень осторожно и приближался ко мне только в отсутствие тети, а стоило ей войти в комнату, его как ветром сдувало. Я тоже делала вид, будто усердно вышиваю.

Назавтра между нами установились приятельские отношения. Он подстерегал меня и один раз даже обнял…

А тете предлагал то отдохнуть, то под благовидным предлогом высылал из гостиной.

Оставшись наедине со мной, он смотрел на меня маслеными глазами. Я подтрунивала над ним, шутила, бросала на него томные, исполненные нежности взгляды, в то время как губы кривила насмешливая улыбка, чем и покорила его окончательно.

Так прошел день. Под вечер, гляжу, тетя сидит в углу и дуется на ротмистра. Я подошла к ней, она пронзила меня взглядом и отвернулась.

Я прикинулась невинной овечкой и сделала вид, будто ничего не понимаю. Вечером атмосфера в гостиной была натянутая; тетушка жаловалась на головную боль и вскоре ушла к себе. Ротмистр тоже исчез.

Мама, барон и я разошлись по своим комнатам в обычное время. Только расплела я косы и собиралась снять платье, как входит Пильская.

— Панна Серафина, пожалуйте к барыне.

— Сейчас? Что-нибудь случилось? Пильская погрозила мне пальцем.

— Что это вы, барышня, вытворяете?

— Я?! Вам, верно, помстилось.

— Ну, ну, недаром барыня гневается.

— Я знать ничего не знаю.

— Ступайте, ступайте, — скороговоркой сказала она и шепнула на ухо. — И смотрите, ни в чем не признавайтесь, хотя я убеждена, что вы виноваты.

Напевая, вошла я к маме. Посреди комнаты стояла тетя и, завидя меня, воскликнула:

— Слушай, Серафина, ты не по летам коварна и хитра! Что же дальше-то будет?.. Как ты смеешь кокетничать с ротмистром?..

— С ротмистром? — все так же непринужденно-весело вырвалось у меня. — Право, тетя, это просто смешно.

— Ах, тебе смешно! — возмутилась она. — Я нарочно подговорила Пухалу прикинуться, будто он волочится за тобой. А сама за дверью стояла и подглядывала, какая замечательная актерка моя племянница… Ты en toute perfection[35] вошла в роль.

Голос у нее был сердитый.

— Но тетечка… — перебила я ее, — тебе показалось…

— Восемнадцать лет и уже такая кокетка…

Мама строго посмотрела на меня.

— Мама, неужели ты веришь этому?

— Я думаю, виной всему твоя неопытность и наивность, — сказала мама. — Не сомневаюсь: ничего дурного у тебя не было на уме, но, дитя мое, ты раз и навсегда должна запомнить: женский взгляд — опасное оружие и пользоваться им надо осторожно.

— Она совершеннейший бесенок! — воскликнула тетя. — Ее надо поскорей выдать замуж, иначе… посмотришь, что будет…

— Тетечка, миленькая, дорогая! — встав на колени и обнимая ее, говорила я. — Ведь ротмистр немножко… лысый… Как же может он мне нравиться? А ты говоришь, я с ним заигрывала…

— То-то лысый! — сердито оборвала меня тетя. — Однако шушукаться с ним и глазки строить тебе это не помешало.

Я поклялась ей никогда больше даже не смотреть в его сторону, и она меня простила.

Положение было довольно щекотливое, но забавное, и я почувствовала уверенность в своих силах. Мама закусила губы, я видела, что она не сердится.

Пожелав маме с тетей спокойной ночи, я удалилась.

Тетя осталась у мамы.

В смежную с маминой спальней гардеробную ведет дверь — совсем тонкая, — и Пильская, когда ей нужно, подслушивает оттуда. И вот, вбежав на цыпочках в комнатушку Пильской, я обняла ее, расцеловала и, растолковав, что у мамы с тетей непременно будет разговор обо мне, прокралась в темную гардеробную и приложила ухо к двери.

Они в самом деле заговорили обо мне. Сначала послышался тетин голос.

— Ты ведь знаешь, — начала она, — женщины в нашем роду очень рано созревают. Пора подумать о будущем Серафины. В этом злополучном пансионе она просветилась сверх всякой меры. Из ее слов и по глазам видно, что она жаждет блистать в свете, развлекаться, ей не терпится, что называется, наслаждаться жизнью. Надо ее замуж выдать, и чем скорей, тем лучше. Ты говорила, у ее отца матримониальные планы… Смотри, как бы он не — опередил тебя…

У меня бешено колотилось сердце. На минуту водворилось молчание. Слышно было, как мама вздохнула.

— Не стану скрывать от тебя… — после небольшой паузы сказала она. — Серафина ничего еще не знает. Во Львов я ездила с целью забрать ее из пансиона, хотя ей этого не сказала. Зачем будоражить девочку прежде времени? Так вот, наш добрый гений — дорогой, неоценимый барон… он любит Серафину, как родную дочь…

Тетя кашлянула. Наступило минутное молчание.

— Ты, верно, слыхала о молодом владельце Гербуртова, Заборова и многих угодий, — продолжала мама.

— Слышала мельком. — Тетя понизила голос. — Но он, говорят, не в своем уме…

— Неправда! Злоязычный поклеп! — перебила ее мама. — Выглядит он, правда, по причине слабого здоровья не очень авантажно. В детстве у него был небольшой горбик, но в заграничной лечебнице ему спину выпрямили, и теперь он ничем не отличается от прочих молодых людей. Осанка правильная, наружность приятная, хотя он бледноват немного. Умом он не блещет и для своих двадцати с лишним лет чересчур простодушен, но у него хорошие манеры, несколько миллионов капитала, имя знатное, и для такой егозы, как Серафина, он самый подходящий муж.

Барон уже переговорил с его дядей. Тот спешно хочет его женить, чтобы род не прекратился. Наши глупые барышни не оценили его, потому и отвергают… Им писаных красавцев подавай, а он, как я уже говорила тебе, очень наивен… Барон уговорился с его дядей, что они приедут в Карлсбад. И там как бы случайно познакомятся с Серафиной. Юноша, несмотря на слабое здоровье, d'une complexion tres amoureuse[36] и, конечно, не устоит перед Серафиной. А я велю ей быть благоразумной. Я считаю это дело решенным.

Тетя молчала.

— Ну что ты об этом думаешь?

— Не знаю, что и сказать тебе. Вряд ли он понравится Серафине. По слухам, наружность у него несколько… необычная. На один глаз он слеп, а другим едва видит.

— Это тоже вранье! — перебила мама. — Он попросту близорук, как и многие другие, вдобавок у него слабое здоровье и цвет лица неважный. Зато он добрый, славный юноша. И по-французски говорит очень бегло… Конечно, в обществе он не блистает… не светский лев. Но на что нам львы? — прибавила она. — Чтобы терзать нас… Краснобаи, вроде моего, с которым невозможно жить вместе, или умники, как твой, который шпионит за тобой и житья тебе не дает.

— Серафина молода и красива, а этот урод…

Они засмеялись и перешли на шепот. Должно быть, мама убедила тетю, потому что та больше не возражала.

Я собралась уже уходить — у меня голова шла кругом от всего услышанного, — но тут опять послышался тетин голос:

— За откровенность отплачу тебе тем же. Новость эту привез ротмистр, но мне не хотелось тебя огорчать. Противный волокита, голову готова дать на отсечение, он уже заранее, на всякий случай заигрывает с Серафиной… Ох, уж эти мужчины!.. Веришь ли, я узнала, он изменяет мне с актеркой во Львове. Знаю и все-таки не могу плюнуть ему в физиономию и расстаться с ним!

— Прости, ты хотела сообщить новость…

— Да, это было, так сказать, лирическое отступление, — со вздохом заметила тетя. — Так вот, во Львове ходят слухи, будто отец Серафины сватает ее шестидесятилетнему генералу фон Штален. Ты, наверно, о нем слыхала: богач, пользуется большим влиянием при дворе, словом, человек известный. Надо тебе заметить, генерал не спутницу жизни себе ищет, а молодую, красивую особу, умеющую вести себя в обществе, для представительства, для карьеры. При дворе с помощью женщины многого можно достигнуть… Понимаешь?..

— Негодяй! — вскричала мама. — Это вполне в его духе. Готов родную дочь продать… В его представлении, тут нет ничего предосудительного, напротив, он считает, что таким образом она получит доступ в высший свет, удостоится монаршей милости! Но я не позволю ему compter sans son hote[37]. В Карлсбаде мы обручим Серафину.

— Ротмистр говорит: генерал с отцом Серафины тоже собираются в Карлсбад. Видишь ли, мне случалось встречать генерала в обществе, конечно, каков он a huis clos[38], судить не берусь, но на людях — нарумяненный, набеленный, напомаженный, в парике, в корсете, со вставными зубами и подложенной ватой грудью он выглядит не старше пятидесяти лет. К тому же он остроумен, любезен, умеет обходиться с женщинами. Такой понравится Серафине скорей, чем придурковатый Оскар.

— А я на что? — заметила мама.

Они заговорили тише. Потрясенная открывшейся мне тайной, не помня себя от возмущения, я бросилась к себе в комнату и упала на кровать, — от волнения у меня сердце чуть не выскочило из груди.

8 мая

Вчера у меня так дрожали руки, что я едва могла писать. Всю ночь не смыкала я глаз, думая, как быть. Поистине само провидение, ангел-хранитель надоумили меня подслушать под дверью и узнать заранее, какая мне уготована участь.

Утром я вышла в гостиную, стараясь казаться спокойной, но мне это не удалось. Тетя нашла, что у меня печальный и томный вид, и приписала это вчерашнему скандалу! Господи, до ротмистра ли мне, когда я стою перед выбором между шестидесятилетним стариком и молокососом-идиотом. Что он идиот, сомнений нет! Из маминых слов следует, будто это доброе, болезненное создание, но она из великодушия выставляет его в выгодном свете. Людская молва гласит о нем иное. Хорошенькое дело, иметь мужа-калеку, вызывающего отвращение…

Старый муж, конечно, тоже не подарок судьбы, но старость — его печаль, а не моя. Какое мне дело до этого? Он представит меня ко двору, введет в высшее общество, и передо мной откроется достойное поприще. Это я пожимаю! А идиот, которого придется прятать от посторонних глаз, пока он не отправится на тот свет…

Только этого недоставало! Плакать хочется, волнение теснит грудь… Я зла на весь мир!

После обеда я вышла в сад. Там уже прогуливалась мисс Дженни, и мне велено было к ней присоединиться. Но, признаться, я сделала все возможное, чтобы избежать этой встречи.

Гляжу, за забором, в поле — сиятельный управляющий с землемерным прибором. Медная трубка, не то линейка, так поглотила его внимание, что он и не заметил бы меня, если бы я не кашлянула. Тогда он повернул голову в мою сторону и поклонился. Думаю, он рад был бы убежать, да тренога удерживала его на месте. Тогда я решила помучить его.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, — сказал он и замолчал, опять приставив глаз не то к трубке, не то к линейке.

— Что это вы делаете? — спрашиваю.

— Поле замеряю, — говорит.

— Наверно, скучное занятие?

— Напротив, интересное.

— Этим заниматься вам нравится больше, чем бывать в обществе?

— Во всяком случае, не меньше.

Снова наступило молчание. Он что-то чертил на бумаге, а я продолжала стоять. Он поднял голову, я улыбнулась, тогда на лице его изобразился испуг, и он стал похож на черепаху, готовую спрятаться под панцирь.

Честно говоря, я вела себя как горничная, которая любезничает с конторщиком. При воспоминании об этой сцене мне становится стыдно.

— Я вижу, вы рисуете, — заметила я, не зная, что сказать. — Уж не узоры ли?

Он посмотрел на меня и вдруг весело, непринужденно рассмеялся.

— Нет, — говорит. — Узоры рисовать я не мастер. Карты, чертежи еще куда ни шло, и то получается не слишком хорошо.

Сказал и снова погрузился в работу, а я чуть со стыда не сгорела. Мне бы надо уйти, но оставлять поле боя посрамленной, приниженной — нет, ни за что!

— Вы, верно, скучаете в деревне?

— Нисколько, мне такая жизнь привычна, — ответил он, не поднимая головы, словно хотел от меня отделаться.

— Я подумала: может, вы хотите воспользоваться книжками из нашей библиотеки? — поторопилась объяснить я.

Он из вежливости посмотрел на меня, но так непочтительно, насмешливо улыбнулся, словно кнутом полоснул. Я вскинула на него глаза и убежала.

20 мая

В последние дни нет никакого желания браться за перо. Если бы я не дала себе слово, то совсем распростилась бы со своим поверенным, которому мне нечего поверять… Скука смертная! Отъезд назначен на июнь. Я считаю дни… на пальцах, по календарю, зеваю и предаюсь раздумьям, кого предпочесть: старика или идиота, идиота или старика? Ну и задали мне задачу! Впрочем, там видно будет. И тот и другой даст мне то, без чего я не мыслю себе Жизни: экипажи, деньги, драгоценности, положение в обществе. Вот увижу их и брошу жребий.

Оба будут в Карлсбаде. Пильская, не зная, что я подслушала разговор мамы с тетей, проговорилась мне про Оскара. Ей все известно. Она — тайная мамина советчица, но сама мама молчит, ни словечка не промолвила. Всеведущая Пильская на все лады расхваливает Оскара. Она как-то видела его в костеле и находит, что он выглядит вполне благопристойно; только худ и бледен и с палкой ходит. Говоря это, она так и буравила меня взглядом, но я выслушала ее с безразличным видом.

Начав говорить, она, по своему обыкновению, уже не могла остановиться и выложила все, что знала, о нем, о его родителях, которые поженились, когда отец его был опасно болен. О том, каких усилий стоило бездетному дяде спасти Оскара от смерти, выходить последний отпрыск знатного рода.

— Никто не знает вас, барышня, лучше меня, даже родная мать, — продолжала она. — Клянусь здоровьем, вы обретете с ним счастье, он во всем будет вам повиноваться.

Ничто не укроется от гадкой этой шпионки! Помолчав немного, она глянула на меня своими кошачьими глазами и, понизив голос, прибавила:

— А надоест хворый муж, ее сиятельство графиня найдет себе агронома… вроде того, что за садом поле мерил…

Значит, мерзавка пряталась где-нибудь поблизости и все видела и слышала. Мне стало стыдно, я хотела рассердиться на нее, но чего бы я этим достигла?

— Милая барышня, — продолжала она, — послушайте, что я вам скажу. Хотя весь свой век я провела в гардеробной, но жизнь знаю получше тех, кто в гостиной сидят. Остерегайтесь таких людей, как тот, с кем вы вздумали завести интрижку. Завсегдатаи гостиных почти все — ветреники и волокиты, с ними можно сойтись и расстаться, вскружить голову и бросить. Этим вертопрахам все нипочем. А с голяками, что на пирах не бывали да горе и нужду хлебнули, надо быть поосторожней. Они, коли полюбят, способны и себя убить и предмет своей страсти.

Тут она начала рассказывать разные истории, но я не намерена их записывать.

21 мая

Получила письмо от Юзи. Она обещалась мне писать, но я ничего особенно интересного от ее писем не ждала, зная, что их предварительно просматривает Ропецкая. К счастью, они ходят гулять мимо почтового ящика. И Юзя так изловчилась опустить письмо, что даже Ропецкая не углядела, хотя глаза у нее и смотрят в разные стороны.

Каким ребячеством представляется мне теперь все это с позиций (любимое словечко блаженной памяти учителя истории) эмансипированной барышни. Юзя пишет: Вольфганг (так зовут влюбленного гусара) клянется в верности до гроба и готов ждать хоть пятьдесят лет, лишь бы «сердце его было вознаграждено», — так выразилась Юзя по-французски.

У гусара ни кола, ни двора. Все его достояние: патронташ, доломан да усы, а в будущем надежда на чип повыше. Юзин отец чиновник, и они живут на его жалование. Не понимаю, как они могут помышлять о женитьбе! Что до меня, я на этот счет (конечно, не без влияния мамы и тети) придерживаюсь иных взглядов. И Юзя, хотя и старше меня годами, по сравнению со мной совершеннейший ребенок.

«Стоит, мне только захотеть, — пишет она, — и он готов похитить меня и бежать со мной в Венгрию или Америку…» Ну, а там что станут они делать, на что жить?

Если я выскажу Юзе в письме свое мнение, она обидится. Антося тоже переписывается с учителем музыки. К этому давно дело шло. Этот музыкант для отвода глаз любезничает с Ропецкой, а сам пялится на Антосю. Но их роман тоже ни к чему не приведет. Боже мой, сколько неразделенных чувств, неоправдавшихся надежд, а мы, девицы, такие легковерные, экзальтированные…

Но ко мне это не относится. Я дала себе слово (и сдержу его, чего бы мне это ни стоило), что даже не взгляну на агронома. Он думает, я еще маленькая, и я ему этого не прощу. Вот бы отомстить ему… Как знать, может, доведется когда-нибудь встретиться с ним? Chi lo sa?[39]

25 мая

В последние дни у нас перебывало столько гостей, что не до дневника было. Кроме барона, ротмистра (он боится посмотреть на меня, даже когда в комнате никого нет, хотя я чувствую, как ему этого хочется; у тети глаза безусловно красивые, но в уголках, увы, уже морщины), агронома (я на него ни разу не взглянула), то есть кроме тех, Кто бывает у нас обычно, приезжал камергер (при нем барон был мрачнее тучи), наведывался докучливый дядюшка, нанесли визит братья Свежинские. Мама считает: старший имеет на меня виды.

Он и вправду несколько раз с робостью приближался, подсаживался ко мне. Но прежде всего надо разузнать: чем он располагает и сумеет ли меня обеспечить.

Наружность у него приятная и манеры хорошие, но, по словам тети, — а ей это доподлинно известно, — каждый из братьев получит по пятьдесят тысяч гульденов. А это сущий пустяк, мелочь…

Сулимов достанется мне как единственной наследнице, вот они и рассчитывают расплатиться хотя бы с частью долгов и зажить припеваючи. Благодарю покорно! Меня нисколько не прельщает сельская идиллия! От сырости я чихаю, молоко терпеть не могу, а хлеб домашней выпечки мне в горло не лезет. И вообще я ненавижу деревню…

То ли дело город! Пожив в Сулимове, я составила себе некоторое представление о том, что такое сельский рай.

Рода Свежинские старинного, но у них нет ни связей, ни влиятельных родственников. Что это была бы за жизнь! Барон говорит: нет ничего хуже наших неотесанных провинциалов с их претензией на хороший гон. И по любому поводу готовы лезть на рожон, глотку драть, вторит ему мама.

Заживо похоронить себя в деревне — ни за что на свете!

Дядюшка, наверно, приехал обеспокоенный дошедшими до него слухами о папиных матримониальных планах. Он отозвал меня к окну — по-своему он, видно, любит меня, хотя я этого не заслужила и не отвечаю ему взаимностью — и начал выспрашивать, не поминал ли отец про замужество. Я сделала вид, будто не понимаю, о чем он говорит. Тогда старик наклонился к самому моему уху — я даже ощутила тепло от его дыхания — и горячо зашептал:

— Отца надо чтить, и я не собираюсь восстанавливать тебя против него. Он тебя любит и желает добра, но человек он легкомысленный, и у него превратное представление о жизни. Я слышал, он задумал сосватать тебя за старого сановного богача, который в дедушки тебе годится. Так ты смотри не соглашайся… Ищи защиты у матери…

Не считая нужным пускаться с ним в объяснения, я сухо поблагодарила его. А он как-то чудно, словно бы с жалостью, посмотрел на меня, и на глаза у него навернулись слезы, впрочем, может, мне только так показалось.

— Послушай, Серафина, и постарайся меня понять, — продолжал он, — я хочу, чтобы ты была счастлива. И тружусь ради тебя. То, что ты унаследуешь от меня и от матери, обеспечит тебе независимое положение. Поэтому не зарься на богатство, а ищи хорошего человека. Не торопись выходить замуж. Мой тебе совет: выбирай себе мужа честного, трудолюбивого и скромного, а бедность — не порок. Пускай это останется между нами… Но знай, на меня ты всегда можешь рассчитывать, — прибавил он и ударил себя кулаком в грудь.

Он сказал это с таким чувством, что я растерялась. Признаться, его слова тронули меня, и я невольно, точно малый ребенок, поцеловала его загорелую, шершавую руку (потом мне было стыдно за свой поступок), а он чмокнул меля в щеку.

Дядюшка обернулся и, увидев, что все взоры обращены на нас, встревожился.

— Ах, черт! — вырвалось у него. — Еще подумают невесть что, глядя, как мы нежно целуемся, а я не хочу, чтобы они догадались, о чем мы говорили. Делать нечего, придется раскошелиться. — Сунув руку в карман, он вынул двести гульденов и протянул мне. — Если спросят, скажешь: благодарила, мол, за деньги на поездку в Карлсбад.

И с этими словами он удалился.

Сплошные тайны… И все так неожиданно свалилось на меня. Как скрыть это от мамы?

27 мая

Маме я только про гульдены сказала. Но дядины слова запали мне в голову. Значит, я не бесприданница и не должна жертвовать собой ради состояния и могу сделать партию по своему выбору. Просто невероятно! Дядюшка советует выходить замуж за трудолюбивого, скромного, пусть даже бедного, человека, который любил бы меня и я его взаимно… всю жизнь.

Но по моим наблюдениям и из рассказов я убедилась, что верная любовь бывает только в романах. По словам Пильской, после того гувернера, которого прогнали, мама и сама влюблялась много раз и в нее влюблялись, но кончалось для нее это всегда плачевно. Тетя, по крайней мере, так говорит Пильская, тоже всю жизнь изменяла нелюбимому мужу. А сколько она мне еще разных историй порассказала! Во всей округе нет ни одной супружеской пары, подобной той, о какой толковал дядюшка; то-то он сам остался в холостяках!

Передать маме наш разговор с дядей, если она будет настаивать, чтобы я вышла за Оскара?.. Или нет? Просто ума не приложу, как тут быть.

Агроном ни разу не взглянул на меня…

(Дальше несколько страниц вырвано.)

…Мы остановились в гостинице не то «Под серной», не то «Под козой» на улице Альте Визе. Наши окна выходят на бульвар, по нему с утра до вечера вереницей тянутся мужчины и женщины — больные, здоровые и просто бездельники, которые съехались сюда со всего света, чтобы попить здешней тепленькой водички. Барон поселился через два дома от нас. Мы пока еще не выходим из гостиницы, потому что мамины туалеты не распакованы и не хватает кое-каких необходимых вещей. Из окна не видела ни одного знакомого.

Если мамин утренний туалет к завтрашнему дню будет готов, мы отправимся к доктору Флекелесу и начнем пить воду в заведении Шпруделя. Мне не терпится поскорей выйти на улицу. Тут столько новых, незнакомых лиц… По крайней мере, можно смотреть на кого вздумается, и никто не уследит за мной. Молодых людей тьма, но все бледные какие-то, хилые. Толпы их проходят мимо нашего дома, а по утрам и вечерам они роятся перед кофейнями. Оттуда доносятся звуки музыки. Вид из окна прелестный. Меня тут все привлекает, а особенно неограниченная свобода.

Если бы не эта история с мисс Бомберри, которую я так ловко и, главное, вовремя подстроила, английское чучело, как тень, повсюду следовало бы за мной. Шагу не дала бы ступить, слова сказать. Но, к счастью, все устроилось наилучшим образом. Англичанке уплатили жалованье за год вперед, и она уехала в Лондон, заявив, что ноги ее больше не будет в нашем доме. Мне надоело выслушивать ее нотации! Мама оказалась на высоте и встала на мою сторону. Наконец-то обрела я драгоценную свободу!

17 июня

Я уже знаю Карлсбад, будто прожила тут всю жизнь. Мама пьет воду у Шпруделя. Меня тоже хотели заодно заставить пить эту гадость, но я воспротивилась, так как чувствую себя совершенно здоровой.

Только сели мы обедать, вошел барон и что-то шепнул маме. Она побледнела и, с минуту помолчав, обернулась ко мне.

— Приехал твой отец, — ледяным тоном сказала она и, смерив меня взглядом, прибавила: — Я сделала все от меня зависящее…

Атмосфера за обедом была натянутая.

Барон несколько раз наклонялся к маме и что-то говорил вполголоса. По отдельным, долетевшим до меня словам я догадалась, что речь идет об Оскаре.

У нас есть список прибывающих на воды. И от скуки я прочла его несколько раз с начала до конца. Но ни фамилии папы, ни генерала, ни Оскара там не обнаружила. По-видимому, списки печатают с опозданием. Мама, должно быть, опасается, как бы что-нибудь не помешало приезду Оскара.

Я не расслышала, о чем они говорили с бароном. Напрасно они от меня таятся…

18 июня

Мама предпочла бы вовсе не показываться на улице, но ей предписано пить воду… Мне она посоветовала остаться дома, потом раздумала и взяла с собой. Когда кончилась вся эта процедура с питьем и обязательным променадом и мы направились уже к выходу, в галерее вдруг появился папа. Мама побледнела как полотно и прошептала: «Он меня в гроб вгонит! Когда пьешь воду, вредно волноваться!» Отец казался помолодевшим, посвежевшим, на лице его играла приветливая улыбка. Он поцеловал маме руку с таким видом, будто между ними царят мир и согласие.

— Хоть тут довелось увидеться, — понизив голос, сказал он. — Серафина с каждым днем все хорошеет. И неудивительно, — прибавил он, — она похожа на свою мать.

Он вздохнул. Мама смотрела под ноги. Проводив нас немного, папа попрощался.

Напрасно озиралась я по сторонам в надежде увидеть богача генерала: его не было. Как-никак любопытно на него взглянуть… Хотя я наверняка откажу ему, но все-таки…

Вечером мы с мамой были в концерте. Папа, заметив нас издали, подошел поздороваться, но его тотчас же оттеснили знакомые, которых у него тут великое множество. А мама, кроме пани Целестины, не встретила никого из своих прежних приятельниц.

Пани Целестину прозвали Вечным жидом из-за того, что она уже много лет разъезжает по свету. То ли она вдова, то ли в разводе, точно не знаю, говорят, ей не повезло в жизни. Должно быть, в прошлом она была красавицей. Это еще и сейчас видно по ее лицу, на котором застыло безразлично-любезное выражение. Ее ничто не удивляет, ничто не волнует. Всюду она побывала, все повидала. Зиму провела в Неаполе, из Карлсбада направляется на берега Рейна, потом в Остенде, оттуда, кажется, в Ниццу. Ее сопровождает толстяк-иностранец, чье имя никому не известно. Молчаливый, надутый, с моноклем в глазу, он высокомерно оглядывает толпу, вздыхает и цедит сквозь зубы слова.

Пани Целестина его третирует, посылает с поручениями, то гонит от себя прочь, то зовет опять. Наружность у него малопривлекательная. По слухам, он был банкиром, но барон отзывается пренебрежительно о его происхождении.

За неимением другого общества мама проводит время с пани Целестиной. Я хожу со скучающим видом, хотя скучать некогда, — стреляю глазами направо-налево. И притворно зеваю, не то сочтут за провинциалку, которой все в диковинку. Завтра пойдем на фабрику фарфора. Дорога, кажется, очень живописная.

19 июня

Дождь расстроил наши планы, и большую часть дня пришлось провести дома. Пани Целестина пришла к нам одна без своего cavaliere[40], — он поджидал ее возле нашего дома, сидя на скамейке под зонтиком. Если дождь зарядит надолго, можно с тоски повеситься…

20 июня

Сегодня, когда мы сидели на скамейке перед домом — тут это принято, — а мимо прохаживались здешние обитатели (многих я уже знаю в лицо, и среди них встречается немало оригиналов), вдруг я увидела издали папу.

Мама сидела лицом к реке и не заметила его, а я так растерялась, что не предупредила ее. Он был не один: рядом с ним шел мужчина высокого роста, и я сразу признала в нем генерала. Увидев нас, они ускорили шаги, словно испугались, как бы мы не убежали. Я окинула взглядом своего противника. Иначе назвать его не могу. Рост и фигура отменные, лицо невыразительное, хотя черты выдают аристократическое происхождение, возраст определить трудно. Молодись не молодись, а годы свое берут. Глаза водянисто-серые, на губах блуждает улыбка, манеры изысканные, одет франтовато.

Все это я отметила в мгновение ока. Меж тем они подошли к нам. Мама от неожиданности вздрогнула.

— Генерал фон Штален, — по-французски представил его папа.

Он сел напротив и уставился на меня. Обменявшись для приличия несколькими фразами с мамой, он, не теряя времени, заговорил со мной:

— Карлсбад, пожалуй, не самое веселое место для такой молодой особы, как вы, хотя тут и музыка играет, и потанцевать можно, и окрестности живописные…

— Мне еще трудно судить об этом, — тихо и невозмутимо отвечала я.

Не поднимая глаз, я тоже пристально его рассматривала. Сколько ему лет, трудно сказать, во всяком случае, он мне скорей в отцы годится, чем в мужья. Но вид у него не отталкивающий… Отнюдь… Мама даже взглядом его не удостоила, а когда он пустился со мной в разговор, наклонилась ко мне и шепнула на ухо, чтобы я немедленно шла домой. Не придумав ничего лучшего, я подхватилась, будто мне приспичило в одно место, и убежала. Но перед тем еще успела заметить, как отец многозначительно переглянулся с генералом. Однако они не ушли. Генерал с любезной улыбкой подсел к маме и стал о чем-то оживленно рассказывать, а папа старался поддержать разговор. Я наблюдала за ними из-за занавески.

Сначала мама едва ему отвечала, но постепенно лед был сломлен, нахмуренное чело разгладилось, и она заметно оживилась.

О чем они беседовали, не знаю, но, видимо, генерал постарался произвести на маму выгодное впечатление, — она за хорошие манеры и галантность прощает многое даже тем, кто не пользуется ее расположением.

Так прошло минут двадцать. Мама несколько раз улыбнулась, наверно, в ответ на удачную шутку генерала. Наконец генерал, а за ним и папа встали и откланялись. Мама поднялась наверх с пылающими щеками, сердитая и взволнованная.

Я как ни в чем не бывало сидела над раскрытой книгой и ждала, что она скажет. Она прошлась несколько раз взад и вперед по маленькой гостиной, покусывая стебель розы, которую держала в руке. Потом остановилась и испытующе взглянула на меня.

— Ты не догадываешься ни о чем? — спросила она.

— Нет. А что?

— С какой целью отец представил нам этого старикашку-генерала?.. — На слове «старикашка» она сделала ударение.

— Понятия не имею…

— Он тебе жениха привел, своего протеже. — Она громко рассмеялась.

Мы обменялись с ней взглядами, причем мой не выражал ни малейшего удивления.

— Он чуть ли не старше твоего отца, но, c'est un homme du monde[41], следит за своей внешностью и потому выглядит значительно моложе своих лет.

Я промолчала.

— Что же, тебя это не пугает? — спросила она.

— Нет, — отвечала я, — ведь насильно отец не выдаст меня замуж.

— Не может быть, чтобы он тебе понравился! — воскликнула мама. — Хотя надо отдать ему должное, держится он очень достойно! Но познания его, остроумие, искусство вести беседу — все это не свое, а заемное, заимствованное, наносное. — Она пожала плечами. — Однако женщины на это падки. Но, поверь мне, мишурный блеск не может составить счастья. С неискушенным, добрым человеком скорей обретешь его.

Она продолжала ходить по комнате, скрестив на груди руки и опустив голову.

— Прошу тебя, при встрече с генералом на улице или, если он придет к нам, избегай разговаривать с ним… выходи из комнаты и не позволяй ему приближаться к тебе.

— Как прикажешь, так и сделаю.

— Я не приказываю, а советую… как мать, потому что желаю тебе счастья. — Довольная моим ответом, мама обняла меня. — Найдется для моей доченьки жених получше престарелого генерала, которому отец хочет запродать тебя. Отец — человек легкомысленный, я знаю это по своему горькому опыту.

Неприятный разговор был прерван появлением барона. Мама кинулась ему навстречу, и они стали оживленно перешептываться, а я отошла к окну. Видно, мама с ним советовалась, потому что спустя некоторое время барон прошел к ней в комнату, составил телеграмму и тотчас же отправил ее.

Полагая, что сегодня нежелательная встреча нам больше не грозит, мама отправилась со мной на прогулку в ту живописную долину среди гор, которая ведет к фабрике фарфора. Навстречу попадалось много людей. Вскоре к нам присоединилась пани Целестина со своим экс-банкиром, который шел за ней с зонтиком и накидкой. Вечер настал чудесный, воздух после дождя был чист и прозрачен, издалека доносились звуки музыки. На душе у меня было отрадно… невзирая даже на генерала. Так шли мы с полчаса, когда заметили впереди троих человек: двое поддерживали друг друга под руки, а рядом с букетом цветов семенила хорошенькая девушка высокого роста, примерно одного со мной возраста.

— Целестина, милочка! — вдруг воскликнула мама. — Если меня не обманывает зрение… это Мостицкая, моя давнишняя приятельница. Нет, быть этого не может!.. В последний раз мы виделись с Еленой лет десять назад… Они в Королевстве живут.

— Да, ты не ошиблась, это Мостицкая! — отвечала пани Целестина.

Встречные тоже как-то странно посматривали на нас.

— Елена, ангел мой! — вскричала мама, и они бросились друг другу в объятия.

Спутник Мостицкой, оставшись без поддержки, с трудом устоял на ногах, но к нему подоспела девушка, — видно, его дочь.

Тут начались нежности, взаимные представления, и, поскольку поблизости оказалась скамейка, старшие сели. А нам с Аделью (так звали девушку), прежде чем мы успели разглядеть друг друга, велено было подружиться по примеру своих родительниц.

У Мостицкого подагра. Ноги у него отекли, лицо неестественно румяное, одутловатое, но нрава он веселого и добродушного.

— Вот за грехи отцов страдаю, — сказал он, обращаясь к маме. — Вина не пью, а подагра все одно замучила.

Жена его ни хороша собой и ни дурна и выглядит старше мамы. Держится просто и скромно, без гонора, но манеры у нее безукоризненные. И взгляд умный, проницательный, — кажется, насквозь тебя видит.

Мостицкий склонен обращать все в шутку. Зашипит от боли и сразу улыбнется, пошутит, как бы желая сгладить неприятное впечатление. Адель — настоящая красавица, но она словно не сознает этого и из-за своей чрезмерной скромности проигрывает, не кажется такой хорошенькой и очаровательной, какова на самом деле.

— Мы, старики, тут посидим, — сказал Мостицкий, — а вы погуляйте, только далеко не уходите. Познакомьтесь хорошенько, подружитесь…

Адель взяла меня под руку, и мы не спеша пошли по тропинке. Я обрадовалась сверстнице, так как общество взрослых мне порядком наскучило.

— Вы давно приехали? — спросила она.

— Несколько дней назад.

— А мы третьего дня. Как тут красиво, не правда ли? Ты любишь природу?..

— Люблю, — помедлив, отвечала я. — Но, откровенно говоря, никогда не задумывалась над этим…

— Я пейзажи рисую, — пояснила Адель и тух же прибавила: — А музыку любишь?

— Меня учили музыке, и я играю на фортепиано, пою, но особого пристрастия к ней не питаю.

— Читаешь много?

— И этим похвастаться не могу. Редко какая книга увлекает меня.

— Значит, рукодельничать любишь?

— Терпеть не могу…

Адель остановилась в недоумении, а мне после моих искренних признаний стало стыдно за себя. Так странно начался наш первый разговор. То ли на меня напала откровенность, то ли я хотела просто перед ней порисоваться. Адель слушала с неодобрением, а когда я, в свою очередь, спросила, чем она интересуется, она сказала, что любит рисовать, без музыки не мыслит себе жизни, много читает, занимается самообразованием и… очень счастлива.

Она показалась мне не менее чудной, чем я ей. Так шли мы, болтая обо всем понемногу. Между прочим выяснилось, что разница в возрасте между нами всего несколько месяцев. Несмотря на свою ученость, она умеет быть веселой, ребячливой, и вообще есть в ней что-то располагающее к себе. Мы дали друг другу слово часто видеться и дружить.

Когда мы вернулись домой, мама прилегла отдохнуть, а я думала о своей новой подружке. Какие у нас с ней разные характеры, а может, все дело в воспитании, в склонностях?.. Она будто живет в ином мире. Как же так? Кто из нас двоих прав? Кто на верном пути? Отчего она с таким спокойствием взирает на будущее, а я — с нетерпением и тревогой? Она говорит, что не стремится попасть в высший свет, ее не прельщают ни блестящее положение в обществе, ни богатство, она предпочитает этому тишину сельской жизни.

А ведь ограниченной ее никак не назовешь… Напротив, она умней меня и знает гораздо больше. Тогда в чем же дело?

Авось постигну эту тайну, когда поближе сойдусь с ней.

Боже, сколько в жизни загадок!

24 июня

Опять несколько дней не писала в дневник, зато сегодня жатва будет обильная.

Позавчера маме захотелось для разнообразия выпить кофе «Под короной». Только сели мы за столик, откуда ни возьмись — отец с неразлучным своим спутником. Они расположились за ближайшим столиком. Несколько раз нам удавалось скрыться от них, но на сей раз мама дала маху.. — Лица папы и генерала выражали торжество. Сперва мама не удостоила их разговором. Господин фон Штален стал ухаживать за мной: подставил под ноги скамеечку — тут На Альте Визе всегда чувствуется сырость, — пододвинул чашку, велел подать воды. Словом, вел себя как галантный кавалер. Маме он тоже по возможности старался уделять внимание, но тут выручал его папа: он, когда захочет, умеет быть предупредительным и любезным. Направлявшийся к нам барон, заметив издали папу, сделал volte-face[42] и исчез.

Видимо не без умысла, завели разговор о Вене, об императорском дворе, о преимуществах столичной жизни. Генерал рассказывал забавные истории о высокопоставленных особах, и мама изволила даже несколько раз улыбнуться. Папа очень искусно le mettait en vue[43]. Генерал производит приятное впечатление. Но всегда ли он такой? Приветливое выражение лица кажется маской, из-под которой… нет-нет да проглядывает нечто зловещее. Так и хочется сказать ему: «Сними маску! Дай посмотреть, каков ты на самом деле!»

Его ухаживания и комплименты, признаться, мне льстят. Раза два я встретилась с ним глазами, но не подумала опускать их: пусть смотрит, если не боится обжечься. Старикашку, видно, разобрало.

Я мало-помалу начала обретать свойственные мне бойкость и остроумие, как вдруг входят Адель с матерью. При их появлении будто ведро воды вылили в костер. Все почувствовали себя неловко. Генерал принял важный вид, папа смутился, у мамы сделалось грустное лицо, а я встала и подошла к Адели.

Обведя взглядом нашу компанию, Мостицкая шепнула что-то маме, — видно, догадалась, в чем дело. Я спросила Адель, понравился ли ей генерал, но она уверяет, будто не заметила его. Удивительно… Я ни одного мужчину не пропущу, а она витает в облаках, думает о чем-то своем… Ей важно, как сосну нарисовать. Значит, она еще ребенок? Нет, у нее такой нрав странный. Ей хочется, говорит она, подольше не выходить замуж и жить с родителями, читать книжки и учиться.

Ей бы классной дамой в пансионе быть! На что мне знания, если я с одного взгляда все понимаю.

Так начался этот памятный для меня день… Обедали мы, по обыкновению, дома; только мама отчего-то очень торопилась, и мне показалось это странным. После обеда, в неурочное время, в гостиной принялись вдруг наводить порядок, покурили благовониями, проветрили. Меня это насторожило. Когда все было готово, барон вышел. Мама оправила перед зеркалом платье, велела мне приколоть бант, пригладить волосы и ни с того ни с сего обняла меня и прижала к груди.

— Ты прекрасно выглядишь! Сегодня это очень кстати…

Что значат сии слова, она не объяснила. Не прошло и получаса, как на лестнице послышались шаги, затем перешептывание в передней и, наконец, дверь открылась и в комнату вошел барон, а за ним — двое мужчин.

У старшего вид провинциала и домоседа; платье, сшитое лет десять назад местечковым портным, болтается на нем, как на огородном пугале. Широкий фрак достает чуть не до колен, в петлице орденская лента, длинное лицо — худое и бритое — как у австрийских чиновников, на голове высокий парик, вместо галстука белый шейный платок, в руке массивная трость.

Его можно принять за церковного старосту, хотя он ни много ни мало тайный советник и родной дядя Оскара. Последний следовал за ним.

Представлять его нужды не было: я сразу догадалась, кто он. Но как описать его? Ничего подобного я в жизни своей не видывала. Худой, сутулый, голова большущая, глаза навыкате… Вид растерянный, испуганный, словно ему грозит опасность. Урод! Совершенный урод! Хотя по отдельности взятые черты лица самые обыкновенные, даже правильные, но в целом неподвижное, безжизненное лицо кажется слепленным наспех из неподходящих частей, словно заимствованных у разных людей. Взгляд остекленелый… Ходит, опираясь на палку. Дышит прерывисто не то от усталости, не то от смущения. Этот несуразный тощий юнец, лишенный каких бы то ни было примет юности, одет безвкусно, хотя и с претензией на элегантность и моду. Да что платье!.. Сколько на нем разных цепочек, брелоков, перстней, застежек, пряжек, пуговок — и все совершенно не вяжется одно с другим, хотя стоит немалых денег.

Беднягу представили мне и усадили напротив, рядом с дядей. Он выпучил на меня свои остекленелые глаза и засмеялся. Мне стало жутко.

Тайный советник неусыпно следил за ним и опекал: отвечал за него, подсказывал нужные слова; видно, боялся, как бы он не ляпнул какую-нибудь глупость. Но как дядя ни старался, он лишь шевелил губами, улыбался, прочищал пальцем ухо, обдергивал жилет, застегивал и расстегивал пуговицы и не вымолвил ни слова. Казалось, всецело поглощенный собой, он не спускал с меня глаз. Я со стыда готова была провалиться сквозь землю.

Желая его ободрить, мама обратилась к нему с каким-то вопросом. Он вздрогнул и обернулся к дяде; тот шепнул ему на ухо ответ, и Оскар, как попугай, повторил, но при этом дважды запнулся и так спешил, что понять было ничего невозможно.

Так прошло несколько мучительных минут, наконец разговор наладился. Тайный советник не без умысла пересел поближе к маме, и освободившееся между нами место занял Оскар. Он наклонился ко мне и заговорил… Ох, да никак его подучили!.. Он так и сыпал словами, словно затвердил урок. И не спускал с меня сияющих от радости глаз. Мне стало тошно от его взглядов. Видно, я удостоилась чести понравиться ему.

— Вы долго еще пробудете в Карлсбаде?.. Я очень рад… Надеюсь часто видеться с вами и познакомиться поближе…

Эта фраза, разумеется, была заранее заготовлена, а следующую он сочинил сам, за что дядя покарал его строгим взглядом.

— Я люблю красивых женщин!

— Я себя к их числу не отношу, — шутливо заметила я.

— А это что! А это что! — говорил он, смеясь и тыча пальцем в зеркало.

Дядя между тем уверял, будто Оскар даже в Карлсбад привез с собой книжки. И вообще, он, дескать, очень любит читать…

— А что вы сейчас читаете? — спросила я.

Оскар бросил умоляющий взгляд на дядю.

— «Трех мушкетеров» Дюма, — подсказал дядя.

— Да, «Трех мушкетеров»…

Сказав это, он покраснел и, взглянув на меня, облизнулся. Я отвернулась. Тогда он нагнулся и стал разглядывать мои руки, восхищенно покачивая головой.

— Какие у вас красивые ручки… так и расцеловал бы их!

Я спрятала руки за спину.

— Ну, пожалуйста, не надо! Прошу вас! — взмолился он.

Я смерила его строгим взглядом и приняла позу примерной ученицы.

— Вы сердитесь на меня?

Вместо ответа я лишь пожала плечами.

— Когда вы ходите гулять? — шепотом спросил он.

— Мы целый день гуляем, — отвечала я.

— Если вы позволите, я буду вас сопровождать. Я уже могу ходить, только не очень быстро…

«Уже», значит, так было не всегда. Он возбуждает во мне отвращение и вместе жалость. К счастью, первый визит длился недолго. Тайный советник что-то сказал маме, после чего они встали, и мама проводила их до дверей. Оскар сначала поцеловал маме руку, потом поднес к губам мою, восторженно глядя на меня и посмеиваясь.

После их ухода воцарилось молчание. Мама вздыхала, барон жевал губами, а я, как подкошенная, упала в кресло.

Барон переглянулся с мамой.

— Бедный юноша, такой робкий! — сказала мама, посмотрев на меня. — Продолжительная болезнь и одиночество сделали его необщительным… И диким. Вот освоится немного и, ручаюсь, станет другим. Как ты его находишь? — Вопрос был обращен ко мне.

— По-моему, он смешон.

— Нет, он несчастлив, — возразил барон. — По словам его дяди, это добрейшее существо, жаждущее любви, привязанности… И вообще он кроткий, славный юноша, только чересчур робок…

— Напротив, я нахожу его слишком развязным…

— Господи, до чего же вы, молоденькие девушки, плохо разбираетесь в людях! — сказала мама. — Да, он рассеян и от смущения порой говорит невпопад. Вот увидишь, со временем ты переменишь о нем мнение…

— А какое мне до него дело? — спросила я. Мама поцеловала меня в голову.

— Ты, наверно, не знаешь, он — миллионер. У него огромное состояние, и, кроме того, он единственный наследник своего дяди. А тот, будучи наместником в одной из австрийских провинций, благодаря бережливости (в его честности я не сомневаюсь!) нажил большие деньги. Юношу хотят женить и сватают за него красавиц, причем из хороших семей. Если бы ты понравилась ему…

У меня на глаза навернулись слезы. — Почему я должна ему понравиться, а тем более он — мне?

— Chere Seraphine[44], — сказал барон, — поверь мне, если этот брак состоится, ты будешь счастлива.

— Ты у меня умная девочка, — прибавила мама, — и не тебе объяснять, что это добрейшее существо всецело покорится тебе и за счастье почтет исполнять малейшую твою прихоть. Ты будешь госпожой, а он — слугой твоим… И жизнь свою ты устроишь так, как тебе захочется…

— Пока рано об этом говорить, — вмешался барон. — Но поддерживать знакомство с ним безусловно нужно.

— И быть благоразумной, — вставила мама. Назавтра дядя с племянником повстречались нам по дороге к Шпруделю. Ночью у меня было время обдумать свое положение. И если придется выбирать между ним и генералом, я, пожалуй, предпочту старика. Быть посмешищем… Нет, ни за что! Мама уже в открытую обсуждает со мной обоих претендентов! Глупый муж, по ее мнению, не так смешон, как старый. И потом, она подозревает, что слухи о богатстве генерала и его влиянии при дворе сильно преувеличены.

Горечь и отчаяние овладели моей душой.

Оскар ни на шаг не отставал от меня. Со вчерашнего дня, видно, уже успел влюбиться, и это делает его еще более смешным. Свои чувства он выражает не словами, а жестами, мимикой, хватает меня за руки, чтобы поцеловать, и я едва успеваю их отдернуть.

Он последовал за нами в кофейню. К счастью, его внимание отвлекло кофе с булочками, и он на время обо мне забыл. Его жадность и прожорливость — поистине звериные — возбуждают во мне отвращение. Удовлетворив аппетит и стряхнув с колен крошки от рогаликов, булочек, гренков, которые поглотил в несметном количестве, он опять уставился на меня, словно хотел съесть. Он смотрел на меня, как сытый удав. Мне сделалось страшно, а он переводил взгляд с моих рук на лицо, но спрятать его, как руки, я не могла.

Дядя беседовал за себя и за племянника; предметом разговора служило его наместничество да то, как чиновники величали его превосходительством. Сил моих больше не было терпеть алчные взгляды, устремленные на меня; казалось, сидению за столом конца не будет. Между тем Оскар успел шепнуть мне, что готов жить в Карлсбаде хоть год, хоть два, лишь бы видеться со мной. Я сделала вид, будто не расслышала. Тут пришла Мостицкая, и я, воспользовавшись случаем, улизнула с Аделью домой.

— Адель, милочка! — вскричала я, вбегая к себе в комнату и бросаясь на постель. — Видела ты этого идиота, что сидел рядом со мной.

— А кто он?

— Меня хотят выдать за него замуж.

Она прыснула со смеха.

— Ты шутишь, — сказала она. — Кому может такое прийти в голову? Говорят, бедняга тяжело болен, ведь он калека…

— Зато богач, миллионер и… и…

— Ведь твоя мама насильно не выдаст тебя за него…

— Она считает, благодаря его богатству… деньгам я буду счастлива.

— А зачем вам… тебе… богатство?

— Сама не знаю, у меня голова идет кругом.

Я была так возбуждена, что сгоряча выложила ей все, не умолчав и про генерала.

Она опечалилась и стала утешать меня, посулив заступничество своей матери.

А что, если лучшей партии не представится?.. Я непременно хочу быть богатой. Бедность страшит меня. Я не создана для жизни, исполненной труда и лишений. Адель — другое дело… Она превосходно обойдется без множества вещей, без которых я обойтись не могу. Мы с ней по-разному смотрим на жизнь.

Я злюсь сама на себя: зачем воспринимать все так трагически? Неужели мама поддастся уговорам и миллионы уплывут от меня? Миллионы — это Париж, Италия, развлечения, драгоценности; все блага мира будут к моим услугам…

А Оскар… со своим чудовищным, нечеловеческим смехом?.. Но почему, собственно, он должен повсюду, неотступно следовать за мной? Распоряжаться ведь буду я, а не он…

Я, наверно, заболею от этих мыслей и сомнений. Как быть?.. Что делать?.. Иногда так бы и вытолкала вон, растоптала этих уродов… А потом меня охватывает страх. Имение, говорит мама, в долгах, на отцовское наследство рассчитывать не приходится. Но дядюшка… добрый, почтенный дядюшка… Он ведь прикапливает для меня. Однако барон посеял в моей душе сомнения. Вчера заговорили о поручике, и он чуть ли не с пренебрежением отозвался о его наследстве. «Ну какое может быть у него состояние, если он сколотил его по мелочам? — сказал барон. — Ему оно представляется значительным, по на самом деле это сущий пустяк. Привык сам скопидомничать, вот и думает, что нажил большие деньги». Его слова показались мне убедительными.

Мама говорит: за Оскара сватают некую Журковскую, якобы очень красивую барышню, хорошо образованную и наделенную множеством талантов. Она со дня на день должна приехать с родителями в Карлсбад.

Если не представится другого случая, дядя Оскара, который во что бы то ни стало решил его женить, обручит их с панной Журковской. Они рассчитывают таким образом оказать на меня давление. А я не хочу спешить… Прежде чем решиться на такое, надо хорошенько все взвесить. Ведь это кошмар, связать свою жизнь с человеком, который двух слов сказать не может… Он в няньке нуждается… За него не то что говорить, думать придется.

Ах, забыться бы хоть на миг!

26 июня

Отец вызвал меня для разговора, — он ждал на скамейке перед домом. Сперва мама хотела идти со мной, потом передумала и отпустила одну. «Имей в виду, Серафина, я не дам согласия на твой брак с генералом, — прошептала она. — Так и знай, этому не бывать!»

Едва завидев меня, папа возбужденно, с жаром заговорил:

— Они погубить тебя хотят! Этот идиот, недоумок, калека камнем повиснет у тебя на шее! Я — твой отец, и они обязаны со мной считаться! Так вот я этого не допущу! Ни одна барышня не польстилась на его сомнительные миллионы, а ты, моя дочь, должна жертвовать собой. Подумай сама: кого мать навязывает тебе в мужья и кого предлагаю я.

— Дорогой папа… мне ни тот, ни другой не нужен. Успокойся, пожалуйста!

— Я слишком хорошо знаю твою мать и потому не могу быть спокоен. Она все равно настоит на своем. Положись на меня и сама умом пораскинь…

С полчаса выслушивала я доводы отца и чуть не расплакалась. В конце концов он внял моим просьбам дать мне время на размышления, но взамен потребовал, чтобы я не связывала себя словом с Оскаром. Мама прислала за мной горничную, и разговор на этом прекратился.

Боже, какая я несчастная!

Ума не приложу, что делать?.. Как быть?..

27 июня

Во сне меня преследовали кошмары… То снился генерал со своей любезной улыбкой, то Оскар хватал меня за руки, а я убегала от них обоих и звала на помощь… агронома. А он сделал вид, будто не слышит. Почему он явился мне во сне? Ведь он не удостоил меня вниманием и я не думала о нем.

Беспокойство не покидало меня и после пробуждения, и я встала совершенно разбитая. Выглянув случайно в окно, я увидела шедшую мимо Адель с альбомом.

— Подожди! Я пойду с тобой! — крикнула я, подумав, что к Шпруделю маму проводит барон.

У меня наболело на душе, и, не в силах сдержать слезы, я посвятила Адель в свои беды.

Что может быть хуже, когда не знаешь, как поступить, и не с кем посоветоваться. А сама я блуждаю, как в потемках…

В иные дни меня соблазняет перспектива выйти замуж за идиота Оскара и обрести таким образом свободу. Потом я опять начинаю сомневаться: а может, лучше генерал?.. Столица, придворные балы, высший свет, положение в обществе… И в итоге le grand inconnu…[45] Необходимость сделать выбор и… дядюшкино наследство.

А что, если его богатство — мираж, и мне достанется жалкое состояньице, и я окажусь у разбитого корыта.

Я излила душу Адели. Мы с ней были вдвоем: она, сидя на пне, рисовала, а я стояла у нее за спиной. Не оборачиваясь, она молча слушала и время от времени вздыхала.

— Посоветуй, как быть… Помоги! — взмолилась я.

— Да, в трудное попала ты положение и не по своей вине. Обстоятельства сложились так, что у тебя выработался неверный взгляд на вещи. Твоя мама, конечно, желает тебе добра, но, прости меня, она заблуждается. Отец твой тоже хочет твоего счастья, но полагает его там, где его нет. Так мне, по крайней мере, кажется. По молодости, неопытности я могу ошибаться, но я не советую тебе выходить ни за Оскара с его миллионами, ни за генерала с его высоким положением. Выскочить замуж легко, а каково всю жизнь быть несчастной… Постарайся оттянуть время… попроси маму…

— Она меня торопит, пугает, что можно упустить миллионы.

— В моем представлении, — помолчав, сказала Адель, — супружество — это союз двух любящих сердец, который зиждется на привязанности и взаимном уважении.

Долго еще говорила она в таком же духе, но проповедь ее меня не убедила. Мне претит мысль о бедности. Мама да и все кругом твердят: на свете нет ничего страшнее нужды. Без достатка, избранного общества — мне жизнь не в жизнь… Толпа, чернь, что может быть отвратительней…

Странно, Адель, такая благовоспитанная барышня, но только не чурается людей низкого звания, но, напротив, питает к ним симпатию. Я отказываюсь понимать ее… Нет, она не принадлежит к нашему кругу…

Так просидели мы с ней довольно долго, пока она не кончила рисовать. Незаметно разговор зашел о другом. У меня такое впечатление, будто мы говорим на разных языках.

Дома мама беседовала с глазу на глаз с тайным советником. При моем появлении они умолкли. Советник преувеличенно-вежливо поздоровался со мной, и любезность его простерлась настолько, что он даже рассказал мне несколько анекдотов, относящихся ко временам его наместничества.

На худой конец, уж лучше он, чем его безмозглый племянник!

28 июня

Утром опять навязался на мою голову Оскар. На прогулке мама, его дядя и барон нарочно отстали, желая оставить нас наедине. Манера изъясняться у него до того оригинальная, что, расскажи мне кто-нибудь, я бы не поверила, — но как ни прискорбно, это факт, и никуда от него не денешься.

Сначала он уставился на меня и, по своему обыкновению, стал облизываться, точно собирался съесть меня на завтрак. Потом придвинулся почти вплотную, и мне пришлось идти, прижимаясь к скалистому склону. Наконец, хотел взять меня за руку, но я отдернула ее.

— Панна Серафина, отчего вы так неласковы со мной? — со вздохом сказал он, взъерошив волосы и устремив очи горе.

— Что за упреки, пан Оскар?

— Ведь я… ей-богу, обожаю вас… а вы руку отдергиваете.

— Это неприлично…

— Ей-богу, повеситься можно…

Я засмеялась, он вторил мне.

— Ну простите… простите, пожалуйста, — посмеявшись, сказал он. И безо всякого перехода вдруг спрашивает: — А о Гербуртове вы слышали?

— Нет, — говорю.

— Это мое имение, графство… У меня там великолепный дворец… и зала большущая… Крикнешь или засмеешься, и эхо, как в лесу, отзывается. Ей-богу! И потолки расписные, с позолотой..

— Очень рада за вас.

— Мне одному скучно. Вот я и решил жениться. Давно уже приспело время.

— Отчего же вы не женитесь?

— Выходите за меня, панна Серафина, — сказал он, понизив голос, и засмеялся. — Ей-богу, будет у вас все, что только душе угодно, — продолжал он, прижимая руку к груди. — Э, да что говорить!..

Я потупилась, будто не расслышала его слов.

— В Гербуртове все, все есть… — продолжал он. — Сад, оранжерея… денег пропасть… А повар… до чего вкусно готовит! Разве сравнишь со здешними трактирами, — тут не людям, а, прошу прощения, свиньям впору есть!

Я укоризненно посмотрела на него.

— Извините за грубое выражение… Но при вас, панна Серафина, я обо всем забываю…

С этими словами он не без труда снял узкую перчатку и, выставив палец с красивым бриллиантовым перстнем, поворачивал его во все стороны, точно ребенок, любуясь, как он сверкает и переливается на солнце.

— Красивый, а? Клянусь дядюшкиным здоровьем, тысячу гульденов стоит…

Я отвернулась.

— А на вашем пальчике, он, ей-богу, выглядел бы еще красивей… Я бы с моим большим удовольствием, ей-богу…

Сказал и громко захохотал. Я нахмурилась. Тогда он опомнился и натянул перчатку. Некоторое время мы шли молча.

— Может, потом? — шепнул он.

— Что «потом»?

Он показал глазами на палец.

— Четверка серых лошадей, сбруя наборная, с серебряными бляшками, коляска венская!.. — сказал он ни с того ни с сего и посмотрел на меня.

Меня разбирал смех.

— А обита коляска чем?

— Малиновым бархатом, по пять гульденов за локоть[46], — совершенно серьезно отвечал он. — И фонари двойные…

— А слуг сколько? — спросила я с насмешкой.

— Ну, этих бездельников тьма-тьмущая! В черных ливреях с галунами, в малиновых жилетах, в гамашах, с аксельбантами…

Он заглянул мне в глаза; я, изображая изумление, всплеснула руками и покачала головой, потом, не выдержав, рассмеялась. Он тоже засмеялся и так зашелся от смеха, что повалился на ближайшую скамейку. С трудом сдерживая раздражение, я решила испытать его преданность.

На обрывистом склоне довольно высоко росли колокольчики, и я сделала вид, будто любуюсь ими. Он проследил за моим взглядом.

— Сорвать? Вам хочется, а?

— Да, хочется…

Он кинулся было исполнять мое желание, но склон был отвесный, и он опасливо отступил.

— Очень хочется?

— Очень, — ироническим тоном произнесла я.

В это время мимо пробегал босоногий мальчуган, и мой кавалер, не долго думая, схватил его за плечо и, достав из кармана гульден, показал пальцем на цветок. Мальчуган в один миг вскарабкался на скалу, сорвал колокольчик и бросил вниз. Оскар поднял его и с улыбкой протянул мне.

Я поблагодарила его и извлекла для себя полезный Урок: жизнью ради меня он рисковать не станет, даже руку не оцарапает, зато денег не пожалеет.

Впрочем, смешно ожидать от него героических подвигов…

30 июня

Пани Целестина познакомила меня с очень милой особой — кузиной экс-банкира, того, который носит за ней зонтик. Флора (так зовут ее) приехала сюда с матерью, по та, кажется, не presenteble[47], и банкир, пользуясь своими связями, хочет ввести кузину в высшее общество.

Флора — прелестное создание… Лицо белое, точно из алебастра, вьющиеся волосы, черные, как у цыганки, глаза, а взгляд огненный, маняще-загадочный и вместе пугливый. Поначалу она очень робела. При том, что она хорошо воспитана, обладает многими достоинствами, превосходно играет на фортепиано, ей не хватает смелости и уверенности в себе. Я взяла ее под свое покровительство, и не прошло и двух часов, как мы с ней уже подружились. Она нравится мне больше, чем Адель.

Она ластится ко мне в благодарность за мою доброту и участие. Мы решили дружить. Правда, мама посматривает на нее косо, но ничего…

Богатая, благовоспитанная, веселая, Флора выгодно отличается от этой ходячей добродетели — Адели. Посмотрим, чего она стоит…

2 июля

Мы с Флорой, точно две сестры… понимаем друг друга с полуслова. Она призналась мне, что ее руки добивается некий банкир из Вены — богатый плешивый старик. «Но меня это не пугает, — тут же оговорилась она. — За молодого выйти не штука, зато я стану обладательницей редкостных драгоценностей… От его первой жены осталось прелестное колье… не меньше шестидесяти тысяч гульденов стоит… И особняк у него на Ринге!..

Еще по секрету сообщила она, в нее безумно влюблен молодой музыкант (она сама играет не хуже Клары Вик). «Но не таскаться же мне с ним по Европе с концертами, — говорит она. — Погрустим, повздыхаем и забудем друг друга… Впрочем, может, когда-нибудь и доведется встретиться».

Я тоже не осталась перед ней в долгу и открылась, кого прочат мне в мужья. И как только представился удобный случай, познакомила ее с Оскаром. Но в другой раз поостерегусь сводить их, — бесстыдник так уставился на нее, что меня зло взяло. Напрасно он воображает, что я позволю ему волочиться за каждой юбкой!

Но Флора очень быстро раскусила, с кем имеет дело, я стала подтрунивать над ним, чем и охладила его пыл.

— Ну, что ты скажешь? — спросила я, когда он ушел.

— Непривлекательный, — отвечала она серьезно, — но для мужа как раз il est suffisamme'nt laid[48]… умом тоже не блещет, но это даже к лучшему. Важно узнать, действительно ли он богат? И не деспот ли?

— Он слушается меня.

— C'est tout се qui il faut…[49]

— Ну, что ты посоветуешь?

— Одно могу только сказать: если нет другого выбора, я бы согласилась.

— Даже не любя?

Она пожала плечами и улыбнулась, показав два ряда красивых белых зубов.

— Любовь — жалкий фарс! Она хороша в романах, а в жизни cela ne compte pas, се n'est pas serieux[50].

Она права, я не хочу быть несчастливой, как мама. Богатство… свобода… что может быть важнее. Велю ему купить такое колье, что Флора от зависти позеленеет.

Вечером, когда мы остались вдвоем, мама обняла меня, поцеловала, назвала «душечкой». Я поняла: предстоит серьезный разговор.

— Милая Серафина, — начала она, — ты слишком сурово обращаешься с бедным, добрым юношей, влюбленным в тебя по уши. Обнадежь его, не отталкивай от себя… Надо кончать с этим.

— Надо?!

— Да, другого выхода нет. Тайный советник торопит с ответом. Оскар, по его словам, совсем обезумел и досаждает ему просьбами поскорей порешить дело с женитьбой. Он опасается, как бы Оскар с горя не сделал чего-нибудь над собой.

— Как бы не так! — Я рассмеялась. — Может, он утопится или со скалы бросится?

Мама покраснела.

— Вряд ли он на это способен. Но какую-нибудь глупость выкинуть вполне может.

— Любопытно…

— Так или иначе, соглашайся, другой такой партии не представится.

Я упросила маму дать мне на неделю отсрочку. Не знаю, как быть… Не могу решиться…

Адель посеяла в душе моей сомнения, Флора развеяла их. И я то решаюсь, то меня охватывает страх…

Неделя! Неделя на размышление… Отец сердится, генерала не видно.

8 июля

Никому в целом свете, только дневнику могу я поведать свою тайну.

Скажи мне кто-нибудь несколько дней назад, что со мной произойдет подобное, я бы рассмеялась ему в лицо. Невероятный, ужасный случай!..

Назавтра после разговора с мамой погода была отличная, и барон с советником предложили всей компанией поехать в горы. Нас, по обыкновению, оставили вдвоем, и мама со своими спутниками умышленно шла так медленно, что я с беспокойством оглядывалась, боясь остаться наедине с Оскаром.

И мои опасения оправдались. Но я думала, самое большее — он возьмет меня за руку, подойдет ближе, чем дозволяется приличиями, но что он способен на такой чудовищный поступок, никак не подозревала… Еще в начале прогулки я заметила, что он как-то особенно беспокоен, возбужден, больше, чем обычно, рассеян, отвечает совсем уж невпопад, умолкает на полуслове, в общем, ведет себя очень странно.

Солнце закатилось за горы, начинало смеркаться. Видя, что мама далеко отстала, я остановилась и, обернувшись, глядела на дорогу. Вдруг чувствую, кто-то подхватил меня на руки. Хочу крикнуть и не могу: во рту, точно кляп, носовой платок. Этот наглец Оскар сгреб меня в охапку и потащил. Откуда только силы у него взялись?

Не успела я опомниться, как оказалась в экипаже, — видно, лошади стояли поблизости наготове. Я прянула к дверце, пытаясь открыть ее, но лошади мчались во весь опор. Стала звать на помощь: тоже бесполезно, — кругом густой лес. Бешенство, ярость овладели мной, но он не дал мне даже шевельнуться, целовал руки и насильно склонил меня, беззащитную, к повиновению.

Нет, я не в состоянии описать эту сцену. От стыда и страха я чуть не потеряла сознание. Лошади неслись вскачь, я билась у него в руках, вырывалась, но все напрасно. Стемнело, силы оставили меня… Я просила, молила о пощаде, — никакого результата. Бормоча что-то невразумительное, с дико горящими, как у Ропецкой, глазами, он душил меня в объятиях, целовал. Хотя я не из числа тех девиц, которые чуть что хлопаются в обморок, но в конце концов, обессилев, я, кажется, лишилась чувств. Тогда остановили лошадей, принесли из ручья воду, и, когда я пришла в себя, карета снова тронулась.

Мольбы были напрасны. Мой обезумевший суженый насильно надел мне на палец бриллиантовое кольцо. Не знаю, долго ли мы ехали, наконец экипаж остановился, и меня в слезах ввели в дом, по виду напоминающий постоялый двор. Оскар помог мне подняться по лестнице. Для нас были приготовлены комнаты.

Только на третий день приехал барон с советником и освободили меня из неволи. В Карлсбаде никто не знает о случившемся. Пустили слух, будто я заболела. Ночью на полпути от города меня встретила мама. Оскар, видимо, даже не понимает, что совершил преступление. Он, точно в бреду, беспрестанно что-то бормочет и целует руки то маме, то мне…

У барона вид насупленный, советник ругает племянника и пугает могущими воспоследовать неприятностями, мама в отчаянии ломает руки. И все сходятся в одном: теперь свадьба неминуема.

И этот человек, вызывающий у меня омерзение, которому я жажду отомстить, должен стать моим мужем! В оправдание своего поступка он твердит, что обезумел от любви. Но это не любовь, а буря, шквал, несущие разрушение и гибель. Я боюсь его. Он зверь, а не человек…

Эскапада, потребовавшая от него напряжения всех сил, так изнурила его, что он слег в постель. Дядя и три лекаря неотлучно дежурят возле него, — он не должен умереть, прежде чем не обвенчается со мной. Ах, какой ужас, какой ужас! Кто бы мог подумать, что этот идиот способен на такой отчаянный шаг. В голове мутится, ничего не понимаю… Но как ни странно, его поступок не вызывает должного возмущения и гнева ни у барона, ни У советника, ни даже у мамы. Неужели он действовал с их ведома, чтобы таким образом принудить меня выйти за него замуж…

Даже подумать об этом страшно…

У мамы произошло неприятное объяснение с отцом: он домогался свидания со мной и, получив отказ, страшно Рассердился.

Когда я вернулась и лежала в постели, он пришел опять, и мне удалось подслушать их разговор.

— Могу я, наконец, увидеть свою дочь? — спросил он дрожащим от гнева голосом. — По какому праву налагаете вы запрет на свидание отца с родной дочерью?

— Серафина была больна.

— Тем паче мне должно было ее видеть.

— Она лежала в горячке.

— Неправда! — в ярости вскричал отец. — Я убежден: тут кроется другое. Вы хотели расстроить мои планы… Мама молчала. Отец ходил по комнате.

— Объясните, что все это значит?

— Хорошо, не стану скрывать от вас правду, — запинаясь, начала мама. — Серафины не было в городе… Пан Оскар, влюбленный в нее до безумия, осмелился…

— Что?! — закричал отец. — Как же вы не устерегли ее?

— Он похитил ее у меня на глазах и… увез. Мы три дня искали ее…

— А сама она как могла допустить до этого? Хорошо вы ее воспитали, сударыня, нечего сказать!

— Прошу не оскорблять меня! Серафина тут ни при чем. Во всем виноват влюбленный безумец, который чуть не поплатился за это жизнью. Понимаете, — прибавила мама, — теперь только замужество спасет ее от позора.

Папа иронически засмеялся.

— Ловко подстроено! Мы, мужчины, младенцы в сравнении с вами… Где нам тягаться с дамами! Мне бы никогда не пришло в голову подбить генерала похитить Серафину.

— Как вы смеете подозревать меня!

Судя по звуку, папа, должно быть, расшаркался перед мамой. Наступило непродолжительное молчание.

— Ну а сейчас вы разрешите мне повидать дочь? — уже спокойно спросил папа.

Мама открыла дверь в комнату, где я лежала на кровати.

— Бедное дитя, — проговорил папа, склонясь надо мной, — несчастная жертва…

Когда мы остались вдвоем, он посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать и не решался. Но, убедясь, что мамы нет в комнате, он зашептал мне на ухо:

— Мне от души тебя жалко! Очень жалко! И хотя то, что произошло, непоправимо, скажи чистосердечно… Признайся мне, если ты предпочитаешь генерала, — он, по крайней мере, человек, а не свинья, как этот идиот, — так вот, если ты согласна, я поговорю с ним. Мы с ним приятели, человек он просвещенный, без предрассудков и, невзирая ни на что, женится на тебе.

— Нет, милый папа, это невозможно, — сказала я, глядя ему в глаза. — Меня скомпрометировали…

— Кто? Этот идиот, который тебя увез. Генерал — un homme du monde, un galant homme[51], он все поймет и женится.

У меня голова шла кругом.

— Нет, папа! Против судьбы не пойдешь! — тихо сказала я.

Опустив голову, он еще некоторое время посидел молча около меня, потом вскочил, прошелся несколько раз по комнате, не говоря ни слова, пожал мне руку и, не прощаясь с мамой, схватил шляпу и, хлопнув дверью, исчез.

В дверях моей комнаты тотчас появилась мама.

12 июля

Волей-неволей пришлось встать, — сегодня наша помолвка. Видеть его не могу, до того он мне гадок, но ничего, я отомщу ему, когда стану его женой! Папа прийти отказался. При обручении присутствовали: барон, тайный советник, экс-банкир, пани Целестина, Мостицкая с дочкой и Флора.

Посмотрев на себя в зеркало, я ужаснулась своему виду.

Треволнения последних дней отразились на мне так, словно я постарела за эти несколько суток. Адель поверила в мою болезнь и сокрушается, что ей не позволили ухаживать за мной. А Флора посмотрела на меня пристально и поджала губы, видно, догадывается о чем-то. Может, по городу уже разнесся слух… может, всем известно. От этого недоумка всего можно ожидать… А что, если он похвалялся своими подвигами?

В остальном они держались безукоризненно. И хотя ври обручении делать подарки не принято, Оскар преподнес мне прелестное жемчужное ожерелье с бриллиантом. Флора говорит, оно не меньше тысячи гульденов стоит. А к нему еще — браслет, брошь и серьги…

Советник презентовал от себя часики, un amour de petite montre[52] на изящной цепочке. И откуда у экс-наместника, у чернильной этой души, всю жизнь имевшего дело с циркулярами да чиновниками, столько вкуса?

Мама устроила по этому случаю ужин.

В Карлсбаде все только и говорят о моей помолвке.

Свершилось… скоро я буду госпожой Гербурт…

Vogue la galere!..[53] Не пришлось бы только потом по примеру мамы говорить: «Mais qu'allait-il faire sur cette galere?»[54]

13 июля

Флора о чем-то догадывается и посматривает на меня с насмешкой. Но я не выдам ей свою тайну. Кажется, она завидует мне. Адель молчит, и в ее взгляде я читаю сострадание. Это мне тоже неприятно… Я не считаю свою участь достойной сожаления. Мама целыми днями наставляет меня, поучает, как держать его в повиновении. Я и сама понимаю, что от этого зависит мое благополучие.

Он вызывает во мне невыразимое отвращение, а отделаться от него нет никакой возможности, — так и липнет ко мне, навязывается со своей любовью. Хорошо еще, что мама вняла моей просьбе и не оставляет нас наедине.

Свадьба состоится в августе, как только будут улажены все формальности. Мама торопит со свадьбой, про Оскара и говорить нечего, а я… Я распорядилась касательно лошадей, экипажей, убранства дома, сервировки, ливрей, словом, вошла во все, вплоть до мелочей… Из Сулимова сразу же после свадьбы мы отправимся в Швейцарию. Он беспрекословно со всем соглашается. Стоит мне высказать какое-нибудь пожелание, он тут же хватается за карандаш, но он у него отчего-то всегда ломается, и записывать приходится мне самой.

Боже, какой мукой будет жизнь с ним, пока я не переломлю его, не искореню малейшую попытку к неповиновению. Иной раз видно, что ему хочется настоять на своем, но под моим строгим взглядом он смиряется и бросается целовать мне руки. Сколько стараний придется приложить, чтобы выбить у него из головы эту дурь. Бывает, глаза его загораются диким огнем, как тогда… в карете. И меня от страха начинает бить дрожь, хотя он тщедушен и жалок.

Папа, даже не простившись со мной, уехал с генералом в Теплице.

14 июля

Сегодня советник и Оскар нанесли нам прощальный визит. Они отбывают в Гербуртов, чтобы приготовиться не к свадьбе даже, а к моему возвращению из Швейцарии. Оскар был бесконечно нежен, верней, пылок и беспрестанно целовал мне руки, а когда мама на минутку вышла из комнаты, обнял меня и имел наглость поцеловать в губы. Я влепила ему пощечину, прежде чем он успел отскочить. Потом он просил прощения. Конечно, он по-своему любит меня, но его дикая, необузданная страсть вызывает у меня омерзение. Ничего не могу с собой поделать: он мне гадок.

Мы тоже на днях возвращаемся в Сулимов. Нас задержало в Карлсбаде мамино нездоровье и кое-какие покупки. То-то удивится Пильская, когда узнает, что со мной произошло, — от нее ведь все равно ничего не утаишь.

Флора пронюхала что-то если не во всех подробностях, то в общих чертах. Но мне это безразлично. Пусть сплетничают сколько влезет…

Наша здешняя компания распалась. Я покидаю Карлсбад без сожаления: эти места связаны для меня с тяжелыми воспоминаниями. Чем ближе день свадьбы, тем больший страх меня охватывает.

Остаться с ним с глазу на глаз! Нет, лучше смерть! Бывать в обществе, вести светскую жизнь? А его куда денешь? Как показаться с ним на люди?..

20 июля

В дороге было не до дневника… Сейчас пишу уже в Сулимове. Чувствую себя усталой и совершенно разбитой. Пока я собралась рассказать обо всем Пильской, мама меня опередила. И Пильская, вместо того чтобы возмутиться, еще и посмеялась надо мной.

— Так вам и надо! С любовью не шутят, — сказала она, а в ответ на мои жалобы прибавила: — Не вижу особой беды, раз он женится на вас. Кому какое дело…

Тут, в Сулимове, не нахвалятся агрономом. В наше отсутствие он навел порядок в хозяйстве и сотворил прямо-таки чудеса. И всех без исключения расположил к себе, Даже тех, у кого есть причины относиться к нему с предубеждением. Так, по словам Морозковича, он от него за это время большему научился, чем за всю свою жизнь. А Пильская просто без ума от него. Результаты его хозяйствования уже налицо. Мама из благодарности пригласила его к обеду и при встрече даже протянула руку.

Я нашла его другим: он держится независимей, непринужденней, даже со мной. Видно, теперь, когда я невеста, он не опасается, что его осудят. Во всяком случае, он не избегает моих взглядов и не отводит смущенно глаз.

За обедом агроном преобразился в светского человека, отчего очень выиграл. Оказывается, он — интересный собеседник и, признаться, он мне нравится. Господи, почему Оскар на него не похож?.. Но, увы…

За столом разговор шел о загранице. Чего он только не повидал, в каких краях не бывал! Рассказывал он увлекательно, но в отместку за его прежнее невнимание ко мне я сделала вид, будто не слушаю. Мама очень оживилась. Кажется, он ей нравится.

После обеда мы — ненадолго остались в столовой наедине. Будто за каким-то делом, я отошла к окну, но, заметив, что он направляется к двери и желая задержать его, спросила: нравится ли ему в Сулимове?

— Мне трудно ответить на этот вопрос, — сказал он. — У меня на имение взгляд чисто практический, а для вас оно прежде всего — услаждение жизни.

— Сулимов очень живописно расположен…

— И был бы весьма доходным имением, если бы хозяйство не было так запущено.

Я подняла на него глаза, — мне хотелось продолжить разговор.

— А наш сад вам нравится? — спросила я.

— Сад, — смеясь, ответил он, — это романтика, а мой удел — проза жизни.

— И вам это не наскучило?

— Нисколько… К этому привыкаешь, как к ржаному хлебу.

— Но вечно довольствоваться только этим?

— Ничего не поделаешь — судьба! И роптать на нее не приходится.

— Такое смирение говорит в вашу пользу, ведь вам была уготована иная участь…

— Зачем ворошить прошлое, — сухо сказал он.

Во время разговора я наблюдала за ним. Меня бесит его безразличие к моим чарам. Может, я не умею строить глазки мужчинам, потому что победа над Оскаром не в счет.

Под конец я дала ему понять, чтобы он не дичился нас и навещал иногда, так как мы скучаем в деревне.

— Сейчас вам скучать некогда, — ответил он.

— Отчего же?

Он засмеялся.

— Я слышал, вы скоро станете замужней дамой. А насколько я по прежним временам помню, приготовления к свадьбе связаны с хлопотами.

— К нам с мамой это не имеет касательства.

— Ну, мечты о будущем не дадут скучать…

— О, я отношусь к замужеству так же прозаично, как вы к Сулимову, — небрежным тоном заметила я и посмотрела на него так, что он не мог усомниться в искренности моих слов.

Во взгляде, устремленном на меня, я прочла насмешку. Оно и понятно: Пильская небось разболтала ему и про Оскара, и вообще про наш брак.

Я покраснела, и разговор оборвался.

21 июля

Странно, отчего меня так влечет к этому чужому человеку, как-никак поставленному в зависимое от нас положение и к тому же не представляющему из себя ничего особенного; отчего я испытываю беспокойство, постоянно думаю о нем, стремлюсь узнать его поближе.

Меня бесит его равнодушие.

Вечером приехал барон и, как он выразился, силком привез с собой агронома. Дорогая, бесценная мамочка, заметив, что его общество мне приятно, предоставила нам возможность сойтись поближе. Она весь вечер беседовала с бароном, а ему волей-неволей пришлось разговаривать со мной.

В глазах у него иногда вспыхивает огонь, но, видимо, он сдерживает себя, словно боится оказаться во власти моих чар.

Меня это сердит и вместе забавляет.

Сегодня он повел разговор о разных серьезных предметах: о нашей истории, о польских книгах, и мне было стыдно своего невежества. Я впервые услышала от него, что у нас есть своя литература. У мамы и в заводе нет польских книжек; они хороши для людской, утверждает она, а для молоденькой девушки, которой прежде всего надлежит ознакомиться с французской и английской литературами, это неподходящее чтение.

Что до меня, я вообще предпочитаю книжному миру — живой.

У него отличный от нашего взгляд на вещи, и его суждения порой кажутся мне чудными. Через каждые два слова поминает он про труд. Не удержавшись, я заметила, что, даже согласно священному писанию, труд — кара господня. Он засмеялся.

Он стал со мной более откровенен и намерен, кажется, обратить меня в свою веру. Мы с ним отчаянно спорили, но это было очень забавно и весело. Время пролетело незаметно. А потом весь вечер меня осаждали разные мысли.

Какая жалость, что он всего-навсего эконом!.. Если бы не это обстоятельство, я предпочла бы его всем мужчинам, которых до сих пор знала.

24 июля

Я и думать забыла об Оскаре, как вдруг он свалился на нас вместе… с дождем. Ливень, град, гроза, ветер, и он тут как тут. Сидел бы себе в Гербуртове и терпеливо ждал, так нет же, явился! Еще успеет надоесть мне, когда придется жить с ним bee a bee,[55] — при мысли об этом меня охватывает дрожь. Едва переступив порог гостиной, он со своим идиотским смехом кинулся ко мне и, плюхнувшись рядом на стул, схватил мою руку, которая, по его словам, уже принадлежит ему, и не выпускал до самого отъезда. Ох, до чего же он показался мне отвратительным в сравненье с агрономом… с жалким агрономишкой… К счастью, никто не слышал его отчет о приготовлениях к свадьбе. Когда он уехал, у меня разболелась голова и я чуть не плакала.

Оставшись наедине с мамой у нее в спальне, я кинулась ей на шею и разрыдалась.

Она обняла меня и тоже заплакала, без слов поняв, что со мной.

— Надо скрепиться и призвать на помощь благоразумие, — зашептала она, — зато ты будешь пользоваться неограниченной свободой. Его докучные ласки… страсть… поутихнет, пройдет, как все на свете… Ты будешь сама себе госпожой. Тебе не придется ни в чем себе отказывать, а у нас, женщин, много разных прихотей… Чем глупей муж, тем вольготней живется жене. Знаю, знаю, что совсем невесело, но надо себя перебороть…

— Послушай, — помолчав немного, продолжала она, — в жизни самых счастливых супругов наступает горькая година разочарований. Так не лучше ли с самого начала, как с Оскаром, не питать никаких иллюзий, чем разочароваться впоследствии в любимом человеке? Жизнь — сплошная цепь заблуждений и разочарований. — Она вздохнула. — Чем меньше женщина любит, тем лучше для нее.

— Он мне гадок! — вырвалось у меня.

— Ничего, попривыкнешь и перестанешь замечать его недостатки, — отвечала мама. — И потом, на нем свет клипом не сошелся.

Она погладила меня по голове.

Боже, какая я несчастная!

Наутро только я открыла глаза, раздался стук в дверь. И в комнату с торжествующим видом вошла Пильская, неся на вытянутых руках какой-то предмет, покрытый салфеткой.

— Ну-ка, барышня, отгадайте, с чем пришла я пожелать вам доброго утра!

Но, видя по моему лицу, что отгадывать загадки у меня нет ни малейшего желания, она сдернула салфетку, и я увидела чудесную шкатулку от Тана.

Из какого она дерева, не знаю, но работа искуснейшая: золоченая оковка, эмали цветные, камни разных оттенков… В замке маленький, точно игрушечный, ключик. А внутри на бархатной подкладке — ослепительно сверкающие драгоценности. Меня даже в жар бросило от такого великолепия.

— Вот видите, панна Серафина, — сказала Пильская, — не так уж, оказывается, плох ваш жених. И, должно быть, влюблен в вас по уши, коли не поскупился на такой роскошный подарок, чтобы доставить вам удовольствие. Ведь шкатулка, — он сам говорил, — пятьдесят тысяч гульденов стоит!

— Ну, насчет того, что почем, у него память прекрасная, — насмешливо сказала я.

— Все это пустяки! Некрасив, смешон, зато сердце доброе. И от вас без ума!

Драгоценности на краткий миг отвлекли меня от горьких мыслей. Пришла мама полюбоваться ими. Она брала их в руки, вздыхая, прикладывала ко мне, радуясь моему минутному оживлению.

Венчание, свадьба, отъезд в будущем месяце и… прощай вольное девичье житье! Начнется совместное существование с загадочным субъектом, которого я знаю отнюдь не с лучшей стороны.

Часы, проведенные наедине с ним после похищения, приятных воспоминаний не оставили. Что-то ждет меня впереди?..

День этот полон был для меня неожиданностей.

Приехал барон и привез с собой агронома. При мысли, что он, с его проницательным умом, увидит моего жениха, я чуть сквозь землю не провалилась. Хотела сказаться больной и не выходить к гостям, но мама не разрешила.

Когда я вошла в гостиную, они разговаривали между собой, верней, Оскар бормотал что-то бессвязное, придвинувшись к нему вплотную и держа его за пуговицу.

Едва завидев меня, мой дурачок забыл про Опалинского и кинулся со всех ног ко мне.

— Ну что? Понравилось? — громко воскликнул он.

Я уже готова была наговорить ему дерзостей, но тут подоспела мама с изъявлениями благодарности и описанием моего восторга. За сим последовал подробный рассказ о ювелире — поставщике двора его императорского величества, у которого были приобретены драгоценности, о том, какую он заломил цену и сколько удалось у него выторговать, и все в таком же духе. Я чуть не сгорела со стыда. Агроном сидел, усмехаясь и слегка барабаня пальцами по столу. С какой радостью исколотила бы я их обоих! Меня душили слезы.

Но на этом мои мучения не кончились: вдруг в прихожей послышался знакомый голос. Дядюшка! Только его еще не хватало! Мама смешалась, я так и обмерла.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел дядюшка, одетый, как всегда, под стать эконому или приказчику, но с лицом, против обыкновения, хмурым и даже разгневанным. Он бросил на меня сердитый взгляд, сделал общий поклон и сел.

Маме ничего другого не оставалось, как сделать хорошую мину при плохой игре и представить дядюшке советника и моего жениха. Воцарилось неловкое молчание.

— Я рад, — заговорил наконец дядюшка, — что по чистой случайности узнал о таком важном событии в жизни моей племянницы, в которой я принимаю живейшее участие. Вы не соблаговолили даже меня известить…

— Пан Оскар как раз собирался…

— Теперь может не утруждать себя, — пробурчал дядюшка. — Коли без меня порешили это дело, я знать ничего не желаю.

Положение было щекотливое. Тайный советник подкатился было к нему, но дядюшка не пожелал с ним разговаривать. Раз-другой посмотрел он на Оскара. Барон попытался вступить с ним в беседу, но не тут-то было.

Вскорости он встал и, заложив руки в карманы, направился к окну. Затем, подозвав меня, увлек в другую комнату, закрыл дверь и по-наполеоновски скрестил на груди руки.

— На что это похоже? — сказал он. — Я спрашиваю, на что это похоже? Такой камень на шею себе повесить!

— Дядюшка, право, я не виновата…

— Знаю, все твоя матушка подстроила, но могла бы ко мне за помощью обратиться. Богатство вскружило вам голову! Разбогатеть такой ценой! Ведь на него, на урода, смотреть страшно.

Он ходил по комнате из угла в угол.

— Дядюшка, пожалуйста, не сердитесь на меня!

— Да разве я сержусь! — воскликнул он. — Я огорчен, мне жаль тебя. Ну что ж, раз вы пренебрегаете мной, я тоже постараюсь забыть вас и перестану знаться с вами!

Тогда мне пришло в голову: может, злосчастное похищение оправдает меня в его глазах. И я, ничего не утаив, во всем призналась ему. Слушая меня, он то бледнел, то краснел, сжимал кулаки, бормотал угрозы, а когда я кончила, не говоря ни слова, выбежал вон из комнаты. И послав в гостиную слугу за шляпой, сел в бричку и уехал.

Советник несколько раз осведомился о нем, но потом они почли за лучшее сделать вид, будто его вовсе тут не было, и больше о нем не поминали. Только Оскар шепнул мне на ухо:

— Что, дядюшка дал деру?

Сказал и, по своему обыкновению, засмеялся.

Когда я слышу его смех, меня охватывает невыразимый ужас; кажется, будто он вырвался из сумасшедшего дома. Он смеется, а мне плакать хочется.

26 июля

Когда они наконец уехали, я вздохнула свободно. До свадьбы остались считанные дни, хотелось бы растянуть их подольше, поделить на маленькие частички, как это делают с провиантом потерпевшие кораблекрушение моряки.

Я затворилась у себя в комнате и, впав в забытье, не заметила, что плачу. Мама, наверно, догадалась, в каком я состоянии, и пришла ко мне.

— Дорогая Серафина, — сказала она, — я надеялась, ты выкажешь больше благоразумия и присутствия духа, когда дело коснется твоего будущего, но надежды мои не оправдались. Конечно, со временем это пройдет, но зачем себя терзать понапрасну? Надо превозмочь себя и гнать прочь мрачные мысли! Мне кажется, — прибавила она, — на тебя плохо подействовала безобразная inqualifiable[56] выходка твоего дядюшки. Но что с него взять? Он всегда был чудаком. Одному богу известно, сколько я от него натерпелась в жизни…

Долго говорила она в таком духе, потом взяла меня за руку и чуть не насильно увлекла в гостиную.

— Пойдем, пойдем! — сказала она. — Там барон приехал с агрономом. Тебя немного развлечет беседа с паном Опалинским.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я последовала ее совету. И долго сидела в гостиной молча, злясь сама на себя. Опалинский, словно сжалившись, подсел ко мне и завел разговор о совершенно посторонних вещах, но незаметно придал ему какое-то странное направление. Заговорил о людях, как он выразился, эксцентричных и о влиянии на них окружения. Он упомянул об этом к слову и как бы между прочим, но мне почему-то сдается, он имел в виду Оскара, которого из деликатности назвал не идиотом, а эксцентричным, и меня, чье влияние…

Я поняла: движимый самыми хорошими побуждениями, он хотел утешить меня, и была ему за это признательна. Но его слова ввергли меня в еще большее отчаяние, и, когда мы вышли на веранду, где нас никто не слышал, я не сдержавшись, сказала:

— Если я вас верно поняла, вы сочувствуете мне и хотите утешить, не так ли?

Он смешался.

— Благодарю вас, но у меня на этот счет нет никаких иллюзий. Я буду с вами откровенна. Почему? Сама не знаю. То ли у меня сегодня настроение такое, то ли вы вызываете доверие. Так вот, видели вы моего будущего мужа? Он — миллионер, и этим все сказано. И миллионы его служат мне оправданием. С младенческих лет мне внушали: счастья без богатства не бывает. Для меня это стало аксиомой. Поэтому я сознательно сделала такой выбор. Забавно, не правда ли? Впрочем, что же тут удивительного? Дворцы, бриллианты, богатство — вот к чему я стремилась в жизни. Иных целей я не знаю. Что вы на это скажете?

Он смущенно молчал, словно собираясь с мыслями.

— Тем более мне вас жаль, — сказал он, — потому что редкая женщина, поступая, как вы, найдет в себе мужество в этом признаться. Я вам очень сочувствую, — прибавил он с поклоном.

— Благодарю за сочувствие, — отвечала я. — Но теперь мне не остается ничего другого, как бросить вызов судьбе. Отступать уже поздно.

— Не надо только отчаиваться, — спокойно сказал он. — На ваше откровенное признание, за которое я вам очень признателен, отвечу вам тем же. С неполноценным, ущербным человеком многого можно добиться терпением, упорством и умелым обхождением. Воспитанием пана Оскара, как видно, никто не занимался, к тому же и природа его обделила. Но, по-моему, вы сумеете оказать на него благотворное влияние.

— Каким образом?

— Наберитесь терпения, не жалейте сил и верьте в успех. Пан Оскар к вам очень привязан, вот и используйте его любовь, как орудие…

Я печально опустила голову и подумала: его уже выправляли костоправы, а теперь мне предстоит заняться тем же.

— Вы сегодня очень расстроены, — продолжал он. — А в вашем положении необходимы спокойствие и присутствие духа. Чтобы такой человек, как пан Оскар, был послушен вашей воле, надо научиться владеть собой.

Он с чувством пожал мне руку.

— Не смейтесь над тем, что я так разоткровенничалась. Я чувствую себя очень несчастной и нуждаюсь в поддержке. У меня голова идет кругом.

— Поверьте мне, — проникновенно сказал он, — я бесконечно благодарен вам за доверие и, чтобы облегчить вашу участь, помочь вам, сделал бы все от меня зависящее, все, что в силах человеческих…

— Ловлю вас на слове, — осмелев, сказала я. — Уходите от барона и возьмите на себя управление нашим имением, я прошу вас об этом, потому что испытываю к вам доверие и расположение. Пан Оскар, конечно же, ничего не смыслит в хозяйстве, и я без труда уговорю его…

Он вдруг смертельно побледнел.

— Ах, пани, не требуйте от меня этого…

— Уж не боитесь ли вы влюбиться в меня? — Я рассмеялась.

— Это было бы подлинным несчастьем, — помолчав, сказал он серьезно, — и могло бы обречь меня на бесчестье, гибельное для нас обоих. Надеюсь, я никогда не пал бы так низко, но людская молва…

— Что мне молва! — воскликнула я, пожав плечами. На глаза мне навернулись слезы, я была в такой аффектации, словно лишилась рассудка.

— Если мне понадобится ваша помощь, позвольте обратиться к вам за советом! — сказала я. — Мама любит меня всем сердцем, но она такая же беспомощная и слабая, как я. Мы с ней способны лишь плакать да отчаиваться. Барон еще беспомощней нас. Дядюшка разгневался, больше у меня нет никого на свете. Мы с вами едва знакомы, можно сказать, чужие, — прибавила я, — но, поверьте, никто не вызывает во мне такого доверия, как вы.

Протянув ему руку, я убежала. И чтобы больше не встречаться с ним, закрылась у себя в комнате. Я понимаю, что вела себя неосмотрительно и дала ему повод подумать обо мне невесть что. Но ничего не могла с собой поделать. Серафина, Серафина, какая же ты несчастная!

(Дальше опять из тетрадки вырвано несколько страниц, а вшитые на их место исписаны словно другим — более твердым — почерком. Судя по последней записи, с тех пор прошел год. Теперь владелица дневника вписывала него свои письма к матери. Одно из них и послужит как бы продолжением дневника.)

Неаполь, 1 ноября

Дорогая мама, тебя удивляет, почему мы до сих пор не возвращаемся, почему наш вояж так затянулся и неизвестно, когда кончится. Ты упрекаешь меня в эгоизме, в том, что посреди роскошной итальянской природы я забыла тебя и родные края.

Мне хотелось, чтобы ты как можно дольше пребывала в счастливом неведении, не знала страшной правды, но скрывать ее я больше не в силах!..

Сначала я стремилась подольше оставаться в чужих краях в надежде, что под моим влиянием Оскар изменится к лучшему. Но, к сожалению, дорогая мама, на свете есть люди, на которых не действует ни любовь, ни доброта, ни ласка, ни угрозы, и перевоспитать их невозможно. Их разум глух, к нему не подобрать ключа. И есть женщины, чью судьбу ничто и никто не в силах изменить. Я имею в виду Оскара и себя. Измученная, униженная, несчастная, я выплакала все глаза.

Выслушай же меня…

Мы надеялись: обделенный умом, но не злой, Оскар легко подчинится моей воле и окажется покладистым и покорным мужем. Но с нашей стороны это было ужасным заблуждением. Умственная неполноценность соединяется у него с невообразимым упрямством, а болезненная вспыльчивость приводит к тому, что в приступе ярости он прямо-таки бьется в конвульсиях, и тогда он не только страшен, но даже опасен.

Не думай, будто я преувеличиваю или пишу под влиянием минутного настроения, — к такому заключению я пришла, длительное время наблюдая за ним и безрезультатно пытаясь повлиять на него. Оскар несдержан и способен на дикие выходки. Он заходится от злости до того, что теряет над собой власть, — и никакие, самые нежные, слова в таких случаях на него не действуют. В бешенстве он разбивает все, что подвернется под руку, крушит мебель и, излив гнев, падает в изнеможении и после таких припадков нескоро приходит в себя.

Моральное воздействие не дает результатов. Я обращалась к докторам, они прописывали разные лекарства, но ему ничего не помогает. Малейший пустяк его раздражает, раздражение перерастает в ярость, в неистовое бешенство, — и тогда он уже не считается со мной. В таких случаях я убегаю к себе в комнату и запираюсь на ключ, оставляя его на попечение слуги, который сопровождает его, и возвращаюсь, лишь когда он немного приходит в себя.

Кроме того, он сладострастен, ревнив и подозрителен; хочет, чтобы его почитали за барина, а торгуется из-за каждого гроша, как последний скупец, и в довершение всего — представь себе, какой ужас! — он, как и в Карлсбаде, заглядывается на всех хорошеньких девушек, — я ему уже надоела.

Едва минуло несколько месяцев после свадьбы, а он уже завел в Швейцарии любовницу и вдобавок еще хотел навязать ее мне в горничные. Когда я возмутилась и пригрозила, что расстанусь с ним, он отступился. Но все равно она ехала с нами, правда, отдельно, и я добилась лишь того, что могла не видеть ее.

Мне это было бы совершенно безразлично, если бы он оставил меня в покое, но, увы, время от времени его охватывает доходящая до пароксизма страсть, а ласки его для меня сущая пытка. Любовные утехи неблагоприятно сказываются на его здоровье и душевном состоянии.

Вообрази весь ужас моего положения! Вернуться с ним домой — значит обречь себя на жалость или насмешки над моим «удачным» замужеством.

Мы изъездили всю Швейцарию и Италию, но, убитая горем, я ничего вокруг не замечала. Жизнь потеряла меня смысл. И здешние красоты еще больше усугубляют мое несчастье. Он отравляет мне существование…

Мы жили в Сорренто, затем перебрались в Кастелломаре, теперь снова возвращаемся в Неаполь. Куда направимся дальше — не знаю. Он послушно едет, куда я велю, лишь бы дорожные расходы были небольшие и на прожиток тратить поменьше денег.

С горя я пристрастилась к чтению и за книгой забываю про свои огорчения и обиды. Но он сердится, когда застает меня с книгой. И я вынуждена от него прятаться. Сам же он проводит время в забавах, простительных разве что детям, и мне за него приходится краснеть. По целым дням торчит он на морском берегу и швыряет в воду медяки, а мальчишки ныряют за ними. Иногда вместо монетки он заворачивает в бумагу черепок или скорлупку. И когда, обнаружив обман, маленькие оборванцы ругаются и грозятся, он хохочет.

Разговаривать он предпочитает со своим лакеем Яном — о чем, мне стыдно даже сказать тебе. С ним он, еще иногда смеется, хотя в приступе бешенства и Яна избивает до крови.

Посоветуй, дорогая мама, что мне делать? Возвращаться домой или уехать куда-нибудь подальше? Утопиться? Отравиться? Или ждать, когда помрачится рассудок?

2 ноября

Наконец мы едем домой, в Гербуртов. Не я, а Ян уговорил Оскара вернуться, но мне это уже безразлично. Все равно ведь возвращаться надо, какая разница, когда?

Теперь Оскару не терпится поскорей попасть домой. Нетерпение его объясняется тем, что ему тут не так вольготно, как у себя в имении, и, кроме того, он вынужден считаться со здешними законами, которые с некоторых пор внушают ему страх. Недавно он избил до крови гондольера и чуть не угодил в тюрьму. Тот не сопротивлялся, а потом подал на него жалобу и пришлось заплатить штраф, причем довольно большой.

Оскар (его скупость дошла до крайности) говорит, случись это в Гербуртове, он выставил бы пострадавшему четверть водки, и тем дело бы кончилось.

Мы так торопимся, что почти не останавливаемся по дороге. Может, только в Риме задержимся, чтобы побывать на богослужении. Оскар по-своему очень набожен; согрешив, он спешит покаяться, — для него это все равно что умыться, когда запачкаешься, а наутро со спокойной совестью опять начинает безобразничать. Преклонив колени, он истово молится, плачет, вздыхает и, получив отпущение грехов, на другой же день принимается за старое. Обычно Ян через какое-то время напоминает ему: пора, мол, к исповеди, хватит, покуролесил.

Ян имеет на него гораздо большее влияние, чем я, и вообще чем кто бы то ни было. Он изучил его слабости и, пользуясь ими, держит его в руках; случается, они повздорят, иной раз Оскар влепит ему оплеуху, но в конечном счете он всегда поставит на своем. Если мне что-нибудь нужно от Оскара, я должна обращаться за помощью к Яну, а он меня не очень жалует: боится, как бы я не оттеснила его. Я подозреваю, он даже чернит, порочит меня в глазах Оскара.

Где ты, мое счастье, свобода? Жизнь опостылела мне. Даже к дневнику и то пропал интерес. Но мне некого винить в своем несчастье, — я сама во всем виновата.

Сегодня известила маму письмом, что скоро приеду в Сулимов. В Гербуртове я не задержусь надолго, — мне надо прийти в себя, отдохнуть, хотя бы на время избавиться от моего мучителя; не видеть его физиономии, не слышать голоса…

25 ноября

Мы прибыли в Гербуртов. Тайный советник уже поджидал нас. Оскар вылез из экипажа, поздоровался с ним и сразу же исчез куда-то со своим Яном, — странно, что могло его, всегда апатичного, так заинтересовать.

Я осталась с глазу на глаз с его превосходительством, он внимательно смотрел на мое печальное, хмурое лицо. За минувший год из беспечной девочки я превратилась в измученную, умудренную опытом женщину. Должно быть, он догадался, как глубоко я несчастна. А я и не собиралась ничего скрывать от него.

— Вижу, путешествие не пошло вам на пользу, дорогая племянница, — сказал он, вызывая меня на разговор.

— Не только путешествие, но и замужество… — без обиняков сказала я. — Теперь сетовать бесполезно, но участь моя достойна сожаления. Вы знаете Оскара, и ничего для вас нового я не скажу.

Советник был явно смущен моими словами.

— Именно, зная его, я полагал, вы будете держать его в повиновении, руководить им и распоряжаться, как подобает хозяйке дома.

— Вряд ли мне удалось бы достичь этого, даже не будь рядом с ним Яна, — насмешливо улыбаясь, сказала я. — Я не способна жертвовать собой и унижаться. Это Ян, который терпеливо сносит побои, потакает его прихотям капризам, может держать его в узде, но не я. Кроме того Оскар страдает приступами…

Советник не дал мне договорить.

— Да, не спорю, это очень печально, — сказал он. — Но ведь мы с вами можем предпринять что-то.

— Что касается вас — не знаю, а я уже ничего не могу. У меня иссякли и терпение, и силы.

Советник постарался меня утешить, отвлечь от неприятных воспоминаний. Я выслушала его молча и попросила дать мне лошадей, чтобы завтра поехать в Сулимов навестить маму.

— А не лучше ли попросить ее приехать сюда? — предложил советник. — Оскар при посторонних ведет себя лучше.

Кажется, он догадывается о моем тайном желании больше сюда не возвращаться. Что я предприму — не знаю, но жить с ним под одной крышей для меня равносильно смерти.

Оскар вошел в комнату, как раз когда мы говорили о поездке в Сулимов. Советник передал ему мою просьбу.

— Велите подать завтра лошадей, — повторила я, обращаясь к Оскару.

Дико сверкнув на меня глазами, он пожал плечами и ничего не ответил.

— А не поехать ли вам вместе? — вмешался советник.

— Нет, нет, я поеду одна! — поспешно возразила я. — Оскару надо отдохнуть, оглядеться дома.

— Ну что же, поезжайте, — недовольно пробурчал советник.

Оставив их вдвоем с дядей, я поспешила на свою половину. Позвав прислугу и заперев дверь на ключ, я велела укладываться. Нет, я больше ни за что не вернусь в Гербуртов. Поживу немного у мамы, потом поеду к дяде, упаду ему в ноги и попрошу позволения поселиться у него… Оставаться здесь — значит обречь себя на верную гибель. За бриллианты, которые он преподнес мне по подсказке дяди, я заплатила сторицей и имею полное право взять их с собой. Вечером я собрала все, что у меня есть ценного, в том числе подаренные им бриллианты и немного денег, которые оставались у меня.

К полуночи чемоданы были уложены, узлы увязаны. Завтра я обрету свободу! Ах, скорей бы уехать подальше от него! И забыть, забыть!

26 ноября

Всю ночь я не смыкала глаз. И как только рассвело, приказала закладывать лошадей. Когда люди пришли выносить вещи, вдруг, позевывая, в халате входит Оскар и знаком велит поставить чемоданы на место.

— Что это значит? — недоумевая, спросила я.

— Не так я глуп, как ты думаешь, — сказал он, опускаясь в кресло. — Мне известно, что ты сюда больше не вернешься. И я не позволю увозить мои драгоценности. Небось с собой их забрала?

— Они принадлежат мне! — вне себя от возмущения крикнула я.

— Покуда ты живешь здесь, они твои, — сказал он. — Но из дома увозить их я не позволю. За них заплачены большие деньги. — Он издевательски посмотрел на меня.

У меня бешено заколотилось сердце, кровь бросилась в голову. Не говоря ни слова, я накинула на плечи шаль и, точно обеспамятев, выбежала из дома, решив больше никогда не возвращаться.

Советник заметил меня, когда я шла по двору, и, верно, догадавшись, что произошло, побежал к Оскару. И через минуту оба уже бежали за мной вдогонку.

Оскар побаивается своего дядюшку. Я слышала, как он оправдывался перед ним, свалив вину на Яна. Советник пытался остановить меня.

— Что вам от меня надо? — сказала я. — Все драгоценности, даже те, которые я привезла из родительского дома, больше того, — покой, здоровье, счастье — все отняли вы у меня. И ничто на свете не заставит меня вернуться.

Оскар плакал от досады, советник, заступая дорогу, уговаривал меня опомниться, но я, невзирая на холод, спотыкаясь о комья мерзлой земли, шла вперед, решив нанять лошадей в придорожной корчме или попросить у приходского ксендза, словом, хоть из-под земли раздобыть…

Боязнь огласки привела старика дядю в отчаяние. Я слышала, как он ругал Оскара, и тот сломя голову помчался в усадьбу. Представляю себе, какая там поднялась суматоха, а виновник всего, Ян, стоял небось в сторонке, выжидая, чем кончится скандал. Следом за племянником кинулся дядя, — надеялся, я одумаюсь и вернусь. А я продолжала идти дальше, и дорога привела меня к корчме на лесной опушке. Тут меня покинули силы. Сначала еще различала доносившиеся со стороны усадьбы гомон и шум, а потом уже ничего не слышала.

Корчмарь узнал меня и глазам своим не поверил: барыня одна идет пешком по дороге… Я попросила дать мне лошадей, но у него была только крестьянская телега и одна-единственная лошадь, которую он угнал в местечко. Он услужливо предложил сходить к ксендзу. Тем временем жена его отвела меня в боковую комнатушку, наскоро прибрав ее. Они смотрели на меня с жалостью, но спрашивать ни о чем не смели.

Не прошло и получаса, как подкатил на лошади советник, а за ним в экипаже — моя горничная с вещами. Услышав стук колес, я выглянула в окно: Оскара, слава богу, с ним не было.

— К чему устраивать такой шум из-за глупой выходки Оскара? — сказал он, стремительно входя в комнату. — Зная о его недуге, надо было просто посмеяться над ним. Ну, езжайте с богом! Ваших вещей никто не трогал, — я проследил за этим. Отдохните, подумайте на досуге и возвращайтесь… Оскар без вас соскучится. Он уже жалеет о своем поступке и плачет. Вы должны простить его… А Яна я постараюсь удалить, — шепотом прибавил он.

С этими словами он поцеловал мне руки и, видя мое нерасположение разговаривать, оставил меня в покое.

А я тотчас села в карету. В Сулимов, скорей в Сулимов! — стучало у меня в голове.

Ноябрь (Какое число — не знаю)

Пишу в прежней своей комнате, где жила до замужества и где теперь вновь обрела приют. Мама больна, — последнее мое письмо повергло ее в отчаяние. На крыльцо вышла Пильская и велела немного обождать, пока она подготовит маму к встрече со мной. Только я села, в гостиную вошел барон — бледный, расстроенный.

— Что случилось? — воскликнул он. — Вы здесь?.. Значит, вы покинули Гербуртов? Объяснитесь, пожалуйста! Мы о вас очень тревожились… Оскар…

— Я не могу с ним жить, — сказала я сдавленным голосом. — Сжальтесь надо мной и не требуйте никаких объяснений…

Тут Пильская поманила меня пальцем, и я пошла к маме. Мама, бледная, в слезах, лежала в постели.

— Деточка, что ты наделала? — Такими словами встретила она меня. — В какое положение себя поставила… Ты не приложила достаточно стараний… проявила слабость… Боже, на что ты обрекла себя? Что ждет тебя в будущем?

Трудно передать на бумаге наш разговор: мама осыпала меня упреками, я твердила, что скорей умру, но к мужу не вернусь. Я ни в чем ее не винила: она и так мучается угрызениями совести из-за того, что свела нас с Оскаром. Я рассказала ей горестную историю моего замужества, вплоть до отъезда из Гербуртова, упомянула и о том, как Оскар хотел отнять у меня бриллианты.

О бриллиантах я сказала между прочим, мне не до них было, но мама, услышав об этом, немедленно велела позвать мою горничную, чтобы убедиться, действительно ли их не отобрали. Явившаяся на зов Юлька (так зовут мою горничную) рассказала про то, как дядюшка чуть не подрался с племянником из-за злополучных драгоценностей и как Оскар, несмотря на протесты дяди, силой отнял их.

Это известие огорчило маму, кажется, больше, чем все мои страдания. Для нее это лишний довод в пользу того, что я должна вернуться в Гербуртов. Но я не такая дура, чтобы из-за каких-то паршивых драгоценностей опять попасть в кабалу к мужу.

3 декабря

На другой день по приезде в Сулимов я слегла. Пережитое горе подточило мое здоровье. Мама тоже не встает с постели. В Сулимове уже несколько дней безвыездно живет доктор. Заправляет домашним лазаретом барон, который сам едва держится на ногах.

Я не решалась спросить Пильскую про своего старого знакомого — агронома, с которым мы расстались не совсем обычно. Но она, видно, сама догадалась и удовлетворила мое любопытство, сказав, что он по-прежнему служит у барона и не раз осведомлялся обо мне; в Сулимове он бывает часто, и мама обязана ему увеличением доходов от имения.

Пильская, мама, барон, — все уговаривают меня отдохнуть немного и непременно возвращаться к мужу, а я даже подумать не могу об этом без содрогания. Завтра напишу письмо дяде, — авось он не разлюбил меня и не откажет мне в совете. Только бы мама не прознала про это.

6 декабря

Я уже встала с постели, а барон, которому в последние дни нездоровилось, уехал к себе и, говорят, серьезно занемог. Маму это известие очень встревожило, и, несмотря на слабость, она поехала навестить его. По словам Пильской, он заболел серьезно. При виде маминого отчаяния я и сама поняла, что дела его плохи. Она каждый день ездит к нему, а, вернувшись, мечется по комнате и плачет. Через каждые несколько часов оттуда приезжает нарочный с запиской.

Сегодня вместо нарочного приехал Опалинский. Не скрывая радости, я бросилась ему навстречу с протянутыми руками. И лицо мое, наверно, сияло, потому что мама, глянув на меня, даже побледнела. Он тоже, по-видимому, был взволнован, но поздоровался со мной довольно сдержанно. Поместившись напротив меня, он устремил взор на мое побледневшее, измученное лицо.

Барон чувствует себя немного получше, но доктор не ручается за его жизнь. Мама вышла с Опалинским в другую комнату, и они долго там шептались. Мама, кажется, просила Опалинского склонить барона на всякий случай написать завещание. Она — удивительная женщина: все-то предусмотрит, ничего не упустит, не забудет! Где мне равняться с ней…

Но Опалинский должно быть отказался посредничать в этом деле. И мама вскорости уехала вместе с ним, а вернулась вечером, огорченная и встревоженная.

— Барон очень плох, — объявила она мне по приезде. — Доктор не надеется на благоприятный исход болезни. Он совсем ослабел. Я надеюсь, он не забудет о нас… Мне столько пришлось вынести неприятностей из-за него… У меня есть основания рассчитывать на его благодарность. Но завещание он еще не написал, и, если не успеет написать, все достанется его бедным родственникам.

Нежданно-негаданно посреди забот и огорчений вместо ответа на мое письмо собственной персоной приехал дядюшка. Я очень обрадовалась этому новому доказательству его любви ко мне… Поскольку они с мамой друг дружку недолюбливают и вечно ссорятся, а теперь, когда у нее такое горе, мне тем более не хотелось, чтобы они встречались, я зазвала его к себе в комнату.

— Рассказывай все по порядку, только спокойно и коротко, без преувеличений и, пожалуйста, не плачь и не причитай. О многом я сам догадываюсь, но хочу знать в подробностях, что произошло.

Я послушалась и поведала ему о своей жизни с Оскаром вплоть до последней сцены.

— Вот скотина! — вскричал дядюшка. — Тебе ни в коем случае нельзя возвращаться туда! Об этом не может быть и речи. Во всем виновата твоя мать, но сейчас укорять ее было бы бесчеловечно. Прямо отсюда я поеду в Гербуртов и скажу его дяде, что ты желаешь жить отдельно. Если они не согласятся, мы подадим жалобу в суд и потребуем поместить этого идиота в сумасшедший дом.

Как ни сдерживался дядюшка, гнев помимо воли неудержимо прорывался наружу, и мне приходилось успокаивать его. Мама, не смущаясь присутствием брата, уехала к барону. Я упросила дядюшку отложить поездку в Гербуртов и побыть со мной.

В доме у нас, как на кладбище, царят печаль и уныние. Всякий раз, когда отворяется дверь, я вздрагиваю, ожидая известия о новом несчастье.

Прождала маму до поздней ночи, но она так и не приехала.

7 декабря

В пять часов меня разбудила Пильская и позвала к маме. Ее привезли почти без чувств… Барон умер.

Она лежала в постели, уставив глаза в потолок, и по щекам ее текли слезы. Когда я приблизилась, она судорожно обняла меня и заговорила прерывающимся от рыданий голосом:

— Серафиночка, душа моя, безжалостная судьба преследует нас… Удар за ударом обрушивает она на нашу семью. Мы лишились барона — верного друга, опекуна, — да что там! — отца родного потеряли мы в его лице. А завещания он так и не написал… — прибавила она совсем тихо.

Мне показалось странным, как можно в такую минуту поминать про завещание, и мама, словно в свое оправдание, сказала, что состояние наше расстроено и мы почти лишены средств к существованию. И только благодаря барону могли вести приличествующий нам образ жизни.

Теперь, после его смерти, нам грозит нужда. Сулимов может пойти с молотка, и поэтому мама настаивает, чтобы я не порывала с мужем. Когда происходил этот разговор, Дядюшка еще спал, и, как только он проснулся, я попросила его прийти ко мне.

Меня бедность, пожалуй, не страшит, как прежде, но маму сама мысль о ней повергает в смертельный ужас.

Я обрисовала дядюшке наше положение.

— Я уже давно предвидел такой конец, — выслушав меня, сказал он. — Сулимов я очищу от долгов, но о роскоши и излишествах придется забыть. По моему твердому убеждению, они только портят людей, а я люблю тебя и желаю тебе добра. С голоду не умрете, но капризам и прихотям потворствовать я не намерен, так и знайте! А сейчас иди успокой маму, я переговорю с ней об этом позже.

9 декабря

До отца дошли вести о смерти барона и моем разрыве с мужем, и он примчался на экстренной почте. Мама не пожелала его видеть, и он не настаивал. Мне кажется, он приехал с единственной целью поговорить со мной. С тех пор как мы в последний раз виделись, он очень изменился: обрюзг, ходит с палкой и беспрестанно жалуется на здоровье.

Оставшись наедине со мной, он сразу же заговорил о моем замужестве..

— Вот видишь, чем это кончилось, — сказал он. — К чему привели ее советы и прожекты. Я не собираюсь восстанавливать тебя против матери, но истины ради должен сказать: ума и такта ей недоставало всегда. А с идиотом этим следует расстаться, — тут двух мнений быть не может! Поедешь во Львов и поселишься со мной. Я выдам тебя за генерала: он еще не женился. Сулимов заложен, на дядюшкину помощь тоже особенно рассчитывать не приходится, — разве что с голоду умереть вам не даст. Будете влачить жалкое существование… обнищаете, захиреете совсем. Я благодаря своим связям устрою твою судьбу наилучшим образом. Ты еще молодая, — только вот былая красота твоя поблекла: видно, жизнь с этим дьяволом дорого тебе обошлась. Генерал часто вспоминает тебя.

— Ах, дорогой папа, я еще от одного ярма не освободилась, а вы уже норовите надеть на меня новое! — вырвалось у меня. — Мне ненавистна брачная жизнь. Я хочу отдохнуть, забыться…

— Вот приедешь ко мне, и все образуется. Дела мои несколько поправились. Я живу открыто, у меня собирается избранное мужское общество. Ты рассеешься и думать забудешь о своих огорчениях. Кроме того, ты можешь быть мне полезна, а я, в свою очередь, позабочусь, о твоей будущем, если ты будешь слушаться меня.

— Маму нельзя оставить одну…

— Ей нужен покой, и деревня для нее сейчас самое подходящее место.

Про дядюшку я умолчала.

— Я ни на чем не настаиваю, — продолжал он, — приезжай, осмотрись и, если понравится, оставайся. Я гарантирую тебе полную свободу, избранное общество… любезных кавалеров…

После завтрака папа уехал, так и не повидавшись с мамой. Она тотчас же призвала меня к себе и молча выслушала мой отчет о разговоре с отцом.

Узнав о смерти барона, приехала и тетя. Они столкнулись с папой на крыльце, но даже не раскланялись, — вот до чего не любят друг друга!

— Что с тобой сталось! — обнимая меня, воскликнула она и расплакалась. — Бедная мама… Какое горе постигло ее!

Вместе с ней направились мы к маме: после смерти барона она не покидает свою комнату, неподвижно, точно неживая, сидя в кресле. При виде сестры она разрыдалась, потом истерически захохотала, и нам с трудом удалось привести ее в чувство.

— Видишь, до чего я дожила… — сказала она ослабевшим голосом. — Серафина не желает возвращаться к мужу… Барон умер, не оставив завещания. Лишения, нужда — то, чего я больше всего боялась, — страшными призраками встают передо мной. Именно теперь, когда я состарилась и особенно нуждаюсь в покое и достатке. О, жестокая судьба!..

Обе они плакали, и я оставила их вдвоем, не желая мешать. Кроме того, я чувствовала: мое присутствие стесняет маму, — ей не терпелось пожаловаться на меня тете. По ее мнению, во всем виновата я сама, не сумев воспользоваться полученными благодаря ее стараниям благами.

Полдня провела я в размышлениях о своей судьбе. Под вечер явилась Пильская и от маминого имени велела мне принять агронома, который приехал по делу. Я вышла к нему в гостиную, не озаботясь своим туалетом. Он стоял в задумчивости, опершись на столик.

— Мне весьма неприятно, — поздоровавшись, сказал он, — обращаться к вам с просьбой, когда у вас такое горе. Но дело в том, что родственники барона, унаследовавшие его имение и все имущество, относятся ко мне с предубеждением. Они потребовали от меня полного отчета по делам имения, от чего я не намерен уклоняться, поскольку это моя обязанность, но мне бы не хотелось жить у них из милости в продолжение этого времени. Вот я и приехал спросить, не найдется ли у вас для меня комнатенка где-нибудь во флигеле. Отсюда близко до имения барона, куда мне ежедневно придется наезжать. Мне нужен лишь кров, и притом ненадолго.

— О чем вы говорите? — сказала я, приблизясь к нему. — Даже не спрашивая разрешения у мамы, прошу вас, располагайтесь как дома. Я однажды уже призналась в дружеских чувствах к вам, так вот, они не изменились. А теперь, когда я так одинока и несчастна, мне особенно нужно ободрение, участливое слово…

Он посмотрел на меня проникновенным взглядом. Глаза наши встретились, и мной овладело неиспытанное доселе — удивительное и непостижимое — чувство, будто наши родственные души навечно соединены свыше. Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Я позвонила и распорядилась приготовить для него комнаты. Опалинский тотчас вышел, боясь показаться навязчивым. Мама не возражала, когда я изложила ей просьбу агронома.

Когда мы остались втроем, она, понизив голос, сказала, обращаясь не то ко мне, не то к тете:

— Я давно заметила, что Серафина неравнодушна к Опалинскому. Меня это нисколько не удивляет, и я не порицаю ее, — он действительно очень мил. Но, если он поселится у нас, могут возникнуть сплетни, и я боюсь, как бы они не дошли до Гербуртова.

— Дорогая мама! — вырвалось у меня. — Я питаю к нему лишь дружеские чувства, и его благородство оградит меня от подозрений.

— Ну, ладно, — отвечала мама. — Не стоит говорить об этом. Поступай как знаешь. Но смотри, будь осторожна. Вы влюблены друг в друга — это ясно, и от сестры у меня нет секретов. Какие это может иметь последствия, предвидеть нетрудно. Кто из нас не давал зарока одолеть любовь и, тем не менее, оказывался ее жертвой. Умоляю тебя, будь осторожна. Сулимов, считай, нам уже не принадлежит, а иных источников дохода у нас нет. Поэтому упускать Оскара нельзя… сделай это ради меня… У Опалинского нет состояния, любовь к нему погубит тебя.

— При чем тут любовь! — воскликнула я.

Мама с тетей переглянулись и промолчали. Про свой разговор с дядюшкой я им ничего не сказала. Мамины слова посеяли в душе моей тревогу: неужели я испытываю к Опалинскому нечто большее, чем уважение и симпатию?

15 декабря

Время летит так быстро, что я не поспеваю каждый день писать дневник. Вчера приехал дядюшка и сразу прошел ко мне. По его лицу я сразу поняла: он привез неблагоприятные вести. Так оно и оказалось: советник, боясь огласки, не хочет слышать ни о раздельном проживании, ни о разводе. Он обещал уволить Яна, поселиться с нами в Гербуртове и следить, чтобы Оскар вел себя прилично.

— Ни угрозы, ни просьбы на него не подействовали — говорил дядюшка. — По правде говоря, я тоже считаю брак священным и, коли вы повенчаны, надо нести крест до конца… Во всяком случае, испытай, не изменился ли он к лучшему.

— Ни за что к нему не вернусь! — вскричала я.

— Ну, как знаешь, — продолжал он. — Пока суд да дело, я готов тебе помочь, чем смогу. Поживи дома, отдохни, а там видно будет.

Опять мои надежды рухнули! Дядюшка как человек деловой не любит бросать слов на ветер и сразу же принялся высчитывать, какую сумму он сможет мне ассигновать. Оказалось, совсем небольшую, особенно в мамином представлении, — она по-прежнему хочет жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая, поэтому она плачет, отчаивается, проклинает свою судьбу. Она боится людской молвы и твердит: «Пока я жива, в Сулимове должно все оставаться по-старому».

Положение у меня отчаянное. Стоит мне выйти из своей комнаты, как мама с тетей набрасываются на меня, заклиная вернуться в Гербуртов и просить вспоможения для нее. По их мнению, Оскар, верней советник, не откажет в этом: побоятся скандала. Я измучена вконец, ума не приложу, как быть. Лучше умереть, чем жить с ним!

Единственная моя отрада — Опалинский! Он приезжает поздно вечером, измученный, задерганный, а тут еще я приступаю к нему со своими горестями. Он тоже не знает, что делать. Узы брака, говорит он, нерасторжимы, и никто не вправе их нарушить. Муж и жена дают обет разделять горе и радость, и освобождение может принести лишь смерть. Однако он согласен со мной, что возвращаться в Гербуртов не следует.

Я посвятила его в бедственное положение мамы, — впрочем, ему это известно: ведь он занимался немного делами нашего имения.

— Зря вы с вашей матушкой так боитесь бедности, — сказал он в ответ. — Слишком большое значение придаете вы мнению света и ради него готовы жертвовать собой. Бедность — не порок, и тот, кто ее не стыдится, вызывает к себе уважение, а блеском показной роскоши все равно никого не обманешь. Доходов от Сулимова на содержание многочисленной дворни недостанет, но на скромное прожитье хватит.

— При малейшем упоминании о переменах мама заливается слезами. Она боится пересудов…

Каждый вечер ведем мы такие разговоры, но какой в них прок, — только лишний раз заглядываешь в разверстую у ног пропасть.

Иной раз я забываю в его обществе о своем горе. А что, если мама права и я в самом деле могу влюбиться в него? Подобная мысль пугает меня: это сулит мне еще большее несчастье. А он, что сталось бы с ним? Хотя взгляды, которые он бросает на меня, невольно выдают его чувства, слова, надо отдать ему должное, исполнены смирения и покорности судьбе. Вечера, проведенные с ним, приносят мне утешение и радость.

Но через несколько дней я лишусь этого утешения. Опалинский опроверг обвинения родственников барона, и они даже принуждены были извиниться перед ним. Как оказалось, имение уцелело только благодаря его стараниям. Они просили его остаться управляющим хотя бы до раздела имущества — а это долгая история, так как без суда дело не обойдется, — и предлагали жалование большее против того, что он получал у барона, но Опалинский наотрез отказался.

Еще день-два, и, покончив с делами, он простится с нами. Он едет под Жешув спасать очередного помещика от разорения. Если, с насмешкой сказал он, его пребывание в Галиции не сочтут опасным и не прикажут в двадцать четыре часа покинуть ее пределы. Как это уже не раз случалось.

Я записала его слова по памяти: может, потом пойму, что они значат. А сказал он примерно вот что:

— Как бы смирно ни вели себя мы, несчастные изгнанники, австро-венгерские власти всегда будут относиться к нам с подозрением. В их глазах представляет опасность и наш труд, связанный с передвижением по стране, присущая нам в известной мере независимость суждений. Многие из тех, кто верой и правдой служат австро-венгерской монархии, разыгрывали из себя некогда патриотов, но то была безобидная игра, и продолжалась они до тех пор, пока они не дослужились до высоких чинов. И тогда, облачившись в мундиры тайных советников, они почему-то вообразили, будто им угрожает опасность со стороны тех, кто лишен возможности надеть шитый золотом мундир и величаться превосходительством. Чаще всего их недоброжелательность относится к нам, эмигрантам, в которых они видят не братьев, как оно должно быть, а врагов…

16 декабря

О, я несчастная! Со слезами упросила Опалинского остаться еще на несколько дней. Но что для нас эта живительная капля в кубке яда? Разлука все равно неотвратима.

Когда он рядом и я внимаю его речам, мнится, во мне совершается переворот, перемена к лучшему, — на душе становится покойней и отрадней. На окружающий мир он взирает как бы с высоты и потому видит дальше и шире.

Но стоит после разговора с ним послушать маму, и кажется, будто я вязну в болоте, как в продолжение всей моей несчастной юности. Он уедет, и прощай покой, прощай все!

Еще немножко и я, пожалуй, примирилась бы с нуждой, даже с необходимостью трудиться. Но бедная мама… В ее возрасте трудно менять привычки, да и я — я тоже, — когда он уедет, стану снова прежней…

17 декабря

Но даже этим эфемерным счастьем не дала мне насладиться безжалостная судьба. Поутру прибыл нарочный: у меня упало сердце, — мне показалось, я видела его в Гербуртове. Но время шло, меня никто не тревожил, и я постепенно успокоилась. В десять часов пошла я к маме. Она, как обычно, сидела в кресле, и у нее на коленях лежало распечатанное письмо.

— А я жду тебя, Серафина, — сказала она, едва я появилась в дверях. — Советник прислал ко мне письмо…

Я переменилась в лице. Это не ускользнуло от мамы, и она не докончила фразу.

— Успокойся, пожалуйста, — продолжала она после небольшой паузы. — Речь идет о сущем пустяке, не сделать который ради матери было бы жестоко с твоей стороны. Оскар болен… Он не встает с постели и хочет тебя видеть. Если ты согласишься хотя бы навестить Оскара, советник сулится мне помочь. Как-никак он твой муж, и приличия обязывают тебя к этому.

Я промолчала, — ответом моим были слезы. Но мама, вместо того чтобы посочувствовать мне, рассердилась.

— Серафина, дитя мое, я просто не узнаю тебя! Неужто трудно сделать такую малость ради несчастной матери? Мы сидим без гроша, жалованье прислуге не уплачено, кредиторы досаждают, даже шоколад, который поддерживает мои убывающие силы, не на что купить. Или ты хочешь быть виновницей моей смерти?

Не в силах вымолвить слога, я в слезах выбежала из комнаты. С мамой сделался обморок. Пильская заклинает меня вернуться в Гербуртов. Ничего не поделаешь, завтра еду. Вечером, когда мы с ним прощались, я сделала собой усилие и не показала вида, как мне тяжело.

— Не забывайте обо мне… участь моя достойна сожаления, — сказала я, и глаза наши встретились.

Он припал к моей руке и молча вышел, — волнение мешало ему говорить.

Гербуртов, 19 декабря

Болезнь Оскара — бессовестная ложь, советник хотел таким образом залучить меня в Гербуртов. Встречали меня с почестями, словно знатного гостя. Советник ни на минуту не оставляет меня одну. Оскар, всегда болезненный, но за время нашей совместной жизни несколько окрепший, в мое отсутствие похудел и, мне показалось, его лихорадит, хотя в постели он не лежит. Руки у него дрожат, взгляд дикий, блуждающий. И совсем не может обходиться без палки. После ужина я поспешила к себе в комнату и заперлась на ключ.

Оскар изменился к худшему. Я начала было привыкать к нему, а сейчас он вызывает во мне прямо-таки непреодолимое отвращение. Боясь, как бы он не пожаловал ко, мне, я наказала Юльке никуда не отлучаться. Но никто не нарушил моего одиночества. Лишь утром пришел советник.

— Вчера при Оскаре мне не хотелось оправдываться перед вами, — начал он тихим голосом, — и вы могли счесть его болезнь выдумкой. Он, правда, еще встает с постели, но домашний доктор не скрывает того, что дни его сочтены. Продлить ему жизнь невозможно, однако…

Перо мое бессильно передать, с какой циничной откровенностью советник поведал мне, что единственное его желание — не дать угаснуть их роду. Конечно, его мало трогает, ценой какого невероятного унижения мне придется заплатить за это. Зато как мать наследника, я буду пользоваться всеми правами, в противном случае мне не на что рассчитывать.

Он говорил удивительно хладнокровно. Я вскочила со стула и рассмеялась ему в лицо.

О, жизнь, какие злые шутки она шутит с нами! Более забавного фарса не сочинить ни одному комедиографу! (Дальше несколько страниц отсутствует.)

15 мая

Советник едет с Опалинским во Львов улаживать мои дела. Доктор считает, Оскар больше двух-трех недель не протянет. Он уже не встает с кресла, и речь его совсем стала бессвязной. Я разрываюсь между ним и Стасем, чей плач достигает моего слуха из дальней комнаты. Мне жалко это несчастное, угасающее существо, но мой долг прежде всего заботиться о Стасе, который вступает в жизнь, и его черненькие глазки с улыбкой взирают на весеннее солнышко, на меня и свое будущее.

Я боюсь от избытка чувств задушить его в объятиях, зацеловать до смерти. Когда он спит, я сижу подле его колыбельки, смотрю не насмотрюсь на него, — так любовалась я морем в Кастелломаро. Только море не говорило ничего моему воображению, а его личико сулит чудеса. Мне трудно отойти от его колыбели, точно я приросла к ней. Когда кормилица берет его на руки, меня терзает ревность, страх, беспокойство, и я невольно на нее сержусь.

Счастье мое! О если б ты знал, какие жгучие слезы проливаю я, когда ты спишь… Какой дорогой ценой заплатила я за твою улыбку…

Пришлось отложить дневник: советник пришел попрощаться. Я дала ему длинный список вещей, необходимых Стасю. Вдруг ему захочется играть, а игрушек нет… У него должно быть все, чего он только пожелает: он не должен испытывать ни в чем недостатка. Пускай он будет счастлив.

Опалинский обещал заехать по дороге к маме и рассказать ей про Стася. Он сумеет это сделать лучше, чем кто-либо другой.

Он зашел ко мне, как раз когда Стась проснулся, и я была наверху блаженства. Задрав ручки и ножки, малыш Улыбался и протягивал ко мне розовые кулачки. Я опустилась на колени. Хмурое, печальное лицо Опалинского было мне словно укором. Не понимаю, как можно не испытывать счастья при виде Стася и не забывать обо всем на свете. По-моему, это грешно!

16 мая

Сегодня был чудесный день. После дождя распогодилось, потеплело. Я распорядилась придвинуть кресло Оскара к окну. Он обратил поблекшие глаза в сторону сада, откуда наплывал аромат сирени и пихтовых шишек, но, казалось, ничего не видел. Изо рта у него текла слюна. Я ласково заговорила с ним — мне жаль его, — а он заскрежетал зубами и сжал кулаки. Если бы у него были силы, может, он побил бы меня. С ним такое бывало. Стася я боюсь показывать ему, — он пожирает его взором василиска.

Доктор нашел, что Оскару хуже: он очень ослабел. Ему дают хину, железо, микстуры, разные настойки, но пользы от них мало, разве что, выпив лекарство, он забывается глубоким сном. А я, счастливая, бегу к Стасю.

Сколько еще протянется это состояние между жизнью и смертью? Доктор ничего определенного сказать не может. Сердце мое преисполнено любви, я всем желаю добра, и если бы знать, что Оскару хорошо в этом полусне, я сделала бы все, чтобы продлить ему жизнь. Хотя я столько хлебнула с ним горя…

Если бы не советник… Ему я обязана тем, что жизнь моя стала сносной.

20 мая

Только что вернулась с похорон. Страшно устала. Одна эпоха в моей жизни завершилась… Что ждет меня впереди? Знаю одно: у Стася не будет соперника, — я целиком посвящу себя материнству, больше мне в жизни ничего не нужно.

Хотя решение мое твердо, я испытываю беспокойство, и у меня есть на то причины.

23 мая

В продолжение нескольких дней после похорон я лишь мимолетно виделась с советником, — наверно, он решил мне дать передышку. А сегодня утром он явился в детскую со своей притворно-добродушной, а на самом деле холодной, даже зловещей улыбкой. Он явно намеревался мне что-то сообщить.

Я не люблю, когда он смотрит на Стася, мне отчего-то становится страшно, поэтому я попросила его пройти в мою комнату.

Прежде чем начать разговор, он огляделся по сторонам. По его лицу я догадалась, что у него ко мне важный разговор и он не знает, как приступить к делу.

— Дорогой дядя, — сказала я, — говорите, пожалуйста, прямо… без обиняков… Вы имели возможность узнать меня поближе, так что будьте откровенны…

— Вы ошибаетесь, дорогая племянница, я не собираюсь сообщать вам ничего особенно важного и никаких затруднений не испытываю. Слава богу, все устроилось, как вы того хотели. За вами закреплено право на пожизненное владение всем движимым и недвижимым имуществом при условии, что вы не выйдете вторично замуж. И опека над сыном до его совершеннолетия утверждена за вами, а в нашем лице вы всегда найдете верных помощников. Тут есть только одно обстоятельство…

— Что вы имеете в виду?..

— При жизни Оскара, — сказал он, — среди тех, кто вас окружает, бывает в вашем обществе… — Он кашлянул. — Не видите ли вы сами необходимости некоторых перемен ради собственного спокойствия, благополучия в будущем, а также для пресечения могущих возникнуть пересудов.

Говоря это, он посмотрел на меня так, что я покраснела.

— Поразмыслив над моими словами, — продолжал он, — вы поймете, что я имею в виду, и не будете на меня в претензии.

С этими словами он встал и вышел из комнаты.

Увы, я сразу поняла, к чему он клонит. Он хочет, чтобы я удалила от себя Опалинского.

С моей стороны это будет большой жертвой, но ради Стася я на все готова. Советник прав: ни малейшее подозрение не должно коснуться его матери, и малейшая тень не должна пасть на его колыбель.

Да, пускай уезжает, хотя я очень привязалась к нему и мне нелегко с ним расстаться.

«Теперь ты свободна»… — читаю я в его глазах. Но если я выйду за него, люди скажут: я узаконила давнюю связь супружеством. Нет, это невозможно! Надо с ним поговорить. Но как к этому подступиться?

После обеда снова зашел ко мне советник.

— Ну что, прав я или нет? — спросил он.

— Да, я должна признать вашу правоту, — тихо ответила я.

— Я не требую, чтобы вы расстались навеки. К чему такая; жестокость, но сейчас это необходимо.

— Может, вы сами поговорите с ним? — спросила я. — Как опекун, вы легко найдете предлог, объяснение…

— Не знаю, — сказал он после минутного раздумья, — право, не знаю, как лучше поступить. Надо хорошенько все взвесить. Но это дело не терпит отлагательства.

На этом разговор прекратился. А вечером я не вышла в гостиную. Мое отсутствие можно было объяснить тем, что я у Стася. Лучше всего мне возле него и с ним. Когда я смотрю на своего сыночка, у меня перестает болеть сердце.

25 мая

Задумавшись, напевала я Стасику песенку, тут вошла Юлька и сказала: меня хочет видеть Опалинский. Казалось бы, что в этом особенного, — ведь мы видимся ежедневно, но у меня подкосились ноги, закружилась голова, и, чтобы не упасть, я ухватилась за детскую кроватку. Мне стало страшно. Лишь смочив одеколоном виски и немного успокоившись, я вышла к нему.

Он стоял у окна, глядя в сад, и настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как я вошла, не слышал моих шагов. И я смогла всмотреться в его лицо, — обычно отмеченное печатью грусти и раздумья, оно было мрачно, как небо в непогоду. Видно, на душе у него было тяжело. Глаза застилали слезы, но он не давал им пролиться, чтобы облегчить сердечную муку.

Вдруг он вздрогнул и обернулся. Хотел улыбнуться, но губы его искривились. Долго, не отрываясь, смотрел он на меня, и от его взгляда мне стало не по себе.

— Я уезжаю и пришел проститься, — сказал он едва слышно.

— Надолго? — спросила я.

— Заранее никогда неизвестно, сколько продлится разлука. Иной раз чаешь вернуться через час и никогда больше не возвращаешься.

— К чему этот высокий стиль? — сказала я, не желая продолжать разговор в таком трагическом тоне. — Куда вы собрались ехать?

— Куда? Сам еще не знаю. Но ехать непременно должен.

— Вы говорите загадками.

Он с нежностью посмотрел на меня, улыбнулся и взял мою руку.

— Господин тайный советник находит, что мне необходим отдых и перемена обстановки. Он озабочен моим здоровьем и настоятельно советует мне уехать, а желание его равносильно приказу.

Я смешалась. Мне стало грустно, в сердце накипали слезы. Он не выпускал мою руку.

— Его превосходительство прав…

— Оставьте иронический тон! — заметила я. — Он лишь причиняет боль.

— А ирония судьбы? Она разве не заставляет страдать? — промолвил он печально. Но страдание порой исцеляет, оно бывает неизбежно и благотворно…

Взявшись за руки и словно не замечая этого, переступили мы порог детской и приблизились к колыбели, где под голубым пологом спал Стась, закинув за голову ручонки, не окутанные свивальником. Мы стояли в молчании, боясь нарушить его сон. Но природа наделила детей чудодейственным инстинктом, благодаря которому они распознают присутствие людей. И Стась открыл глаза, поднял голову и, улыбаясь сквозь сон, потянулся к нам.

Стась уже узнает его и улыбается ему. Не успела я опомниться, как он взял Стася на руки, прижал к груди, поцеловал и отдал мне с улыбкой. А Стась обхватил меня ручонками за шею.

Когда я обернулась, его в комнате не было.

За обедом советник сказал мне:

— Вы, наверно, уже знаете: пан Опалинский уехал. Для нас это большая утрата. Найти ему замену нелегко. Но по состоянию здоровья он давно нуждался в отдыхе, к тому же и семейные дела потребовали его отъезда. Надеюсь, он еще вернется…

1 июля

Заглянула в дневник. У меня уже нет потребности писать его изо дня в день, как бывало прежде. Теперь меня целиком поглощает мой Стась. Иной раз за какой-нибудь час переживаю я целую драму. Он плачет, — как отгадать причину его слез? Только инстинкт да материнское сердце может подсказать ее.

Но вот он смеется, — как продлить благословенный этот миг? А когда он капризничает, как отказать ему в том, что повредит ему? Любовь неподвластна разуму. И пренебрегши опасностью, она на все готова ради любимого существа. О материнство! Кто способен постичь твои тайны?

Хотя сердце мое преисполнено любви, я ощущаю вокруг ужасающую пустоту, но вздыхать, сетовать на судьбу, думать, что принесла себя в жертву ради Стася, я не вправе. И он никогда об этом не узнает.

Ах, как пусто, пусто вокруг! Кажется, не два месяца минуло, а два века. Ведь писать ему не возбранялось. Значит, нет у него в этом нужды. Не раз бралась я за перо, но где он, куда писать? Может, советник знает его адрес, но не спрашивать же у него…

Милые сердцу картины расплываются, меркнут — так идущий ко дну корабль исчезает в волнах. Однажды я наблюдала в Неаполе, как утлый рыбачий баркас наскочил на большой корабль и стал погружаться в воду. Напоследок над поверхностью моря торчала лишь верхушка мачты, но вот она накренилась, покачнулась, и ее поглотили волны.

Моя ладья тоже плывет по волнам житейского моря, и я вижу над ней черный, траурный парус. И меня охватывает дурное предчувствие. Всякий раз с нетерпением поджидаю я почту, а когда не нахожу письма, вздыхаю с облегчением…

4 июля

На недостаток общества я пожаловаться не могу. Благодаря советнику, который оказался радушным, любезным хозяином, в Гербуртов часто наезжают гости. Если он полагает, что это доставляет мне удовольствие, он глубоко заблуждается. Но зачем огорчать его? Пусть пребывает в счастливом неведении. Только мама никак ко мне не выберется: не может расстаться с Сулимовом и со своей Пильской. А Пильская пишет, что она никуда не выходит из комнаты и по целым дням молится. Зато тетя часто навещает меня, а с ней ее неизменный спутник — ротмистр. Дядюшка тоже наведывается в Гербуртов. Не забывает меня и папа.

Вчера они случайно столкнулись у меня, и я оказалась в затруднительном положении, потому что в мире нет двух других людей, которые относились бы друг к другу с такой неприязнью.

Дядюшка называет папу пятидесятилетним юнцом, а папа его — мужланом. Однако «мужлан» терпеливо сносит присутствие папы, в то время как папа и двух минут не может высидеть в гостиной в его обществе.

Дядюшка был крайне удивлен, узнав об отъезде Опалинского, к которому мирволил.

— Вам крупно повезло, напали на порядочного, толкового человека и того поспешили спровадить.

— Насильно, против воли никого не удержишь, — оказал советник.

Дядюшка недоверчиво покачал головой.

— Так я тебе и поверил, старый Макиавелли! С вашей стороны это непростительная глупость, — другого такого управляющего вам не найти.

Я не вмешивалась в разговор.

Утром ко мне пожаловал отец: поговорить по душам.

Сначала попросил взаймы денег, что я с величайшей охотой сделала. Когда с этим было покончено, он стал жалостливо поглядывать на меня и вздыхать.

— Ты что же, решила похоронить себя в деревне? — спросил он. — Нянькой заделаться? Стать затворницей? При твоей красоте — а ты еще никогда не была так хороша, как теперь! — и молодости грешно сидеть в четырех стенах в глуши. Кому как не тебе блистать в обществе?

— Я счастлива!

— Как бы не так! Счастлива… Женщина в расцвете сил не может быть счастлива, если она одинока. Это противоестественно.

— Я не одинока: у меня есть сын.

— Этого недостаточно.

— Ему принадлежат мое сердце и жизнь.

— Ты не создана быть нянькой. Твоя сфера — светская жизнь. Твое предназначенье — блистать в обществе. Ты обладаешь всеми необходимыми для этого качествами: искусством вести беседу, остроумием, очарованием и прочими достоинствами.

С полчаса уговаривал он меня переехать в город. В конце концов мы порешили на том, что впоследствии мне придется переселиться во Львов для воспитания сына. Но когда это еще будет… Отец вообще не признает жизни в деревне.

Получила письмо от Адели. Со времени нашего знакомства в Карлсбаде мы с ней изредка переписываемся. Она вышла замуж, причем по любви, и очень счастлива. У мужа ее нет состояния, и они вдвоем едва наскребли деньги на аренду какого-то имения. Но она пишет: ей так хорошо, что лучше не бывает, и ей ничего больше не надо.

Как была, так и осталась идеалисткой. Une chaumiere el son coeur[57].

От души желаю ей не разочароваться. В ответ написала глинное письмо, добрую половину которого посвятила Стасю.

Но вряд ли она поймет, какой необыкновенный, чудесный ребенок мой Стась. Я убеждена: другого такого нет в целом свете.

Как быстро он развивается… С каждым днем пробуждаются его ум и сердце. Душа освобождается от сковывающих ее пелен.

Август

Опять забросила дневник. Болел Стась: у него резались зубы. Ни днем, ни ночью не отходила я от него. Бедняжка, как он намучился! А меня не покидала смертельная тревога, пока не вылезли хорошенькие, беленькие — но какие же гадкие! — зубки. Мальчик исхудал, но доктор говорит, он скоро поправится.

Ради него я живу отшельницей в Гербуртове, и каждый мой шаг, каждая мысль порождена заботой о нем, о его будущем. Я мечтаю о замках, о роскошных дворцах для него, в моем воображении он — златокудрый королевич из сказки о спящей красавице. Всю себя отдала я ему!

Странно, Опалинский ни мне, ни советнику, ни даже дядюшке, с которым коротко сошелся, не подает о себе вестей. Уехал и точно в воду канул. Я сержусь на него, хотя понимаю: не по своей воле он поступил так, а по настоянию советника и с моего молчаливого согласия. Но, видно, ему это легко далось, а я до сих пор ощущаю вокруг пустоту, и даже Стась не может мне заменить его…

Советник поглощен хлопотами: он заказывает в Риме великолепный памятник Оскару. А в Гербуртове заранее строят часовню для мраморного надгробия. Оно будет изображать покойного и двух ангелов: одного с опущенным книзу, погасшим факелом и второго с перстом, указующим на небо. Скульптор по фотографиям Оскара должен воссоздать некий идеальный образ.

Спросили бы мое бедное сердце, какое воспоминание хранит оно об этом несчастном. До сих пор не могу думать о нем без содрогания. Иногда просыпаюсь ночью в ужасе оттого, что мне мерещится его скрипучий голос, каким он звал меня и… бранил во время болезни.

От кого-то слышала я, будто в Спарте умерщвляли слабых и болезненных младенцев, которые были бы обузой для общества, останься они в живых. Мне этот жестокий обычай кажется справедливым. Но к чему воскрешать прошлое… ведь оно никогда больше не вернется. Не лучше ли покропить его святой водой забвения…

15 августа

Стась снова хворал, — сейчас ему уже лучше, но я чуть не умерла от страха. Что бы я без него стала делать? Доктор успокаивает меня, а между тем сыночек мой тает на глазах: румяные щечки покрыла бледность, глазки ввалились, ручки сделались прозрачными. По ночам он не спит, не хочет есть, все время плачет, и ничто не забавляет его.

Только когда я возьму его на руки и прижму к груди, он, склонив головку ко мне на плечо, успокаивается и ненадолго забывается сном.

20 августа

Я сказала доктору: пусть возьмет мою кровь и перельет Стасю, пусть делает что хочет, я ничего не пожалею, лишь бы спасти Стася. Нет, бог не допустит такой несправедливости, — не лишит меня единственной радости в жизни. О, я несчастная!

22 августа

Мой Стасик на небе с ангелочками, а я одна-одинешенька на земле. Жизнь потеряла для меня всякий смысл. Мне остается только умереть, и как можно скорей. Тельце его уже остыло, а я все не отдавала им моего сыночка. Мне казалось, я вдохну в него жизнь и он оживет.

Не знаю, что со мной сталось. Им пришлось силой отрывать меня от него. Советник тотчас же уехал. Мама так и не решилась покинуть Сулимов. Со мной остался только доктор; вскоре в Гербуртов прибыли тетя и дядюшка, а вслед за ними — отец. Они в один голос твердят, что мне надо уехать отсюда в Сулимов или в город. Я не разрешила трогать Стасину кроватку, игрушки, пеленки… ничего…

Как мимолетно было мое счастье! Лучше бы не знать его вовсе, чем утратить… Бедная моя крошка! Мне мерещится, будто душа его витает где-то рядом, принимая разные обличья. Вчера бабочка порхала вокруг и садилась мне на голову: это он, подумала я. Птичка билась о стекло, и я опять подумала: это мой сыночек…

25 августа

Я плачу, сидя у детской кроватки, а моих родственников заботит другое: останусь ли я владелицей Гербуртова и прочего имущества?

Отец полагает, советник сам женится, чтобы род не угас, хотя он заядлый холостяк. Другие утверждают: он усыновит мальчика из обедневшей родни. Слушая их, дядюшка в недоумении пожимает плечами и сердится. Однако папа с тетей всерьез озабочены моей судьбой; они Даже обратились за помощью к адвокату. Но этого мало, — папа собирается сам ехать к советнику и поговорить с ним в открытую.

Меня все это мало трогает… Лишь бы кроватку его не отняли и дорогие, памятные мне вещички. Но они-то, бесспорно, моя собственность…

27 августа

По словам адвоката, бумагу можно истолковать и так и эдак: и что за мной сохранится право пожизненно владеть имением, если я не выйду замуж, но при желании можно его и оспорить. Обеспокоенный этим папа поехал с адвокатом к советнику. Завтра они, наверно, вернутся. Тетя и ротмистр воображают, что развлекают меня. Я сижу точно окаменев и молча плачу, а им кажется: они улыбнутся и мне станет легче на душе.

29 августа

Папа задержался дольше, чем предполагал. Советник хочет решить дело о наследстве полюбовно, без суда и чтобы я не была в обиде. Он намекнул, что вынужден будет жениться. Это в шестьдесят-то лет!.. Впрочем, говорят, в старину и в семьдесят женились. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно и гадко…

Советник взамен за отказ от Гербуртова предлагает мне довольно значительный пенсион. Из дома он разрешил взять все, что я пожелаю. Отец настаивает, чтобы я согласилась и переехала к нему в город.

Мама зовет меня в Сулимов. Но меня всюду будет преследовать тоска, всюду не хватать будет моего Стася. Где доживать свои дни, мне безразлично.

Я уполномочила отца вести переговоры от моего имени, и они поехали с адвокатом подписывать бумаги. Мне всюду одинаково плохо. В Гербуртове все напоминает о постигшем меня горе. Жить в Сулимове с мамой, которая целыми днями молится и плачет, тоже тяжело.

Пожалуй, я склонюсь к предложению отца. Правда, можно отправиться в путешествие… Нет, оно воскресило бы в памяти то — первое…

1 сентября

Завтра я навсегда покидаю Гербуртов и забираю с собой Стасикины вещи и все, что принадлежит мне. Советник приехал со мной проститься. И держался так подобострастно, точно управляющий с наместником или наместник с монархом.

Представляю себе безмерное счастье будущей супруги престарелого превосходительства. Небось и в супружеской жизни он будет педантичен, как на службе.

Интересно, кто мог польститься на богатство и честь называться его женой?

Поговаривают о некой баронессе-бесприданнице, которую родители отдают на растерзание этому дряхлому минотавру. Ей двадцать пять лет, и она обладает множеством достоинств.

Из Гербуртова я поеду сначала в Сулимов повидаться с мамой, а потом — во Львов, где для меня уже приготовлена квартира. Отец изъявил желание поселиться со мной. Я не против, лишь бы он не вздумал меня сватать, это у него idee fixe[58]. Один раз я испила сию чашу до дна, и с меня хватит! Лишать себя жизни, дарованной богом, грешно, ну что ж, стану жить памятью о Стасе, мыслями о дорогом моем сыночке.

Я спросила у советника, не писал ли к нему Опалинский, и он поклялся, что ничего не слыхал о нем с самого его отъезда.

Дядюшка не возражает против моего переезда в город; он понимает, что мне необходимо сменить обстановку. Сегодня он беседовал со мной в кабинете.

— Дорогая Серафина, — сказал он, — за короткое время ты много пережила, перестрадала и многому научилась. Познала счастье, приобрела жизненный опыт. Все проходит на свете, пройдет и твоя печаль. Ты еще молода, и желание жить возьмет свое. Смотри, будь осторожна в выборе знакомых, друзей, общества. Я предпочел бы, чтобы ты не жила с отцом. Старый греховодник познакомит тебя со своими разлюбезными дружками и начнет сватать, уговаривать…

— Я не маленькая и…

— Не зарекайся, — перебил он. — Никто наперед не знает, как поведет себя в новой обстановке, среди незнакомых людей. Не скрою от тебя: мне внушает страх все — и твой отец, и пережитое тобой горе, и теперешнее одиночество, и молодость твоя… Помни, ты хозяйка своей судьбы…

— Если вы имеете в виду замужество, то на этот счет не беспокойтесь: я не собираюсь выходить замуж. И отцу невыгодно меня сватать: он ведь заинтересован в моем пенсионе.

Последний довод его несколько успокоил.

— Лишишься пенсиона, тоже не беда, — продолжал он. — Когда я умру, мое состояние перейдет к тебе. Только пока я жив, не посягайте на него, — видя, как оно преумножается, я радуюсь, точно мать на свое дитя.

4 сентября

Сулимов произвел на меня гнетущее впечатление. Мама очень изменилась. У Пильской вконец испортился характер. Она выходит за Морозковича, говорит: ворчать не на кого и не с кем вечера коротать. В Сулимове все обветшало, пришло в негодность и хотя наружно ни на конюшне, ни на кухне никаких перемен не заметно, и прислуги столько же, сколько было, но заведенный издавна порядок потерял смысл. Отсутствие хозяйского догляда ощущается и в доме, и в саду. Признаться, жить с мамой мне было бы трудно. Она плачет целыми днями, молится, жалуется на судьбу и неблагодарность барона, который не оставил завещания.

Сразу же по моем приезде она осведомилась про Опалинского и как-то странно при этом посмотрела на меня. Я отвечала, что ничего не знаю о нем, но она, кажется, не поверила. Когда с тем же вопросом ко мне подступилась Пильская, вспомнив Стася, я расплакалась, и они оставили меня в покое. На груди в медальоне я храню его волосики.

Львов, октябрь

У меня пропала охота вести дневник. Да и в самом деле, к чему это, когда у меня нет ни планов, ни надежды на будущее, и вообще я ничего уже не жду от жизни. Правда, двадцать с небольшим лет считается молодостью, но я чувствую себя древней старухой. К счастью, в городе оказалось много старых знакомых, подруг по пансиону. Жаль, Адели нет, они с мужем засели в деревне. Зато здесь Юзя, Антося, Флора и другие. Когда вчера лакей доложил о графине, прочтя на визитной карточке совершенно незнакомую фамилию, я не знала, принять ли ее, и подумала: наверно, недоразумение. Но тут распахнулась дверь, и в комнату с громким смехом вбежала Юзя, а за ней вошел tire a quatre epingles[59] господин преклонных лет — лысый, с довольно солидным округлым брюшком. Я была в полном недоумении. Оказывается, гусар — золотая мечта ее юности — подался в Венгрию, и место его занял граф, из числа тех, о ком с сомнением спрашивают: «Il est comte? Est-il noble?»[60] Завладел ли он также сердцем красавицы Юзи, не знаю. Граф помалкивал, словно боясь сказать какую-нибудь несообразность. Юзя помыкает им, — впрочем, престарелые мужья обычно под башмаком у молодых жен.

Познакомив нас, она поспешила отправить его с каким-то поручением, и мы остались вдвоем. Она рассказала мне, как рассталась с вероломным гусаром, который, как выяснилось впоследствии, одновременно волочился за ней и за служанкой из пансиона. За последней будто бы с большим успехом. Юзя, как натура практичная, выкинула из головы вздорные мысли о любви и стала женой графа.

Потом настал мой черед, и я поведала ей о своей горестной, несчастной жизни. И тут я имела случай убедиться в том, что моя история, казалось бы, сокрытая от посторонних глаз и даже хранимая в тайне, была известна в обществе в разных версиях. Много нелепостей пришлось мне опровергнуть. Под конец я провела Юзю в комнату, где стояла Стасина кроватка, и расплакалась.

У Юзи тоже на глаза навернулись слезы, но она быстро вытерла их и прошептала:

— У меня уже двое детей, и я в ожидании третьего. Конечно, я их люблю, но, если бы ты знала, какие они криксы…

Я укоризненно посмотрела на нее.

— Не дай бог потеряешь их, тогда поймешь, как они дороги…

Юзя сговорилась с Антосей вместе навестить меня, но та почему-то не пришла.

— Антосин муж — аптекарь, — сообщила Юзя, — и весьма состоятельный человек, но она теперь принадлежит к другому кругу и не бывает в обществе. Но как будто она довольна своей судьбой.

— Представь себе, — продолжала Юзя, — в доме у Антоси да и от нее самой пахнет мускусом, и я всякий раз боюсь, как бы не принести этот запах домой. Одевается она безвкусно, ходит пешком, хотя говорят, им по средствам держать лошадей, но в мещанском сословии на этот счет иные представления. Может, ей хочется тебя навестить, по она не решается, — прибавила она.

От нее узнала я, что красавица Флора сделала прекрасную партию, выйдя замуж за банкира. Живет она под стать настоящей аристократке, но, поскольку они с мужем принадлежат к финансовым кругам, в знатных домах их пока не принимают. Зато во Флору влюблены все светские молодые люди; она с нескрываемым удовольствием выслушивает комплименты и принимает знаки внимания. Муж также радуется ее успеху. У них открытый дом, и живут они на широкую ногу.

Юзя просидела у меня несколько часов и без умолку болтала…

Отец уговаривает меня, чтобы я начала принимать гостей, завязывала новые знакомства, возобновила старые и вообще, говорит он, надо отвлечься от печальных мыслей. Я ему возражаю, ссылаясь на то, что одиночество мне милей.

Я на что-то надеюсь, жду чего-то, а чего именно, не знаю. Когда открывается дверь, у меня всякий раз замирает сердце, словно я сейчас увижу знакомое лицо. Напрасные надежды, — прошлое не возвращается…

По Юлькиным словам, внизу у отца почти каждый вечер собирается мужская компания, и они допоздна играют в карты. Оттуда, дескать, доносятся крики и шум. Мне это совсем не нравится. Но не стану же я поучать отца, мораль ему читать?

Видно, он рассчитывал представить мне кое-кого из своих приятелей. Но я наотрез отказалась, заявив ему прямо, что в выборе знакомых намерена быть осторожной и такая разборчивость с моей стороны оправдана. Вообще люди нагоняют на меня тоску, — до чего они похожи друг на друга: лица, одежда, жесты, манера говорить, мысли, остроты, словно отлиты из одной формы с той лишь разницей, что среди них попадаются более удачные экземпляры и менее — с трещинами и вмятинами. Говорят, в старину не было недостатка в интересных людях и якобы в Англии до сих пор не перевелись оригиналы. Возможно, но мне встречать их не приходилось.

Изменчивая мода диктует не только покрой платья, но и нравы. И все стремятся походить на разряженную модницу. Даже идеалы и убеждения подвержены ей. Оттого мир невыносимо однообразен.

4 октября

Вчера была в гостях у Юзи. У них собственный дом и по всему видно, люди они весьма состоятельные. Графа я не застала. Юзя показала мне свою квартиру, которая занимает второй этаж.

Обстановка богатая, но безвкусная. Все новенькое, как будто вчера из магазина. Только ее детей я не видела, — наверно, она боялась, что они напомнят мне Стася и я расстроюсь. Но разве другие дети могут походить на моего ангелочка!

Когда мы вернулись в гостиную, там сидел незнакомый господин. Волей-неволей пришлось познакомиться с ним. В прошлом и статский, и военный, и бог весть кто еще, а теперь — здешний помещик. Хотя он не принадлежит к нашему кругу, но принят в лучших домах. По словам Юзи, да я и сама убедилась в этом, человек очень приличный.

Манеры безукоризненные, обхождение тонкое, находчивый и по глазам видно, что умен. Величают его шевалье Молачек. Кажется, родом он из Моравии или откуда-то из тех мест. Блестящие связи в Вене, принят при дворе.

Определить его возраст затруднительно. Выглядит он моложаво, но лет ему немало, судя по всему. Есть люди с сильной волей, которые сопротивляются старости, и он, по-моему, принадлежит к их числу.

Он сразу же сказал мне, что коротко знаком с моим отцом и очень дорожит его дружбой. Любопытно! При случае спрошу у папы.

Господин Молачек занимал нас разговором, — ему известны последние светские новости, сплетни, он мастерски рассказывает анекдоты и знает их великое множество, словом, он оказался интересным собеседником, и я засиделась у Юзи дольше, чем предполагала. А он еще остался у нее…

5 октября

Я справилась у папы о Молачеке. Он удивился, откуда я его знаю. Когда я рассказывала о том, как познакомилась с ним у Юзи, папа одобрительно кивал головой. И отозвался о нем с похвалой, но, что он из себя представляет как человек, сказать не мог. И так все: знакомы с ним давно, а толком ничего о нем не знают.

Впрочем, какое это имеет значение? Главное, — он человек светский и интересный собеседник.

Стоит посмеяться, забыться, и меня начинают мучить угрызения совести, словно я предала любимого сыночка.

Отец, Юзя, приехавшая в город тетя, камергер, точно сговорившись, стараются развлечь меня, развеселить, и легкомысленное их настроение невольно сообщается мне. А потом я казню себя и плачу у кроватки покойного Стасика.

15 октября

Юзя устраивает званый вечер, на который пригласила самое что ни на есть избранное общество, всю городскую elite[61]. Заручившись поддержкой папы, она умоляет меня непременно быть у нее. Напрасно я толковала им, что в сердце у меня траур по Стасику, — Юзя встала передо мной на колени, целовала руки; отец тоже приступил ко мне с просьбами и уговорами. Они так насели на меня, что в конце концов я сдалась и обещала приехать на часок и посидеть в уголочке. Их доброхотство — сущее наказание для меня.

Юзя уехала, взявши с меня обещание быть у нее. Волей-неволей, пришлось позаботиться о платье и прочих принадлежностях туалета: у меня ничего нет. Призвав Юльку, я послала ее к мадам Идалии. В последнее время я отстала от моды и не знаю даже, что сейчас носят.

Наряд должен быть подчеркнуто скромный. Но я не могу отказать себе в удовольствии показаться в обществе в своих бриллиантах. Они придадут мне солидность. Явившуюся модистку я попросила освежить и подновить мое бархатное платье. Она попыталась возразить, что бархат в моем возрасте не носят, но я настояла на своем. Тогда она предложила отделать его зеленым. При виде моих бриллиантов она так и ахнула и даже руками всплеснула от восторга. Они и вправду необыкновенно хороши — небольшая изящная диадема, колье, браслет и брошь… Я дала понять модистке, что хочу выглядеть старше своих лет, но она усомнилась, удастся ли это мне.

Давно уже не разглядывала себя в зеркало с таким пристальным вниманием. Заплаканные глаза, бледные губы, но в общем я осталась собой довольна. Юлька уверяет, будто во всем Львове ни у кого нет таких красивых плечей, как у меня, а мадам Идалия непременно, de riqueur, хочет их открыть. Придется забиться в уголок потемнее и вынести эту пытку!

17 октября

Вечер у Юзи превзошел мои ожидания… Я приехала в сопровождении папы, когда в гостиной уже было много народа. Юзя поспешила мне навстречу, и я шепнула ей на ухо, чтобы она посадила меня где-нибудь в укромном уголке. При взгляде на мои бриллианты Юзя прямо остолбенела, — я заметила, как она покраснела не в силах слова вымолвить. Дамы, образовав полукруг, с любопытством наблюдали за нами издали. По гостиной пронесся шепот, я почувствовала, что у меня пылают щеки, и поспешила присесть на оттоманку рядом с какой-то старушкой; престарелая баронесса — Юзя познакомила нас — сразу же стала жаловаться на невыносимую духоту, за что я была ей очень признательна, так как это помогло мне немного прийти в себя. Поначалу я ничего вокруг не замечала, но постепенно волнение мое улеглось. Юзя, ее муж, отец беспрерывно кого-то подводили ко мне, — перед моими глазами мелькали черные фраки, белые перчатки, в ушах звучали имена, и новый знакомый, обменявшись со мной несколькими фразами, исчезал в толпе гостей. В голове у меня все перемешалось, и я, хоть убей, не знала, кого представляли мне, а кого нет.

Начались танцы. Я предупредила заранее, что танцевать не буду, и слово свое сдержала. Вскоре ко мне подошел папа с сияющим от радости лицом.

— Ты произвела furore[62]! Клянусь честью! Все жаждут с тобой познакомиться. Мужчины восхищены, женщины завидуют. Ты всех затмила своей печальной красотой. А о бриллиантах и говорить нечего!..

Усмехнувшись, я заметила, что успехом своим обязана прежде всего им.

— Вовсе нет! — возразил отец. — Ты сегодня на редкость хороша… Поверь мне, ты производишь фурор!

То же самое слово в слово повторила Юзя, но мне это глубоко безразлично.

В разгар вечера, обходя танцующих, приблизился ко мне шевалье де Молачек и сел рядом. Он долго занимал меня разговором, а я со вниманием слушала его, — ему известна вся подноготная о присутствующих. Язык у него острый, но он оправдывался тем, что хотел развлечь меня. Он в совершенстве владеет несколькими языками и, как видно, объездил весь мир. Особенно доставалось от него мужчинам, — о каждом отпускал он двусмысленные замечания, вроде бы невинные, но бросающие тень. Начинал с похвал, однако его похвалы, точно румяный плод с червоточиной.

Собеседник он в самом деле занятный и остроумный и, надо отдать ему должное, обходится без высокопарных слов и надоевшей ханжеской нравоучительности. Снисходительный к человеческим слабостям, он не считает нужным их скрывать…

Хотя я не собиралась надолго задерживаться у Юзи, вырваться от нее никак не удавалось. Папа сел играть в карты и забыл обо мне. А Юзя заклинала не портить своим отъездом ей вечер. Пришлось дождаться ужина и даже сесть за стол, но я успела шепнуть папе о своем желании поскорей уехать.

Улучив момент, мы незаметно вышли, хотя это не укрылось от внимания Молачека, и он вместе с еще двумя господами, чьи фамилии я не запомнила, проводили меня до экипажа. Папа остался в надежде отыграться.

Еще печальней, чем перед балом, вернулась я домой. Веселье, блеск, беспечность подействовали на меня гнетущим образом. В моем воображении возникла чудовищная картина, словно все они кружатся в вихре танца на краю пропасти. Над этой нарядной толпой незримо витали смерть, разорение, несчастья, ненависть, месть… Недалек тот день, когда половину розовых платьев сменит траур…

Быстро переодевшись, я пошла в комнату Стася, терзаемая раскаянием.

18 октября

Этот бал был для меня подлинной ловушкой. Не следовало туда ездить, — теперь отбоя нет от новоприобретенных знакомых: нескончаемой вереницей они сменяют друг друга, и несть им числа. Все, кто был мне представлен, набиваются с визитами, и первый — шевалье де Молачек, которого привел отец.

Мне кажется, человек этот обладает колдовскими чарами. Он не пробуждает к себе ни расположения, ни симпатии, и обаяния в нем нет, зато есть некая сила, которая невольно влечет к нему и вместе отталкивает. Обычно невыразительное лицо его время от времени искажает саркастическая, тщательно маскируемая усмешка. Но едва появившись, она мгновенно и бесследно исчезает.

Он невольно приковывает мое внимание, хотя вряд ли заслуживает этого. В его благовоспитанности есть нечто неестественное, загадочное; чувствуется, она не прирожденная, как у других, а приобретенная, выработанная. Про него можно сказать, что он — превосходный актер, исполняющий в жизни не свою роль.

Он как будто не имеет никаких видов на меня, что я особенно в нем ценю, и, кроме того, его болтовня меня развлекает. Папа очень дорожит знакомством с ним, как, впрочем, со всеми, кто занимает высокое положение. Он питает слабость к титулованным сановникам; быть представленным ко двору — предел его мечтаний, а столичная жизнь кажется ему земным раем. Если бы у папы была хоть какая-нибудь возможность покинуть Львов и, получив пусть самое незначительное придворное звание, переехать в Вену, он был бы вполне счастлив. Потому, наверно, до сих пор не может он забыть старого генерала, которого, к счастью для меня, нет во Львове. Боюсь, как бы в воображении отца его место не занял Молачек, — у него тоже большие связи, и он без конца похваляется своим положением при дворе.

Приезжала Юзя поблагодарить меня за то, что я посетила ее бал, и сообщила много интересных подробностей. Она уверяет, будто слышала обо мне лестные отзывы и мне обеспечен hors ligne[63] успех в здешнем избранном обществе; напрасно она думает, что меня это хоть сколько-нибудь привлекает.

То ли я раньше времени состарилась, но меня это нисколько не волнует.

Папа настаивает, чтобы мы начали принимать у себя; многие стремятся бывать у нас в доме, и я боюсь, что придется согласиться. Если мне самой не суждено быть счастливой, почему бы не доставить удовольствие другим, тем более что для меня это не составит труда.

Я советовалась с Юзей, какой день назначить для приемов. Четверг оказался не занят, ну что же, пусть будет четверг. Балов и танцевальных вечеров я устраивать не собираюсь. Хотя помещение для этого у меня есть — и гостиная большая, и в придачу к ней еще столовая. Но я люблю все делать с размахом, а в таком случае пришлось бы нанимать оркестр, причем не из последних, держать много прислуги, словом, хлопот не оберешься. А так пускай дамы собираются у меня на чашку чая, музицируют, поют, а мужчины могут составить партию в вист. Конечно, должен быть изысканный ужин, — папа без этого не может обойтись, да и гости тоже не прочь поесть.

19 октября

Весть о моих четвергах разнеслась по городу. Папа на радостях поцеловал мне руку. Я заявила ему, что, кроме виста и экарте, других карточных игр не потерплю.

Кажется, в тот вечер у Юзи я, действительно, произвела ошеломляющее впечатление. Все только и говорят о моих бриллиантах, причем оценивают их баснословно дорого. Хотя я живу широко, мало кому известно, что имение наше разорено, а мое благосостояние целиком зависит от тайного советника, который выплачивает мне пенсион — единственный источник моих доходов. Превратное представление о моем богатстве создается еще и благодаря старинному фамильному серебру, — маме оно в деревне ни к чему, и она разрешила мне взять его на время в город. Так что дом наш будет выглядеть вполне импозантно. Большого значения я этому не придаю, но, если уж принимать гостей, надо, чтобы все было как положено.

Юзя не без тайной зависти говорит, что я всех заткну за пояс. Мне это совершенно безразлично.

Папа с волнением сообщил о том, что шевалье Молачек получил высокое придворное звание — куда выше камергера — и отбыл в Вену благодарить его величество.

— Тех денег, что мы тратим в этой дыре, с лихвой хватило бы на жизнь в Вене, — со вздохом сказал он. — А тамошнее общество и развлечения ни в какое сравнение не идут с провинциальным Львовом, да и положение наше в столице было бы совсем иным. В конце концов тебе самой надоест прозябать здесь. Ты создана для того, чтобы блистать в свете, причем в высшем свете! Страдания, выпавшие на твою долю в столь юном возрасте, придают тебе еще больше прелести, а жизненный опыт избавит тебя от ошибок в будущем. Ты обворожительно хороша! Вот только честолюбия тебе не хватает. А без него ничего не достигнешь в жизни. Надо стремиться все выше и выше!

Я молча пожала плечами.

— Ну, эту зиму мы проведем здесь, а потом ты сама убедишься, что в таком захолустье, как Львов, не стоит терять понапрасну время.

20 октября

Круг моих знакомых расширяется. Как все, что внове, я пользуюсь успехом. Вот уж никак не рассчитывала на это с моим побледневшим лицом и остывшим сердцем. Отец и Юзя не оставляют меня в покое…

Здешние кавалеры производят странное впечатление, точно это особая порода людей. Стоит вспомнить некоего моего знакомого, и сразу становится очевидным полное ничтожество этих красивых манекенов, чье единственное достоинство — изысканное, щегольское платье. Скорлупка золоченая, а ядрышка нет. Их занимают только лошади, карты, сплетни, и больше, сдается, они ни о чем не думают. Разве что о женщинах…

Они бросают на меня огненные взоры, рассчитывая воспламенить мое сердце, а я про себя посмеиваюсь над ними. Обладатели модных причесок и полированных ногтей так и увиваются вокруг меня в надежде завести интрижку с молодой вдовушкой. Они похожи на те самые грибы: кругленькие, а надавишь — пуф! — и одна пыль пошла. Кое с кем из них попыталась я завести серьезный разговор, по скудного запаса их познаний и остроумия хватило ненадолго. Как ни странно, пожилые мужчины нравятся мне больше, чем эти недоросли.

Люди каких только племен и наречий не бывают у отца! Однажды он познакомил меня с австрийским графом, венгерским бароном, французским маркизом и итальянским князем, так что я могла сравнить их с нашими молодыми людьми. Австриец подвизается на дипломатическом поприще, побывал во многих странах, имеет обо всем свои суждения, правда, насколько они оригинальны, судить не берусь. Венгр — пламенный патриот, он интересуется политикой; француз помешан на литературе; итальянец увлекается искусством. У наших же панычей интересы чрезвычайно убогие и дальше конюшни не простираются. Когда разговор заходит о предметах отвлеченных, они тотчас умолкают. Юзя упрекает меня в предвзятости, говоря, что среди них есть даже драматурги. Любопытно… Судя по их речам, трудно этому поверить.

Юлька, моя горничная, уверяет, будто за последнее время во Львове я поуспокоилась и похорошела, — кожа побелела, глаза блестят, как прежде, словом, ко мне вернулась молодость. Но меня это нисколько не радует!

На улице я увидела Антосю и убедилась, что она избегает встречи со мной. Было чудесное утро, и я отправилась в костел пешком в сопровождении слуги, который нес за мной молитвенник и подушечку для коленопреклонения. У входа в костел лицом к лицу столкнулись мы с Антосей, — она покраснела и хотела пройти мимо.

Однако при виде протянутой руки и улыбки на моем лице она шагнула ко мне. Одета она по последней моде, но безвкусно. Я стала выговаривать ей, что нехорошо забывать старых друзей, особенно в беде.

— Меня это мучило, но иначе я не могла поступить, — сказала она. — Ты принадлежишь к одному слою общества, я — к другому, и нас разделяет пропасть. Отпрыски старинных аристократических семей, вы занимали господствующее положение в стране, а в будущем, накопив капиталы, возможно, ваше место займем мы. Принимая нас, вы думаете, что оказываете нам благодеяние, мы же чувствуем себя среди вас приниженно и неловко. Я по-прежнему люблю тебя, но мыслимое ли дело, чтобы в твоей гостиной среди графинь вдруг затесалась аптекарша? Тебе же, как и Юзе, будет казаться, что у меня пахнет мускусом. По старой дружбе я как-нибудь утром навещу тебя и ты, если соскучишься, заходи ко мне, — выпьем кофейку, поболтаем, но бывать на твоих четвергах… Нет, это невозможно… Мой муж, бедняга, чувствовал бы себя среди вас белой вороной. — Она невесело засмеялась.

Я из вежливости возразила ей, хотя понимала, что она права. Вот уж никак не ожидала от Антоси таких разумных, трезвых суждений. Внешне она тоже изменилась: располнела, расцвела, как роза, — красивая, но, пожалуй, слишком пышная. Глаза искрятся весельем. Я спросила: счастлива ли она?

— Да, насколько это вообще возможно, — сказала она. — Муж у меня хороший — добрый, работящий, не вертопрах какой-нибудь, и детей, и меня любит. На прожиток нам хватает, еще и остается. Чего же больше желать? Разве просить у бога, чтобы и впредь так же было.

Мы обнялись и уговорились встречаться. Смешно сказать, но, когда я наклонилась ее поцеловать, от ее роскошной куньей шубы пахнуло мускусом…

21 октября

Никогда еще мне не доводилось видеть отца в таком приподнято-веселом расположении духа, он прямо-таки блаженствует. И не скрывает, что благодаря мне его положение в обществе упрочилось.

— А стоит тебе только захотеть, мы заживем еще лучше, — сказал он сегодня. — С твоей красотой, манерами, чувством такта многого можно достичь в жизни.

— К чему мне это? — спросила я. — Замуж выйти я не могу, даже если б захотела.

— Во-первых, это еще надо проверить, — перебил он меня, — но даже если и так, почему ты должна отказывать себе в удовольствии блистать в свете, покорять сердца, — ведь ты с твоей красотой всех затмишь: какая женщина сравнится с тобой?

Он повторяет все время одно и то же.

А я смотрю на посмертную маску Стасика, отлитую из бронзы и оправленную в красивую раму с гирляндой бессмертников вокруг, и плачу.

Юлька убрала детские вещи и кроватку и в свое оправдание сказала, что их вид расстраивает меня. Я хотела отчитать ее за самоуправство, но меня растрогала ее забота. Она пообещала беречь Стасикины вещи, как святыню, а в комнате, где стояла его кроватка, она устроит гардеробную, чтобы в спальне было просторней.

Мадам Идалия начисто лишена вкуса. Она рабски копирует парижскую моду, и никакой выдумки, никакого шарма нет в том, что шьют в ее мастерской. В конце-то концов, могу я позволить себе такую роскошь и заказать несколько платьев в Париже у Уорта!

Уорт просит прислать фотографию и сообщить: блондинка я или брюнетка и какой у меня цвет лица. За красивое платье не жалко заплатить две-три тысячи франков… Юзя одевается у здешней портнихи, другие принуждены экономить на нарядах. По нескольку раз они появляются в одном и том же платье, переделав его слегка, и воображают, будто таким образом можно кого-то ввести в заблуждение. Их жалкие потуги просто смешны. По мне, лучше самое простенькое платье, если не стать на изысканное.

Папа не только одобрил мое намерение, но счел это даже необходимым. Почему бы мне, в самом деле, не доставить себе такое удовольствие за неимением других?

Своими планами я поделилась с Юзей, и она мне явно позавидовала. Ее муж хотя и богат, но ограничивает ее расходы и, когда она делает долги, устраивает ей сцены. Настоящий шик обходится дорого…

23 октября

Получила сегодня письмо от дядюшкиного эконома: он пишет, что барин занемог. Я послала за папой, чтобы посоветоваться, как быть: ехать ли самой или просить его?

Погода преотвратная: дорогу то развозит, то льдом сковывает, идет дождь со снегом. Папа сказал: сперва он убедится на месте, как обстоит дело, и, если дядюшка в самом деле плох, даст мне знать.

Дядюшка всегда отличался крепким здоровьем, так что вряд ли есть причины для беспокойства. Тем не менее папа немедля выехал к нему почтовой каретой.

26 октября

От волнения не нахожу себе места, — уже несколько дней прошло, а от папы ни слуху, ни духу. «Point de nouvelles, bonnes nouvelles»[64] — гласит пословица. Однако на этот раз она не подтвердилась. Сегодня приехал папа, и я, не дождавшись, пока он придет ко мне, сама спустилась к нему. На вопрос, не полегчало ли дядюшке, он ответил:

— Какое там! Когда я приехал, он уже при смерти был. Отдал богу душу, чудачина!

Из глаз у меня потекли слезы. Мне было не до расспросов, а он с тяжелым вздохом продолжал:

— Он оставил завещание, оно хранится в суде у нотариуса. Доподлинно пока еще ничего не известно, но, по слухам, он сделал запись в пользу бедных родственников и на благотворительные цели. Впрочем, он всегда был оригиналом! Но если мне память не изменяет, покойный сулился тебя сделать единственной своей наследницей.

— Да, он не раз говорил мне об этом…

— В последнее время он хандрил, но подождем — увидим. Когда вскроют завещание, нам дадут знать. Из-за нищей родни — жди, пока они притащатся! — пришлось отложить похороны. Но я непременно туда съезжу.

— Может, и мне поехать?..

— Даже и не думай! — сказал отец. — Погода премерзкая. В доме никаких удобств, ни постели порядочной, ни еды…

Бедный дядюшка… Интересно, завещал он что-нибудь мне и что именно? Вообще-то я не нуждаюсь: пенсиона мне вполне хватит, но, получив наследство, я чувствовала бы себя независимей. Отец не возлагает больших надежд на завещание. И правда, если есть записи в пользу других, значит, нам особенно не на что рассчитывать.

1 ноября

Воля завещателя уже известна. Из присланной мне копии следует, что имение, в сущности очень небольшое, унаследовала я. По словам отца, оно приносит самое большее тысяч шесть гульденов дохода в год, а это ведь пустяк.

Зато значительные суммы покойный завещал бедным родственникам, пожертвовал на школы, учредил разные фонды вспомоществования, сделал дарственные записи, неведомо в чью пользу, которые скорей всего расхитят распорядители или раздадут по своему усмотрению своим прихлебателям.

В имении нет даже приличного дома, покойный всю жизнь прожил в обветшалом, крытом соломой флигеле. Старуха экономка стряпала ему еду в горшках, а единственный слуга и лошадьми правил, и сапоги чистил. Скупость его доходила до крайности, иначе не скопил бы он трехсот тысяч на пресловутую благотворительность.

Попытка оспорить завещание, говорит папа, успехом не увенчается и только введет меня в лишний расход. Но я удовольствуюсь и этим.

Сегодня папа привел ко мне какого-то косоглазого субъекта (как оказалось, он шляхтич) в потертом фраке; у него трубный голос и странная манера перемежать свою речь смехом. Он хочет арендовать мое имение и предлагает шесть с половиной тысяч, но с условием, что я подпишу с ним контракт на двенадцать лет. Его предложение застигло меня врасплох, и я попросила подождать до завтра. Вечером шляхтич предложил уже семь тысяч, — так ему не терпится поскорей заключить контракт и уехать восвояси. Отец настаивает, чтобы я соглашалась. Судя по тому, как он распорядился своим достоянием, следовать его совету было бы с моей стороны опрометчиво.

2 ноября

Съездила к Юзе, — у ее мужа репутация делового человека. Он обещал в течение дня навести справки и к вечеру дать ответ. Дома отец встретил меня попреками, что я, дескать, не доверяю ему, и заклинал немедля соглашаться.

Хорошо, что я проявила осмотрительность: по словам Юзиного мужа, можно запросить восемь тысяч. Что я и сказала пану Конопке; он страшно возмутился, бил себя кулаком в грудь, два раза хватался за шляпу, но, видя, что я твердо стою на своем, в конце концов согласился на мои условия. Папа сердится, но не беда, он отходчив.

В будущем, когда Сулимов перейдет ко мне, благодаря дядюшкиному наследству я смогу очистить его от долгов и тогда не буду ни от кого зависеть. И все-таки мою жизнь надежней обеспечивает пенсион, который выплачивает мне советник. Но какой дорогой ценой досталось мне это…

Хорошо бы весной куда-нибудь поехать, но только, упаси боже, не в Италию… Один доктор рекомендует Спа, другой — Эмс, третий — Остенде. А меня тянет в Париж. На зиму вернусь во Львов. Папа по-прежнему стоит за Вену. Но там видно будет. В одном он без сомнения прав: a la longue[65] выдержать во Львове трудно, — жизнь здесь достаточно монотонная, одни и те же примелькавшиеся лица, круг знакомых узкий и к тому же малоинтересный, в общем — скука!

Впрочем, я сама толком не знаю, чего хочу: мне все надоело. От Юзи и ее мужа в городе узнали, что я получила наследство. Я сразу это заметила по преувеличенной любезности холостых мужчин.

Вечером папа объявил, что завтра познакомит меня с настоящим денди. Интересно, что он из себя представляет.

3 ноября

Вышеозначенный денди в самом деле оказался занятной личностью. Более самоуверенного человека мне не доводилось встречать. Папа говорит: это цвет нашей молодежи. Надо было видеть, как он вошел в комнату, в какой картинной позе сидел, — я и не подозревала, что можно так беззастенчиво интересничать.

Все-то он знает, всюду бывал, со всеми на короткой ноге князей и баронов иначе как уменьшительными именами не называет, к месту и не к месту поминает о своих поместьях, словом, хвастун, каких свет не видывал.

Мне даже стало стыдно за него, и я невольно покраснела. Держится он о таким неподражаемым высокомерием, даже наглостью, что просто оторопь берет. На людей смотрит свысока, ко всему относится с издевкой, с презрительной насмешкой, не признает никаких авторитетов. Унижая людей, ниспровергая идеи, он хочет возвыситься сам. Стоило нам с папой раскрыть рот, как он тотчас же перебивал нас восклицанием: «Да, да, знаю!» и при этом пренебрежительно улыбался.

За полчаса, что я провела в его обществе, он совершенно уморил меня, и я с мольбой посмотрела на отца, давая ему понять, чтобы он увел его к себе. Но тут, к счастью, пришел вернувшийся из Вены Молачек и избавил меня от необходимости выслушивать его похвальбы.

Молачек по сравнению с ним очень выигрывает. Его немногословность, сдержанность, безупречные манеры в соединении с невозмутимым спокойствием заставили замолчать наглого бахвала. В его присутствии он стушевался и, попрощавшись, вскоре удалился.

Я не скрыла своей радости по этому поводу. На лице господина Молачека появилась ироническая улыбка. Не просто господина Молачека, а господина конюшего, ибо он удостоился этой высокой чести. Поздравления папы он принял с похвальной скромностью.

Я впервые увидела на лацкане его фрака звезду, которую он надел по случаю визита к наместнику. Надо сказать, орден, особенно звезда, придает мужчине значительность, хотя у Молачека и без того представительный вид. Но, пожалуй, он все-таки несколько чопорный.

Он посидел недолго, заметив, что меня утомил папин протеже. Право, я сердита на папу.

Спустя четверть часа после его ухода явился папа и сообщил, что Молачек получил еще и баронский титул.

— Ах, Серафина, с каждым днем я все больше убеждаюсь, как мало считаешься ты с моим мнением, — сказал он и огорченно вздохнул. — И доверием у тебя я тоже не пользуюсь. Но если б ты хоть раз последовала моему совету, тебе не пришлось бы жалеть об этом. Барон явно увлечен тобой. Человек он почтенный, искушенный в жизни и при дворе занимает видное положение. Отнесись к нему благосклонней…

— Я не могу да и не хочу выходить замуж, — отвечала я.

— А я знаю, по какой причине, — продолжал он. — Ты была неравнодушна к Опалинскому, за что я тебя не осуждаю, но считаю своим долгом сказать: ты состаришься, а его все равно не дождешься. Я слышал: он полгода как помер.

Я побледнела и чуть не лишилась сознания. Отец перепугался.

— Не принимай это так близко к сердцу. — Может, это сплетни, — поспешил он меня успокоить.

— Кто тебе сказал? — настаивала я.

— Право, не помню. Я не придал этому такого значения. Но скорей всего так оно и есть. Посуди сама: удостоиться счастья понравиться такой женщине, как ты, и быть отвергнутым, с этим мужчина еще может смириться, но забыть, перестать интересоваться ее судьбой, — так не бывает. Если бы он был жив, то, узнав о смерти твоего ребенка, бросил бы все и прилетел к тебе, во всяком случае, попытался бы возобновить знакомство.

Возразить было нечего, и я попросила его прекратить мучительный для меня разговор.

5 ноября

Барон, видно, неспроста зачастил к нам, он бывает у нас чуть не ежедневно. Но странное дело, он не столько мне уделяет внимание, сколько папе, чье расположение всячески старается завоевать. А папа, что ни услышит от него, передает мне. И я с каждым днем все больше ценю этого человека. По словам папы, он на дружеской ноге с Шварценбергами, Лихтенштейнами, Дитрихштейнами, Лобковицами, словом, со всей знатью. А у эрцгерцога он свой человек в доме. После обеда курит с ним сигару. У папы, когда он говорит об этом, в глазах стоят слезы.

— Какой человек! — со вздохом вырывается у него.

Одно только могу сказать: таинственный конюший с чудной фамилией нравится мне больше, чем здешняя молодежь. Конечно, ни о какой любви речи быть не может — ни возраст, ни его наружность не располагают к тому, — по для восхождения по ступеням общественной лестницы — если бы мне припала такая охота — он подходящий спутник.

Придворная жизнь с ее мишурным блеском никогда меня особенно не прельщала, но в последнее время, признаться, она возбуждает мое любопытство.

Барон, словно отгадав мои мысли, без устали рассказывает о придворных празднествах, торжественных церемониях, о почете, которым окружена эта стариннейшая европейская династия; о совершенно особом мире и его избранниках, с благочестием исполняющих свою великую миссию. «Хоть бы издали увидеть все эти чудеса!» — обмолвилась я как-то. Если я приеду в Вену, сказал он, для него не составит никакого труда представить меня ко двору и снабжать пригласительными билетами на балы, рауты и прочие придворные увеселения.

Наконец из Парижа почтой прислали платья. Что за прелесть!..

В них есть неподражаемое изящество, которое выдает истинного мастера своего дела. Посмотришь: вроде бы ничего особенного — так, хламида, но сколько вкуса, оригинальности в самой обыкновенной, казалось бы, оборке, наконец, в какой-нибудь пуговке… Они созданы словно по волшебному мановению, в то время как изделия наших портных несут на себе печать мучительных усилий, следы обильного пота, они — плод тупой и бескрылой мысли.

Ах, что за чудо сочетание лилового с серым!.. Я послала за Юзей, — мне хотелось, чтобы она полюбовалась этими шедеврами. Юзя, опустившись на колени и воздев руки, замерла от восторга.

Да, только парижский faiseur[66] способен создать нечто подобное!..

Тут вошел папа и тоже похвалил платья, а у него ведь бездна вкуса.

— А представь себе, как эффектно будет выглядеть рядом с таким платьем черный фрак в орденах, звездах и прочих регалиях, — обронил он как бы невзначай и засмеялся.

Юзя с недоумением посмотрела на меня, а я передернула плечами.

7 ноября

Пришел папа с сияющим лицом и торжественно объявил, что Молачек признался в своем чувстве ко мне и просил его осведомиться, может ли он рассчитывать на мою благосклонность.

Не в силах вымолвить слова, я упала в кресло: мной овладел гнев и одновременно растерянность.

— Дорогой папа, я уже много раз тебе говорила, что не собираюсь выходить замуж, — сказала я.

— Propos de jeune veuve![67] — ответил он. — Знакомая песня!

— Тебе прекрасно известно: выйдя замуж, я лишусь пенсиона, который обеспечивает нам безбедное существование.

— Думаю, что не лишишься, — отвечал папа, — но об этом можно переговорить с советником.

— Барон к тому же далеко уже не молод, — заметила я.

— У него представительная внешность, он мил в обхождении и принадлежит к разряду мужчин, которые с возрастом почти не меняются. Кроме того, он обладает неоценимыми преимуществами: знанием жизни, тактом, положением в обществе. Ты будешь представлена ко двору, а я…

Тут я невольно улыбнулась, и папа на меня обиделся.

— Ты считаешь меня за эгоиста, — сказал он. — А я пекусь лишь о твоем счастье. Но ты не ценишь мою заботу и судишь обо мне превратно.

Он торопит меня с ответом, и я с трудом упросила его сослаться на то, что ему не представился подходящий случай поговорить со мной.

У меня разболелась голова; я растерянна, сердита на отца и не знаю, что делать…

Никаких чувств к барону я не питаю, и такая ли уж честь быть его супругой, чтобы ради этого пожертвовать свободой? Несмотря на обходительность и недюжинный ум, его непроницаемое лицо, молчаливость и скрытность внушают мне страх. Вообще он для меня абсолютная загадка. Ни мне, ни папе не известно его прошлое, да и никто о нем толком ничего не знает. Родных у него нет, он сам не скрывает этого. А фамилия и титул ни о чем еще не говорят. К чему, спрашивается, связывать свою жизнь с каким-то инкогнито?

Вечером пришел папа, рассчитывая получить ответ. Мне захотелось съездить в Сулимов, повидаться с мамой… Правда, на ее совет полагаться сейчас не стоит. Но, может, я застану там тетю (она, кажется, поехала туда), а значит, и ротмистра. Во всяком случае, удастся протянуть время… Я распорядилась, чтобы завтра утром подали почтовую карету.

9 ноября

Измученная ездой по тряской дороге и тревожными мыслями, я прибыла наконец на место.

Все мое прошлое предстало передо мной. В Сулимове, с тех пор как я была тут в последний раз, ничего не изменилось. Мама почти не выходит из спальни.

Первой навстречу мне выбежала Пильская: никак не могу заставить себя называть ее по имени.

— Какая дорогая гостья к нам пожаловала! — восклицала она, плача и целуя мне руки.

Прежде такая занятная и бойкая говорунья Пилюся заметно постарела и как-то сникла, но доброго отношения ко мне не переменила.

В гостиной я застала тетю и ротмистра, — мама молилась у себя в комнате.

Когда меня ввели к ней, я была поражена: до чего она постарела и опустилась! Она бесконечно обрадовалась, тронутая памятью о ней. И я не решилась сказать ей, что привело меня в Сулимов.

Вечером я во всем открылась тете. Она выслушала меня с недоумением; казалось, мой рассказ огорчил ее.

— Ты меня просто удивляешь, — сказала она, когда я кончила, — зачем тебе — свободной, обеспеченной, о таком счастье только мечтать может любая женщина, понадобилось выходить замуж? Надевать на себя ярмо брачной жизни, причем не любя? Если тебе непременно хочется совершить этот неразумный поступок, о котором ты потом пожалеешь, не спеши, по крайней мере. Ты совсем еще молодая! Успеешь выйти замуж, когда появятся первые морщинки. Поверь моему опыту. Возьми, к примеру, меня: ротмистр любит меня, я тоже к нему привязана и не скрываю этого, но, entre nous[68], если бы судьбе угодно было, чтобы он стал моим мужем, уверяю тебя, мы через два месяца опостылели бы друг другу.

Такова ее жизненная философия. О бароне ей ничего не известно, но завтра она выспросит у ротмистра, который со всеми знаком и обо всех все знает.

10 ноября

Утром я рассказала про барона маме. Она сначала расспросила, каков он из себя, и мне пришлось подробнейшим образом описывать его наружность. В общем она настроена скорей против, он не внушает ей доверия, особенно его фамилия на «ачек». В самом деле, «Молачек» звучит чудовищно! Какой-нибудь Берг или Штейн хоть не режет слух, а с «фон» и совсем хорошо. Он небось и не дворянин, а канцелярская крыса, — выбился в люди крючкотворством и титул заслужил.

Все вместе взятое вызывает у мамы подозрение.

— Темная личность, — сказала она в заключение. — Сразу видно, дело рук твоего отца, — его провести ничего не стоит…

Я не возражала. Тут пришла тетя и предложила призвать на семейный совет ротмистра, с которым предварительно уже переговорила. Признаться, присутствие постороннего человека казалось мне не совсем уместным, но, с другой стороны, было любопытно услышать, что он скажет.

Ротмистр вошел с развязной улыбкой и уставился на меня.

— Вы желаете знать, что из себя представляет Молачек? — спросил он. — Одно только могу сказать: с тех пор как он несколько лет назад поселился в наших краях, с ним все знакомы, но никто о нем ничего не знает. Откуда он приехал, неведомо, родни у него нет, прошлое окутано мраком неизвестности. Говорить о себе он избегает. Тут что-то нечисто.

— А его положение при дворе? — перебила я. — Баронский титул, звание конюшего?

— Это еще ничего не доказывает, — с усмешкой сказал ротмистр. — И пришедшая в негодность пилка для ногтей, если приделать новую ручку, годится в дело, так и правительство не брезгует ничем для достижения своих целей. Случается, отъявленный негодяй — полицейский — получает в дар кусок savonnette[69], чтобы отмыться. Кто может знать, за какие заслуги получил он баронский титул? Молачек человек очень ловкий, он — политик, но не в том смысле, в каком в старой Польше называли политических деятелей, а в смысле умения лавировать.

— Вы с ним знакомы?

— Встречался не раз в обществе… У наместника его принимают с холодной любезностью, — так у нас относятся или к людям сомнительного происхождения, или к эмигрантам: им, даже если они получили австро-венгерское подданство, все равно не прощается первородный грех.

Ротмистр долго еще разглагольствовал, но то были лишь его домыслы. Я больше не возвращалась к этому разговору, понимая его полную бессмысленность. Но мама с тетей не оставляли эту тему, стараясь выведать мое мнение. Ясно одно: они не одобряют меня.

Может, если бы они не отговаривали меня, я из духа противоречия передумала бы, поостереглась, а так они только подлили масла в огонь, и в глубине души я укрепилась в своем решении.

Наверно, и папа тоже повлиял на меня, пробудив если не честолюбие, то любопытство…

Перед самым моим отъездом, как видно, желая выставить своего приятеля в выгодном свете, папа сообщил мне забавную вещь: будто бы Молачек признался ему, что не ревнив.

Мне горько было слышать это. Значит, он меня совсем не любит, ибо любовь всегда ревнива, — и ему нужна не жена, а красивая кукла и состояние. Но, боюсь, папа сам выдумал это, рассчитывая расположить меня в его пользу.

Я хотела завтра же уехать, но мама упросила меня остаться. Погода мерзкая. Идет мокрый снег, метет…

15 ноября

По приезде домой я не застала папу, благодаря чему могла немного отдохнуть и прийти в себя. Вернувшись в полночь, когда я уже лежала в постели, он попросил через Юльку разрешения зайти хотя бы на минутку.

— Ну как съездила? — спросил он. — Что сказали мать с теткой?

— Они не знают барона, но обе отговаривают меня идти за него.

— Так я и предполагал… Он не в их вкусе.

— Я тоже далеко не в восторге от него. Папу так и передернуло.

— Ну, хорошо, какое ждет тебя будущее? — с раздражением спросил он. — Мы с матерью состаримся и помрем, ты останешься одна, как перст на белом свете — ни родных, ни близких. Облапошат тебя разные авантюристы да прихлебатели, ксендз и тот станет с тебя деньги тянуть…

— А кто поручится, что барон Молачек не авантюрист? — отвечала я. — Что он из себя представляет, откуда взялся, никому не известно.

— Что ты городишь? — вскричал отец и воздел от возмущения руки. — То, чего достиг человек в настоящем, лучшее свидетельство его прошлого. Теперешнее положение барона рекомендует его с самой хорошей стороны. Придворных званий и титулов не удостаивают проходимцев…

— На этот счет существуют разные мнения…

— Теперь выслушай меня и не перебивай, — напоследок сказал отец. — Барон, человек в высшей степени деликатный и щепетильный, обратился к самому гофмейстеру… графу, которого все знают, и попросил замолвить за него словечко. Так вот, гофмейстер собственной персоной прибыл сюда в качестве свата. Какое тебе еще нужно поручительство?

Видя, что я устала и хочу спать, отец пожелал мне спокойной ночи, отложив разговор на завтра.

16 ноября

Сегодня у нас обедал граф, он когда-то был знаком с папой… Вместе с ним прибыл и мой Молачек. Вчера, предуведомляя меня о предстоящем визите, папа сказал, что гофмейстер двора его императорского величества приехал с единственной целью походатайствовать за своего друга. Хотя они явились одновременно и, видимо, коротко знакомы, Молачек в присутствии гофмейстера стушевался и сник, а тот ни словом не обмолвился о своем друге.

Такая странная — безмолвная — рекомендация неприятно меня задела, и после обеда, когда подали черный кофе, я подсела к графу в надежде вызвать его на разговор о бароне.

Судя по всему, граф человек почтенный и принадлежит к большому свету. Когда мы с ним уединились, он с нескрываемым любопытством посмотрел на меня и пробормотал какую-то любезность, вроде того что, дескать, рад за барона, который удостоился счастья назвать Своей женой такую очаровательную особу. Я сочла нужным дать ему понять, что это дело еще не решенное. При этом я испытующе посмотрела на него. И по лицу его пробежала тень смущения. Я ждала, что он скажет о Молачеке, и, путаясь в словах, он заверил меня, что барон увлечен мной… сочтет за честь… будет бесконечно счастлив… и тому подобное; ничего более определенного я от него не Услышала.

Вместо обстоятельного разговора о бароне, на который я рассчитывала, но который граф счел излишним, он стал распространяться об удовольствиях столичной жизни.

— По моему глубочайшему убеждению, жить стоит только в большом городе. А в таком захолустье, как Львов, pardon de l'expression[70] нет ни прелести деревенской жизни, ни удовольствий городской. Надеюсь в самое ближайшее время видеть вас в Вене, — сказал он таким тоном, словно уже все решено и он приехал нас благословить.

После обеда он распрощался и был таков.

Проводив его, отец вернулся с торжествующим видом. Теперь, считает он, никаких сомнений быть не может.

Я сказала, что не удовлетворена разговором с графом, но он рассердился. Мне это уже порядком надоело, — так или иначе, пора кончать.

17 ноября

Ни минуты нет покоя.

В полдень доложили о бароне. Я поняла: настал решающий миг, и попыталась собраться с мыслями, но, сама не знаю почему, меня охватило смятение, и, выйдя к нему, я не была уверена, отвечу ему отказом или согласием.

Я положилась на судьбу, — она всегда играла моей жизнью по своей прихоти, наверно, оттого, что обуздать ее у меня недоставало воли.

Лицо мое, когда я вышла к нему, не выдавало волнения, оно было, как всегда, спокойно, задумчиво, словно я ни о чем не догадываюсь. А он, точно в ожидании приговора, устремил на меня покорный, умоляющий взгляд. Признаться, его смиренная поза меня подкупила.

Я, как водится, заговорила о погоде. Но ему явно было не до светской болтовни.

— Вы, наверно, догадываетесь о цели моего визита, — после минутной паузы сказал он. — Моя судьба в ваших руках… Я не самонадеян и понимаю, что не достоин вас, но, поверьте мне, я сумею оценить вашу жертву и в благодарность посвящу вам остаток дней своих…

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я протянула ему руку. Он судорожно схватил ее и поцеловал.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала я, — мне хотелось бы оговорить некоторые условия…

— О чем вы говорите! Я заранее на все согласен. Ваша воля, ваше желание для меня — закон. У меня к вам только одна просьба: не откладывать свадьбу.

— Однако я считаю своим долгом предуведомить вас… — помолчав, начала я опять.

— Слышать ничего не желаю! — перебил он меня. — И клянусь исполнять все ваши желания. Даю вам честное, благородное слово!

Тут в комнату вошел папа — небось подслушивал под дверью — и кинулся обнимать и целовать сначала меня, потом будущего зятя. Лицо у него так и сияло от счастья. А у меня, как от недоброго предчувствия, сжалось сердце. Я высказала желание обвенчаться на дому, без посторонних и сразу же уехать в Париж.

Папа за то, чтобы сначала поехать в Вену и быть представленной ко двору, но у меня нет подходящего для такого случая наряда. Барон обещает все устроить. Папа будет нас сопровождать.

18 ноября

Скоро рождественский пост, и, если понадобится, барон намерен просить папского нунция в Вене разрешить нам обвенчаться. Свадьба состоится через две недели. Молачек (как это ужасно звучит: баронесса де Молачек!) едет по делам к себе в деревню, потом — в Вену и вернется за несколько дней до свадьбы. Мне не хотелось бы, чтобы о моей свадьбе знали в городе, но, боюсь, это уже ни для кого не тайна. Маленький городишко подобен пустой комнате, в которой малейший звук отдается гулко.

Послала Юзе записочку, прося ее наведаться ко мне, и она не замедлила прийти.

— Что я тебе скажу… — начала я, кидаясь ей на шею.

— Кажется, я догадываюсь, — отвечала она.

— Я выхожу замуж за барона, — сказала я и заглянула ей в глаза.

— Это уже окончательно решено?

— Да.

— Ну что ж, поздравляю тебя.

— А как ты на это смотришь? — спросила я.

— По-моему, для второго брака — это идеальный вариант. Человек он почтенный, солидный, говорят, состоятельный, со связями и в обществе держится очень мило. Представит тебя ко двору, и ты будешь пленять своей красотой столицу. Чего же еще можно желать?

В ее тоне мне почудилась ирония.

— Ты ведь в супружестве не искала любви, — продолжала она.

— Барон меня безумно любит! — вырвалось у меня.

— Это очень хорошо, а ты — его?

— Я уважаю его, и этого вполне достаточно, — сказала я.

— Ты права… — Юзя вздохнула и потупилась. — Любовь вероломна, она причиняет беспокойство… страдания… Она подобна недугу… умопомрачению… Избави нас бог от нее, — заключила она, и на глаза ее навернулись слезы.

— Юзя, что с тобой! — Я схватила ее руку.

— Не спрашивай ни о чем, прошу тебя! — сказала она и заплакала.

— Ты влюблена?

Она вскочила в испуге, приложила палец к губам, потом опять села. Мне стало жалко ее. Утерев слезы, она обняла меня, но так и не сказала ничего, несмотря на мои расспросы. Неужто опять гусар появился на горизонте? Нет, похоже, кто-то другой завладел ее сердцем. По правде говоря, прозаическая натура ее мужа не располагает к любви.

Прощаясь, она в порыве нежности опять стала обнимать и целовать меня.

— Если хочешь быть счастливой, слушайся голоса разума, а не сердца, заклинаю тебя, Серафина! — вырвалось у нее.

20 ноября

Ни минуты нет свободной, столько свалилось на меня дел! Итак, сначала решено ехать в Вену, и без нового платья, в котором приличествует появиться при дворе, никак не обойтись. На здешних портных нельзя положиться: они понятия не имеют, как надо быть одетой для такого случая, поэтому пришлось выписать платье из Вены. И вообще приходится обзаводиться множеством вещей. В доме целый день толчется народ. Без папы я совсем бы пропала: он у меня на посылках — бегает по городу, торопит мастеров, торгуется с лавочниками. Но ему это не в тягость: в награду его озарит благостный свет. Барон сказал: звание камергера ему обеспечено, и должность обещал такую, чтобы поскорей заслужить орден.

Папа меня боготворит.

Написала маме и тете, прося их благословения. Они, конечно, будут недовольны, но всем ведь не угодишь…

Так захлопоталась, что не до дневника было. По правде говоря, он уже порядком мне надоел. Замужней даме не пристало заниматься такими пустяками, разве что какое-нибудь из ряда вон выходящее событие заставит опять взяться за перо… К примеру, церемония представления ко двору…

Получила от мамы письмо; она пишет, чтобы я вернула столовое серебро, — наверное, паши письма разминулись. Зачем оно ей в Сулимове? Однако родителей надо слушаться, и я, конечно, отошлю его обратно, но не раньше свадебного ужина.

Завтра свадьба, а сегодня вернулся барон и тотчас же явился к нам. Мне показалось, он осунулся и вид у него растерянный и даже как будто огорченный. Глядя на него, никак не скажешь, что он счастлив, хотя он беспрерывно заверяет меня в этом. Странно: всякий раз, когда отворяется дверь, он испуганно вздрагивает.

Неужели он так взволнован предстоящей свадьбой? Меня куда больше беспокоит, сумею ли я с должным изяществом присесть перед их императорскими величествами и, пятясь задом, не запутаться в шлейфе. Не так-то это просто.

Папе тоже бросилась в глаза перемена в лице барона, но он приписал ее волнению, нетерпеливому ожиданию предстоящего счастья. Он упрекает меня в холодности к жениху.

— Mais, cher pere[71],— заметила я, — ты сам понимаешь, с моей стороны ни о какой любви не может быть и речи.

— Да, но хотя бы из приличия будь к нему повнимательней…

Вместо ответа я лишь пожала плечами.

Сразу после свадебного ужина мы отправимся ночным поездом в Вену. И сегодня пришлось проверять самой, все ли Юлька уложила, что нужно.

Она ходит как в воду опущенная. Во Львове смазливая горничная моментально отбивается от рук. У Юльки одновременно три кавалера — все трое ухаживают за ней, но жениться не собираются, а она с ними любезничает напропалую и надеется окрутить одного из них. Дело неминуемо кончится слезами, и ей будет не до моего гардероба. И без того приходится ей повторять все по нескольку раз.

5 декабря

Пишу уже в Вене. Муж говорит: с представлением ко двору придется подождать до рождества или даже до Нового года.

Мы поселились в прекрасно обставленной квартире на Ринге, — она принадлежит одному венгерскому магнату, уехавшему на несколько месяцев в Пешт. Папа живет с нами.

Даже дневнику не решаюсь признаться в этом, но теперешнюю мою жизнь никак не назовешь счастливой. Правда, я с самого начала не обольщалась. Барон чрезвычайно холоден со мной и сух, никаких изъявлений чувств, никакой откровенности. Наверно, во многом от меня зависит, чтобы он переменился, стал внимательней… Зная его за человека умного и просвещенного, я не теряю надежды преуспеть в этом.

Тем по менее, не будь я фаталисткой, поведение моего мужа должно было бы внушить мне беспокойство, но я, по своему обыкновению, полагаюсь на судьбу и ничего не принимаю близко к сердцу.

Вначале, когда он добивался моей руки, он был всегда оживлен, любезен, и ничто не предвещало в нем теперешней раздражительности, даже угрюмости. Несколько раз я заставала его в кабинете за чтением каких-то бумаг, причем он был так поглощен этим занятием, что даже не заметил меня, а когда я дотронулась до его плеча, испуганно вздрогнул.

Улучив удобный момент, я спросила у него, чем он огорчен, и не скрывает ли от меня неприятностей? Он попытался успокоить меня, сказав, что это плод моего воображения. Папа завел много новых знакомых и вообще очень доволен своей жизнью. Вчера он проиграл в экарте пятьсот гульденов, и мне пришлось дать ему деньги для уплаты долга. Но он поклялся больше не играть в карты. Прямо беда мне с ним, он хуже малого ребенка!

6 декабря

Я не на шутку встревожена. Теперь нет никаких сомнений: муж от меня таится, что-то скрывает, не хочет посвящать в свои дела. Что бы это могло значить?

Я посоветовалась с папой, он объяснил состояние барона тем, что тот играет на бирже и на него так действует связанный с этим риск. И еще ему доподлинно известно: барон получил крупный подряд на строительство железных дорог, кроме того, он занимается банковскими операциями и разными коммерческими сделками.

На всякий случай я решила держать свои деньги отдельно. Вот уж не ожидала от него ничего подобного! Но зачем ему таиться от меня?..

(На этом дневник обрывается. Каким-то образом от владелицы он попал к ее подруге Юзе. Предположение наше подтверждают вложенные в него письма, написанные тем же почерком, что и дневник; они служат как бы эпилогом этой истории. Одно из них сохранилось даже в конверте с почтовым штемпелем.)

Вена, 23 декабря

Дорогая Юзя!

Вчера получила твое письмо. Оно говорит о твоей доброте, в которой, впрочем, я никогда не сомневалась. Ты спрашиваешь, чем помочь мне? Твое сочувствие, дорогая, для меня большая поддержка.

Есть люди, обреченные на невзгоды и разочарования… Не знаю, моя ли в том вина или так мне на роду написано? Но к чему рассуждать? Ах, несчастная я, несчастная!..

Послушай, как было дело. Ты знаешь, мы с папой возлагали большие надежды на переезд в Вену, рассчитывали на влиятельные связи, знатные знакомства…

Барон еще накануне свадьбы был хмур, рассеян, словно его что-то угнетало. Меня это сердило. После свадьбы он тоже не изменился, хотя старался быть со мной нежным, но ласки его были неискренни, притворны. Он часто задумывался, хмурился, и я не раз заставала его в кабинете за чтением каких-то бумаг. Это занятие настолько его поглощало, что он забывал обо всем на свете и приходил в себя, только когда, бывало, дотронешься до его плеча. Папа говорил мне, что у него концессии на постройку железной дороги, крупные подряды, он ворочает миллионами и у деловых людей всегда, мол, забот полно. Но его объяснение меня не успокоило. Представление ко двору откладывалось уже до Нового года. Знатные знакомые, которыми он так кичился, почему-то не посещали нас. Барон ссылался на то, что сейчас не подходящее время, или находил другую отговорку, но при этом наказывал быть готовой к приему гостей.

Папа завел множество знакомств и все вечера напролет играл в карты. Я не предвидела катастрофы. Но на всякий случай приняла меры предосторожности, опасаясь, как бы коммерческие махинации или игра на бирже не поглотили и мое состояние…

Как сейчас помню, 15 числа под вечер я сидела в гостиной — дома никого не было — и листала журнал мод, как вдруг в тишине послышались шаги. Я подняла голову: передо мной стояла Юлька, бледная как мертвец, одной рукой держась за сердце, другой — за голову.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Пани, пани!.. — Голос у нее прервался, и больше она не смогла выговорить ни слова.

Я подумала, она опять морочит мне голову своими дурацкими романами, и с раздражением повторила:

— Говори сейчас же, что случилось? Ты знаешь, я терпеть не могу твоих охов да вздохов!

— Пани, беда… — Она закрыла руками лицо и заплакала.

Не успела я встать и подойти к ней, как с шумом распахнулась дверь и в комнату влетел отец с перекошенным от ужаса лицом, всклокоченными волосами, и, ломая руки, повалился в ближайшее кресло, поводя вокруг обезумелыми глазами.

Не на шутку перепугавшись, я подскочила к нему.

— Ради бога, что случилось?

Его ответ опередил стук в дверь. На пороге появились какие-то посторонние люди; даже не будь на них мундиров, я сразу признала бы в них полицейских. У меня потемнело в глазах.

При виде меня они в нерешительности остановились и переглянулись между собой, словно советуясь, как быть.

Тут папа вскочил с кресла и дрожащим от волнения голосом заговорил.

— Моя дочь всего месяц как стала женой барона, и ее… наше состояние не имеет никакого отношения к его имущественным делам. Ее средства…

Только тогда я поняла, верней, догадалась, что произошла беда, но размеров ее еще не предвидела.

Оказалось, барон уже взят под стражу, он подозревался в присвоении чужих денег и других мошенничествах, каких именно, я толком не знаю.

Полицейские попросили провести их в кабинет барона. И, забрав оттуда какие-то бумаги, опечатали его.

Я стояла, точно громом пораженная. Папа и Юлька подхватили меня под руки и отвели в спальню.

Но это было лишь начало, пролог трагедии. Наутро, когда я еще лежала в постели, явился следователь. Я заверила его, что ничего не знаю. Отдельно от меня допросили папу. Просмотрев мои бумаги, письма, счета, следователь убедился, что я не была посвящена в дела мужа.

Барон попросил свидания со мной, но ему отказали, — выдвинутые против него обвинения требуют полнейшей изоляции.

Да у меня и не было ни малейшего желания с ним видеться. Совершенно уничтоженная, убитая, лежала я в постели и, как избавления, ждала смерти.

Папа тоже слег, ему пришлось пустить кровь, так ему было худо.

Мы оказались в полном одиночестве: ни сочувствия, ни поддержки ждать было неоткуда, совета тоже… Некому было утешить в горе, осушить слезы отчаяния…

Юлька ревет, я лежу в постели: у меня жар, дом словно вымер.

Швейцар и прочая прислуга, еще вчера угодливо юлившая перед нами, после ареста барона вышла из повиновения. Когда полиция увозила барона, перед домом собралась толпа зевак. И Юлька боялась подойти к окну. В тишину дома то и дело врывались издевательские выкрики и брань.

Приглашенный к папе доктор зашел также ко мне. Сдержанно-вежливый, невозмутимый старик, привыкший созерцать человеческие страдания, не выразил ни сочувствия, ни жалости. Поздоровавшись, пощупал пульс и, не входя в расспросы, прописал лекарство, а перед тем как уйти напомнил, чтобы ему заплатили за визит; значит, счел нас за банкротов.

Сколько жить буду, день этот навсегда останется у меня в памяти. Я не плакала, а истерически смеялась. И только к ночи хлынувшие потоком слезы принесли мне облегчение.

Жена банкрота и мошенника! Вот к чему привела жажда успеха, светского поклонения, богатства…

После кровопускания папе стало немного лучше, но он боялся показаться мне на глаза. А я мучительно думала, с кем бы посоветоваться, у кого узнать какие-нибудь подробности. Тут приходит Юлька и говорит, что случайно встретила на улице камердинера одного нашего львовского знакомого, представителя Галиции в венском ландтаге. И спрашивает: может, попросить его зайти?

Я ухватилась за это, как утопающий за соломинку. В свое время мы не раз обращались к нему за советом. Юлька помчалась к нему, но он целый день где-то пропадал; и только под вечер его разыскали в кафе и уговорили прийти ко мне.

Ты, наверно, знаешь, о ком я говорю… Ну, о том известном во Львове адвокате… Так вот, адвокатов, которые, в отличие от докторов, имеют дело с недугами души, а не тела, тоже мало трогают человеческие страдания, — они ведь с ними сталкиваются постоянно. Пожалуй, разница между теми и другими лишь в том, что адвокат никогда не упустит случая щегольнуть красноречием, даже если оно ранит душу. Причем он так кричал, что впору уши затыкать.

К его приходу я встала с постели, хотя у меня от слабости подкашивались ноги. Юлька, введя его ко мне, вышла, и мы остались наедине.

— Умоляю вас, помогите мне! — вскричала я, схватив его за руку. — Будьте со мной откровенны. Вам, наверно, уже известно то, о чем со вчерашнего дня знает весь город. Не скрывайте от меня правды! Научите, что делать? Спасите, вызволите из беды!

Выслушав мою мольбу, этот изверг опустил глаза, побарабанил пальцами по столу и, потерев лоб, откашлялся, словно собирался выступить перед публикой с речью.

— Госпожа баронесса, я весьма польщен оказанным мне доверием… — с важностью начал он.

— Пожалуйста, не называйте меня так! — прервала я его.

— Ваше доверие, сударыня, — поправившись, продолжал он, — обязывает меня быть чистосердечным. Против барона выдвинуты очень серьезные обвинения. Он уличен в подлоге, растратах и прочих злоупотреблениях. Вот до чего доводит пагубная страсть к картам и расточительство.

(Кстати, как я узнала потом, моралист тоже отъявленный картежник и сам, говорят, занимался темными делами.)

— На какую же сумму ему предъявлен иск? — спросила я.

— О, на очень большую! Кажется, что-то около полумиллиона гульденов. Но с какой стати вы должны разоряться из-за афериста, по заслугам осужденного на длительное тюремное заключение. Честь его погублена навсегда, ее уже не спасти.

— Он обманул меня, и я потребую развода! — воскликнула я.

Адвокат пожал плечами.

— Не так-то это просто, во всяком случае, сейчас затевать дело о разводе преждевременно… Молачек пользовался нехорошей репутацией, в Австрии всем было известно, что он — темная личность, как же вы могли этого не знать?

— Я присягнуть готова…

— Присяга жены не принимается в расчет.

— А как же граф, гофмейстер двора его императорского величества?.. Ведь он поручился за него, с тем и приезжал к нам во Львов… Человек, занимающий такое высокое положение…

— И с высоких постов слетают, — бесстрастным тоном заметил адвокат. — Возможно, его тоже привлекут к суду.

Я пришла в полное отчаяние.

— Умоляю вас, похлопочите, чтобы меня не таскали по судам и разрешили уехать из этой проклятой Вены, — ведь еще месяца нет, как мы женаты. Я знать не желаю этого мерзавца!

— Он женился на вас, по-видимому, только ради денег, — невозмутимо заметил адвокат, — так как уже давно лишился кредита…

Тут у меня молнией промелькнула страшная мысль: я вспомнила, что перед отъездом отдала барону на сохранение свои драгоценности. Я позвонила горничной. Лицо адвоката, за минуту перед тем совершенно бесстрастное, выражало крайнюю степень любопытства.

— Где моя шкатулка с бриллиантами? — спросила я вошедшую Юльку.

— Вы отдали ее барону…

Адвокат ухмыльнулся.

— Ступай и сейчас же принеси ее!

— Какова стоимость ваших украшений? — обратился он ко мне.

— Одни только бриллианты стоили не меньше пятидесяти тысяч гульденов, и примерно половину этой суммы остальное.

— Тогда бесполезно искать их, считайте: они для вас навсегда потеряны, — сказал адвокат и сочувственно вздохнул. — Я слышал, будто барон, желая отделаться от докучливого кредитора, продал ювелиру драгоценности как раз за такую цену.

Юлька вернулась, держа в руках пустую шкатулку, которую она обнаружила под столом. Пропали мои драгоценности…,.

— Я подам на него в суд!

— Конечно, это ваше право. — Адвокат улыбнулся. — Но в таком случае вы выступите с обвинением против своего мужа… И ему прибавят еще несколько лет к и без того большому сроку.

Юзя, милая, я больше не в силах писать!.. Пожалей хоть ты меня, несчастную. Моя участь достойна сострадания… Приезжай, если можешь… Разочаровавшись во всем, я верю в твою дружбу.

Твоя Серафина

Вена, 26 декабря

Получила твое письмо; ты пишешь: у тебя болен ребенок, поэтому ты не приедешь. Не оправдывайся, пожалуйста, я верю, что ты искренне сочувствуешь моему горю.

В канун рождества мы делились с папой вместо просвирки нашим горем. Вместо веселых колядок под окнами раздавалась грубая брань. Я словно обезумела. Отец еще не оправился от болезни, он едва передвигает ноги, и я должна еще утешать его. А кто меня, бедную, утешит, пожалеет?..

Я то виню в своих бедах жестокую судьбу, то внемлю внутреннему голосу, который говорит мне: «Ты сама во всем виновата!» Почему же тех, кто грешил не в пример больше меня, не постигла кара, больше того, — у них репутация чуть ли не святых? А я обречена на позор за чужую вину? Скажи, есть ли справедливость на свете?!

Не надо, не отвечай, я слышу ответ… не из твоих уст… Мне слышится в звенящей тишине приговор: «Им простились прегрешения, ибо они любили, а твое сердце не знало любви». Неправда! Это клевета… Я любила Стасика!

Ах, милая Юзя, порой мне кажется, я схожу с ума. В голове клубятся чудовищные мысли, то их застилает черная пелена, то прорезывают ослепительные молнии, то чудится смрад мертвечины. Я боюсь потерять рассудок.

P. S. У меня никаких новостей. Уехать пока еще не могу. Драгоценности мои пропали. Подала прошение о разводе. Как только получу разрешение, тотчас же уеду отсюда. Что собирается делать папа, не знаю, а я поселюсь в Сулимове или в бывшем дядюшкином флигеле. Видеть людей, бывать в обществе, нет, это свыше моих сил! Единственное мое желание — изойти слезами и умереть.

Вена, 29 декабря

Дорогая Юзя! Как будто скоро я смогу вырваться отсюда, будь на то моя воля, улетела бы сию же минуту! Папа уже встает с постели, и вместе со здоровьем к нему вернулась его обычная невозмутимость; он оправдывается перед самим собой и передо мной. От этого, говорит, никто не застрахован, особенно в наше время, когда расплодилось столько обманщиков.

Мне этот Молачек с первого взгляда не понравился.

У меня никогда не было от тебя секретов. Помнишь, я рассказывала тебе, что встретила человека которого полюбила. Когда я овдовела, нам пришлось расстаться, и с тех пор он не подавал о себе никаких вестей. Исчез, словно сквозь землю провалился, и я была уверена, что его нет в живых.

Так вот, вчера, когда я укладывала свои жалкие пожитки, слуга вручил мне визитную карточку.

«Опалинский»! — прочла я и подумала: само провидение ниспослало мне его. Я велела немедленно просить его и вышла к нему, как была: в домашнем платье, бледная, с тревожно замирающим сердцем.

Он предстал передо мной — поздоровевший, посвежевший, точно помолодел на несколько лет, с румянцем на лице, правда, слегка омраченном грустью.

— Прошу простить за неожиданное вторжение, — с робостью сказал он, целуя мне руку. — Я никогда не осмелился бы явиться без приглашения, но, узнав случайно о вашем бедственном положении, подумал: не могу ли я быть вам полезен?

— Где вы пропадали? Что с вами было?

— Я работал, — тихо произнес он.

— Где?

— Неподалеку от Вены, верней, в Моравии, в имении графов…

— И ни разу не написали, не дали о себе знать…

— Я не имел права…

Не стану описывать подробно наш разговор. На миг в душе у меня затеплилась искорка надежды и тотчас же погасла: он год как женат.

С вымученной улыбкой я пожелала ему счастья, в то время как мое сердце разрывалось от горя…

В помощи его нужды не было, и мы, пожав друг другу руки, простились — теперь уже навсегда.

Судьба, всегда благосклонная ко мне, наверно, и в будущем не оставит меня своими милостями.

Моему счастью позавидовать можно, не правда ли, Юзя?

Но у меня есть одно преимущество перед вами: вас страшит смерть, а для меня она — избавленье!

Твоя Серафина

Примечания

1

Испытано (лат.).

2

Роман Ю. И. Крашевского.

3

Детям забава, взрослым покой!

4

Реванш (фр.).

5

Отойди от меня, сатана! (лат.)

6

Дополнение (фр.).

7

Так сулил рок (лат.).

8

более развита, чем она (фр.).

9

ничего не поняла… (фр.)

10

быть непонятой (фр.)

11

Это был брак, к которому обязывало положение (фр.).

12

благовоспитанной (фр.).

13

не такая я дурочка… (фр.)

14

Какой изящный стиль! (фр.)

15

Мадемуазель Серафина! (фр.)

16

К мадам Феллер! (фр.)

17

чуть-чуть (фр.).

18

Гигиеническим обществом (фр.).

19

весьма аристократичном (фр.).

20

компаньонка (фр.).

21

Очень мила… Подает надежды… (фр.)

22

подлизываться (фр.).

23

дурного тона (фр.).

24

Он отвратителен… (фр.)

25

любой ценой (фр.).

26

манера (фр.).

27

одним выстрелом убить двух зайцев (фр.)

28

во всем старается мне угодить (фр.).

29

это поднимет престиж нашего дома (фр.).

30

Мели-мели себе на здоровье! (фр.)

31

Имеются в виду «Жалобы, или Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии» Эдуарда Юнга.

32

но он обидел меня (фр.).

33

без имущества (лат.).

34

Так называли в Галиции участников восстания 1863 года, которые вынуждены были после его подавления покинуть ту часть Польши, которая входила в состав Российской империи.

35

в совершенстве (фр.).

36

очень влюбчив (фр.).

37

соваться не в свое дело (фр.).

38

за закрытой дверью (фр.).

39

Как знать? (ит.)

40

кавалера (ит.).

41

как светский человек (фр.).

42

крутой поворот (фр.).

43

выдвигал его на первый план (фр.),

44

Дорогая Серафина (фр.).

45

полная неизвестность (фр.).

46

Старинная мера длины, равная примерно 0,5 м.

47

нашего круга (фр.).

48

достаточно некрасив (фр.).

49

Это то, что нужно… (фр.)

50

это ни к чему, не имеет никакого значения (фр.).

51

светский человек, галантный человек (фр.).

52

прелестные часики (фр.).

53

Будь что будет. Букв.: плыви, моя ладья! (фр.)

54

А он как в эту ладью попал? (фр.) Перефразированное выражение из комедии Мольера «Проделки Скапена».

55

один на один (фр.).

56

сверх всякой меры (фр.).

57

С милым рай и в шалаше! (фр.)

58

навязчивая идея (фр.).

59

франтоватый (фр.).

60

Граф? Значит, он дворянин? (фр.)

61

элита (фр.).

62

Фурор (фр.).

63

исключительный (фр.).

64

Отсутствие вестей означает хорошие вести (фр.),

65

долго (фр.).

66

портной (фр.).

67

Молодые вдовушки всегда так говорят! (фр.)

68

между нами (фр.).

69

туалетного мыла (фр.).

70

простите за выражение (фр.)

71

Но, дорогой папа (фр.).

Content

Юзеф Крашевский
Дневник Серафины
(Dziennik Serafiny)

Пролог

Примечания