Алексей Котов

РЫЦАРИ И СЕНЬОРЫ

(и в шутку, и почти в серьез)

И в шутку…

Без победы не возвращайся

В долине близ городишка Пуатье звенели мечи. Густой столб пыли над сотнями сражающихся рыцарей говорил о том, что битва приближалась к своей кульминационной точке.

Его Величество Анри IV Отчаянный сидел за походным столиком и кушал курочку. Рядом толпились придворные.

— Ну, что там сейчас, а?.. — ни к кому не обращаясь, спросил король.

— Враг на грани поражения, Ваше Величество! — бойко отрапортовал герцог Брауншвейский. — Ваши доблестные рыцари готовы умереть за победу.

Его Величество потребовали подзорную трубу.

«Проверим, — решил король, — а то знаем мы эти придворные доклады…»

Не отрываясь от курочки Его Величество, заглянули в заботливо подставленную трубу. В размытом кружочке окуляра метались люди в покрытых пылью латах. Кони топтали сломанные штандарты. Копья чертили воздух замысловатыми кривыми…

Кончиком замасленного пальца Анри IV перевел трубу на соседний холм. Там рядом с шатром стояла ослепительно красивая женщина. Она выслушивала адъютантов на взмыленных лошадях и отдавала приказания.

«Честное слово, баба! — удивился Анри IV. — А король ихний где, а?!..»

Его Величество пошарили трубой по вершине холма. Короля противника не было видно.

«Стало быть, женщины нынче воюют — многозначительно хмыкнул король. — Вот возьму сегодня ее в плен и что делать-то с ней буду? Хотя, красивая она, конечно…»

Ваше Величество впился зубами в куриную ножку. Закончив обед, король снова потребовал подзорную трубу.

Женщина на холме ругала толпу рыцарей в пышных плюмажах. Те стояли опустив головы. Кое-кто виновато ковырял сапогом землю. Королева махнула рукой и мимо стройными рядами промаршировали ряды копьеносцев.

«Бойкая бабенка, — улыбаясь, подумал Анри. — Нужно будет ручку ей поцеловать… После того, как в плен ее возьму. Этикет все-таки. И это… На ужин не забыть пригласить, конечно…»

Воображение услужливо нарисовало королю откровенно интимную обстановку в одной из походных палаток. В центре стояла кровать со взбитой периной. Стол с вином и фруктами маячил где-то на заднем плане.

— Ваше Величество, может быть, пустить в бой резервы? — вкрадчиво спросил герцог Брауншвейский.

Король досадливо отмахнулся, не отрывая взгляда от красавицы… Рядом с королевой рухнула лошадь с ординарцем. Женщина нагнулась и помогла встать юноше в помятых доспехах. Тот что-то жарко говорил, показывая рукой на место сражения. Королева кивнула и поцеловала юношу в лоб. Юнец подпрыгнул от радости и, вырвав повод лошади у охранника королевы, умчался прочь.

«А ведь умеет с людьми работать, — заметил про себя Анри. — Молодец!..»

Интимная обстановка, воображаемая королем, немного изменилась, то есть стены покоев украсили карты боевых действий, а кровать с периной незаметно отодвинулась в угол.

Красавица-королева неистовствовала. То тут, то там появлялись новые отряды всадников. Выслушав речь королевы, отряды уходили в бой. Лязг мечей стал заметно ближе…

«Ишь, как раскомандовалась!» — снисходительно улыбнулся Анри.

Обстановка будущего свидания помимо воли короля перетерпела новые кардинальные изменения: кровать спряталась за пышным альковом, а за столом появились несколько важных генералов. Генералы разбирали ход выигранного Анри IV сражения и делали пленнице комплименты.

«Нельзя с дамой без комплиментов, — решил король. — Не культурно…»

— Ваше Величество… — начал было взволнованно герцог Брауншвейский.

— Все резервы в бой! — не отрываясь от трубы, рявкнул Анри. — Обойти врага слева!

— Мы не можем… Нас самих с этой строны обошли.

— Тогда справа!

— Справа мы разбиты, Ваше Величество!

«Женюсь! — подумал Анри, любуясь прекрасным лицом королевы-воительницы. — Честное благородное слово, женюсь!!..»

Мимо, в тыл, проскакала гвардия короля.

— Куда, идиоты?! — заорал Анри.

Гвардия прибавила ходу, лошади по-собачьи поджали хвосты. Анри зарычал от бешенства и выхватил меч. Прямо на него вперемежку с собственными солдатами скакали чужие рыцари.

— Стоять! — рявкнул Анри. — Всех повешу!..

Удар по голове погрузил Его Величество в глубокий, немножко голубой, как недавние мечты, сон…

…Очнулся король в низком, сводчатом подвале. Он ощупал гудящую голову и осмотрелся. Возле зарешетчатого окошка сидел мужчина в рваном камзоле с расцарапанным лицом и сдвинутой набекрень короне.

— Тоже король? — хрипло спросил Анри.

— Король, — мужчина кивнул на потолок. — Муж я ее… Луи Второй.

— Кого? — удивился Анри.

— Как будто не знаешь!..

Анри вспомнил вдрызг проигранное сражение и королеву-воительницу.

— А тут чего сидишь?

— Недавно, брат, она меня со своей фрейлиной застукала. Представляешь?!..

Дверь заскрипела и в каморку втолкнули толстяка в горностаевой мантии. Он тут же набросился на дверь и принялся колотить ее ногами.

— Вы не имеете права! — кричал толстяк. — Я — император!..

— Пополнение прибыло, — съязвил Анри. — Привет, Юлий Цезарь.

Через полчаса Луи Второго вызвали на аудиенцию к королеве.

— Ты вот что… — Анри потрепал коллегу-короля по плечу и показал ему кулак. — Понял, да? Извинись перед женой хорошенько. И, в общем, без победы не возвращайся.

— Точно, — подтвердил толстяк-император. — Я за чужие грехи тут париться не хочу!

Луи Второй вздохнул и быстро вышел.

Анри и экс-император легли на нары и уставились на потолок. Вскоре сверху донеся возмущенный женский крик. Женщине никто не возражал.

— Молодец, Луи, — шепнул Анри соседу, — терпит, братан. Я так думаю, что если деваться некуда, то мы, короли, все-таки непобедимы.

— Так это когда некуда, — грустно возразил толстяк. — А вот если человек, к примеру, император?

— Если император, так не выпендривайся! — убеждено сказал Анри.

Мужчины замолчали и с надеждой уставились на запертую дверь…

Записки верного оруженосца

ПОНЕДЕЛЬНИК. Сегодня мы с Хозяином прибыли в лагерь под Ла-Рошелью. В лагере двести палаток и шестьсот жеребцов не считая рыцарей…

ВТОРНИК. Хозяин, отмечал встречу с друзьями. Напились до чертей. Дальше, кажется, пили вместе с чертями. Иначе просто нечем объяснить, куда пропали четыре бочки вина…

СРЕДА. Я сегодня весь день работал, а Хозяин в это время похмелялся с друзьями. Одним словом — средние века!.. Так что ни о каком равноправии не может быть и речи. Кстати, по-моему, молчание при тоталитаризме всегда выразительнее любых слов при демократии.

ЧЕТВЕРГ. Мне предложили сто золотых за то, чтобы я слегка согнул копье Хозяина. И это за неделю до основного рыцарского турнира! Пока ведь идут только тренировочные схватки. Господи, а какие же деньги будут предлагать нашему брату оруженосцу перед началом турнира?!..

ПЯТНИЦА. В лагерь прибыл целый табунчик дам сердца. Во время их проезда рыцари устроили веселую свалку у дороги. Признания в любви так и сыпались со всех сторон. А вечером рыцарская братия потихоньку расхватала служанок принцесс и герцогинь. Короче, ночью дамы распевали тоненькими голосками баллады о любви, а из палаток рыцарей доносился методично эротический скрип походных кроватей. Какая циничная гармония!..

ВОСКРЕСЕНИЕ. Хозяин, барон фон Хрюш и герцог Кроссвордский спьяну изобрели седло-катапульту. Смысл изобретения очень простой — когда рыцарь по тем или иным причинам не может увернуться от удара копьем, он нажимает кнопку и его подбрасывает в воздух. Седло-катапульту испытывал барон фон Хрюш. Было очень весело. Как не старался толстый барон, но ему так и не удалось приземлиться на собственную лошадь.

ВТОРНИК. Хозяин послал меня с запиской к даме сердца. Я заблудился в лагере и наткнулся на статую короля с протянутой вперед рукой. Решил пойти туда, куда указывало Его Величество. В результате вышел на площадь, а там палачи пытают какого-то типа. Бр-р-р!.. Плюнул и пошел в прямо противоположенном направлении. Наткнулся на веселый кабачок с женщинами. Ух, и погулял!.. Вывод напрашивается сам собой: Его Величество человек, конечно, неплохой, но вот верить ему нельзя.

P. S. Домой вернулся только поздно ночью и изрядно выпимши. Хозяин спросил про записку. Да отдал я ее, отдал! Правда, не помню кому…

СРЕДА. Цены на тайные услуги оруженосцев растут. Сегодня мне предлагали двести золотых за то, чтобы я подрезал перед схваткой подпругу на седле Хозяина. Кстати, какая-то темная личность предлагала мне грохнуть и самого Хозяина. Но давала за работу только двадцать золотых. Долго думал: подрезать подпругу можно несколько раз, а найти нового Хозяина не так то легко. Вывод: Хозяев нужно беречь!..

Р. S. Хозяин вернулся домой со свидания с расквашенной мордой. Долго искал меня. А я что дурак, что ли?.. Я в кабачке переночевать могу.

ЧЕТВЕРГ. Услышал, что ученые-алхимики изобрели какое-то страшное оружие — порох. Этот чертов порох засыпают в бочку, потом поджигают просмоленный шнур и через пару минут ка-а-ак жахнет!.. Говорят, одна бочка этого зелья может отправить на тот свет десяток рыцарей и еще сто человек в придачу. Очень и очень любопытное оружие.

P. S. Узнал, что «сто человек в придачу», о которых я говорил выше, как правило, оказываются оруженосцами. Кошмар!.. Какое варварское оружие массового поражения оруженосцев!

ПЯТНИЦА. Итак, рыцарский турнир начался. Вокруг царит ужасный азарт. Ставки просто бешенные. Дамы сердца по-разбойничьи освистывают проигравших и делят между собой победителей. Сегодня у этих красоток дело дошло до драки. Я поставил на толстую дочь герцога и проиграл два золотых. Не везет!..

ВОСКРЕСЕНИЕ. Хозяин остался без гроша. Что ни говори, а вино, карты и женщины никогда не приносили дохода. Хозяин сидит в палатке и хлещет вино, которое я выпрашиваю в долг. Поделился с ним кое-какими соображениями. Хозяин выслушал меня очень внимательно…

ПОНЕДЕЛЬНИК. Готовимся с Хозяином к завтрашнему поединку. Работы очень много. Вечером пересчитывали полученные деньги. А неплохо мы подзаработали!..

ВТОРНИК. Нет, нужно все-таки было видеть появление моего хозяина на поле для схватки!.. Чего только стоило только согнутое копье, за которое мы получили двести золотых! А щит, у которого оторвалась ручка едва только Хозяин чуть приподнял его?!.. Это еще триста золотых. О скрипучих, дырявых латах, одетом задом наперед шлеме я уже не говорю. Противник Хозяина, герцог Кроссвордский, тоже решил подзаработать. Едва рыцари поскакали навстречу друг другу, как вдруг сработали катапульты и оба поединщика полетели навстречу друг другу уже без помощи лошадей. Толпа взвыла от восторга. Рыцари столкнулись в воздухе и шмякнулись на землю. Мой Хозяин свалился на герцога и был объявлен победителем.

СРЕДА. Какое хамство!.. Хозяин дал мне только десятую часть от заработанных денег и это его благодарность за мою верность!.. Ведь если разобраться, то я мог заработать эти деньги и без его участия. Господи, сделай так, что бы эти чертовы средние века побыстрее закончились!.. И уж тогда мы посмотрим, нужен ли человеку Хозяин, если он умеет зарабатывать деньги без его помощи!

Любовь за окошком

Задумчиво покусывая кулачок, баронесса Изольда бродила по огромному пустому залу. За высокими готическими окнами цвел шаловливый майский вечер.

Женщина остановилась перед портретом мужа. Бравый барон снисходительно улыбался, положив руку на рукоять рыцарского меча.

«Муж как муж, — вдруг поймала себя на мысли красавица-баронесса. — И, если честно, то ничего особенного в нем и нет!..»

Полгода назад барон отбыл в крестовый поход. Первое время горячо влюбленная в супруга молодая женщина часами просиживала возле портрета, сообщая нарисованному неумелым художником мужу все незначительные подробности своей уединенной жизни. Барон слушал внимательно и, как казалось молодой женщине, иногда одобрительно кивал головой. Но одинокая жизнь в плохо отапливаемом замке не баловала Изольду обилием светских событий. Как-то раз, рассказывая обожаемому супругу о своей, как всегда одиноком, вечерней трапезе, женщина вдруг поймала себя на мысли, что она повторяется. Вдохновение любви таяло прямо на глазах…

За окошком тренькнули струны мандолины.

— Ах, чаровница с грудью высокой и нежной, — взвыл густой бас. — Мужем оставлена ты на забвение ласк безмятежных!..

«Опять этот идиот!» — болезненно поморщилась Изольда.

— О, подлый муж бросивший деву младую! — настаивал бас. — Сам-то, небось, на коленях ласкает девку чужую.

Женщина подошла к окну и осторожно выглянула из-за шторы. В сгущающихся сумерках, там внизу, мелькала по-кошачьему неясная тень.

«А может быть и ласкает… — вдруг с горечью подумала о муже Изольда. — Ему-то, благоверному, хорошо, а мне?!.. Сиди и жди тут как дура какая-то!»

Изольда подошла к зеркалу. Целую минуту она с жалостью рассматривала в нем молодую стройную женщину в стареньком и сером платьице. Затем ее взгляд снова вернулся к портрету супруга.

«Еще усмехается чему-то!..» — с неприязнью подумала она.

— Где же те властные руки, которые платье срывают?! — надрывался бас за окном. — Где те ладошки, которые стан твой ласкают?!

«Нету, — вздохнула Изольда. — Ни жадных рук нет, ни теплых ладошек…»

— Голое тело твое уподоблю нежнейшему тесту, но если повар сбежал… — бас запнулся и задумался. — Дайте помесить его другому!

У Изольды заныло под сердцем. Бас за окошком и холодная постель вдруг показались ей пыткой.

«Прогоню это гада с мандолиной, — решила женщина. — Ишь, распелся тут!.. Только переодеться надо… Я не могу выйти на балкон в таком ужасном виде. Честно слово, я выгляжу в этом дурацком платьице как Золушка».

Изольда подошла к шкафу и распахнула дверцы… Шкаф был пуст. Женщина изумленно приоткрыла изящный ротик. Содержимое второго шкафа, прежде до предела набитое приданным, ничем не отличалось от первого.

— Ах, ты, муж, какой же ты подлец! — громко воскликнула женщина.

— Ножки твои… — наддал ободренный бас за окном.

— А ты заткнись, идиот! — рявкнула женщина.

Пятиминутные поиски шикарных нарядов, о которых Изольда даже и не вспоминала после отъезда мужа в рыцарскую командировку, закончились полной катастрофой — все исчезло. В конце концов женский взгляд замер на стоящем в углу зала и обитом железом огромном сундуке, запертым на висячий замок.

«Тут, значит, он все и спрятал, — догадалась женщина. Она без сил опустилась на сундук. — А я-то дура жду его, жду… Дура, дура!!»

Женщина уткнулась лицом в ладони и заплакала.

За окошком сочувственно кашлянул бас.

— Я говорю, ножки твои…. — вкрадчиво сказал он. — Я еще спою, а?

— Не надо! — сухо ответила Изольда. — Иди сюда, болван!

Женщина запустила серебряным кубком в портрет барона. Кубок спружинил о матерчатую физиономию рыцаря-завоевателя и упал на кровать. Тут же что-то тихо звякнуло о каменный пол. Женщина встала и подошла поближе. На полу, под портретом, лежал большой ключ. Изольда подняла его…

«От сундука ключик, — сразу догадалась женщина. — За картиной мой благоверный его спрятал…»

Она открыла сундук. Сверху, на куче платьев, Изольда увидела большой лист, исписанный хорошо знакомым почерком барона.

«Думаешь, не люблю, да?.. Глупая ты!! — прочитала Изольда. — Если бы не любил, ключ от сундука с собой забрал. А еще бы пояс верности на тебя нацепил. Смешно, правда?.. Но я так решил, что когда тебе совсем плохо станет, значит, обязательно кубком мне в физиономию запустишь. Как тогда, помнишь, на свадьбе у герцога?.. Я же тебя знаю, солнышко мое! В общем, развлекайся, но не балуйся. Ключ — мой подарок тебе. Нечаянная радость, так сказать… Пококетничай немного, но не переусердствуй. Целую. Скоро буду дома. Твой благоверный».

Изольда подняла заплаканные глаза и светло, откровенно ласково посмотрела на портрет супруга. Красивое лицо барона украшал мужественный шрам от кубка.

«А так ему даже лучше!..» — улыбаясь сквозь слезы, подумала женщина.

Ветви виноградника, наконец, перестали подрагивать и на балкон выбрался толстяк с мандолиной в зубах. Он осторожно заглянул в зал…

В углу, на сундуке, сидела красивая женщина. Скромно потупившись, красавица разглядывала каминную кочергу.

Толстяк шагнул в комнату.

— Ножки твои… Как это?.. — неуверенно начал гость. — Стройные, короче говоря, ножки… — толстяк жадно сглотнул слюну и покосился на пышную постель. — Лучше не бывает!.. Я прилягу, а?

— Так сразу? — не поднимая головы и продолжая чему-то улыбаться, спросила Изольда.

— А чего тянуть-то?! — удивился толстяк.

Женщина встала. В воздухе тотчас мелькнула кочерга, но готовый ко всему кандидат в любовники быстро метнулся на балкон. Снова зашуршали ветки виноградника.

— Убью! — закричала Изольда, перегнувшись через перила. — Поймаю, обязательно убью!

— Подумаешь, Пенелопа, какая!.. — прорычал снизу толстяк. — Я завтра же войну объявлю и тебе и твоему дурачку-мужу. В плен возьму, вот тогда ты у меня не пококетничаешь!

— Только попробуй, болван!

Изольда не глядя, нашарила горшок с цветами и запустила его вниз. Там сразу же ойкнули…

Перед тем как лечь спать, Изольда крепко закрыла окно.

«А завтра, какое платье мне надеть, любимый? — думала она, ласково рассматривая лицо барона. — Голубенькое, наверное… Кстати, нужно кухарке сказать, чтобы тухлых яиц купила… И еще помидоров. Для этих… Для певцов. Будет чем их порадовать. Короче говоря, мы еще повеселимся с тобой, мой самый хороший!»

Изольда счастливо улыбнулась и уткнулась носом в подушку…

И на деревьях растут листочки…

Прежде чем постучаться в дубовые ворота замка викинг Хрюринг поправил шлем. На шлеме не хватало одного рога, и тяжелая железная шапочка то и дело съезжала на ухо викинга.

— Кому там по физиономии захотелось?! — грубо спросили изнутри.

— Открывайте, свои! — рявкнул Хрюринг.

— Мы, вообще-то, и своим дать можем… — огрызнулся голос.

Ворота заскрипели. Два рослых воина недоверчиво осмотрели гостя.

— Хозяин дома? — буркнул Хрюринг.

— После вчерашнего дрыхнуть изволят.

Упоминание о вчерашнем отозвалось в голове викинга-гостя сильной болью. Он чертыхнулся и зашагал в покои своего друга эрла Хельга.

Хельг сидел на смятой постели и пил рассол.

— Помогает? — недоверчиво спросил Хрюринг.

— Да как сказать… — хозяин замка поставил на стол кубок и посмотрел на гостя. — Кстати, рог тебе, где обломали, брат?

— Вчера, а где не помню, — Хрюринг вздохнул. — Мухоморы проклятые!

— Опохмелиться хочешь?

Эрл Хельг подвинул к гостю золотое блюдо с жареными мухоморами.

— Видеть их не могу! — взорвался Хрюринг. — Если бы не работа, в рот их не взял.

— Берсеркеры мы, понимаешь? — сочувственно возразил Хельг. — А без мухоморов какая может быть драка для нас, «бешенных»?

— Драка — ладно, драку понять можно. Но вот тут, — Хрюринг постучал себя по шлему, — каждый раз, ну, ни черта не остается. Пусто! Где был, с кем дрался, в конце концов, за что — полная… Как ее?..

— Амнезия, — подсказал Хельг.

— Во-во, а все из-за этих чертовых мухоморов!

Хозяин замка встал и подошел к окну. Скрипнули створки и в комнату хлынул свежий, пахнущий морем, воздух.

Хельг сладко потянулся:

— Хорошо-то как, а?!..

— Тьфу, на все! — быстро отозвался мрачный гость.

Хельг засмеялся.

— Ладно, брат, не горюй, — хозяин замка подошел к товарищу и дружески хлопнул его по плечу. — Так и быть, помогу я тебе.

— Чем?! Вот эту… Как ее?.. — Хрюринг ткнул себя пальцем в лоб. — Вот эту мне новую приделаешь?

— Человечка я тебе одного одолжу.

— Врача, что ли?.. Но я этих колдунов даже в плен не беру.

— Зачем врача? Получше кого-нибудь найдем, — Хельг хлопнул в ладоши. — Эй, вы, там!.. Живо ко мне Хлюпика!

Хрюринг удивленно заморгал глазами. Скрипнула дверь, в комнату робко вошел болезненно худой молодой человек. Хрюринг осмотрел незнакомца: больше всего могучему викингу не понравился сосредоточенный взгляд юноши и его большой, бледный нос.

— Дарю тебе на пару неделек, — сказал Хельг. — И главное запомни, мухоморов Хлюпику не давать.

— Э-э-э, а зачем… — начал было Хрюринг.

— Потом-потом! — перебил хозяин замка. — На работу нам пора.

Хельг подсел к столу, взял вилку и потянулся к мухоморам.

— Не хочу я!.. — сморщился гость.

— Тоже мне, берсеркер! — засмеялся Хельг, поднося ко рту гостя вилку с мухомором. — Ну, давай… За маму… Молодец! Теперь за папу…

Хрюринг закрыл глаза и лениво задвигал массивной челюстью.

«К черту все! — горько размышлял он про себя. — Видно у нас, викингов, доля такая… Хотя жалко, конечно».

…Хрюринг пришел в себя только через два дня. Он с трудом приоткрыл один глаз. Взгляд викинга упал на боевой шлем на ночном столике.

«И второй рог, значит, обломали…» — лениво пронеслось в его голове.

Рядом кто-то робко кашлянул.

— Ты кто?.. — с трудом ворочая языком, спросил викинг сидящего рядом с его кроватью бледнолицего юнца.

Юнец ничего не ответил и взял в руки лютню.

— Я расскажу вам о рыцаре страшном во гневе, силой меча сокрушившего многих… — немножко гнусавым, тягучим голосом запел юнец.

«Псих, что ли?!» — подумал викинг.

— О, благородный эрл Хрюринг!.. О солнцеликий воитель! — взвыл юнец на самой высокой ноте.

«Это никак про меня?!..» — удивился викинг. В его глазах появилось заинтересованное выражение.

— …Лез он на стену, мечом повергая на землю хрупких саксонцев и англов пугливых, — продолжал юнец. — И содрогнулись враги, видя бесстрашие эрла. Дама прекрасная молча смотрела на это взглядом своим, выражая любовь и томленье страсти…

«Здорово! — улыбнулся Хрюринг и тут же спохватился. — А что за дама-то?!»

Эпический рассказ длинноносого юнца о недавнем сражении занял около часа. Викинг прослезился от умиления и с удивлением отметил про себя, что привычная головная боль рассеивается как легкий туман.

— Слышь, друг, — слегка краснея, спросил он умолкшего, наконец, юнца. — А что все-таки за дама на меня из башни глаза пяли… То есть смотрела?

Юнец вытащил из кармана куртки записную книжку.

— Замок Ла Рош, пятая башня справа, — прочитал он. — Матильда, дочь эрла Матинброка.

Хрюринг быстро встал и подошел к зеркалу.

«Ну, и видок у меня, однако!..» — неприятно удивился он, рассматривая в туманном стекле покрытую синяками физиономию.

— Эй, вы там!.. — рявкнул Хрюринг. — Мыться, стричься, одеваться!

Через пару часов аккуратно причесанный и выбритый Хрюринг был готов нанести визит соседу Матинброку.

«Может быть, пару мухоморчиков скушать для храбрости? А то ведь этикеты там разные, поклоны… Запутаться можно! — нерешительно подумал он, снова рассматривая в зеркале свое посвежевшее лицо. — Впрочем, ну их!..»

— Ты кто по профессии? — не оглядываясь, спросил викинг юнца.

— Поэт…

«И на рынок надо зайти, — решил Хрюринг. — Прикупить себе еще парочку поэтов… Забавная эта штука — стихоплеты, понимаешь!»

За мной, ребята!

Только чума за окошком может сделать рыцарский пир по настоящему грустным. Барон фон Борг вздохнул и задернул штору окна.

Вернувшись к столу, он кисло спросил:

— Может, за дам сердца выпьем, ребята?..

— Да, ну их!.. — нехотя отозвался кто-то из рыцарей за круглым столом. — И вообще, этот печальный образ рыцаря-меланхолика уже в печенках сидит.

Герцог фон Шнапс лениво откусил ухо молочного поросеночка, лениво пожевал и только потом взглянул на хозяина стола.

— А про чуму тебе кто сказал? — спросил он.

— Жена, — фон Борг вздохнул. — Сегодня утром сказала.

Рыцари невольно поежились. Их пир продолжался уже три дня, и новость о чуме была похожа на похмелье.

— Я вот помню, мне мой дед про чуму рассказывал, — тихо начал фон Шнапс, отодвинув в сторону блюдо с поросятиной. — Вышел как-то раз утром один рыцарь на крылечко своего замка. Смотрит рыцарь, вокруг птички поют, цветочки растут и солнышко светит. Потянулся рыцарь и говорит: «Хорошо-то как, Господи!..» А потом вдруг на землю — плюх на землю… И Богу душу отдал. Вот тебе и чума!

— Да уж, ребята, — согласился толстый фон Драпс. — Чума пострашнее любой драки с неверными будет.

— Кстати, о неверных, — оживился фон Борг. — Помню, штурмовали мы как-то раз замок в Палестине…

Живописный рассказ воинственного барона занял больше пяти минут. Особенно тщательно и виртуозно он описывал те удары, которые получил по забралу, взбираясь на стены замка.

Разговор стал более веселым.

— А я вот помню… — начал фон Шнапс.

— Это что!.. — перебил его толстяк фон Драпс. — Мне под Иерусалимом оба рога на шлеме отшибли. Ей-богу!..

— Да что там Палестина, ребята! — закричал молодой рыжий рыцарь. — А какая драка на Чудском озере драка была!.. Даже лед не выдержал.

— А давайте выпьем за неверных, братва? — неожиданно предложил фон Борг.

Галдеж мгновенно стих. Все удивлено посмотрели на хозяина замка.

— А что?.. — вдруг тихо спросил герцог Шнапс. — Если разобраться, то неверные не такие уж плохие ребята.

— Правильно! — согласился рыжий рыцарь.

— И вообще, мы к ним сами пристаем, — поддержал товарищей Драпс. — Мы же с вами кто?.. Да оккупанты самые настоящие. Будь я на месте неверных, я бы тоже захватчикам все рога поотшибал.

Рыцари подняли тяжелые кубки.

— За братьев-неверных! — рявкнул фон Шнапс. — И к черту чуму!

Рыцари дружно выпили и снова принялись вспоминать прежние схватки. Придремавшие было слуги теперь еле успевали приносить из подвала вино.

— …Помню, идем мы, значит, по Чудскому озеру, — вспоминал рыжий рыцарь. — Вдруг на нас ка-а-ак набросятся мужики с кольями! Кол, ребята, эта такая дубинка длиной метра четыре. Когда меня первый раз ей по башке стукнули, я чуть забрало не потерял…

— …А вот я помню, как-то раз в пустыне от нашего отряда отбился. Жара, просто ужас какая!.. Смотрю, еврей с кувшином идет. Я хриплю: «Воды!..» Еврей мне говорит: «Купи!»

— …Я, когда из проруби первый раз вынырнул, мне опять ка-а-ак дадут по башке этой чертовой дубинкой!..

— …Так я, ребята, этому еврею не только латы, а даже подштанники продал. Ну и цены у них в пустыне на воду!

За окошком громко заскрипели подъемные ворота. Разговор оборвался и все дружно посмотрели на хозяина застолья. Фон Борг быстро встал и направился к выходу: даже самый гостеприимный хозяин не решился бы впустить в свой замок путника, зная, что за стенами дома свирепствует чума.

Возле ворот фон Борг нос к носу столкнулся со своей симпатичной женой Матильдой. Женщина только что вылезла из бронированной кареты и, улыбаясь, весело болтала с придворными дамами.

— Ты, где это была?! — удивился фон Борг.

— К маме в гости ездила, — неохотно пояснила женщина.

— Так ведь, это самое… Чума же там! — воскликнул барон, кивая на ворота.

Молодая женщина слегка покраснела.

— Нет никакой чумы, милый, — тихо сказала она.

— Как это нет?!

— Я тебе наврала, — Матильда покраснела еще больше. — Просто мне надоели твои ежедневные отлучки. Сколько можно драться, дорогой?!

Барон заморгал глазами и попятился в сторону зала.

— Опять, да?! — громко закричала женщина.

Барон повернулся и побежал. В зал фон Борг ворвался в зал с быстротой поднятого с лежки молодого кабана.

— Ребята!!.. — гаркнул барон.

Сидевшие за круглым столом рыцари оглянулись.

— Нет никакой чумы!!

Несколько секунд за столом царила полная тишина. Последовавший за ней дружный, радостный и пьяный вопль был похож на взрыв. Рыцари бросились к сваленным возле стены в кучу латам, щитам, мечам и шлема. Путая свое с чужим, они быстро напялили доспехи и устремились к выходу.

— За мной, ребята! — восторженно кричал герцог Шнапс, размахивая щитом с гербом барона Драпса. — Ух, и оторвемся щ-щ-щас!!..

Сорвав с петель подъемные ворота, толпа вырвалась на волю…

Матильда фон Борг выглянула из окошка своей спальни только через час. Близлежащая деревушка уже весело горела. Оттуда доносились радостные вопли мужа и его гостей. Чуть ближе к замку, в свете горящего стога сена, крестьяне лупили черенками лопат рыжеволосого рыцаря.

Женщина вздохнула и потушила свечу.

«Видно, с этими мужчинами ничего не поделаешь…» — решила про себя Матильда, укладываясь в постель.

Уснула женщина очень быстро…

Любовь абсолюта

Графиню Дебуа тащили на окровавленный эшафот. Красавица царапалась, кусалась, а при случае смело пускала в ход изящную ножку.

Нет-нет!.. Ничего страшного. Заранее было условлено, что там, на окровавленном эшафоте, графиня упадет на колени и попросит у Его Величества Людовика X прощения. Даже реплики всем раздали:

Графиня: О-о-о, сжальтесь надо мной, тиран!

Людовик: (недоверчиво) А ты больше не будешь?

Графиня: (пылко) Никогда-никогда-никогда!

Людовик: Хорошо… Тогда мы вас прощаем.

И далее по тексту последнего рыцарского романа.

Но драки на эшафоте не ожидал никто. Первый помощник палача хрюкнул и пал челом на политые томатным соком доски. Бутафорская кровь на лице мастера утонченных допросов сделала его похожим на попугая.

Его Величество Людовик поморщились и мельком взглянули на сидящую рядом с ним сиюминутную фаворитку Эльзу. Милое личико виконтессы несколько портили злая гримаска и плохо припудренный синяк под глазом.

Графиню Дебуа связали, но перед этим ей удалось прокусить палец главному палачу. Головку красавицы осторожно положили на плаху. Второй помощник палача поднял огромный топор.

Народ втянул в себя воздух для испуганного вопля. Его Величество терпеливо ждали покаянных слов графини. Но графиня Дебуа била ножкой по эшафоту и громко рычала.

«Мы вас прощаем… — произнес про себя заранее заготовленную реплику Его Величество и снова скользнул взглядом по личику Эльзы. — А мы это кто?.. Я и Элиза, что ли?!!..»

Синяк под глазом Эльзы был делом рук графини Дебуа. Ночной шумный скандал разбудил весь королевский замок. Сами Его Величество в это время прятались за королевской кроватью и пытались объяснить темпераментной графине, что пригласили Эльзу только на чашечку чая.

Помощник палача перехватил топор поудобнее и посмотрел на Его Величество.

Народ краснел от натуги, еще не смея выпустить из себя вопль.

Красавица Эльза нервно постукивала пальцами по подлокотнику.

Людовик откинулся на спинку кресла и задумался. Женщина, как он только что понял, ни при каких обстоятельствах не попросит прощения у другой женщины. Особенно если одна из них сидит рядом с королем, а вторая смотрит на это безобразие с эшафота.

Еще не рожденный народом и сдерживаемый из последних сил крик ужаса грозил взорваться воплем революционного облегчения.

Помощник палача с трудом удерживал топор, переминался с ноги на ногу и глупо улыбался.

Его Величество встали и направились к эшафоту. На эшафоте он наклонился и что-то шепнул графине. Та в ответ лязгнула зубами, пытаясь цапнуть короля за нос.

Стоять было неудобно… Его Величество опустились перед плахой на колени.

— Дура бестолковая! — соизволили прошипеть Его Величество. — Видишь, уже на коленях перед тобой стою?!

— Все равно не прощу, подлец! — прошептала в ответ графиня Дебуа.

Его Величество положили свою голову на плаху, и посмотрели в глаза возлюбленной.

— Хочешь, от короны отрекусь? — спросил Людовик. — Но учти, корону я могу потерять только вместе с головой.

— Тогда как же вы тогда ее надевали сегодня утром? — съязвила графиня.

Помощник палача держал топор из последних сил. Острое лезвие дрожало и переливалось в багровых лучах заката.

Народ уже синел от натуги, из последних сил сдерживая вопль.

Графиня вдруг заплакала… Она поцеловала Людовика в нос, встала и громко сказала всем, что она прощает Его Величество.

Народ ответил легким, почти предсмертным вздохом, показывая, что он все-таки еще жив.

Палач уронил топор…

Его Величество подобрали с политых соком досок кусок короны и милостиво подарили его своей возлюбленной.

Красавица Эльза, нервно покусывая губки и писала на обратной стороне королевского помилования революционное воззвание к дворянам, купцам, духовенству и черни.

Его Величество взяли графиню Дебуа за руку и направились к карете.

Помощник палача задумчиво смотрел вслед счастливой парочке и зачем-то пробовал пальцем лезвие топора.

Народ расползался с площади, проклиная абсолютную власть монархии.

Солнце опускалось все ниже и ниже согревая последними лучами тихое и уютное средневековье…

Незыблемое правило войны

Городишко Льен капитулировал без боя. Оборванные и голодные солдаты герцога Барбадоского, позвякивая громоздкими алебардами, входили в распахнутые ворота нестройной бараньей толпой. Впереди ехал глашатай.

— Три дня на разграбление города, господа! — весело вопил он. — Три дня на разграбление города, не считая сегодняшнего!

Солдаты построились на центральной площади. Жители города отсутствовали, видимо занятые подготовкой к беспощадному и скорому грабежу.

— Ну, наконец-то, братцы! — герцог вытер с небритой физиономии умильную слезу и всхлипнул. — В общем, наша взяла. Ура-а-а, братва!..

Солдаты угрюмо молчали. Уже долгих два года армия герцога шлялась по охваченной гражданской войной стране без какой-либо надежды на успех. Незадачливых вояк колотили крестьяне, интервенты, и неразговорчивые монахи. Городишко Льен казался подарком судьбы.

После короткой вступительной речи предводителя солдаты разбрелись по домам. Но город безмолвствовал. Милые сердцу герцога вопли обираемых до нитки горожан не тревожили тишину в виду своего полного отсутствия.

Старый вояка Эндрю Одноглазый пинком вышиб дверь ближайшего домика. В зале на столе стояло блюдо с аппетитно зажаренным поросенком. Там же, рядом с кувшином вина, лежали золотые монеты. Из распахнутых сундуков свешивались рукава добротных камзолов…

Эндрю на всякий случай заглянул под кровать. Четверо очаровательных карапузиков примерно от трех до шести лет с любопытством смотрели на захватчика огромными глазами. Старый вояка погрозил малышне пальцем и приступил к грабежу. Труд оккупанта завершился поздним вечером ужином из свинины и вина. Уснул он на пуховой перине, так и не сняв грязные сапоги.

Утром Эндрю захватив с собой лопату, отправился в сад на поиски спрятанных исчезнувшими хозяевами сокровищ. Дети сидели рядом на свежей куче свежего, прибывающего песка, и смотрели на мерно взлетающую кирку.

«Покормить детишек, что ли? — подумал Эндрю. — Не варвар же я все-таки…»

Дети охотно съели остатки свинины, но, к удивлению старого выпивохи, отказались от вина. Эндрю не успел приступить к прерванной работе, как вдруг все четверо карапузиков стали жаловаться на животики. Эндрю быстро понял, что молочная каша была бы значительно более привычным блюдом для детских желудков, чем свинина. Сердце вояки дрогнуло от жалости, и он обозвал себя вслух болваном.

Между тем герцог Барбадоский метался по комнатам дома бургомистра, прижимая к груди крохотную девочку. У девочки был жар. Жирный гусь, предложенный герцогом ребенку на ужин, сыграл с ребенком такую же злую шутку. Посланный в походную аптеку оруженосец герцога вернулся ни с чем. Трава «от живота», на которую, в общем-то, никогда не было спроса, только что кончились.

В городе воцарилась тихая паника. Солдаты-захватчики едва не разорвали на куски аптекаря-голландца, требуя лекарства для детей лишенных, по неизвестной причине, родительской опеки. Герцог лично обыскал телегу лекаря и показал ему давно не мытый кулак.

Во второй половине дня вблизи города был ограблен крестьянский обоз. Странные грабители брали только молоко и творог. Позже из ближайших к городу деревень были похищены все добропорядочные ведьмы-лекарки еще не повешенные инквизицией.

Старый вояка Эндрю сам кипятил молоко и настаивал травы. Этим же занимались все коллеги-солдаты давно прекратившие грабеж. Герцог Барбадоский, грозно сдвинув брови, наблюдал за действиями двух бабушек-лекарок и нервно барабанил пальцами по обнаженному мечу.

Ночью в городе раздалось первое мычание. К исходу ночи оно усилилось и заглушило пение петухов.

Утром к городским воротам пожаловала местная крестьянская делегация и потребовала вернуть украденных буренок. Герцог пошептался с солдатами и заверил их, что закроет глаза на не плановый грабеж, если ему дадут взятку в виде коровы. Герцогу предложили козу. Крестьянская делегация ушла ни с чем.

Но коров и коз нужно было кормить. Солдаты совершили очередную вылазку за крепостные стены. Потасовка с сидевшими в засаде крестьянами быстро переросла в большую драку. Старый Эндрю косил траву двуручным мечом, время от времени отмахиваясь им же от порядком озверевших сельских жителей.

Вечером герцог издал указ: нашедших родителей крохотной Эльзы ждала крупная денежная награда. Старый Эндрю пообещал своим друзьям вдвое больше только за мать своих четверых подопечных.

Ночью в городе украли первую корову. Герцог сам судил так и не найденного вора. Обнаруженная на задворках корова с пустым выменем без лишних слов перешла в его собственность.

Солдаты дрались за сено. Старый Эндрю обнаружил в нем удивительную травку «ромашкулюс лекарствулюс» и уже к утру воз сена стоил целое состояние.

Колдуньи-лекарки читали лекции о детской гигиене на переполненной городской площади. Герцог Барбадоский строил план вылазки на ближайшее пастбище.

Вылазка удалась. Толпа солдат встретила ревом восторга герцога въехавшего в город на возе сена. Сзади плелось еще одно плененное стадо коров. На общем собрании армии герцогу единогласно было присвоено звание «Альфред Барбадосский Непобедимый». Тут же был оглашен эдикт об улучшении здоровья детей. Радость захватчиков стала просто неописуемой. Старый Эндрю плакал то ли от счастья, то ли от тоски об утраченной на веки солдатской вольнице, уткнувшись носом в плечо аптекаря-голландца…

…Вечером в город пришла огромная толпа женщин. Рослая красавица с шикарным бюстом взяла свою дочку из рук герцога и обозвала его болваном. «Альфред Непобедимый» не стал возражать, а только робко поинтересовался, где находятся их мужья. Красавица ответила, что «эти идиоты уже два года воюют, черт знает где». Герцог проворчал что-то неопределенное о мести совершенно невинным захватчикам и посоветовал красавице выяснять отношения с мужем, а не с посторонними людьми.

Старый Эндрю продал двуручный меч, желая угодить маме четверых карапузиков. Но в связи с обилием вдруг появившегося в свободной продаже оружия, ему удалось выручить только пару золотых.

Захватчики покидали Льен налегке. Поражала быстрота их эвакуации. Она очень напоминала бегство от безжалостного противника.

Старый Эндрю шагал босиком по пыльной дороге и пел веселую песню о свободных и гордых мужчинах. Герцог ехал верхом на старой кляче. Он явно грустил, но, вспоминая прощальный поцелуй крохотной Эльзы, тут же улыбался.

В долине, показалось огромное стадо коров. Войско «Альфреда Непобедимого» без команды развернулось в цепь для атаки. В глазах герцога появился холодный охотничий блеск…

Рыцари и сеньоры

Профессор Иван Степаныч посмотрел на часы. Стрелки показывали половину третьего. В пустой аудитории, за последним столом, низко наклонив голову, сидела студентка в белом платье и фате. Профессор видел только ее щеки. Розовые щеки невесты были пышными, как сдобные булочки. Девушка задумчиво грызла авторучку.

Дверь тихо скрипнула, и в аудиторию просунулся молодой человек.

— Ну, скоро тут?!.. — взволновано спросил он.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — строго сказал Иван Степаныч.

Дверь захлопнулась.

Невеста вздохнула и еще ниже опустила голову. Сессия уже кончилась и, пожалуй, девушка в белом платье невесты была единственной студенткой в опустевшем университете.

Иван Степаныч подошел к окну. Возле входа в институт стояла кавалькада машин украшенная разноцветными ленточками.

— Опаздываем же!.. — шепнул сзади взволнованный голос.

Иван Степаныч оглянулся. Жених гипнотизировал розовощекую невесту жадным взглядом.

Профессор улыбнулся.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил он.

— Петя, — не глядя на профессора, ответил жених.

— Может быть вы, Петя, поможете нам ответить на вопрос «Феодальное право сеньора эпохи средневековья»?

Молодой человек решительно вошел в аудиторию.

— А что за право-то? — осторожно уточнил он.

— Ну, хотя бы, например, так называемое «право первой брачной ночи».

— Это очень даже просто! — уверенно начал молодой человек. — Например, во время первой брачной ночи любой жених имеет право…

— Не жених, — перебил профессор. — А синьор.

— Какой синьор?!!..

— Средневековый.

Молодой человек с ужасом посмотрел на профессора. Потом перевел взгляд на невесту. Та чуть слышно всхлипнула.

Профессор ждал.

— Короче, это самое… Было такое право, — неуверенно начал Петя. — Давно, правда… За это синьорам отрывали головы. А еще у них жгли средневековые замки… Потом против них объявили крестовый поход.

— Кто объявил? — спросил профессор.

— Эти… Как их? — Петя почесал затылок. — Рыцари, в общем!

— Благородные рыцари против подлых синьоров, вы хотите сказать?

— Ну да!.. — легко согласился Петя.

— Очень интересно, — улыбнулся профессор. — Продолжайте, пожалуйста.

— Рыцари отлавливали банды синьоров в лесах и топили их в болотах, — быстро заговорил Петя. — Мелкие шайки синьоров-диверсантов уничтожало местное ополчение…

— Под предводительством Робин Гуда?

— Ага!.. А потом его подло убили мечом в спину. Тогда народные массы под руководством рыцарей…

— … И Жанны Д Арк! — подсказал профессор.

— … Устроили синьорам настоящую драку, — горячо поддержал Петя. — Земля горела под ногами синьоров-захватчиков! В битве при Пуатье рыцари наголову разбили обьеденившиеся банды синьоров…

Красочный рассказ Пети о грандиозной битве при Пуатье занял около пяти минут. Розовощекая невеста не сводила с жениха восторженного взгляда. Больше всего девушке понравилась бесшабашная удаль благородного Черного Рыцаря. Этот отчаянный рубака был чем-то похож на самого рассказчика.

— А как вел себя король? — вставил профессор.

— Король оказался слабым человеком, — отмахнулся Петя. — Когда синьоры ушли в подполье и организовали заговор, он бездействовал. Тогда три мушкетера во главе с Д Артаньяном…

— Достаточно! — профессор поднял руки и улыбнулся. — Честное слово, молодой человек, вы заработали самую настоящую пятерку.

Когда счастливая парочка покинула аудиторию, профессор встал и подошел к окну.

Петя и его невеста спускались по порожкам к кавалькаде машин. Жених что-то с жаром рассказывал девушке, размахивая руками. Очевидно, что он продолжал свой рассказ о рыцарях и синьорах. Девушка жадно слушала, не отрывая влюбленного взгляда от возбужденного лица Пети.

Профессор от души расхохотался. Нет, черт возьми, Петя совсем не переделывал историю. Он просто творил ее!..

…И почти…

Связанный ангел

…В подъезде, на порожках, сидел самый настоящий черт в дорогом кашемировом пальто. Черт лукаво щурился и барабанил пальцами по «дипломату» на коленях.

Коля потрясено икнул и попятился к выходу.

— Подожди, мужик! — весело сказал черт. — Хочешь, самое заветное желание выполню?

Коля посмотрел на лохматые ноги, которые вместо ботинок украшали лакированные копытца, и отрицательно покачал головой.

— Да ладно тебе, не бойся, — черт раскрыл дипломат и вытащил толстую пачку денег. — На, держи!

«Душу хочет купить, сволочь, — пронеслось в не совсем трезвой, после дружеской вечеринки голове, Коли. — На-кося выкуси!..»

— Душа? — засмеялся черт. — Дурак!.. При случае я ее за пару ящиков водки куплю. А с другой стороны, посуди сам: сейчас ты домой придешь, жена ругаться начнет, а ты ей — деньги!.. И никакого скандала. Короче говоря, просто так тебе их даю. Усек?

Коля подозрительно покосился на деньги. С первого взгляда они выглядели довольно симпатично…

…Жена Людочка действительно начала ругаться прямо с порога.

— Одиннадцать часов! — кричала она. — А ты опять, да?!..

Коля молча протянул жене целый ворох толстых пачек и не спеша разделся. Захватив из кармана куртки недопитую бутылку водки, он пошел на кухню.

Потрясенная и бледная Людка возникла на пороге как приведение.

— Здесь сто тысяч долларов! — прошептала она. — Откуда, Коля?!

Коля со вкусом выпил водки.

Молчать было приятно.

— Откуда?!.. — снова простонала Людочка.

— Один мужик должок отдал, — соврал Коля. — Теперь мы квиты.

Людочка села за стол. Супруги долго рассматривали деньги. Наконец, Люда осторожно отодвинула несколько пачек в сторону.

— Это на новую квартиру… — робко пояснила она, взглянув на мужа.

Коля кивнул. В глазах жены появился теплый интерес к деньгам.

Женские пальчики отделили новую пачку:

— Это на мебель… Знаешь, какую я замечательную стенку недавно видела?!

— На мебель и побольше можно, — снисходительно заметил Коля.

— Ладно. А это на… На машину, да?

Коля снова кивнул.

Людочка задумалась: денег оставалось еще очень много. Время летело незаметно. Супруги принялись обсуждать, что можно купить на оставшуюся сумму. Фантазия работала на пределе возможного.

— Можно купить дачу, — сказала Люда.

— Очень хорошую дачу, — поправил Коля.

— И шубку!

— Даже две.

— А зачем две?

— Мало ли, а вдруг инфляция?! И вообще, на эти деньги сейчас все можно купить, — убеждено сказал Коля. — Все, включая место на кладбище.

Потеплевшее было лицо Люды, вдруг дрогнуло.

— Коля, откуда деньги? — тихо спросила она.

— Да тебе-то что? — возмутился Коля.

— Как это что?! — тоже повысила голос Людочка. — Ты приносишь целую кучу денег и, по-твоему, я должна молчать?

— Другая бы обрадовалась.

— Я не другая! — обиделась Люда.

Коля выпил водки и поперхнулся.

Люда сдвинула деньги к рукам мужа.

— Знаешь что?.. Иди-ка, отнеси их, откуда взял, — строго сказала она. — Хоть в самом деле на кладбище!

— Дура! — взревел Коля. — Ведь даром же, даром дают!

Люда встала и молча вышла. Коля чертыхнулся — если жена замолкала, спорить с ней было бесполезно. Коля вздохнул и потер грудь. Он вспомнил о лакированных копытах под пальто, и сердце вдруг необъяснимо заныло.

«Может быть, и в самом деле, — подумал он. — Ну их, эти деньги, к черту, а?!..»

…На порожках никого не было. В темном углу шевелилось и тихо стонало что-то белое и неясное. Коля на всякий случай перекрестился дрожащей рукой и подошел поближе. На полу лежал связанный ангел.

Ангел сердито засопел и показал взглядом на веревки.

— Балбес ты! — закричал ангел, лишь только Коля вытащил изо рта пленника кляп из свернутой шляпы. — Нашел с кем связываться, с рогатым!

«Ангел-хранитель мой, наверное…» — догадался Коля, заботливо помогая пленнику избавиться от веревок.

— Не твой, а твоей жены! — буркнул ангел. — Думаешь, к тебе рогатый приходил? Размечтался!.. Жена ему твоя нужна, понял? К ней он подбирается.

Коля удивленно заморгал глазами.

— А мой… Этот, с нимбом… Как его? — он покраснел. — Где, а?..

Ангел сердито промолчал и вырвал из рук Коли деньги.

— Сволочи! — пробормотал крылатый небожитель, рассматривая на тусклый свет одну из банкнот. — Уже с настоящими работают. Прогресс!..

— А мой-то, говорю этот… — снова начал, было, Коля.

— Не положено! — оборвал его ангел.

— Что не положено?

— Знать, что не полагается! — ангел сунул деньги в карман и пошел к выходу. На порожках он оглянулся. — Лохматому при случае передай, все равно рога ему поотшибаю. Так и скажи.

Дверь сердито захлопнулась.

…Коля вернулся домой совершенно убитым. Людочка сидела на кухне за пустым столом и смотрела в окошко.

— Есть будешь? — виновато улыбаясь, спросила Людочка.

«Ей-то хорошо! — ревниво подумал Коля. — Ишь, что этот крылатый пообещал — рога, говорит, за нее поотшибаю. А за меня кто?!..»

Коля махнул рукой и поплелся в спальню. Он быстро разделся, лег и укрылся с головой одеялом. Острое чувство одиночества жгло его почти до физической боли. Коля страдал…

Людочка присела рядом, окинула кончик одеяла и погладила мужа по голове.

— Колечка, ты что? — спросила она. — Не расстраивайся, пожалуйста! Подумаешь, деньги. Сами и заработаем.

«Да не в деньгах тут дело!.. Все люди, как люди, — подумал Коля. — У всех, наверное, эти крылатые, с нимбами есть… Охраняют, наверное, берегут. А я… Черт сказал, мол, за пару ящиков водки тебя куплю… — Коля вдруг всхлипнул. — Подумаешь, выпиваю!.. Ну и что?!»

Людочка легла, прильнула к мужу и погладила его ладошкой по груди.

— Отстань!.. — сквозь слезы простонал Коля.

— Ну, хватит же, — улыбнулась Людочка. — Давай мы купим тебе новую куртку?

— К черту куртку! К тому черту, который в кашемировом пальто!.. — взревел Коля. — Не понимаешь ты ничего, глупая!

— И что же я не понимаю? — Людочка нежно поцеловала мужа в ухо.

«Что-что!.. Чем я хуже других-то?!» — подумал Коля.

По щеке Коли побежала слеза. Натолкнувшись на женский носик, капля нерешительно замерла. Людочка невидимо улыбнулась в темноте и коснулась слезинки языком. Колю перестал бить озноб. Теплая рука жены гладила его то по голове, то по груди, то по горящему лбу.

«Вот брошу пить и сразу, наверное, рядом кто-нибудь с нимбом объявится, — решил про себя Коля. — Обидно, правда, почему его теперь нет. Живи, понимаешь, один, как дурак да водку пей…»

Рука Людочки вытерла лицо мужа. Рука была удивительно теплой, доброй и мягкой. Коле стало немного легче. Он закрыл глаза и вздохнул. Людочка шепнула что-то в ухо мужа и он улыбнулся.

Людочка тихо засмеялась. Женская рука снова коснулась лба мужа.

— Спи, пожалуйста, Коля, спи.

Коля еще раз облегченно вздохнул и умиротворенно засопел носом…

Удостоверившись, что муж уснул, Людочка встала и пошла на кухню попить воды. Потом она долго стояла на балконе и смотрела на звезды. Мир был огромен и прекрасен.

«Ах, — вдруг улыбаясь, подумала Людочка, протягивая руки и огромному звездному небу, — как же летать хочется! Просто удивительно как хочется!..»

Женщина засмеялась от чистого, переполняющего душу счастья. Полет туда, к далеким звездам, вдруг показался ей не только возможным, но и смутно знакомым. Людочка потерла лоб, пытаясь собраться с мыслями. Да-да!.. Стоит только взмахнуть крыльями и тогда все получится само собой — легко и просто… Как раньше. Сзади чуть слышно зашелестели крылья…

В спальне громко всхрапнул Коля. Людочка вздрогнула и оглянулась…

Вернувшись в комнату, она нырнула под одеяло и, все еще чему-то улыбаясь, положила голову на грудь мужа.

«Все будет хорошо, — подумала Людочка. — Все будет хорошо, и я почему-то знаю это…»

Она закрыла глаза.

За шторой, на балконе, мелькнула черная тень с длинной, похожей на огромную косу, палкой в худой руке. Тень приникла к стеклу, что-то напряженно высматривая в комнате. Коля спал, широко раскинув руки. Штора шевельнулась, и лунный свет коснулся удивительно красивого женского лица. Женщина улыбалась…

Черная тень отшатнулась от окна, потом взмахнула крыльями и исчезла во тьме.

Теорема Геделя

Меня всегда восхищало «чисто женское мышление». При чем, я уверен, в моем чувстве нет ни капельки подхалимажа или так называемого «джентльменства». Ведь именно за последним часто прячется элементарное мужское высокомерие. Впрочем, дело совсем не в этом!..

Я ничего не смыслю в математике. Однажды я слушал лекцию на гуманитарную тему и там, в качестве примера, мне поведали, что, мол, великий математик Гедель доказал очень сложную терему. Теорема звучит примерно так: нельзя доказать, что система непротиворечива, не выходя за рамки этой системы, если эта система действительно непротиворечива… Сложно, да? Услышав такое, я невольно улыбнулся. Еще там, на лекции, я попытался «перевести» смысл теоремы Геделя на общепонятный язык. У меня получилось примерно следующее: человек, который находится в запертом доме, не сумеет доказать себе, что он не сможет выбраться из этого дома, пока он не осмотрит этот дом снаружи. Понимаете, в чем парадокс?.. Вот посмотрите: вы находитесь в запертом доме. Но пока вы не осмотрите дом снаружи, — а вы не сможете это сделать! — вы не имеете права считать, что у вас нет выхода. Как говорится, живи и надейся.

Как раз тут стоит перейти к «чисто женскому мышлению». Я сделал открытие… Нет, не Америки. Я открыл, что женское мышление — извините за последующую тавтологию, но лучшей фразы просто нет — как раз и может мочь невозможное. Именно это мышление, как рука барона Мюнхгаузена, способно поднять человека над болотом или над тем «домом», в котором он заперт.

А теперь, в качестве доказательства моей теоремы, послушайте одну занимательную историю.

Вы помните жару 2010 года?.. Это было ужасно! Когда я выходил во двор и наливал в тазик свежую воду, ко мне подходил исхудавший, вымотанный жарой кот. В его ошалевших глазах я читал немую просьбу: «Утопите меня, пожалуйста, в свежей прохладе!»

Короче говоря, жара властвовала повсюду, словно пар над горячей сковородкой.

Как раз в это же время, в одной маленькой районной больнице сидела у окошка медсестра. Назовем ее хотя бы Настенька. Настя смотрела на рябинку и с грустью думала о том, что ее никто не берет замуж… Знаете, есть такой тип девушек — добрых и мягких, но напрочь лишенных напора в эмоциональном общении с сильным полом. И, как говорится, «ну, не везет человеку по жизни!»

Вдруг по больнице прокатился взрыв смеха. Настенька вышла в приемную. Как оказалось, привезли пострадавшего от несчастного случая… Но какого случая! В приемном покое Настя увидела обмороженного мужика. Напомню, что вокруг, в радиусе двух тысяч километров, царила Жара-2010. А еще пострадавший мужик был пьян до состояния невменяемости. Кстати, это и был его основной диагноз. Что же касается обморожения, то оно было, мягко говоря, минимальным.

Дежурный врач, давясь от хохота, стал расспрашивать доставившую мужика женщину — жену больного. Та рассказала следующую историю. У них с мужем есть продуктовый магазинчик. Расположен он в старом, еще «дореволюционном» купеческом доме. Стены этого дома — и особенно стены подвала — сопоставимы по толщине со стенами средневековой рыцарской крепости. Одним словом, тепло— и звукоизоляция стен — на самом высоком уровне. Так вот, пострадавший мужик, о котором идет речь, решил выпить водки. Но как ее — проклятущую! — выпьешь в жару?!.. Поэтому мужик и забрался в подвал, в котором стояли мощные рефрижераторные установки. Он добавил мощности холодильникам и открыл их двери. Представляете, да?.. Получился Северный Полюс в подвале. Расширенные на уличной жаре сосуды головного мозга мужика (хочется спросить, а был ли у него этот мозг?!) сначала сузились от холода, потом снова расширились, но уже от большого количества водки. Я мало понимаю в медицине, но, очевидно, что мозги мужика взбунтовались. Хотя и маленькие (думаю, даже жалкие!) мозги все-таки подчинялись закону о сообщающихся сосудах. Но в сосудах мужика была водка… Все кончилось хорошо, потому что жена мужика задала себе вопрос «А мой-то где?..» Мой — это, конечно, муж. Муж вдруг как-то подозрительно быстро исчез из поля зрения женщины. А перед этим она успела заметить на его физиономии то ли лукаво-хитрое, то ли виновато-жалобное выражение. Инстинкт жены привел владелицу магазина в подвал. Там и спал, широко раскинув руки, ее горячо любимый супруг.

Медсестра Настенька тоже смеялась, слушая эту историю… Потом больного отправили в палату. Все разошлись и Настя снова направилась к окошку и рябинке там, рядом с ним. Бедная девушка уже снова собралась взгрустнуть о неторопливом счастье, как вдруг по больнице прокатился очередной взрыв смеха. Девушка вернулась в приемный зал. Оказалось, привезли очередного пациента и снова… Обмороженного!!

На этот раз смеялись даже тяжелобольные. А дежурному врачу была рассказана следующая история. Жена первого пострадавшего позвонила своей подруге и рассказала ей историю, приключившуюся с мужем. Та, конечно, посмеялась, но задала себе вопрос: «А мой-то где?!..» Мужа рядом не оказалось. Женский инстинкт — о, это благородное и высокоинтеллектуальное чувство! — вдруг выдал следующее предположение: а не был ли и ее супруг там, в подвале?!.. Тем более что оба мужика — двоюродные братья. Вторая женщина бросилась к первой, они обе спустились в подвал и… Там, по их словам «за ящиками», они нашли и второго мужика.

Смех делает женское лицо удивительно привлекательным. И я не сомневаюсь, что, глядя на Настю, любой здравомыслящий человек наверняка задал вопрос: «Мужики, да чего вам, сволочам, еще нужно-то?!..»

Легкий каламбур: второму пострадавшему была оказана первая помощь. По настоянию супруги, его отправили в палату с окнами на «солнечную сторону». Кондиционер в той палате медленно умирал и скорее грел воздух, чем охлаждал его. Это была женская месть за мужскую глупость.

Настенька вернулась к своему окошку и рябинке и… Да! Повторяю: да!! Через двадцать минут привезли третьего обмороженного. Потому что две первые женщины позвонили своей подруге. А та тоже задала себе вопрос: «А мой-то где?!..» На этот раз женщины обшарили весь подвал. И уже не «за ящиками», а за холодильником, нашли третьего мужика.

О, этот великий женский вопрос «А мой-то где?!..» Автор не сомневается, что за последние, допустим, двадцать лет он спас жизнь не трем, а, по крайней мере, тридцати трем тысячам мужиков. Потому что мужик — это большой ребенок. И за ним нужно постоянно присматривать. Он может натворить столько, что мало не покажется. Особенно если этот «ребенок» вдруг потянется к бутылке водки.

Смена Настеньки закончилась и она пошла домой. Девушка снова думала о недостижимом счастье и она…

«Подождите-подождите!.. — наверняка оборвет тут меня какая-нибудь возмущенная читательница. — А как же закон жанра?! Если вы стали рассказывать об обмороженных мужиках, то тут буквально напрашивается концовка с таким же пострадавшим, за которого Настенька и выйдет замуж».

Я улыбнусь в ответ: именно!.. Но в начале рассказа я говорил о теореме Геделя, о запертом в доме человеке и о том, что этот человек не может осмотреть снаружи свою тюрьму. В этом непреодолимый парадокс теоремы Геделя в моем «переводе».

А теперь я возвращаюсь к рассказу и говорю: Настенька — именно эта скромная девушка! — смогла победить парадокс Геделя. Она смогла подняться над своим «домом» одиночества, в котором была заперта. Она осмотрела этот «дом» снаружи и — это потрясающе! — она нашла выход.

Какой выход и как нашла?..

Хорошо, давайте все по порядку. Настенька не была замужем. И, тем не менее, идя домой, она вдруг улыбнулась и подумала «А мой-то где?..»

Глупый вопрос?.. Нет. Удивительный?.. Мало! Это гениальный вопрос, черт бы меня побрал! Незамужняя девушка вдруг улыбается своим мыслям и спрашивает: «А мой-то где?..»

Настя пошла к той первой женщине, владелице магазина. Что она ей говорила, неизвестно, но та — едва взглянув на ее встревоженное лицо — сразу и охотно согласилась спуститься в подвал. И там… Да, вы угадали! Там, но не «за ящиками», не «за холодильником», а в самом-самом углу и уже под ящиками, был найдет последний, четвертый мужик. Его никто не искал, потому что не было женщины, спросившей себя «А мой-то где?!..» В поисках тепла мужик заполз дальше всех и, может быть, потому что он больше других жаждал этого тепла.

Вот, пожалуй, и все…

Там, в больнице, Настенька долго ухаживала за этим четвертым — он пострадал больше всех, потому что дольше пробыл в холоде. Парня звали Павел.

Уже через месяц Павел сделал Настеньке предложение руки и сердца. Приемный зал больницы был буквально завален цветами. Кстати, за Павла хлопотали даже жены «замороженных». По их уверениям, Павел был «не то, что их мужья».

Ох, уж это мне «чисто женское мышление»! Оно просто удивительно… Нет, оно потрясающе… Хотя, снова нет! Оно — гениально и просто как все великое.

Она нажимала на тормоз

…Дорога, как известно, располагает к размышлениям. И хотя утро было свежим и чистым, а неширокая улица на окраине города, вплоть до 37-ой городской больницы, свободной от машин, мысли Николая Федоровича Медведева были самыми грустными. Все дело в том, что вчера дочка Любочка обозвала его «недорезанным буржуем». Милый ребенок, донельзя обожающий отца, вдруг превратился в рассвирепевшего котенка. Девушка злилась неумело, но так старательно, что расстроенный Николай Федорович наорал на дочь.

— Свадьбы не будет! — заявил он дочери. — Тебе еще лет пять учиться нужно.

Светофор перед горбольницей загорелся зеленым. Николай Федорович излишне резко тронул мощную «Тойоту». Едва машина набрала скорость, как вдруг справа на нее обрушился сильнейший удар. «Тойоту» отбросило на противоположенную сторону улицы, она безвольно ткнулась широким капотом в фонарный столб…

Николай Федорович целых полминуты тупо смотрел на заерзавшие по треснувшему лобовому стеклу дворники.

«А я уж подумал хана…» — усмехнулся он.

Мужчина не спеша вышел из машины. Виновница аварии — «лада-калина» — стояла чуть сзади. За рулем сидела светловолосая девушка с бледным, перепуганным лицом.

«На Любочку очень похожа…» — механически отметил про себя Николай Федорович.

Возможно, сходство незнакомки и дочери было не таким уж сильным, но их объединяло что-то неуловимо общее… Наверное это был страх и, как ни удивительно, разочарование.

— Послушайте, милая девушка… — подчеркнуто вежливо начал разговор Николай Федорович.

— Я нажимала на тормоз! — вдруг громко сказала девушка. — Честно слово, я нажимала!!..

Николай Федорович невольно улыбнулся. Он вдруг вспомнил, что пару лет назад его жена как раз на этом самом перекрестке въехала в витрину магазинчика «Цветы». За пять минут до аварии женщина покинула автосервис «Гайкинг и сын».

Догадка, как говорится, заслуживала внимания, и Николай Федорович спросил:

— Вы из автосервиса едите?

Девушка кивнула.

— «Гайкинг и сын»?

Девушка снова кивнула и заплакала.

— А машину вам кто ремонтировал?.. Рыжий тип в приплюснутой кепочке?

Девушка кивнула в третий раз и заплакала так сильно, что Николай Федорович снова невольно вспомнил дочку.

— Я нажимала на тормоз!.. — уже сквозь слезы пояснила девушка. — Ну, нажимала же!..

В прошлый раз Николай Федорович лично расследовал причины аварии своей жены. В финале следствия, уже не территории «Гайкинга и сына», рыжий слесарь, кое-как закрепивший тормозную тягу, получил сильнейший подзатыльник, а чуть позднее руководство сервиса заверило Николая Федоровича, что уволит «этого идиота» в ближайшее время. Решение финансовых проблем, возникших после аварии, было также полностью возложено на «Гайкинга» и его, как выразился Николай Федорович, «сукина сына».

«Но не уволили, значит, того рыжего», — подумал Николай Федорович.

Он вызвал милицию по сотовому телефону.

— С утра пораньше правила нарушаете? — спросил его сонный голос в телефонной трубке.

Николай Федорович представился. Голос в трубке извинился и четко доложил, что сейчас пересменок и наряд чуть задержится.

— Если задержится больше чем на час, я позвоню мэру, — пообещал Николай Федорович.

Девушка уже рыдала так, что оглядывались прохожие.

«Может быть, купить ей что-нибудь, что ли?» — подумал Николай Федорович.

Опыт общения с двадцатилетней дочкой услужливо подсказал ему, что молодых девушек, как правило, успокаивают подарки.

Николай Федорович направился магазин «Цветы». Это был именно тот магазин в который, не выходя из машины, нанесла визит его жена.

Через пару минут он уже усаживался в «Ладу».

— Тебя как зовут, царевна-несмеяна? — шутливо спросил Николай Федорович.

— Лена… — сквозь слезы ответила девушка.

— Леночка, это вам! — Николай Федорович положил на переднее сиденье пышный букет роз. — И, пожалуйста, не переживайте так сильно. Я уверен, что вы действительно не виновны в аварии…

Николай Федорович рассказал все о «Гайкинге и сыне». Пока он говорил, Лена не плакала, но стоило ему замолчать, по щекам Леночки снова текли слезы.

«Нельзя упускать инициативу!» — решил Николай Федорович.

Он спросил, где работает Лена. Девушка назвала какую-то неизвестную фирмочку.

— Если вы не возражаете, я вам найду работу получше, — пообещал Николай Федорович. — «Стройтрест Николая Медведева» вам подойдет?

Это было очень щедрое предложение. Когда мэру города удалось втиснуть в лучшую городскую фирму своего старшего оболтуса, он целый час демонстрировал Николаю Федоровичу Медведеву самую искреннюю и лисью улыбку.

— Наверное, подойдет… — безразлично согласилась Лена. Она немного о чем-то подумала и с жаром добавила: — Я все-таки нажимала на тормоз, понимаете?!

Девушка снова зарыдала.

Во взгляде Николая Федоровича появилась откровенная грусть.

«Придется колечко с брюликом покупать…» — решил он.

Когда Николай Федорович вернулся из ювелирного салона «Дамская радсть», рядом с «Ладой» стоял пожилой мужчина профессорского вида. Он что-то говорил Леночке, пытаясь ее успокоить.

Николай Федорович вручил девушке подарок. Незнакомец, увидев ювелирную коробочку, одобрительно кивнул головой. Леночка, положила коробочку рядом с букетом цветов, вытерла слезы, но на ее щеках тут же появились новые.

— Она нажимала на тормоз, — пояснил незнакомцу Николай Федорович.

— Нажимала! — подтвердила из машины Леночка.

— Охотно верю, — согласился незнакомец. Он представился: — Профессор медицинских наук Савельев Петр Григорьевич. Иду на работу, — профессор кивнул в сторону больницы. — Точнее говоря, шел…

— Вы очень кстати, профессор, — Николай Федорович с чувством пожал руку врача. — Я уже все перепробовал, но Лена все равно плачет. Помогите, пожалуйста!..

Профессор отвел Николая Федоровича в сторону.

— Это шок, понимаете? — шепотом сказал он. — Вне сомнения, девушка действительно нажимала на тормоз, но он не сработал. Знаете, однажды ученые, исследуя причину неврозов, провели интересный эксперимент: обезьяна нажимала на кнопку и получала за это банан. Но потом вместо банана обезьяну вдруг стало бить током. В результате животное получило сильнейшее нервное расстройство…

«Сволочи какие-то, а не ученые, — подумал Николай Федорович. — Зачем обезьян-то мучить?!»

— Сейчас случилось нечто подобное, — продолжил профессор. — Девушку нужно срочно вывести из состояния шока.

— А что делать? — с надеждой спросил Николай Федорович.

— Нужно вызвать самого-самого близкого человека Лены.

— Жениха, что ли?

Профессор удивленно посмотрел на Николая Федоровича, улыбнулся и сказал:

— Знаете, а это гениальный ход! Сейчас я выясню кто он, а вы ему позвоните…

Молодой человек — его звали Сережа — примчался на место аварии через пять минут. Не обратив внимания на двух пожилых людей рядом с разбитой «тойотой», он направился прямиком к «Ладе».

— Тебя обижал кто-нибудь? — сурово спросил он.

«Ого, а он хороший парень!» — с уважением подумал Николай Федорович.

— Нужно чтобы молодой человек немедленно сделал девушке предложение, — шепнул профессор Савельев. — Клин клином вышибают.

— Молодой человек, можно вас на минуточку! — позвал Николай Федорович.

Он рассказал об аварии, не забыв упомянуть про неисправный тормоз.

…Предложение руки, сердца и вечной любви помогло, но не надолго. Буквально через минуту Леночка снова заплакала.

— Все так хорошо складывается, — сказала сквозь слезы девушка. — А я такая дура и у меня ничего-ничего не получатся!

Профессор Савельев задумчиво почесал затылок. Николай Федорович впервые в жизни почувствовал себя виноватым. Жених Сергей глупо моргал глазами…

…Рядом остановилась пожилая женщина с улыбчивым лицом. Незнакомка кивнула на «Ладу» и спросила:

— Давно девушка плачет, да?

— Давно. Все дело в том, что она нажимал на тормоз… — начал профессор Савельев.

— … Но он не сработал… — продолжил Николай Федорович.

— … А теперь даже свадьба не помогает, — уныло закончил жених Сергей.

Женщина кивнула.

— Понятно. А кто у вас самый главный?

— Я, наверное… — неуверенно сказал Николай Федорович.

— Тысяч пять у вас найдется?

Женщина улыбнулась так, что трое мужчин вдруг снова обрели надежду.

— Всего пять? — осторожно уточнил Николай Федорович.

— Вообще-то, это с запасом, я думаю, хватит и трех.

Николай Федорович протянул деньги.

— А вы пока девушку в машину жениха пересадите, — сказала женщина.

Довольно быстро она вернулась из магазинчика «Детский мир». В руках незнакомки была большая коробка, перевязанная красной лентой. Когда коробка проплывала мимо лица Николая Федоровича, из нее донесся детский писк похожий на капризное «уа-уа». Склонившись рядом с машиной, в которую пересадили Лену, женщина что-то сказала и сунула туда коробку.

— Не беспокойте пока девушку, — сказала женщина на прощание Николаю Федоровичу. — И ведите себя тише.

Через три минуты мужчины осторожно приблизились к машине Сергея. Там, на заднем сиденье, прижав к груди большую куклу, крепко спала Лена.

— Я все понял! — тихо сказал профессор Савельев. — Оказывается, женщину не стоит успокаивать. Просто нужно сделать так, чтобы она успокаивала кого-то сама… В данном случае этим кто-то стала кукла. Я обязательно напишу большую научную статью и назову ее «Синдром Евы».

Николай Федорович облегченно улыбнулся.

— Вези Леночку домой, я тут сам с милицией разберусь, — сказал он Сергею. — «Ладу» аферисты из «Гайкинга» сами заберут. Я лично с ними разберусь.

Сергей направился к машине.

— Подожди!.. — окликнул его Николай Федорович.

Сергей оглянулся. Николай Федорович протянул ему объемистую пачку денег.

— Держи Леночке на куклу.

— Вы же ей уже купили.

— Та — игрушечная! — отмахнулся Николай Федорович — А у вас свадьба скоро.

…На объездном шоссе стало больше машин, но Николай Федорович уверенно вел поврежденную «Тойоту». Он смотрел на дорогу и думал о дочке.

«Ладно, пусть и моя Любочка замуж выходит, — решил он. — Кажется, ее жених тоже хороший парень… А потом пусть он ее сам „куклами“ успокаивает. В конце концов, почему я — папа — страдаю один?!»

Решив с одной проблемой, Николай Федорович стал обдумывать другую. Эта другая — будущая разборка в автосервисе «Гайкинг и сын» — повысила его настроение. Николай Федорович представил себе физиономию рыжего слесаря и невольно улыбнулся.

«Вот это уже настоящая мужская работа, — подумал он. — Это дело мне нравится. И вообще, жизнь — прекрасна!..»

…Всерьез

Дорога из Тимаково

1

Как бы не страдала Валентина от неразделенной любви, а все-таки ее жизнь была довольно уютной. Например, приличная зарплата в самоуверенной фирме «Мебель „Каприз“» обеспечивала ей безбедное существование. Подруги девушки были умны и не завистливы, а добрая мама в далекой деревне не надоедала советами. Даже старенькие «Жигули», побывавшие в руках хорошего мастера, привозили-увозили Валю на работу со старанием совестливого ослика. Валентине во многом везло? Наверное. Но она все-таки страдала… Ее любовь к Борису была огромной и мучительной, как нескончаемый сериал в телевизоре с вдруг пропавшим звуком.

Девушка сняла на городской окраине домик с вишней под окном. Точнее говоря, это была времянка во дворе большого дома. Домик был теплым, уютным и со всеми удобствами. Валентина по вечерам рассматривала звезды за окошком меж зеленеющей листвы и думала о своем расставании с Борисом. Она страдала-страдала-страдала…

По ночам прохладный воздух пах живой зеленью сада. Тишина была упоительной с едва обозначенными шорохами листвы. А сами ночи заполнялись мягким лунным светом и прохладными движениями ветерка.

Но женскому уединению с самого начала вдруг стал мешать кот. Сначала в большой форточке возникала неясная тень, а потом на подоконник с характерным звуком приземлялись кошачьи лапки. Кот чего-то ждал там, за шторой…

Когда Валя плакала, она кричала в подушку:

— Пошел вон, сволочь!..

Но кот не уходил. Иногда утром Валя находила кота спящим в кресле. А однажды незваный гость улегся у нее в ногах на диване. Валя трижды побила наглеца тапочкой. Но кот снова и снова возвращался. Он был таким же упрямым, как Сережка «из гаража».

Нет-нет!.. По большому счету настоящим «хамами» не был ни кот, ни Сережка. Кот всегда ретировался по первому требованию хозяйки уютного домика, а незваный «жених» Сережка не был навязчив. Сережка был даже улыбчив и — в отличие от Бориса — настолько простодушен, что Валя иногда даже улыбалась ему в ответ…

2

В пятницу вечером Валя поехала погостить к своей маме. Дорога домой — 70 километров по «московской трассе» — примерно посередине своего пути проходила мимо деревни Тимаково. Деревня расположилась рядом с трассой в изгибе симпатичной речки. Со стороны дороги были хорошо видны ее крыши и дворики, густо засаженные яблонями. Тимаково казалось удивительно добрым, как что-то сказочное из далекого детства.

Валя остановила свои «Жигули» на въезде.

«Что ж, пусть здесь!..» — решила она.

Девушка открыла дорожную сумку и вытащила из нее надоевшего кота-«захватчика».

— Будешь жить в этой деревне! — строго сказала Валя коту.

Кот отвел глаза, словно понимал, что девушка собирается сделать что-то нехорошее. Валя поморщилась… Она выбросила кота в окно и нажала на газ.

3

…В понедельник Валя рассказала хозяйке дома Екатерине Тимофеевне, что избавилась от кота.

Екатерина Тимофеевна улыбнулась и пожала плечами.

— Знаете, а вообще-то, наверное, это Мишка был…

Оказывается, у кота был имя.

— Во времянке семья пять лет жила. Это их кот… — Екатерина Тимофеевна смотрела на Валю добрыми глазами и продолжала улыбаться. — А когда мои жильцы квартиру в Новосибирске купили, они Мишку с собой не взяли…

Валя вдруг поняла причину поведения кота. Ей стало немножко стыдно: как выяснилось, кот не без оснований считал времянку своим домом.

— А еще у меня военный с семьей полгода жил, — хозяйка перестала улыбаться и чуть поморщилась, словно вспоминала о чем-то неприятном. — Кот им, как и вам, надоел. Знаете, Мишку два раза в Тимаково отвозили…

— Куда-куда?! — снова удивилась Валя.

— В Тимаково, — хозяйка махнула в сторону «московской трассы». — Тут недалеко… Дача там у квартирантов была, что ли?.. Последний раз перед самым отъездом Мишку выбросили. Но он, видно, снова вернулся…

Валя потеряно кинула. Она оборвала разговор и ушла к себе в домик.

Стыд за свой недавний поступок слегка подрумянил щеки девушки. Оказалось, кот Мишка уже дважды проходил одну и ту же дорогу, но теперь — уже по ее вине! — вдруг снова оказался в изгнании. И что не менее важно, в той же самой деревне Тимаково.

Вечером Валя впервые не вспоминала Бориса. Ее воображение было занято другим: оно то и дело рисовало девушке кота, который шел по дороге в сторону города…

Валя достала сотовый телефон и позвонила Сережке. Она сказала, что ей скучно и что именно сегодня она согласна пойти с ним еще раз в кино.

«Просто отвлекусь немного…» — решила девушка.

4

…Кот-изгнанник вернулся во вторник утром. Он бесшумно возник в форточке и замер, рассматривая лицо Вали.

— Ми-и-ишенька пришел, — девушка радостно рассмеялась. — Привет, эмигрант из Тимаково!.. Как добирался?

Валя осторожно, чтобы не вспугнуть кота, подошла к окну.

— Колбаски хочешь?

Кот жалобно мяукнул… В его глазах замер немой вопрос.

Внешний вид кота-путешественника поведал Вале о том, что его очередное — третье по счету — возвращение из Тимаково было не столь простым. Вываленную в пыли шубку кота украшали репьи, а левое ухо откровенно кровоточило.

— Ладно, ладно!.. Пошли завтракать.

Кот согласился. Он даже позволил взять себя на руки.

— Так и быть, живи у меня, — объявила Валя. — Только учти, что вечером я тебя выкупаю.

Мишка ел долго и жадно. Валя иногда поглаживала кота. Кот то и дело замирал, чуть прижимая ушки. Левое почти не двигалось и, наверное, коту было больно…

— Ой, ну хватит меня бояться, — не повышая голоса, возмущалась Валя.

Она нашла картонный коробок от недавно купленных сапожек и устроила коту уютное гнездышко.

— Отдыхай, изгнанник!.. Кстати, приду с работы, обязательно тебя выкупаю.

5

Вечером Валя не смогла загнать свои «Жигули» во дворик — мешала огромная «фура» на улице.

— Сын ко мне переехал, — пояснила квартирантке Екатерина Тимофеевна. — Пару дней у меня поживет. Канализацию у них дома прорвало…

На порожках дома сидел веселый парень. Он пил пиво из горлышка бутылки и играл с хохочущим на его коленях малышом.

— Моя «фура» вам заехать мешает? — догадался он, едва взглянув на Валю. — Сейчас отгоню.

— Кстати, Валя, а Мишка-то, оказывается, вернулся… — сказала Екатерина Тимофеевна.

Девушка не успела подтвердить, что да, кот действительно вернулся и она рада этому.

Но домохозяйка продолжила:

— Настырный какой, а?!.. Только вы не беспокойтесь, я его снова выбросила.

Девушку шатнуло.

— Куда выбросили?!.. — с ужасом спросила она.

— Куда, сынок? — спросила сына Екатерина Тимофеевна.

— А куда ж его девать-то? — пожал плечами парень. — Я сегодня утром в Жлобино «фуру» гонял… В Тимаково кота и выбросил. Деревенька с виду очень даже симпатичная. Думаю, не пропадет там кот.

«В четвертый раз!..» — мысль была настолько огромной, что заслонила собой весь мир. Валя споткнулась на порожках свой времянки и чуть не упала…

«В четвертый раз!!..»

6

Ночь прошла почти без сна… Утром Валя позвонила на работу и сказала, что берет день «без содержания». Дорогу до деревни Тимаково Валя проскочила за полчаса.

По пути она попыталась прикинуть в уме, сколько мог пройти кот Мишка за последние двенадцать часов. Валя остановила машину за мостом возле лесополосы, километрах в десяти, не доезжая Тимаково.

Девушка вышла из машины и громко позвала:

— Кис-кис, Мишка!..

Из ближайших зарослей высунулась сначала рыжая, а потом сразу две черных кошачьи мордочки. Валя позвала Мишку еще раз. Кустарник зашевелился и оттуда вышел огромный персидский кот.

«Господи, да сколько же их тут?!..» — удивилась девушка.

Валя осторожно приблизилась к кустарнику. Там, за листвой, она увидела еще чуть ли не десяток котов и кошек всех возрастов, несколько перепуганных и крохотных домашних собачек, трех енотов и даже пару песчаных лисичек с огромными ушами — феньков.

«… Их, значит, тут бросают, — догадалась Валя. — Мол, симпатичная деревенька, здесь и живите. Но в Тимаково никто не остается. Они все в город идут… Домой!»

Девушка оглянулась. Там, у недалекого моста, отдыхала и лениво резвилась огромная стая бродячих собак. Псы караулили мост и знали, что добыча не может пройти мимо.

«Но они все равно идут домой…»

Девушка немного успокоилась и попыталась подманить животных, чтобы хоть нескольких перевести через страшный мост. У нее ничего не получилось. Коты, еноты и даже феньки разбежались.

Девушка заплакала.

— Мишка!!.. — что было сил закричала она. — Кис-кис, сволочь!..

Кот Мишка трижды проходил через мост возле Тимаково. Но Валя не была уверена, что кот сможет пройти его в четвертый раз…

7

Сережка получил странную «эсэмеску» в девять вечера. В ней говорилось о мосте вблизи Тимаково, ружье, канистре бензина и «желательно фонарике».

Сережка примчался в указанное Валентиной место уже через час. Наступали сумерки и он легко заметил огромный костер за мостом, вблизи Тимаково.

— Они, как и волки, света боятся, — пояснила Сережке веселая и перепачканная золой Валя.

— Кто?.. — удивился Сережка.

Валя рассказала о коте Мишке и крохотных существах, которые сейчас идут домой из Тимаково.

— Они ночи ждут, чтобы прорваться через мост. А на них собаки охотятся. Но собаки боятся огня, — Валя тепло улыбнулась, рассматривая лицо Сережки. — Я уже видела, как через мост пробежали пять кошек…

Сережка плохо понимал девушку. Он поймал ее очередной ласковый взгляд и с огромной, облегчающей радостью подумал: «Она просто сошла с ума!»

— А теперь давай веток в костер подкинем, — скомандовала Валя. — И бензина плеснем. Нам Мишку, может быть, до рассвета ждать.

Сережка развел такой огромный костер, что в небо полетел целый фейерверк искр. Водитель одной из фур притормозил и выразительно повертел пальцем у виска.

Сережка только отмахнулся.

— Знаешь, Сережа, — вдруг тихо сказала Валя. — А ведь нет никакой любви… И не было ее у меня. Потому что, теперь и здесь, я поняла, что значит вся наша жизнь…

— И что же?.. — осторожно поинтересовался Сережка.

— Она — дорога из Тимаково.

Костер разгорался все ярче и гнал темноту в сторону лесополосы.

«Господи, главное чтобы Валя до загса не выздоровела! — вместе с искрами летела к небу улыбчивая молитва Сережки. — Главное, чтобы не выздоровела!..»

Девушка с собакой

1

Сержант Мишка Иванов прибыл на дежурство в восемь утра. Недалеко от поста ГИБДД стояли изуродованные «Жигули».

— Авария? — спросил Мишка. — Погиб кто-нибудь?

— Водитель, — пояснил прапорщик Саенко. — Еще девушка была. Случайная пассажирка. Ее «скорая» увезла.

Рядом с разбитой машиной бегала собака похожая на лайку. Она то подходила ближе, то, нюхая землю, бежала куда-то, но снова возвращалась к машине.

— Хозяйку ищет, — пояснил Саенко. — Я видел, как собака за носилками бежала. Только собак в больницу не берут.

Мишка ближе к разбитой машине. Собака глухо зарычала.

— Теперь, наверное, пес тут так и останется, — сказал Саенко. — Ты про собаку на Волжской трассе слышал? Шесть лет хозяев ждала.

Мишка нагнулся и поднял втоптанный в грязь небольшой листок. Листок оказался фотографией. На Мишку взглянуло задорно улыбающееся девичье лицо. Саенко посапывая, смотрел через плечо товарища.

— Красивая, — сказал он. — Она это… Ну, та самая девушка.

Мишка аккуратно вытер грязь с фотографии и спрятал ее в карман.

Ночью ему приснилась девушка-принцесса. Она тянула к нему руки и что-то пыталась сказать через глухое, толстое стекло…

2

— Курю много, — пояснил Мишке худой врач в вестибюле больницы. — Нервы, наверное… Начальство ругается и говорит, что я подаю плохой пример больным. Приходится тут дымить… А ты, значит, опять пришел?

— Мне бы только адрес ее узнать! — выпалил Мишка.

— У этой девушки нет никого, — пожал плечами врач. — Детдомовская она. Только ты с собакой приходишь.

Пауза получилась долгой и тяжелой.

— Глупо! — сказал врач, рассматривая грустного пса. — Чудес не бывает. Есть только медицина. А с Ниной даже некому посидеть рядом. Просто посидеть, просто побыть, просто… Я не знаю. Черт!..

Врач скомкал окурок и швырнул его в урну.

Мишка чуть ожил.

«Значит, ее Нина зовут…» — подумал он и тут же решил, что настоящую принцессу должны звать именно так.

Врач достал из пачки еще одну сигарету.

— Меня Виктор Степаныч зовут, — сказал он. — Фамилия Семушкин. Я лечащий врач Нины, кандидат медицинских наук, а не волшебник.

Мишка кивнул. Виктор Степанович поморщился.

— Ладно, пошли!.. — сказал он.

— Куда? — удивился Мишка.

— Творить чудеса, сержант.

3

Не смотря на громкие протесты медсестры Леночки, пса тщательнейшим образом вымыли в ванне и укутали в белый халат.

— Вас обязательно уволят, когда узнают об этом безобразии! — бушевала Леночка. — Я сама обо всем расскажу!

— Ну и пусть, — весело улыбнулся Виктор Степанович.

— Больная в коме! — кричала Леночка. — Вы что, совсем сдурели?!

— Это наш последний шанс, — пояснил Виктор Степанович. — Например, когда я в детстве жил в деревне у бабушки, я часто просыпался по утрам от того, что наш Бобик лизал мою руку. А теперь отойди в сторону, Леночка, или я тебя стукну.

— Ни за что!..

Мишка опасливо косился на Леночку. Опыт подсказывал ему, что сержант почти всегда бывает строже майора.

Виктор Степанович легко справился с сопротивлением медсестры. Он даже поцеловал в щеку.

— Не честно!.. — крикнула вслед разгоряченная Леночка.

В реанимационной палате «для безнадежных» стояла только одна койка. Лицо Нины было строгим и белым как снег.

— Тише! — шепнул Виктор Степанович Мишке. — Как пса-то зовут?

Мишка пожал плечами. Пса чуть слышно заскулил и потянулся мордой к койке.

— Узнал хозяйку! — улыбнулся Виктор Степаныч.

Мишка рассматривал лицо Нины. Ему очень хотелось взять Спящую Принцессу за руку, но рядом был доктор Виктор Степанович. А Мишка был только проводником. Проводником чужой собаки…

4

Заведующая отделением профессор Курлянцева устроила доктору Семушкину настоящий скандал. Виктор Степанович молча написал заявление на расчет.

— У этой больной в самом деле больше никого нет? — тут же успокоившись, спросила Курлянцева.

— Как видите, есть, — сказал Виктор Степанович. — Только этот тип не собирается прятать свой хвост даже под белый халат.

Курлянцева коротко бросила:

— Хорошо, но под вашу ответственность!

Мишка взял отпуск за свой счет. Он приходил в больницу в шесть утра и покидал ее только по категоричному приказу строгой медсестры Леночки.

Больные назвали пса «академиком Собакевичем». Но Мишка по прежнему обзывал его Бобиком. Утром пес, всегда одетый в белый халат, сшитый ему Леночкой, обходил палаты вслед за профессором Курлянцевой. Позже Виктор Степанович не без удивления констатировал улучшение самочувствия даже у самых тяжелых больных. Веселый шум и смех сопровождали Бобика как королевская свита. «Академик» кушал все, что ему предлагали и толстел прямо на глазах. На его проводника Мишку почти никто не обращал внимания…

5

— Вчера мне бывшая жена звонила, — Виктор Степанович говорил глухо, не глядя в сторону Мишки. — Вспомнила о кое-каких своих вещах. Сегодня утром я оставил их у соседки… Никогда не женись, брат.

Мишка пытался кормить Бобика. Пес воротил морду от тарелки с простым супом и смотрел в сторону самой веселой третьей палаты.

— А я раньше о любви совсем не думал, — Виктор Степанович достал очередную сигарету. — Полгода назад пришел домой, а на столе записка: «Прости, я так больше не могу…» Как в бездарном романе.

— Виктор Степаныч, а Нине лучше, — сказал Мишка, удерживая пса за ошейник. — Леночка вчера мне сказала, что…

— Много знает твоя Леночка! — фыркнул врач.

— Много, — мимо прошла Леночка и одарила доктора презрительным взглядом. — Между прочим, курить можно только в вестибюле.

— Миш, пошли, покурим? — с заметной жалобной ноткой в голосе попросил доктор. — А то ходят тут всякие…

Стерильного Бобика пришлось оставить под присмотром Леночки.

6

— Курлянцева научный труд пишет, — улыбаясь, рассказывал доктор Семушкин. — Тема: «Эмоциональное воздействие на больных, находящихся в бессознательном состоянии». Мишка, у тебя попросту свистнули идею.

Мишка совсем не думал об «идее». Он смотрел на дождь и думал о Прекрасной Принцессе.

— Жизнь — как весы, Мишка. Какая-нибудь крошка может качнуть их в ту или другую сторону.

— Нужно Бобика Крошкой назвать, — улыбнулся Мишка.

— В этой «крошке» наверное, уже больше трех пудов. Жрет как слон. Вчера у больного Сиволапова стянул кусок ветчины.

— Бобик тосковать перестал. Понимаете?.. Собаки все чувствуют.

— Вашими бы молитвами, — врач вздохнул. — А тоска, брат, действительно такое собачье чувство, что хоть вой от нее. Вот моя бывшая жена, например…

Доктор Семушкин говорил тихо и его голос был почти неразличим от звуков дождя. Мишка смотрел на капли на стекле и чему-то улыбался…

7

Вечером наступил кризис. Врачи суетились возле кровати Нины. Мишка совсем не понимал их разговора. Но после фразы «адреналин в сердце» у него вдруг похолодело в груди.

— Ты здесь?! — доктор Семушкин оглянулся. Злые глаза над белой повязкой казались огромными и черными. — А ну марш отсюда!

Мишка попятился к двери. Пес пошел следом за ним. Мишка открыл дверь и протиснулся в нее, не давая выхода собаке.

Потом он стоял в коридоре у окна и грыз крепко стиснутый кулак.

«Она не умрет!.. Она не умрет!» — повторял и повторял Мишка.

Времени не было.

Мишка закрыл глаза. На какое-то мгновение ему показалось, что он стоит рядом с кроватью Нины. Мишка протянул руку… Рука натолкнулась на что-то холодное и твердое. Мишка ударил. Со звоном посыпалось стекло оконной рамы.

— Черт возьми, — весело выругался сзади доктор Семушкин. — Я чуть было не споткнулся об этого вездесущего пса!

Мишка оглянулся.

— Ты что стекла колотишь? — улыбнулся врач.

Мишка удивленно посмотрел на свой окровавленный кулак.

Врач сорвал с лица повязку и сунул в рот сигарету.

— Нина?.. — тихо спросил Мишка.

— Пришла в себя. Все обойдется без последствий. Иди, пусть тебе руку перевяжут. Потом — домой. Отдыхай!..

Мишка послушно пошел. Из полуоткрытой двери третьей палаты торчал толстый хвост Бобика. Больные весело смеялись. Пес гавкнул и хохот стал гомерическим.

— Сиволапов, колбасу прячь!..

— «Академик» с проверкой пришел!..

8

Леночка подошла сзади и уткнулась носом в плечо Виктора Степановича. Девушка тихо всхлипнула.

— Дурак!.. — сказала она. — Какой же ты дурак!

— Наверное… Я раньше не понимал, почему так быстро летит время, — быстро заговорил врач. — А Мишка взял и рассадил кулаком стекло. Мне порой хочется сделать тоже самое. Чудеса все-таки есть, да?..

— Это не ее пес, — сказала Леночка.

— Что?!..

— Бобик никогда не принадлежал Нине, — повторила Леночка. — Это собака водителя. Нина удивилась. Я соврала, что водитель лежит в соседней палате.

Девушка заплакала и стукнула кулачком по руке доктора Семушкина.

— Боже мой!.. — громко закричала она. — Я же люблю тебя! Уже целых полтора года люблю! А кого ты видишь, кроме себя? О чудесах тут каких-то говоришь, а сам?!..

Виктор Степанович не знал, куда деть глаза от смущения.

Когда вдруг вернулся Мишка, он облегченно вздохнул.

— Вот, — сказал Мишка, протягивая всхлипывающей Леночке баночку с чем-то темным. — Клубничное варенье для Нины.

— Какое еще варенье? — удивился Виктор Степаныч.

— Обыкновенное, — сказала Леночка. — Нина попросила.

«Но Мишка еще не видел Нину!..» — пронеслось в голове врача.

Мишка потоптался на месте и, не зная, что сказать, виновато улыбнулся…

9

Мишка шел к автобусной остановке вместе с Бобиком. Пес весело лаял на кошек и казалось, был в самом веселом расположении духа.

Виктор Степанович и Леночка смотрели в окно.

— Слов нет!.. — улыбаясь, сказал Виктор Степанович. — На Мишку никто и не смотрел даже. Курлянцева гнала… А он… Если бы не он… Хотя кто знает?

— Тебя Курлянцева вызывает, — вдруг сухо перебила Леночка. — Нужно подписать бумаги для ее научного талмуда.

— Констатация чуда? — улыбнулся врач.

Возле двери Виктор Степанович оглянулся.

— Леночка, сегодня я приглашаю тебя на свидание, — весело сказал он. — В шесть, возле «Пролетария». Придешь?..

— Конечно, нет! — фыркнула Леночка.

— Хорошо, — улыбка врача стала шире. — Тогда я буду просто стоять и ждать неизвестно чего.

Леночка еще долго стояла у окна и смотрела на дождь. Она подумала о том, что чудеса все-таки иногда случаются. Правда, настоящее чудеса никогда не случаются только ради одного человека… А когда людей двое, то это уже судьба… Или нет — дорога!..

Иуда

1

Всю неделю Толику снились запахи. Запахи были самыми разными, начиная от упоительного «фимиама» жареного поросенка и заканчивая ароматом чистейшего спирта, настоянного на сорока травах.

— Я готов! — Толик пригладил ладошкой упрямый хохолок на голове и отошел от зеркала.

Люся вязала в кресле.

— Ну, чего ты?.. — Толик удивленно смотрел на жену. — Опоздаем же!

— Мы никуда не пойдем, — не поднимая головы, сухо и твердо сказала Люся. — Я поссорилась с Наташкой.

Толик медленно опустился на стул.

— Как это поссорилась?! — его голос трагически дрогнул.

— Очень просто — на всю жизнь.

Субботние вечеринки у Петровых продолжались весь октябрь. Годовщину свадьбы сменила целая серия дней рождений. Розовощекая теща Петровых с регулярным постоянством курсировала между городом и деревней. Когда женщина с аппетитно пахнущими сумками шла от остановки автобуса к подъезду дочери, участковый милиционер не переставал удивляться обилию бездомных собак в своем районе.

Толик сглотнул слюну. Веселый праздник хмельного застолья испарился как дым.

— А может, ничего, а?.. — Толик умоляюще смотрел на жену. — Пошли!

Люся подняла глаза. У Толика было жалкое, растерянное лицо.

— Нет! — коротко и холодно бросила Люся.

Толик целую минуту тупо рассматривал телевизор в углу.

— Мне в гараж нужно, — наконец с трудом выдавил он. — Я, в общем… Я пойду…

Люся ничего не ответила. Стараясь не смотреть на жену, Толик вышел из комнаты. В прихожей тихо хлопнула входная дверь.

Люся вдруг поняла, что сейчас заплачет.

«Сбежал, подлец! — мысль была жгучей, как крапива. — К Петровым ушел, иуда!!..»

Люся бросила вязание и закрыла лицо руками…

2

Петровы жили на двумя этажами ниже. Дверь открыла сама хозяйка.

— А Люся где? — на лице Наташки было неподдельное удивление.

— Она это… — Толик смущено рассматривал свои ботинки. — Она заболела, в общем! А я так… Я к вам не надолго зашел.

По лицу Наташки скользнула легкая тень.

— Проходи, пожалуйста, Толя, — она улыбнулась.

В зале Толика приветствовали радостные крики гостей. Наташа усадила его за стол. Царство ароматных запахов распахнуло свои двери до предела.

— Штрафную ему!.. — весело рявкнул муж Наташки Сергей.

Слегка разведенный спирт пах луговыми цветами и пчелиным медом. Первые пятьдесят грамм огнем прошлись по горлу и уютно устроились в желудке Толика.

— Ну, как, братан? — Сергей по-заговорщески подмигнул.

Толик блаженно улыбнулся. Куски мяса таяли во рту, а рядом с локтем уже стоял второй, полный до краев, стаканчик…

3

Сначала Люся не обратила внимания на звонок. Потом она оставила в покое уже порядком покусанный кулачок и поплелась в прихожую.

За дверью стояла улыбающаяся Наташка. Она держала перед собой поднос, прикрытый сверху большой салфеткой.

— А я к тебе! — Наташка весело подмигнула. — Пустишь в гости?

Люся растерянно улыбнулась в ответ и посторонилась.

— Ну, их, этих мужиков, — не теряя непринужденной веселости, болтала Наташка. В комнате она сразу же принялась накрывать на стол. — Я по тебе соскучилась. Люсечка, милая, прости меня, пожалуйста, а?.. Иногда я такое ляпну, что потом сама удивляюсь.

Люся радостно кивнула.

— Я ведь тоже погорячилась… — она робко улыбнулась. — Правда?

— Правда. Только дура все-таки я, а не ты.

Люське вдруг хотелось засмеяться от облегчения.

— Так, за что выпьем? — Наташка потерла ладошки. — Кстати, ты что стоишь? Садись! За мужиков пить не будем, им пока и без нас весело. Давай за тебя?

— И за тебя!..

4

— Мужики, анекдот! — Серега размахивал руками как дирижер. — Здоровая баба говорит милиционеру: «Товарищ милиционер, вон мужик лежит, он вырвал у меня сумочку!» Милиционер спрашивает: «Ну, если вы сами нокаутировали грабителя, значит все в порядке, да?..» Баба: «Товарищ милиционер, вы — бездельник! Немедленно подайте даме сумочку!..»

Толик ерзал на стуле и посматривал на часы. Стрелки показывали уже половину девятого. Толик с тоской думал о своем возвращении домой и откладывал его с минуты на минуту…

5

…Люська смеялась до слез.

— Или вот еще, — продолжала Наташка. — Пьяный мужик приходит домой. Он молча протиснулся мимо жены, но споткнулся о трехколесный велосипед сына и шлепнулся на пол. Жена злорадно говорит: «Ага!.. Вот видишь, я тебя предупреждала!» Муж бормочет себе под нос: «Действительно!.. И зачем только я купил этот велосипедик?!»

Наташка достала сигареты. Взглянув на закрытую форточку, она встала подошла к окну, но уже протянув вверх руку вдруг замерла.

— Наташ, расскажи еще что-нибудь! — Люська восторженно смотрела на подругу. — Пожалуйста!..

— Подожди, — Наташка ткнула незажженной сигаретой в окно. — Посмотри, вон Толик сидит, как гриб под дождем. Наверное, домой боится идти.

Люська быстро встала.

— Где?

Толик сидел на лавочке возле подъезда, подняв воротник легкого плаща. Он сильно горбился и немного кренился на бок.

— Правильно делает, что боится, — твердо сказала Люся. — Предатель!

— Ты знаешь, так нельзя, — Наташка мягко улыбнулась. — В конце концов, можно понять и простить любого человека.

— Даже этого иуду?!

— Иуду?.. — Наташка покачала головой. — Может быть, я и не очень хороший адвокат, Люся, но твоего Толика я смогла бы оправдать даже перед средневековой инквизицией!..

6

Холод пробирал до костей и тепло держалось только в желудке.

«В гараж пойти ночевать, что ли?.. — Толик нашарил в кармане пачку сигарет, и спички. — Околеешь тут совсем…»

Он оглянулся и тоской посмотрел на окна своей квартиры. На мгновение ему показалось, что за шторой мелькнула чья-то тень.

Толик поежился. Спички были мокрыми. Толик с трудом зажег одну и вдруг заметил, что у него предательски дрожат руки…

7

Лицо Наташки было строгим, как у судьи.

— Хорошо, давай во всем спокойно разберемся. Скажи, твой Толик виноват в нашей ссоре?

— Нет, — Люся пожала плечами. — Но какая разница виноват он в ней или нет?

— Не спеши!.. Итак, Толик узнал о нашей ссоре только перед уходом. Скажи, когда Толик уходил, ты знала, что он пойдет к нам?

— Да.

— Ты пыталась удержать его?

— Нет. Он же взрослый человек!

— Взрослый?.. — Наташка снисходительно улыбнулась. — Отлично! Теперь давай поставим самих себя на место твоего мужа…

Люся поморщилась и снова — теперь уже более осторожно — выглянула в окно. С высоты третьего этажа фигура на лавочке под дождем казалась маленькой и жалкой.

«Толик фуражку не надел, — механически подумала Люся. — Простудится еще…»

— Значит, обвинение не возражает?.. — Разгоряченное лицо Наташки уже светилось от азарта. — Итак, во-первых, я абсолютно уверена в том, что Толик очень ждал эту субботу. Очень ждал, понимаешь?..

— Все равно он иуда, — перебила Люся. — Продал жену за кусок поросенка и стакан спирта.

— …Во-вторых, когда продают, то уже не надеются получить проданное назад, — тут же парировала Наташка. — Поступок Толика был импульсивен и похож на поступок ребенка. Маленький мальчик вдруг узнал, что ему нельзя идти во двор, чтобы поиграть с другими детьми. Но он так ждал этого дня!.. Прости меня, Люся, но ему было очень больно.

— А мне разве не было?!.. — возмутилась Люся.

— Тогда почему ты не предупредила его заранее о нашей ссоре? — Наташка внимательно смотрела на подругу. Этот взгляд вдруг показался Люсе пронизывающим и всезнающим. — Хочешь, я скажу почему? Ты упивалась своей обидой на меня и тебе была интересна только эта обида. А еще тебя раздражала радость Толика по поводу предстоящей вечеринки. Ты очень хладнокровно и заранее рассчитала свой поступок…

— Какой поступок?!

— Ты сознательно поставила Толика перед трудным выбором без подготовки.

— Чушь! — коротко бросила Люся. Она не выдержала взгляда подруги и отвернулась.

— Совсем не чушь!.. Ты когда-нибудь видела, как малыш тянет свою мать в магазин за плюшевым мишкой, а она рвет малыша за руку так, чтобы сознательно причинить ему боль? Ты поступила так же.

— По-твоему Толик ребенок?!

— Тут суть в другом. Толик он был готов к радости и именно поэтому он был похож на ребенка. Понимаешь мою логику, да?.. Ты думаешь, Толик сбежал от тебя?.. Нет! Он сбежал от твоей обиды на меня, потому что он не понимал ее, как не понимает осознано творимое зло любой малыш. А теперь ответь мне, кто из вас двоих иуда: Толик, который совершил пусть плохой, но бессознательный поступок и теперь сидит под дождем, обвиняя себя во всех смертных грехах, или ты, которая все рассчитала заранее и теперь здесь, в тепле, упиваешься своей моральной победой?

Люся опустила голову.

— Я ничего не рассчитывала… — глухо сказала она.

— Не верю! — Наташка не спеша, вытащила из пачки очередную сигарету. — Но сейчас, в сущности, страшна не твоя ложь, а то, что сейчас у тебя нет выхода.

Пауза получилось очень долгой.

Люська осторожно покосилась в окно.

— Почему нет выхода? — тихо спросила она.

— Потому что сейчас Толик и в самом деле чувствует себя последним иудой. Даже если ты откажешься от своей лжи, выйдешь к нему и попросишь прощения, он тебя не поймет.

— Почему?..

— Да потому что Толик уже взял всю вину на себя! — закричала Наташка. — Он будет смотреть на тебя огромными, измученными глазами и не по-ни-мать тебя!!.. Ты хладнокровно ждала, что бы предать его и ты сделала это. Теперь Толик — иуда, ты — победительница, а победитель никогда не станет перед побежденным на колени!.. Но подумай… Подумай и тогда ты поймешь, что иуда — не Толик, а ты!..

Люська тихо всхлипнула.

— Фуражка… — тихо и с трудом выдавила она из себя.

— Что?

— Толик без фуражки… Там на улице, — Люся покраснела о стыда. — Ты говоришь, что он не поймет… Наташенька, миленькая, пожалуйста, ну придумай что-нибудь!

Наташка чуть заметно улыбнулась.

— Прямо сейчас?

— А когда же?!.. Он же замерзнет!

8

На балконе с силой распахнулась дверь и до Толика донесся раздраженный и громкий голос Люськи. Ему отвечал резкий голос Наташки.

«Скандал, что ли?!..» — Толик вскочил.

Не думая больше ни о чем, он бросился в подъезд…

Дверь в квартиру была открыта.

— Она, видите ли, меня учить пришла!.. — красная от гнева Люська стояла в центре зала и грозно размахивала руками. — То же мне, умная нашлась!..

Кроме Люськи в квартире никого не было.

Толик чуть не споткнулся на пороге.

— Что случилось-то?! — с трудом переводя дыхание, спросил он.

— Ничего, — Люська отмахнулась от мужа и снова обратила свой пламенный взор к открытой двери. — Пришла тут, понимаешь!.. Если я мужа к вам отпустила, то нечего меня за дурочку считать!

Тяжело посапывая, Люська осмотрела Толика с ног до головы.

— Толик, я тебя к Петровым сама отпустила, правда?

Толик покраснел до кончиков волос и опустил глаза.

— Ну, правда…

— Тогда чего она тут?!..

— Да кто, она-то?

— Наташка! — взгляд Люськи застыл на лице мужа, — Кстати, Толик, ты, почему такой мокрый и синий?

— Я это… В гараж ходил, — Толик по извозчичьи похлопал себя руками по мокрым бокам. — Замерз, короче говоря…

— Зачем в гараж?

— Да чего там, у Петровых делать?.. Ну, выпил стакан и ушел. Мне кардан на машине менять нужно…

— Горе ты мое! — Люська подошла к мужу и стала снимать с него плащ. — Раздевайся немедленно, ведь простудишься, балбес!.. Лучше бы у Петровых сидел!

9

Наташка позвонила пол-первого ночи.

— Ну, как наш «концерт»? — весело спросила она. — А моя речь в защиту осужденного иуды?! Теперь ты будешь знать, как связываться с профессиональным адвокатом. Я еще и не такое в нашем суде придумывала. У меня зал позавчера буквально стонал от восторга!..

Люська всхлипнула.

— Наташ, у Толика температура уже под сорок.

— Простыл, все-таки?..

— Простыл. Я ему укол сделала. Легкие послушала — хрипов вроде нет. Может «скорую» вызвать?

— Люсь, ты же медсестра, а не я…

— А что я могу?! — вдруг повысила голос Люська. — Вдруг я ошибаюсь?!

— Ну, я не знаю… — растерянно начала было Наташка.

— Ты ничего не знаешь! — раздражено перебила Люська. — Толик на лавочке чуть ли не час сидел, а ты тут языком трепалась. То же мне, гениальная адвокатша нашлась!..

— А почему ты на меня кричишь? — удивилась Наташка.

Ее голос стал сухим и строгим.

— А вот хочу и буду кричать!

Люся швырнула трубу и обхватила голову руками. Голова горела как в огне.

«Боже мой, да что же делать-то?! — с отчаянием подумала Люська, — А вдруг Толик умрет?!.. И на Наташку я опять накричала… А зачем? Господи, что со мной?!.. Завтра нужно пирожков испечь и к Наташке зайти… Помиримся, наверное. А вот Толик…»

Люська посмотрела на мужа. Тот тяжело дышал и беспокойно водил руками по одеялу. По лицу Люськи побежали слезы.

— То-о-олич-ка-а-а, ты мой!.. — тоненько и по-бабьи заголосила она — Про-о-остишь ли ты ме-ня когда-нибудь таку-ю-ю ду-ру-у-у?!..

Люська упала на грудь Толика и обхватила его руками за шею. Слезы лились неудержимым потоком… Они были горячими и жгучими до боли.

На столе снова зазвонил телефон, но Люська его не слышала…

Чертова кожа

Наверное, самая простая рифма к слову «ребенок» найдется сразу же — «теленок». Каким я был тогда, в далеком 1980-ом?.. Да и в самом деле большим, бесхитростным теленком. Даже самые мои жгучие мысли — будь то обида на чужую несправедливость или осмысливание собственного несовершенства — могли запросто и вдруг превратиться из кусачего овода в легковесную бабочку. И я — теленок! — пережевывая что-то или смеясь над чем-то, наблюдал за тем, что происходит внутри меня словно со стороны, и не видел в этом простодушном преображении никакой трагедии. Уже теперь мне кажется, что эта мягкая не возмущенность как-то связана с восприятием времени в юности: словно ты входишь в реку и чувствуешь не столько течение воды, сколько ее внутреннюю сущность — живительную прохладу. Ты смотришь по сторонам, любуешься удивительным утром, а течение времени воспринимается разумом не как его безвозвратная потеря, а как неиссякаемый круговорот…

Улыбнусь: все-таки Любочка правильно называла меня «философом», хотя это явно насмешливое звание, конечно же, нужно взять не в одну пару кавычек. Как-то раз мы сидели на берегу реки… Я, очарованный только что подаренным мне Любой романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», вдруг вздумал изобрети свое собственное «доказательство бытия Божия». Конечно же, я не верил в Бога и меня интересовал только процесс конструирования доказательства. Иными словами, я пытался доказать то, во что не верил сам и как раз в этом и состояла моя вопиющая глупость. Я говорил что-то про небо и реку и про то, что облака, в сущности, и есть отражение реки. Но движение облаков никак не связано с направлением течения самой реки. Почему отраженное не соответствует тому, что оно отражает?..

Любочка редко прерывала мои измышления на философские темы, хотя они и казались ей примитивными, как рисунок дикаря. Люба перебирала мои волосы, смотрела в строну пляжа и о чем-то думала. Я окликнул ее… Люба улыбнулась, легонько укусила меня за ухо и шепнула, что я «полный балбес».

Но я упрямо продолжил доказывать, что наш мир лишен жестких, механических связей и что в нем найдется место для Бога. Ведь Космос — вечный и холодный — создает земные облака на своем оттаявшем краешке, а потому идет дождь, не пересыхают родники и текут реки. Но как бесконечно огромное допускает воздействие на себя бесконечно малого и в тоже время они оба — в силу не взаимосвязанности их движения — остаются совершенно свободными?..

Люба засмеялась и сказала, что, во-первых, я — оголтелый пантеист и, во-вторых, что я целуюсь лучше, чем философствую.

Я попытался вернуться к своим рассуждениям, когда мы возвращались с реки. Люба держала меня под руку. Я не успел сказать и десяти слов, как вдруг Люба резко оборвала меня. У нее был холодный, изучающий взгляд… Люба усмехнулась и спросила: «Слушай, философ, сколько можно? Ты что и в самом деле дурак?»

Эти слова прозвучали как пощечина… Я попробовал вырвать руку, но Люба удержала ее. Она суетливо и неловко извинилась и сказала, что терпеть не может отвлеченных рассуждений, если они касаются «космических тем». Я спросил почему… Люба долго молчала. Она шла, низко опустив голову, и рассматривала дорогу.

— Я не помню, сколько тогда мне было лет, — неохотно начала она. — Но моя мама хорошо запомнила тот случай и говорила, что тогда мне было чуть больше трех… Мы приехали к бабушке в деревню. Ночью я проснулась от ужаса и закричала так, что переполошила в доме всех… — Люба как-то искательно и жалко принялась рассматривать мое лицо. — Там, во сне, я подумала, что если я умру, то меня никогда не будет… Ни-ког-да! Я представила себе космос, не имеющий предела, и крохотную светящуюся точку, летящую в нем… Пройдет тысяча лет, сто тысяч, сто миллиардов лет, а точка будет лететь и это не имеющее пределов «Никогда» останется прежним. Я вдруг поняла, что такое смерть и что такое «тебя никогда-никогда-никогда не будет». Даже само это слово «никогда» можно было бы повторять бесконечно долго и оно само никогда-никогда-никогда не кончалось бы…

Любочка говорила все более медленно и неуверенно и слова давались ей с мучительным трудом. Ее монолог нужно было оборвать и я не нашел ничего лучшего, кроме как усомниться в том, что трехлетний ребенок может понимать, что такое бесконечность.

Люба усмехнулась:

— Тогда был 1961 год… Гагарин полетел в космос. Мои родители — интеллигентные люди и они многое объясняли своей дочке. А я была очень умной девочкой…

Наверное, я и Люба были очень разными людьми… Любое зло тогда казалось мне не столько темным и далеким, как жуткий лес, сколько попросту бесполезным и чужим. А может быть, просто затянулось мое детство? Можно сказать и так… Но я совсем не страдал от этого и если старался казаться взрослым, то как-то с оглядкой, с оговоркой, что это всего лишь следующий день моей жизни, а там, наверху, — вот посмотрите-посмотрите! — светит то же самое вчерашнее солнышко…

Работа пионервожатым в лагере «Светлячок» не отнимала у меня много сил. Я охотно возился с детьми — десятилетней малышней — и ясно осознавая свою ответственность перед ними, не был строгим воспитателем. Кстати, тогда я не мог сказать про себя, что «я люблю детей». Теленок не может любить телят, потому что он сам попросту является одним из них…

Все выше изложенное не мешало мне приставать с поцелуями к старшей пионервожатой Любе даже днем в каком-нибудь укромном уголке. Любочке было двадцать один год, мне — девятнадцать. Когда Люба обижалась на меня, — а в начале знакомства это происходило довольно часто — у нее бледнели губы и она была готова с удовольствием пустить в ход жесткие кулачки. Правда, ее удары никогда не достигали цели, а если и колотили меня, то только по спине. Любочка смеялась, кричала «Слон несчастный, сейчас убью!..» и вслед убегающему «слону» летела то книга, что шахматные фигуры, то еще что-нибудь явно не тяжелое. Мне нравилась эта то удивительно ласковая, то откровенно глупая, на грани жестокости, игра. Мы оба могли сознательно причинить боль друг другу, например, заставить ревновать, но… Я не помню случая, чтобы наши ссоры (кроме последних) продолжались больше двух-трех часов.

Первые шаги к примирению делал только я… Впрочем, так ли это на самом деле? Ведь я отлично понимал, чего ждет от меня Любочка. Кстати говоря, по ее же словам, в моем «покаянии» не было ни капельки осознания вины, скорее всего это было самым наглым проявлением мужского высокомерия. Например, я подходил к Любе, когда она читала книгу, садился рядом и молча терся носом о ее худенькую шею. Люба молчала… Тогда я обнимал ее за плечи и шептал ей в ухо: «Любочка!.. Любочка моя!» Моя рука скользила вниз и касалась ее груди. В начале нашего знакомства, я регулярно получал книгой по голове. Потом, когда Люба все-таки решилась на паузу, я, не долго думая, нырнул рукой за лифчик. Люба укусила меня за руку. Мы чуть не подрались и, как это ни странно звучит, Люба потом сама прижгла мне ранку на руке зеленкой. Я обнял Любу и прежде чем поцеловать, долго рассматривал ее губы. Они были чуть тонкими, но совсем не портили ее, а еще они были упругими и по-женски жадными…

Довольно быстро я понял, что Люба — женщина. А мне было девятнадцать и у меня никогда никого не было… Как-то Люба сказала мне, что у меня руки мужчины и глаза ребенка. А потом добавила, что я настолько похож на порядочного человека, что любая девушка скорее согласится выйти за меня замуж, чем бездумно флиртовать. Она улыбнулась так, словно улыбнулась не мне и сказала «в общем, ты глубоко несчастный человек!» По мнению Любы, я должен был обидеться на ее слова, но я только улыбнулся в ответ. Странно, но рядом с Любой я всегда чувствовал в себе какую-то неодолимую силу и ясно понимал, что ей ничего противопоставить этой силе. Незаурядный женский ум Любочки, ее опыт и женская хитрость были способны к сопротивлению не в прямой схватке, а только исподволь. Теленок вдруг оказывался сильнее пантеры. Осознание этой несправедливости очень часто и рождало в Любе чувство гнева…

Когда я брал в свои ладони лицо Любы и приподнимал, она никогда не смотрела мне в глаза. Она закрывала их и ждала… Я касался губами сначала кончика ее носа, потом щек и едва тронув ее губы, замирал и смотрел, как они тянутся к моим губам.

Люба не раз говорила, что именно я научил ее «романтическим рыданиям»… Уже теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что она была права. Пусть и бессознательно — но довольно старательно! — я часто доводил Любу до этих горьких и совсем не романтических слез. Было ли это жестокостью?.. Нет! Потому что все происходящее тогда с нами нельзя было оценивать как что-то обыденно-повседневное, как что-то счетное типа «ты — сказал, она — ответила, а потому все так и получилось»… Примерно так же, как несопоставимы по размерам река и Вселенная над ней, так же неравновелики и чувства внутри нас. «Хочу есть» и «хочу любить» — очень разные вещи. А последние по своей сути гораздо сложнее, ярче и тоньше, чем наши привычные понятия о добре и зле.

Иногда, чтобы избежать надвигающейся ссоры, я обнимал Любочку, приникал к ней всем телом, но не целовал, а… Я попросту замирал! Я шептал ей нежные слова и сам верил в их искренность… Люба смеялась и говорила «Уди же, негодяй, уйди! Ты, что не видишь, что я таю?!»

Как-то Люба бросила фразу, смысл которой сводился к тому, что она ненавидит в себе ощущение «женского и мягкого» и ненавидит так сильно, что когда я провоцирую ее проявить эту мягкость, она способна ударить меня. Я действительно замечал, что в минуты перехода от ссоры к примирению в Любе словно боролись два человека, не так уж редко, хотя бы на несколько секунд, побеждал совсем незнакомый мне, и тогда лицо Любочки вдруг уродовала маска холодного презрения, а ладошки сжимались в кулаки. Это случалось ни раз и не два, и однажды я спросил, почему минуту назад ты не ударила меня?.. Люба удивленно посмотрела на меня и пожала плечами. Она сказала, что «наверное, бить, — действительно бить! — откровенных дураков все-таки грех». Я уверен, что Люба пожалела об этом коротком разговоре. Она быстро сменила тему, и спросила: «Слушай, свин, а давай я тебе майку постираю?.. Ходишь тут немытый и пионеров пугаешь!»

Люба жила в своей комнате одна… Часто во время «тихого часа», я приходил к ней и ложился отдохнуть на ее кровать. Люба — даже если она нервничала по какому-то поводу — никогда не пыталась стащить меня со своей постели, а если ее настроение было испорчено до предела, просто не обращала на меня внимания. Она говорила мне «просто помолчи и все!..» и принималась тихо, с муравьиным упрямством, хлопотать по своему немудреному, в общем-то, хозяйству. Я называл это «женским инстинктом». Люба бросала на меня — «лодыря и лежебоку» — нарочито сердитые взгляды и добавляла насмешливые обвинения уже в свой адрес. Например, «и за чем я с тобой, дура, связалась?!» или «я отдала тебе лучшие дни своей пионерской юности, а ты снова дрыхнет на моей кровати!» Но были и исключения. Однажды Люба виновато улыбнулась и сказала: «Спи уж, однолюб, если пришел…» Почему Люба назвала меня «однолюбом» я не знаю, ведь я всегда пытался доказать ей, что я самый что ни на есть оголтелый донжуан…

Когда мы не ссорились, я действительно усыпал. Люба ложилась рядом и смотрела на меня. Сквозь сон я чувствовал прикосновение ее губ и понимал, что пора вставать. Наша возня с детьми (именно возня, а не какое-то там воспитание!) не могла быть прерванной более чем на час. Но вставать не хотелось и я обнимал Любу… Какое-то мгновение ее тело было расслабленным и податливым. Еще толком не придя в себя после мимолетного сна, я пытался подмять под себя это желанное тело, сжать его в объятиях, но оно ускользало… Теленку не хватало мужского упрямства. Люба не без удовольствия прислушивалась к моему недовольному ворчанию и торжествующе улыбалась.

Я ничего не знал о прошлом Любы, никогда не расспрашивал ее о нем, но… я не знаю, как тут сказать… я просто догадывался о нем так, как догадываются о запахе букета цветов, рассматривая его фотографию. Жалела ли Люба о чем-нибудь?.. Иногда казалось что да. Особенно когда Люба задумчиво смотрела на меня своими умными, огромными глазами и словно силилась что-то понять, переосмыслить и наконец-то там, внутри самой себя, перестать испытывать темный, безотчетный страх.

Люба была очень красива… Она отлично знала это и, как я уже говорил, ее взбалмошный, привыкший к безусловному подчинению нрав, в наших мелких стычках был способен только на рывок, взрыв, но никогда на долгое сопротивление. А я попросту тянулся к ней, как тянется голодный к пище и что-то подсказывало мне, что нужно быть крайне осторожным. А может быть, я все-таки действительно хорошо понимал, что играю в какую-то опасную игру сути, которой не понимал сам?.. Люба училась в университете на факультете психологи, и я не думаю, что она сама могла бы найти ответ на этот вопрос.

После очередной ссоры или моего ночного и, как всегда безуспешного «штурма», Любочка могла пойти на особо изощренную месть. Местом действия для этой драмы частенько оказывался речной пляж. Мы почти каждый день водили к реке два-три отряда (точнее говоря, две-три группки) весело галдящих пионеров. Река была мелкой, сетка вокруг детского «лягушатника» надежной, а шестеро вожатых могли дать какой-нибудь парочке из своей среды отдохнуть хоть чуть-чуть от неумолчного детского крика, писка и визга. Вот именно тогда, — и только тогда! — то есть на пляже и чуть в стороне от других, Любочка и начинала осознавать свою полную власть надо мной!..

Никогда, ни до, ни после, я не встречал более красивого и совершенного тела, чем у Любы. Его профиль можно было нарисовать одной плавной линией — в нем не было ничего лишнего. Это была завораживающая, чарующая и великая красота!..

Наверное, в ту недобрую минуту я представлял из себя довольно жалкое зрелище. Один брошенный на полуголое тело Любы взгляд поднимал в моей душе целую бурю: это был и страх, и робкое (но робкое только теперь!) понятно какое желание, и абсолютная уверенность в своей собственной ничтожности, и злая затравленность теленка вдруг угодившего в колючую чащобу. Я прятал глаза, уходил в воду к детям, но Любочка была везде. Она была рядом со мной как тень и в то же время не обращала на меня ни малейшего внимания.

Да, это была жестокость и при чем довольно утонченная!.. Я удирал от Любы в дальний конец пляжа, но она находила меня и там. Она ложилась рядом и «открывала собрание» в лице старшей пионервожатой и своего непосредственного подчиненного. Люба рассматривала песок и сухо говорила о мероприятиях, детях и моем педагогическом невежестве. Но это было терпимо только до тех пор, пока Любочка не переворачивалась на спину. Один мой взгляд, брошенный на ее грудь или плоский живот, возводил мою панику в степень истерики. Я был готов бежать куда угодно от жгучего желания, стыда и от себя самого себя.

«Ну что, съел, да?..» — говорил мне насмешливый взгляд Любочки.

Однажды я не выдержал. Вернувшись с пляжа, я вошел в комнату Любочки и закрыл за собой дверь. Потом я разделся и лег в ее постель. Между делом я пожаловался на то, что у нее маленькое одело.

Тем временем Любочка безучастно смотрела в окно и делала вид, что ничего не происходит.

— Иди сюда! — коротко бросил я ей и сам удивился грубости своего, вдруг ставшего низким и хриплым голоса.

Любочка промолчала. Я повторил свои слова и они снова прозвучавшие как приказ.

Любочка обернулась и с усмешкой посмотрела на меня. У нее был спокойный, даже холодный взгляд.

— Сначала — замуж! — твердо сказала она.

— Еще что?..

— Мне хватит и того, о чем я только что сказала, — спокойно ответила Любочка. — Кстати, любимый мой, ты — хам и действительно абсолютная свинья.

Я подумал о том, что я наверняка далеко не первый у Любочки… Буду им или уже был? Впрочем, даже это было самым важным! Именно в эту минуту, — бесконечно растянутую и злую — я вдруг как никогда раньше близко, до боли соприкоснувшись с этим злом, вдруг понял, что Любочка никогда никого не любила. Там, в ее прошлом мире, любили только ее, и может быть, даже не ее саму, а ее игру в любовь и исполнение чужих желаний. Передо мной стоял совершенно чужой мне человек…

Мы смотрели друг на друга, но встретились глазами только на пару секунд… Нет, все-таки холодная усмешка была не самым главным в глазах Любочки. Да черт бы меня побрал, если я вдруг не прочитал в них некую отстраненность исследователя, склонившегося над микроскопом! Я был только объектом исследования, при чем дольно простым, откровенно туповатым и не заслуживающим больше, чем прохладный интерес. Не знаю, была ли моя следующая мысль полным сумасшествием, но я вдруг понял и то, что Люба способна на предательство, а в отличие от меня — теленка! — она способна на него в любую минуту и это предательство далось бы ей без тени боли. Любе была нужна и интересна только власть над человеком. Ее выгода — ее выигрыш! — всегда была именно эта власть.

До той недоброй минуты я был уверен в том, что не способен на насилие над женщиной и все произошедшее дальше вдруг стало похоже на сон. Я бросился на Любу и мы упали на пол. Она в кровь расцарапала мне лицо, а я ударил ее. Любочка вырвалась и если бы не стакан горячего чая, который она швырнула мне в лицо, дело могло принять совсем дурной оборот.

Я пришел в себя только после того, как за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь. Мне сильно жгло глаза. Кажется, я ругался. Люба рванула дверь, вышвырнула мою куртку и сказала, что бы я «больше никогда не приходил к ней».

…Так закончились наши отношения. Два дня я и Люба не обращали друг на друга никакого внимания. На утреней пионерской линейке я должен был отдавать Любе — как старшей пионервожатой — рапорт: отряд такой-то, в таком-то количестве построен, ну и так далее. Люба смотрела сквозь меня и едва заметно усмехалась… И ее усмешка была той же, что во время нашей недавней ссоры. Кстати, я тоже не очень-то переживал! Когда вечером, на третий день, в домик Любы направился физрук, я уже был готов смеяться над собственной страстью. В сущности, а чего еще можно было ждать от этой красивой стервы?!.. Она хочет мне отомстить за мою грубость? Но это же глупо! Кстати, я ни разу не сказал Любе, что люблю ее. И, кстати, кого там, собственно говоря, любить-то? Женскую точеную фигурку, отполированную сотней мужских лап?! Я что, и в самом деле такой кретин, который не знает, что представляют из себя моральные уродцы из горкома комсомола?!.. «Плавали, знаем!..» Впрочем, не знаем, но все равно слышали про их «шведские семейки». И пошло оно все!..

Короче говоря, у меня было довольно бодрое и жизнелюбивое настроение. А в тот самый вечер я болтал на скамейке с девчонками-вожатыми из «малышового» отряда и они смеялись до слез. Иногда, совершенно случайно конечно, я бросал взгляд на ярко освещенное окно Любы. За белой шторкой виднелись две тени. Иногда они соприкасались головами, но тут же одна из них отодвигалась в сторону.

Я с блеском закончил очередной анекдот… Девчонки дружно и звонко засмеялись. Я увидел, как тень Любы привстала и через пару секунд с силой и едва ли не дребезгом захлопнулась форточка в ее окне.

Часам к одиннадцати, уже после пионерского отбоя, в наш лагерь пожаловали так называемые «местные». Это была толпа полупьяных ребят лет двадцати — двадцати пяти. Они отличались не столько осознанной агрессивностью, сколько пустой и бездумной наглостью. Редкие визиты местной шпаны не причиняли никому особых хлопот. «Местные» хорошо понимали, чем могут окончиться для них «шуточки» среди детей и сами усмиряли своих перебравших спиртного дружков.

Тут нужно заметить, что я не из тех людей, которые верят в собственную крутизну и ищут приключений. Более того, я охотно иду на компромисс почти во всех критических ситуациях, но совсем не потому, что не умею драться. Три года я ходил в боксерскую секцию и исправно колотил «грушу». Боксера из меня не получилось, но я научился не только наносить удары, но держать их.

В тот вечер, к собственному удивлению, я не пошел на компромисс с «местными»… После того, как я и нежеланные гости перебросились парой-тройкой, в общем-то, ничего не значащих фраз, началась драка. Теленок исчез… Теленок вдруг превратился в свирепого кабана и этот кабан пошел напролом. Я не чувствовал боли и я не понимал за что я дерусь. Передо мной мелькали полутемные лица, смутные фигуры, а все звуки слились в непонятный гул. Шпана выбрала довольно правильную тактику — меня взяли в круг, то есть «местные» предпочли держаться от меня на расстоянии. О мою голову и плечи сломали пару кольев, но меня боялись! Кроме того, кольцо вокруг меня пусть и медленно, но все-таки редело…

Через несколько минут в центр драки бросилась директор нашего пионерлагеря — дородная, тридцатипятилетняя женщина, которую мы, лагерный молодняк, снисходительно называли «Тетка». «Тетка» смело пустила в ход свои кулаки. Конечно же, никто из «местных» ее не тронул — от «Тетки» бежали как от чумы. Затем появилась милиция… Эти ребята с дубинками всегда и повсюду опаздывали, но только не у нас. Во-первых, среди множества пионерских лагерей можно было познакомиться со смешливой пионервожатой или симпатичной воспитательницей, а, во-вторых, пусть и редко, но все-таки продемонстрировать перед ними власть над каким-нибудь простодушным, зазевавшимся хулиганом.

Я на всю жизнь запомнил, как двое ребят в синей милицейской форме обрабатывали дубинками здоровяка в рваной майке. Тот катался по земле, стараясь прикрыть руками голову и благим матом орал, что «первым начали не они». Но его никто не слушал…

В финале драки, точнее, в окончательном разгроме деморализованной шпаны, приняли участие даже поварихи. «Местных» немного побаивались за их шкодливые проделки и при первой же возможности спешили выказать им свою нелюбовь.

Первой повисла у меня на плечах Любочка… Она же и увела меня к себе. Остывал я медленно, неохотно и даже когда по телу стал пробегать крупный озноб я то и дело порывался встать и выйти на улицу.

Любочка вытерла мне лицо и перевязала голову — синяков и шишек было предостаточно. Любочка работала молча, только изредка бросая властные реплики: «Тихо ты, жеребец стоялый!..» или «Я тебя сейчас сама стукну, кабан несчастный!»

Любочка очень сильно боялась, что меня заберут в милицию. Но меня не то что не искали, о моем существовании попросту забыли. Милиционеры грузили шпану в прибывшие на подмогу два «уазика» и жадно поглядывали в сторону кухни. А тем временем наша дородная «Тетка» о чем-то строго выговаривала усатому старшине. Тот скорбно кивал головой и со всем соглашался. После того как старшина согласился со всем на свете, не исключая и того, что он абсолютный болван, ему была вручена сумка с чем-то аппетитно булькающим и пахнущим. Посветлевший старшина заверил «Тетку», что «ничего подобного не повторится» и довольные милиционеры отбыли восвояси.

…А Любочка от меня просто сбежала. После того как я вернулся от «Тетки», где со мной была проведена душеспасительная беседа на тему «идиот, ты, что забыл, что здесь дети?!», дверь комнаты Любочки оказалась запертой. Еще не остывший от драки «кабан» мог запросто разнести ее в щепки, но на двери висела записка: «Во-первых, меня нет дома и, во-вторых, пошел к черту, болван! Я же тебе уже сказала, сначала замуж, мой любимый».

Любочка могла прятаться только у своей подруги в соседнем лагере «Прометей». Я недобро хмыкнул и направился прямиком туда…

Дверь мне открыла подружка Любы Таня. Я сразу и довольно безапелляционно потребовал беглянку. Таня попросила подождать меня снаружи. Шел уже первый час ночи, начал накрапывать дождь. Я нервно курил, оглядывался по сторонам, и мне казалось, что сама природа вдруг решила подчеркнуть мою мрачную решительность в достижении желанной цели.

Любочка вышла на крыльцо в довольно бесстыдной ночной рубашке. От нее пахло свежей постелью и еще чем-то очень теплым и дразнящим. Любочка осмотрела меня с нескрываемым любопытством и откроенной насмешкой. Меня едва не передернуло от такого взгляда и не стоит ли удивляться тому, я попросту не выдержал подобного издевательства.

— Слушай ты, стерва, — сказал я, протягивая Любочке ее же собственную записку. — Ты хоть раз в жизни была замужем?

— А зачем?.. — по прежнему улыбаясь, спросила она.

— Затем, что никому ты не нужна!

Любочка засмеялась. Она хохотала так искренне, что я был готов снова броситься в драку. Но Любочка вдруг приникла ко мне всем телом и поцеловала в щеку, а потом в шею. Когда смех окончательно стих, она тихо шепнула мне на ухо: «Не будь идиотом! Ладно, мне тебя жалко и я согласна. Но завтра, понимаешь?.. Завтра!»

Она посмотрела мне в глаза. Глаза были огромными, близкими и сияющими.

— Завтра, завтра!.. — повторила Любочка. — Сегодня нельзя, любимый. И, пожалуйста, поверь мне, я не вру…

Любочка выскользнула из моих медвежьих объятий и повела меня за собой. В комнате, не смотря на протесты Тани, моя физиономия и плечи подверглись еще одному тщательному осмотру и перевязке по мере надобности. Потом меня безжалостно выставили за дверь, при чем в этом приняла веселое участие и сама хозяйка комнаты.

Немного послонявшись по лагерю и наконец-то поняв, что приключения окончились, я поплелся в свою комнату…

Ночью я долго не мог уснуть и долго смотрел на полную луну. Нет, я не верил Любочке!.. Образно говоря, ее обещание было похоже на витрину магазина за толстым, бронебойным стеклом. Вас интересует наши товары, товарищ покупатель?.. Ну, так купите же их завтра! Но какое может быть завтра, если ты отлично понимаешь, что денег на вон то простенькое, но по твоим-то финансовым возможностям очень даже шикарное, колечко для невесты, не будет не только завтра, но и вообще никогда?!..

Мне врезалась в память моя собственная мысль: «Я не люблю интриги мадридского двора!.. Я честный и порядочный теленок с большим сердцем. А меня тянут на „мадридский двор“ с таким упорством, что я начинаю подумывать, уж не скотобойня ли это?!»

Впрочем, уснул я все-таки с мыслью, которая начиналась с «значит, завтра…»

…Я был прав в своих сомнениях — «завтра» так и не пришло. Наши отношения с Любочкой были закончены, и на этот раз, при чем по взаимному и молчаливому согласию сторон, окончательно. Если раньше Любочка была всегда рядом со мной после любой ссоры, то теперь она просто исчезла. Нет, разумеется, Люба никуда не уехала. Но наши с ней встречи на территории пионерского лагеря вдруг стали носить эпизодический и очень краткий характер и такой что, честное слово, лицо незнакомца на улице могло бы подарить больше радости, чем наши безразличные физиономии. Спектакль был закончен. И, наверное, именно в таких случаях подуставшие к финалу актеры поднимают руки и с некоторым облегчением коротко говорят: «Вот и все!..»

Я страдал?.. Нет! Я даже не чувствовал себя обманутым и уж тем более простофилей или доверчивым глупцом. Монолог, который звучал во мне, я мог бы выразить следующими словами: «Да уж действительно, к черту все!.. Я устал от выкрутасов Любочки больше, чем от проделок самого оголтелого пионера-проходимца Мишки Егорова. Жениться на такой стерве, это все равно что спать в обнимку с ядерной бомбой. Не успеешь оглянуться, как она окажется в постели с другим. Любочка наверняка будет рассказывать ему обо мне всякие пошлости. О-о-о!.. Все будет выглядеть как личная жизнь королевы. Королева — увы! — успела вступить в династический брак и она, как вы уже успели заметить, очень несчастна. Ах, пожалейте ее, сэр!.. Почему вы так робки? Смелее! Вас ждет не такая трудная победа. Тьфу, черт!.. Да пусть провалятся все бабы на свете!..»

Время шло и о попытке примирения с Любочкой не могло быть и речи. Иногда, натолкнувшись взглядом на ее хмурое лицо, я спрашивал себя, а что бы получилось, если бы я вдруг действительно сошел с ума и решил помириться с ней?.. Ответ напрашивался сам собой: Люба просто-напросто расхохоталась бы мне в лицо, и я наверняка снова полез с ней в драку. Здесь я с облегчением вздыхал и искренне пытался выбросить из головы все мысли о Любочке. Но одна мысль все-таки оставалась — я не без удовольствия замечал, что день ото дня красивое лицо Любочки становится все более и более мрачным…

До конца последнего потока оставалось чуть более недели. Руководство пионерского лагеря решило блеснуть перед визитом наших шефов — высокого заводского начальства механического завода. После некоторых размышлений было решено поставить детский спектакль на революционную тему…

Тут стоит рассказать об одном мальчике из моего отряда. Его звали Сережа, это был полный, спокойный мальчик лишенный какого-либо эмоционального восприятия нашего солнечного и, в общем-то, довольно веселого мира. Речь Сережи была тихой, вкрадчивой, он словно пережевывал слова и находил в них какой-то особенный, одному ему понятный вкус и смысл. Этот странный мальчик ни с кем не ссорился и не дрался, он был всегда одинок, но настораживало не его одиночество, а то, что он совсем не тяготится им. Спорить с Сережей было не то что трудно, а практически невозможно. Мягко улыбаясь, он согласно кивал в ответ головой и как по полочкам раскладывал ваши аргументы, ну, допустим, «за». Потом он излагал свои доводы «против». Возражать ему было бесполезно, операция с разложением по полочкам повторялась (по-моему, этих полочек у юного поклонника ортодоксальной логики было бесчисленное множество) и вы опять налетали головой на каменную стену. Весь парадокс состоял в том, что логические доводы мальчика были, мягко говоря, не очень убедительны, а порой откровенно неумны. Но поражало его лицо!.. Оно не выражало ничего кроме спокойной самоудовлетворенности. Сереже было глубоко безразлично продолжите ли вы беседу с ним или поспешите ретироваться. Эмоциональная подоплека спорного вопроса (ну ведь взялся же откуда-то этот вопрос, черт бы его побрал?!) совершенно не интересовали мальчика. Короче говоря, Сережа был хроническим победителем и, не скрою, я всегда с удовольствием обыгрывал его в шахматы. Но однажды я проиграл… Разбор шахматной партии привел меня в ужас, оказывается, я должен был проиграть эту партию, едва сделав первый ход!..

Так вот, пионер Сережа написал пьесу про «комиссаров в черных кожаных тужурках». Я не помню точно содержания пьесы, но, кажется, красные командиры то и дело расстреливали врагов революции по ходу ее действия, а потом долго и напыщенно говорили о революционной законности и справедливости.

Любочка, как старшая пионервожатая, взялась за техническое обеспечение спектакля. Она привезла из города куртку из «чертовой кожи» и очень похожий на настоящий маузер. Ставить пьесу было, конечно же, поручено мне, как самому низшему руководящему звену, обладающему минимумом педагогических познаний.

Да-да, я все-таки не был строгим начальником!.. Дети весело бегали по сцене и, едва взяв в руки тетрадку с текстом своей роли, тут же норовили стукнуть ей по голове своего соседа. Только один Сережа, — автор спектакля — как сфинкс, сидел в первом зрительском ряду и снисходительно улыбался, поглядывая на играющих ровесников.

Особой популярностью у подрастающего поколения пользовались овеянные легендарной славой черная комиссарская куртка и маузер. Маузер был тяжел (его создатель ухитрился залить в деревянную рукоятку свинец) и прекрасен. Стоило нажать на его курок, и он издавал резкий щелчок.

В конце концов, веселая возня и борьба за обладание «революционным» оружием истощили мое терпение. Я поспешил установить некое подобие порядка и мы приступили к репетиции. Диалоги учились по ходу действия. Но уже вскоре я вынужден был прекратить наш театральный урок, дело в том, что наш главный герой — облаченный в черную куртку Петя Иваницкий — то и дело направлял оружие на своих ближних. Он совсем не считался с тем, «свой» ли перед ним или «беляк» и постоянно издавал победоносное «бах-бах!..» Веселый и добрый Петя, став комиссаром, вдруг почему-то стал испытывать страстное и парадоксальное желание пристрелить любого из своих многочисленных друзей.

К явному неудовольствию Пети я заменил его другим. Этот другой, не менее веселый и подвижный, конопатый Сашка, едва почувствовав на своих плечах «груз революционной ответственности» в виде черной куртки из «чертовой кожи», не менее рьяно взялся за «уничтожение» своих ближних. Не предусмотренное сценарием «бах-бах!» то и дело прерывало действие. Я снова вмешался. На этот раз «революционная» куртка была предложена анемичной худенькой и скромной до слез Анечке. К моему безмерному удивлению облаченная в «чертову кожу», Анечка тут же «пристрелила» Петьку и Сашку. Девочка победоносно улыбнулась и дунула в ствол маузера.

За один час я сменил пятерых «комиссаров», но все было без толку. Куртка из чертовой кожи каким-то магическим образом превращала веселых, добрых и смешливых детей в хладнокровных карателей. Конечно же, это была только игра… Но ее действие повторялось с механическим постоянством маятника и мне стало немного страшно. Вразумить и наставить детей на путь истинный не смогли даже подзатыльники. Я ругался и топал ногами…

Неожиданно сзади, за моей спиной, раздалось очередное громкое «бах!». Дети громко рассмеялась. Я оглянулся… Очередной «комиссар» виновато улыбаясь, смотрел на меня наивными, васильковыми глазами. Понимаете?.. Меня больше не было. Я — руководитель этого балагана и безусловный авторитет — был «убит» очередным «комиссаром»!

Мой крик был похож на вопль. Я вытряхнул «комиссара» из куртки и послал всех к черту. Дети охотно разбежались в разные стороны. Лишь автор спектакля Сережа, сохраняя неизменное чувство собственного достоинства, направился медленным шагом в сторону кухни. Юному дарованию требовались дополнительные калории, а толстые поварихи никогда не отказывали ему в горке макарон украшенной сверху парой котлет. Сережин классический ум вызывал у работниц кухни некое двоякое и парадоксальное чувство, это было уважение и жалость.

Только тут я заметил Любочку, она стояла внизу, немного сбоку сцены и смотрела на меня с холодным любопытством.

— Ты просто дурак! — громко сказала она.

Я обозвал Любочку хладнокровной стервой.

— Импотент и сволочь! — быстро ответила Любочка.

У нее побледнели губы, а глаза стали глубокими, как темные осенние озера.

Разумеется, я не был импотентом. Может быть, во мне было больше физических сил и желания, чем у кого бы то ни было. Но я всегда жалел Любочку и не хотел оскорбить ее. Я жалел ее по-детски наивно и так искренне, как никого еще. Все мои притязания на близость с ней были, конечно же, просто смешны. Почему?.. Да потому что я хотел чего-то несоизмеримо большего. Закомплексованный дурак!..

Я еще обозвал Любочку «холодной гадюкой» и запустил в нее курткой. Следом полетел маузер.

Любочка подняла куртку и набросила ее себе на плечи. Я не видел ее лица. Она отвернулась и пошла прочь. Она шла медленно, словно раздумывала о чем-то. Потом Люба резко оглянулась и вскинула маузер…

Между нами было не меньше двадцати метров. Но мне вдруг показалось, что темный ствол маузера всплыл буквально возле моего лица. Там, за ним я увидел прищуренный темный глаз с длинными иглами ресниц.

— Сам ты гад!.. — тихо и с ненавистью сказала Любочка.

Я как завороженный смотрел на ствол маузера и неожиданно понял, что сейчас умру. Это было секундное сумасшествие, но оно было настолько реально, что меня охватил животный ужас. Я попятился и опрокинул стул…

— Гад! — повторила Любочка.

Сухо щелкнул курок… Темнота в стволе маузера ожила. Темнота бросилась на меня, и меня не стало… Не стало только на одно мгновение, а потом в глаза брызнул нестерпимый солнечный свет. Отдаленно это чем-то напоминало состояние человека вынырнувшего с большой глубины.

…Любочка стояла, опустив маузер и смотрела на меня полными ужаса глазами. Когда я с руганью срывал с нее куртку, я вдруг почувствовал, как бессильны и вялы ее руки, а сама она едва держится на ногах.

Я не помню, что я говорил Любочке, но не думаю, что это помнит и она. Все происходило как в тумане. Я выбросил в кусты маузер и куртку и ушел…

Любочка пришла ко мне после отбоя. Я лежал, отвернувшись к стене, и обводил пальцем большую розу на обоях. Любочка села на кровать и погладила меня по голове. Я молчал.

Любочка тихо засмеялась и нагнулась ко мне.

— Слушай, кабанчик, перестань злиться, пожалуйста, — как никогда ласково шепнула она. — Кстати, я не сержусь на тебя уже целых три часа!

Слова Любочки были настолько веселы, обыденны и глупы, что я не выдержал и грубо оттолкнул ее. Если бы она встала и ушла, я побежал бы за ней следом. Но не думаю, что я стал бы умолять Любочку остаться со мной, рухнув перед ней на колени, или вдруг меня потянуло на какой-либо горячечный монолог полный мольбы и самоунижения. Совсем нет, я бы просто взял ее на руки и никуда не отпустил. Поэтому я смело оттолкнул ее еще раз.

Любочка не перестала смеяться. Ее руки гладили меня по голове, плечам, груди, животу… Руки были настолько бесстыдными и горячими, что я чуть было не заржал от охватившего меня желания.

— Пошли со мной, лодырь толстый! — сквозь тихие слезы и смех шептала Любочка. — Ты же знаешь, что я ни за что не уйду и только поэтому издеваешься. Я убью тебя когда-нибудь!.. Сволочь, гад!.. Ты же мне каждую ночь снишься. Вчера отравиться хотела… А потом думаю, а ты-то как без меня?.. Ты же пропадешь! Тебя же каждую минуту, каждую секундочку любить надо. Любить так, чтобы ты сам себя забыл, чтобы ты в белый и чистый лист превратился, а потом вдруг взглянул на самого себя и понял, какой же ты болван на самом деле. Я докажу тебе это… Пойдем ко мне, и я загрызу тебя, теленочек. Миленький мой, солнышко мое!.. Ведь таких как я, не бросают. Бросаю всегда я и никогда меня. Что ты без меня?.. Да ничто!.. Ноль без палочки. Но ты постоянно что-то корчишь из себя. Но если ты скажешь мне умереть, я умру за тебя с великой радостью. Я отдам тебе все и ничего не попрошу взамен. Кстати, если ты сейчас же не встанешь, я откушу тебе ухо!..

Смешно!.. Слова Любочки вызывали во мне то действительную обиду, то я просто изображал что-то похожее на нее. Смешно!.. Я был готов легко забыть настоящую обиду и выставить на показ мнимую. Это была игра, но игра странная: то она было похожа то на что-то светлое и доброе, то снова и неожиданно становилась опасной и жестокой. Словно мы шли, взявшись за руки, над бездной…

Скоро наша тихая возня и смех вызвали недовольное ворчание моего соседа по комнате. Мы притихли, но не больше чем на полминуты. Я попытался поцеловать Любочку, но Любочка отстранялась и дразнила меня. Возня возобновилась с новой силой и на этот раз что-то шептал уже я…

Мы пошли к Любочке… Первый раз все произошло глупо и неумело. Потом мы лежали, прижавшись друг к другу и смотрели на темный, ночной дождь за окном. Наверное, это было похоже на изгнание из рая. Вокруг нас был огромный мир, но он был пуст и в нем существовали только мы.

То первое, неумелое и животное, не разрушило нас… Страсть то вспыхивала с новой силой, то уходила после полного опустошения, но уже существовало еще что-то огромное, что было несоизмеримо выше и важнее этой страсти.

Дождь кончился… Мы лежали и молча смотрели друг на друга. В глазах Любы было столько любви, нежности, чувства вины и огромной радости что это просто не могло не вызывать улыбки. Я не знаю, как я сам выглядел в ту минуту, не знаю, как я смотрел на Любочку, но она вдруг рассмеялась и сказала: «Боже мой, Боже мой, да какой же ты еще теленочек!» Она гладила меня по голове, смеялась, целовала мои глаза, и я действительно чувствовал себя последним дураком озабоченным лишь одной страстью. Когда спадала очередная волна, я искал носом плечо Любы, натыкался на него и замирал. Волосы Любы пахли волшебным, а теплая кожа немножко духами и еще чем-то теплым и совсем-совсем родным. Мне еще никогда не было так хорошо и спокойно на душе. Лишь где-то там, в самой ее глубине тлело едва ощущаемое чувство вины. Чувство вины не перед Любочкой, а… я даже не знаю, как толком объяснить его… это чувство было похоже на прощание. Оно не вызывало боли. Я знал, что это чувство уйдет, что оно не останется со мной навсегда… Это было прощание с детством.

Утром я сжег куртку из чертовой кожи. Я думал о том, насколько хрупок человеческий мир, как ветки, которые я ломал для костра и я никак не мог понять, почему человек так беззащитен!.. Нет, не слаб, а именно беззащитен. Человек может казаться сильным другим людям, самому себе, но так ли много все это значит?.. Наверное, человек похож на крохотный росток. Росток может проломить асфальт, но в то же самое время его легко растоптать. Я ничего не понимал. Я не понимал, что может защитить нас от той же куртки из «чертовой кожи». А ведь она, эта чертова куртка из «чертовой кожи», была значительно страшнее любой внешней силы, потому что она разрушала изнутри. Человек в куртке из «чертовой кожи» становился другим человеком, если оставался им вообще…

Бледная Любочка сидела рядом и смотрела на огонь опустошенными, но в тоже время удивительно светлыми глазами.

Когда пламя костра опало, когда от куртки остался только черный пепел похожий на растекшуюся смолу, Людочка тихо сказала:

— Будь она трижды проклята!

С тех пор мы больше никогда не расставались. Я учился в институте на дневном отделении, Любочка — на заочном в университете. Если бы я тоже перевелся на заочное, мне пришлось пойти в армию на два года. Но финансовых проблем у нас не было. Летом я ездил в стройотряд, а в остальное время подрабатывал грузчиком в местном магазине или разгружал вагоны. Оставаясь студентом, я зарабатывал в год больше высококвалифицированного рабочего. Теленок превратился в работящего, упрямого быка и бык неторопливо потащил свой воз. Мы начали строить наш дом… Через два года у нас родился Сережа, еще через три — Олечка.

Как-то раз Люба — то ли в шутку, то ли в серьез — сказала мне, что больше всего она любит меня, когда я прихожу домой усталым после работы.

Я сказал, что я не прихожу, а «еле-еле приплетаюсь».

— Тем более!.. — засмеялась Люба. — И тогда я готова сдувать с тебя пылинки, вымыть в ванне, накормить… Впрочем даже не так! Я готова раствориться в тебе без остатка, лишь бы тебе было хорошо!

Уже теперь, вспоминая нашу жизнь, я могу вспомнить не так уж много. Прошлая жизнь обладает одним удивительным свойством — она похожа на нить, пальцы скользят по ней, ты чувствуешь нить, но узелки все-таки довольно редки на ней…

Мы любили бродить с Любочкой по пустым вечерним улицам после дождя. Я что-нибудь рассказывал ей, например, о том, что случилось вчера-позавчера, а она улыбалась и слушала. Я окончательно потерял свою способность к отвлеченному философствованию, а если учесть, что я не умею рассказывать нудно и скучно, не удивительно, что Любочка часто смеялась. Когда я переставал жестикулировать и на минуту замолкал, она брала меня под руку и спрашивала:

— Нет, скажи, ты сам это только что придумал или это было на самом деле?..

Ну, может быть и придумал… Только совсем чуть-чуть. Жизнь удивительная штука и если присмотреться к ней повнимательнее, то, честное слово, в ней можно найти массу забавного.

У нас было мало друзей, потому что сама Любочка была не простым человеком… Она легко могла найти общий язык с каждым, но вежливая холодность и вопрос в глазах «А кто ты на самом деле?..», не давали никому подойти к ней достаточно близко. Дать корректный и вежливый отпор она могла любому человеку. Исключение представляла только ее двоюродная сестра Настя. Настя была на десять лет моложе Любочки и там, в далеком детстве, в деревне у бабушки, старшая сестра когда-то воспитывала крохотную девочку похожую на гриб-боровик. Когда они стояли у реки, «гриб-боровик» обхватывала ногу сестры и со страхом смотрела на темную воду… Рассказывая о своей сестре, Любочка всегда улыбалась.

Личная жизнь Насти не сложилась. Она очень болезненно переживала развод с мужем, и некоторое время жила у нас. Она помогала Любе по хозяйству, смотрела за детьми и успела здорово подружиться с ними. Даже после того, как Насте все-таки удалось решить свой «квартирный вопрос», она была в нашем доме самым частым и желанным гостем.

Удивительно, но наши отношения с Любочкой никогда не заходили в тупик. Практически мы никогда не ссорились и я не знаю, почему так получалось. Между нами словно существовала какая-то непреодолимая преграда, но это была не холодная отстраненность, а что-то другое, гораздо более сложное. Иными словами я очень хорошо знал характер Любочки, ее привычки и наклонности, но все-таки это было чисто внешнее знание и я не мог сказать, что знаю ее всю, до конца… И я никогда не трогал эту тайну.

Однажды я изменил Любочке. Все произошло настолько просто, что я и сам толком не понял сути случившегося. Люба тогда уехала в Москву по своим академическим делам, а я остался с детьми. А потом… А потом работящий «бык» решил сходить на соседнее поле, где пасутся пышнотелые чужие «коровки». Я сказал «однажды», но точнее говоря, мой загул продолжался около недели и совсем не с одной женщиной. А все случившиеся слилось для меня во что-то общее и слепящее сознание, но, даже признаваясь перед самим собой в дурном поступке, я называл это «один раз».

Любе поняла все, как только вернулась домой… Я не знал, куда деть глаза и сбежал на кухню. Люба не пыталась со мной заговорить. Она разбирала привезенный из Москвы чемодан с детскими вещами и выговаривала Сереже и Олечке, за то, что они плохо слушали отца.

Уже поздно вечером, я подошел к Любе, тронул ее за руку и уже открыл было рот… Но вдруг увидел ее глаза. В них было столько ненависти, что я отшатнулся в сторону.

До двенадцати ночи я выкурил пачку сигарет и только потом решился заглянуть в спальню. Люба лежала и смотрела в потолок. Уголок одеяла был приглашающе откинут в сторону. Я быстро разделся и лег…

Да черт бы побрал всех мужиков на свете!.. Я не испытывал по отношению к самому себе ни малейшего стыда. Ну, мол, случилось… Ну и что? Подумаешь, трагедия какая! Но мне было до боли жалко Любочку. Только ее одну!.. Эта боль прожигала до костей. Я ворочался с боку на бок и вздыхал. Любочка лежала тихо и не смотрела в мою сторону. Мне очень хотелось выговориться, покаяться, как бы ложно не звучало это покаяние, и тем облегчить свою собственную, уже нестерпимую вину, лишенную стыда. Но я понимал, что вряд ли от этого станет легче Любочке. И я тоже молчал…

Время текло медленно и мучительно. Я вдруг вспомнил женские тела, нежный чужой шепот на ухо и содрогнулся от всепоглощающей страсти и ощущения собственной мерзости и полной незащищенности.

«Все смешалось в доме Облонских»!..

Я забылся в кошмарном сне только под утро и проснулся как после похмелья. Любочка была рядом. Она смотрела на меня и чему-то улыбалась.

— Давай я уйду от тебя?.. — спросила она.

Вопрос показался мне настолько нелепым и диким, словно Люба стояла на другом краю пропасти, но даже если бы это и было так, я бы бросился к ней не раздумывая!

Я обнял Любу и сказал:

— Ага, уходи!..

И меня одолевала почти детская радость, что моя Любочка, мое солнышко, моя лисичка, снова со мной.

Смешно!.. Все произошедшее ни капли не изменило меня. Например, когда мы бывали с Любочкой на пляже, я никак не мог отделаться от вполне определенных мыслей и желаний, глядя на почти голые женские тела. Смешно!.. Любочка, моя самая-самая очаровательная, самая прекрасная Любочка, которую я ни за что не променял бы на всех женщин на свете, была рядом со мной… И она тихо смеялась. Иногда она предлагала мне обратить внимание на какую-нибудь особенно стройную дамочку. Я падал лицом в песок и ругался. Работящий бык был прощен, но первое время над ним потешались без всякого стеснения… Наверное, мужская страсть похожа на волну. Тебя приподнимет вверх, ты теряешь опору под ногами, и тебя несет куда-то помимо собственной воли.

Господи, прости меня, дурака!

Когда мы возвращались с пляжа, я не отпускал от себя Любочку по нескольку часов. И только в конец опустошенным, валился рядом с ней.

Любочка ворошила мои волосы и улыбалась.

— Слышь, донжуан…

— Что?

— А давай мы тебе цепь бычью купим?.. Говорят, кое-кому помогает.

Я больше не изменял Любочке. Может быть где-то там, в самом темном уголке души, я даже жалел о своей излишней порядочности, но со мной рядом всегда была моя Любочка…

Как-то раз я нашел на ее столе книги, которые никогда не встречал раньше. Это были писания святых отцов на греческом и латыни. Люба в совершенстве знала оба эти языка. Я задумчиво листал толстый, древний фолиант и не заметил, как вошла Люба.

— Нравится?.. — улыбнувшись, спросила она.

Я сказал, что даже для профессионального психолога это слишком круто. Тогда Люба писала диссертацию на какую-то очень сложную тему, сути которой я не понимал.

— Видишь ли, в чем дело, родной мой… — Люба не спеша села и, прежде чем продолжить, долго смотрела в окно. — Ты держишь в руках не совсем обычную книгу. Иногда мне кажется, что они вырывают из них по одному листу и пишут с него толстые докторские диссертации. Правда, при этом они меняют вечное «Бог» на земное «человек».

Я поинтересовался кто это «они».

Люба улыбнулась в ответ:

— Тебе пока рано об этом знать… Впрочем, дело даже не в твоем возрасте, а в том, что ты все еще склонен к отвлеченной софистике. Да-да, и не спорь, пожалуйста!.. А пока запомни только одну старую истину «Знание о знании есть знание, а знание о любви — ничто».

Дни текли за днями и ничто не предвещало беды… А потом произошло то, чего я боялся больше всего на свете — Люба умерла. Она возвращалась с работы одна и на нее напали два пьяных выродка. Любу дважды ударили ножом в живот…

Люба лежала в реанимационной палате больницы «скорой помощи» и медленно, мучительно умирала. Мир сузился для меня до двух взаимоисключающих чувств: животной ненависти и страха. Сидя у постели Любы, я боялся взглянуть на ее лицо. Я боялся увидеть ее другой — уходящей от меня… И я гнал этот страх. Так исчез теленок уже давно превратившийся в работящего быка и вместо него появился зверь, зверь не знающий и не желающий знать ни намека пощаду. Я хотел только одного: найти ее убийц. Моя бездумная драка с местными ребятами в пионерском лагере была только бледной тенью моей теперешней ненависти, потому что теперешний зверь внутри меня был другим — хитрым, расчетливым и хладнокровным. Зверь мог терпеливо ждать, улыбаться и даже болтать о пустяках. Он предложил немалые деньги местной шпане и уголовным авторитетам, если они помогут отыскать ему двух парней, один из которых одет в тяжелую, немного старомодную куртку из грубо выделанной «чертовой кожи». Если бы я нашел этих подонков раньше милиции, у них не было ни одного шанса на легкую смерть.

Меня гнала вперед ненависть примерно так же, как гонит вперед жажда умирающего в пустыне. Наш знакомый майор милиции Сашка Спесивцев чувствовал это и пытался меня остановить. Я молча выслушал его и не стал возражать. Потом, я думаю не без участия Сашки, со мной пытался договориться местный уголовный авторитет — те двое бандитов были обычными отморозками и у них были счеты с уголовной средой. В сущности, они были обречены и без меня. Но я опять молчал…

Меня позвала к себе Любочка. Она сильно похудела и осунулась. Я сел рядом…

— Ну, как ты?.. — улыбнувшись, спросила Люба.

Врачи сделали ей сильный обезболивающий укол, и она страдала уже не умирающим телом, а сердцем и душой.

Я молчал.

— Глупенький!.. — Любочка рассмеялась. — Ах, какой же ты глупенький!.. Посмотри на меня, однолюб ты мой… Не бойся.

Я не мог выполнить просьбу Любочки. Это был уже не страх, а какой-то отчаянный и яростный протест против смерти. Любочка, моя Любочка, которая стала уже частью не то что моей жизни, а меня самого, уходила…

— Ты знаешь, а я ведь всегда очень сильно боялась тебя, — по-прежнему улыбаясь, сказала Любочка. — Странно, правда?.. А теперь я расскажу, почему я полюбила тебя… — она замолчала и тронула меня за руку. — Ты поймешь, ты должен понять, потому что от этого очень много зависит.

Теперь слушай… Я благодарна тебе за то, что ты не стал богатым, и у тебя не поехала крыша от изобилия денег. Я благодарна тебе за то, что ты всегда защищал меня от нищеты, и я так и не узнала что такое бедность… А еще я благодарна тебе за то, что ты никогда не ходил передо мной в семейных трусах, зевая и почесывая волосатое брюхо… — Люба снова улыбнулась. — Помнишь наш пионерский лагерь?.. Ты был тогда прав, я была самой отчаянной стервой… Прости, но это жизнь. Она казалась огромной, и я хотела взять от нее все.

Тебя я увидела раньше, чем мы познакомились… Ты со своим другом брал направление в лагерь в райкоме комсомола. Я уже знала, что мне предстоит поехать туда же. Не обольщайся, очаровательный мой!.. Тогда ты не произвел на меня никакого впечатления.

Второй раз я увидела тебя уже на вокзале. Ты сидел на скамейке и ел пирожки… Познакомится с кем бы то ни было, для меня никогда не составляло труда. Я не люблю скучать в дороге… Но вдруг я поймала себя на мысли, что мне очень интересно смотреть на тебя издали. И я никак не могла понять, почему мне это интересно.

Ты закончил с пирожками и осмотрелся по сторонам. Знаешь, что меня больше всего поразило в твоих глазах?.. Чувство какого-то удивительно светлого покоя…. Оно было настолько огромным и теплым, что я улыбнулась помимо воли. Я вдруг поняла, точнее, приняла и почувствовала сама, как тебе уютно и безмятежно на душе. И это был целый мир!.. Мир огромный, до пронзительности живой и полный тайн, как в детской сказке… Смешно!.. Я вдруг поняла, что все вокруг меня — стены вокзала, спешащие куда-то люди — и то, что во мне самой — моя память, желания и даже мое собственное я — уже не имеют никакого значения. Я словно держала твой мир на своей ладони и, очарованная, любовалась им. Конечно же, это было полное безумие, но оно… я не знаю как сказать… Я просто не могла оторваться от него! Правда, ты сам ты был мне не очень-то интересен… Да, я радовалась вместе с тобой, но совсем, ни капельки не жалела тебя… Я радовалась как вор, который рассматривает чужую жемчужину, ту, которую он собирается украсть. Уже тогда я решила закружить тебе голову. Очередное маленькое приключение могло оказаться довольно забавным и жестоким.

Я так и не подошла к тебе на вокзале… Мне нужно было подготовиться и разыграть маленький спектакль. И все прошло отлично! В первый вечер ты послушно пошел за мной. Ты молчал, а я говорила, и всеми силами пытаясь околдовать тебя. Я была просто в ударе, правда?.. Потом ты полез со своими дурацкими и неумелыми поцелуями… Помнишь, как я расхохоталась?.. Я взяла тебя за уши и поцеловала в нос. Именно так, чтобы ты обиделся и понял, кто у нас главный. Но я никогда бы не подумала что ты такой сильный… Как медведь! Ты целовал меня силой, а во мне горело только одно женское и кошачье желание — до крови расцарапать тебе лицо. А потом я просто испугалась, что ты задушишь меня. Драку с тобой пришлось отложить…

Ночью мне пришла в голову мысль: а может быть выйти замуж за этого дурачка?.. Я рассуждала следующим образом: он неплохой парень и если не забывать вовремя дурить ему голову, то из него может выйти преданный муж. Ты ведь и в самом деле однолюб, правда, солнышко мое?.. Но о своей преданности я совсем не думала… Мне было уже за двадцать и я понимала, что пора бы, наконец, прибиться к какой-нибудь конкретной и домашней постели.

Позже, через день или два, я снова испугалась тебя и уже по-настоящему. Я вдруг поняла, что, имея над тобой чудовищную власть, в сущности, я не имею никакой. Я могла заставить тебя нервничать, могла заставить пойти за собой куда угодно, могла заставить ревновать до безумия, но ты… Непрошибаемый мой, какая чудесная сила хранила тебя от моих колдовских чар?! Ты оказался сильнее меня, и я никак не могла понять почему. Ведь тот мир, тот чудесный покой, та светлая жемчужинка внутри тебя, все то, чем я любовалась там, на вокзале, были так беззащитны!..

Уже через неделю я была готова забраться к тебе в постель и пустить в ход свой последний козырь. Но как ты тащил меня туда!.. Прости меня, любимый, но так не ведут себя даже с куклой. Это было просто хамство с твоей стороны, пусть беззлобное, наивное, но все-таки хамство. И я была зла как сто чертей, ведь я уже окончательно решила выйти за тебя замуж… Я помню, как после ссоры ты ложился в мою постель и отворачивался к стене… А мне вдруг становилось так спокойно и легко, что я готова была ходить на цыпочках, лишь бы ты уснул. Наивно как, Боже!.. Конечно же, я знала, что подушка пахнет моими волосами… Но на что я надеялась? На чудо, наверное… И я была готова плакать от ощущения огромного, но минутного счастья, и самой обыкновенной злости и бессилия. Ты дарил мне только частичку… Часть жемчужинки. И не больше.

Ты ведь тоже боялся меня, правда?.. Ты все-таки догадался, что я из себя представляю на самом деле. Ты не верил мне и правильно делал. Как же меня всегда бесило, что ты бережешь себя!.. Но как берешь, Боже!.. И ты ли берег себя?! Нет, не ты!.. Другое, иное!.. Это иное заставляло тебя совершать неумелые и грубые поступки и отталкивало тебя от зла.

И, тем не менее, твоя судьба решилась без твоего участия. Она решилась еще там, на вокзале… И ты не знал, что твоя судьба уже решена, потому что я согласилась бы сто раз умереть, но только не отпустить тебя!.. — Любочка замолчала, собираясь с силами, которых у нее оставалось уже совсем немного. — Когда судьба человека решается без его участия это может показаться не справедливым. Но, может быть, высшая справедливость как раз в этом и заключается, что человек в итоге получает то, что заслужил благодаря тому, что там, внутри его самого. Кто может сам сделать себя счастливым? Никто!.. Как можно создать то, чего не знаешь?.. Именно сейчас, как никогда раньше, я понимаю, что прожила с тобой всю жизнь в небесной радости и самом обыкновенном страхе. Спасибо тебе.… И именно сейчас я понимаю, что любовь и страх неразделимы. Они чужды друг другу, непримиримо враждебны, но неразделимы… Чистого счастья лишенного страха нет. Счастья не может быть в безумии разума обожравшегося анальгином, разума лишенного понятия боли… А я всегда боялась потерять тебя… — Любочка снова замолчала и закрыла глаза. — Подожди!.. Подожди, не перебивай меня!.. Теперь я хочу сказать о главном. Помнишь ту куртку из чертовой кожи? Я часто вспоминала ее… И я всегда думала, что подобное зло — виртуально. Но, оказывается, оно может взять в руки нож… Черная куртка из чертовой кожи снова догнала меня, но она была уже не на моих плечах… Я помню лица этих зверей, но они уже там… Далеко. Они ушли как в бездну… Поэтому не трогай их! Я знаю тебя и говорю тебе еще раз, не трогай их!.. Видишь, я даже не говорю тебе о детях… Потому что если ты станешь другим, если ты сам оденешь «чертову кожу», ты не принесешь Сереже и Олечке ничего кроме несчастья и зла… — Любочке стало трудно дышать. Она силилась улыбнуться, но уже не могла этого сделать. — Поцелуй меня, однолюб мой, и уходи… Теперь мне нужно побыть одной. И не бойся за меня, мне совсем не страшно… Уходи!

Но я не мог уйти. Я стоял в коридоре и ждал… Потом я вернулся. Любочка была без сознания. Я сел рядом и вдруг понял, что тот зверь, который жил внутри меня уже ушел. Вокруг была только ошеломляющая пустота и боль…

Любочка умерла рано утром. Тех двоих подонков милиция нашла через два дня. Через полгода одного из них зарезали в тюрьме, а второй умер от саркомы, так и не выйдя из следственного изолятора.

Я жил словно в тумане… Если бы не дети, я не знаю, чем для меня могли бы кончиться эти муки. Сережа все дни проводил рядом со мной, а крохотная Олечка с взрослой серьезностью хлопотала по хозяйству. Ей часто помогала Настя. Дети спали со мной в одной комнате, и мы гуляли на улице только втроем…

Поминки на сороковой дней готовила Настя. Я почти не видел ее… Впрочем, я мало обращал внимания и на других гостей. Я был болен, но я совсем не чувствовал своей болезни. Там, внутри меня, не было ничего кроме ужаса и тошноты…

Когда разошлись гости, я долго сидел на кухне и смотрел в окно. Потом пришла Настя. Она сказала, что я почти ничего не ел, и долго стояла рядом, не решаясь продолжить разговор. Я по-прежнему молчал…

— Вот, — сказала Настя, протягивая мне конверт. — Это тебе…

Конверт был от Любочки. Я не поверил собственным глазам и торопливо разорвал его. Внутри лежала записка: «Ты не можешь оставаться один. Теперь ты можешь любить другую. Теперь — можно. Прощай».

Мужчины действительно не умеют плакать, и только в тридцать шесть лет я понял, какое облегчение могут принести слезы… Это было действительное прощание, прощание человека, содержащее в себе только одно — прощение…

Настя не ушла… Она осталась. Она ничего не просила, ничего не ждала в ответ, а только краснела и опускала глаза, когда сталкивалась с моим взглядом. Настя приходила день за днем: она мыла полы, варила, стирала, смотрела за детьми и к моему великому удивлению Сережа и Олечка охотно слушались ее. Так прошел месяц, затем еще один… Через год и семь дней я пришел к Насте ночью. Она ждала меня… Она уснула только утром, уткнувшись мне носом в плечо и обхватив руками за шею.

Через полтора года у нас родилась дочка Леночка.

Я люблю Настю… Я не знаю, как это объяснить или как оправдаться, но я действительно люблю ее. Я люблю ее улыбку, глаза, немножко насмешливый и очень живой характер. Я люблю ее всю, такую, какая она есть…

И работящий бык снова потащил свой нелегкий воз.

Я никогда не пытался определить, что такое любовь. Но может быть для человека важнее даже не сама любовь, а то, что ее рождает?.. То, что там, внутри его самого рождает любовь, что пробуждает его разум, что делает чувства радостными и живыми. Но что рождает в нас любовь, какая неведомая нам светлая и огромная сила?.. Не та ли, что дарит нам и саму жизнь и доказательства которой нет и не может быть?

Несколько раз в год мы все вместе приезжаем на кладбище к Любочке. Потом я остаюсь возле могилы один… В эти минуты у меня нет в сердце ни горечи, ни тоски, потому что я понимаю, что человек — бессмертен. Я смотрю на небо, и во мне нет никакого другого чувства кроме огромного чувства благодарности… Благодарности к тому бессмертному, светлому и живому над нами и к нему же внутри нас.

Content

Алексей Котов
РЫЦАРИ И СЕНЬОРЫ
(и в шутку, и почти в серьез)

И в шутку…

Без победы не возвращайся

Записки верного оруженосца

Любовь за окошком

И на деревьях растут листочки…

За мной, ребята!

Любовь абсолюта

Незыблемое правило войны

Рыцари и сеньоры

…И почти…

Связанный ангел

Теорема Геделя

Она нажимала на тормоз

…Всерьез

Дорога из Тимаково

Девушка с собакой

Иуда

Чертова кожа