Мариан Фредрикссон

Анна, Ханна и Юханна

Грехи отцов падают на детей до третьего и четвертого колена. Это мы читали еще в школе — во всяком случае, те, кто вообще открывал Библию. Я хочу сказать, что такая ответственность должна представляться нам несправедливой, примитивной и смехотворной. Мы же слышали и о том, что первые поколения отвечают лишь за то, чтобы довести людей до совершеннолетия, после чего те берут судьбу в свои руки.

Так, понемногу, по мере роста знаний о социальном и психологическом наследии, слова Библии стали нам в тягость. Мы унаследовали образцы поведения и наборы реакций в куда большей степени, чем можем себе представить. Было нелегко принять и смириться с тем, что столь многое забылось и исчезло в подсознании, когда наши праотцы и праматери покинули хутора и селения, где веками жили их предки.

Библия молчит о грехах матерей, несмотря на то что их грехи были куда важнее, чем грехи отцов. Цепочка древних образов снова и снова протягивалась от матерей к дочерям, а потом к их дочерям и к дочерям их дочерей…

Может быть, здесь кроется объяснение тому, что женщинам трудно постоять за себя, пользуясь равноправием, предоставленным им обществом.

Я должна от всей души поблагодарить Лисбет Андреассон, которая любезно отредактировала книгу о Ханне с точки зрения специалиста по истории культуры, снабжала меня литературой о Дальсланде и — последнее, но очень важное — перевела некоторые реплики с литературного шведского на дальсландский диалект. Кроме того, хочу выразить мою признательность также и Андерсу Седербергу, за его критику, живое участие и воодушевляющую помощь в подготовке проекта книги. Большое спасибо также моим друзьям Сиву и Джонни Ханссон, которых я дергала всякий раз, когда у меня зависал новый компьютер. А случалось это не один раз.

И, конечно, я хочу поблагодарить моего мужа за то, что он все это выдержал!

И еще одно, последнее замечание. В моей книге нет ничего автобиографического. Анна, Ханна и Юханна нисколько не похожи на меня, мою мать и мою бабушку. Образы Анны, Ханны и Юханны порождены моей фантазией и не имеют ничего общего с реальными людьми. Именно это и делает их такими живыми. Во всяком случае, для меня. И надеюсь, что и для вас, читатель. Может быть, вы задумаетесь о том, какой была ваша бабушка и как ее образ придал форму вашей жизни.

Анна. Пролог

Ей казалось, что стоит ясный зимний день, тихий, светлый — такие дни бывают, когда только что выпадает снег. Раздался резкий, трескучий звук — словно разбился упавший на пол стакан. Звук испугал ее. Как будто кто-то плакал возле кровати, прячась в белизне.

Она часто слышала плач.

Память она утратила четыре года назад. Потом, через несколько месяцев, пропала и речь. Она, правда, видела и слышала, но и люди, и вещи, потеряв имена, лишились и смысла.

Она навеки отбыла в блаженную белую страну, где нет времени. Она не знала ни где стоит ее кровать, ни сколько ей самой лет. Но она, как ребенок, отыскала новый способ поведения, научилась пробуждать милосердие смиренной, покорной улыбкой. Как ребенок, открылась она чувствам, которые помимо слов вибрируют в отношениях людей.

Самой ей было давно ясно, что она должна, обязана умереть. Это было твердое знание, а не мысль.

Были у нее и крепко державшие ее здесь родственники.

Муж приходил к ней каждый день. Встречи с ним проходили в безмолвии. Ему было за девяносто, и он сам уже стоял у роковой черты, но не хотел умирать и не желал знать о смерти. Он всегда твердо контролировал свою и ее жизнь и теперь вел тяжкую борьбу с неотвратимостью. Муж массировал ей спину, сгибал и разгибал колени и громко вслух читал утренние газеты. Она не возражала. Позади у них была долгая и сложная совместная жизнь — они и раньше без слов понимали друг друга.

Тяжелее всего ей было, когда приходила дочь, та, которая теперь жила в другом городе и которой прежде то нехватка времени, то дальнее расстояние мешали ездить в гости к старухе. Еще бы, ей приходилось вставать ни свет ни заря, заводить машину и ехать бог знает куда за рулем, теша себя вздорными, нелепыми надеждами.

Анна понимала, что это не более чем абсолютно детский каприз, но, выходя на улицу, продолжала лелеять ту же мысль: вот еще один раз — и она получит ответ на вопрос, который так и не успела задать. Но, проведя за рулем пять утомительных часов и въезжая на парковку госпиталя, она вдруг отчетливо осознала, что мать и сегодня снова, в который уже раз, не узнает ее.

И все-таки, все-таки она должна задать свои вопросы.

«Я делаю это ради себя. Ведь я же говорю о маминой доле».

Но ее снова ждала неудача. Юханна не поняла ни слова, но осознала муки дочери и собственную беспомощность. Она помнила, что ее долг утешать ребенка, вечно задающего нелепые вопросы. Но требование запоздало, да и сил на это уже не оставалось.

Ей захотелось уйти, спрятаться в тишину, и она закрыла глаза. Но это не помогло, сердце продолжало бешено стучать, а сквозь веки просвечивало что-то красное и болезненное. Она заплакала. Анна попыталась утешить мать, вытерла струившиеся по старческой щеке слезы, потрепала ее по подбородку: «Ну, ну, ну же».

Но отчаяние не проходило, и Анна, испугавшись, нажала кнопку звонка. Она не успела пожалеть об этом, когда в дверях палаты появилась светловолосая девушка. Глаза светились молодостью, но одновременно были глубоки и задумчивы. Голубизна глаз не могла скрыть легкого презрения, и Анна в мгновение ока увидела себя со стороны: стареющая баба, перепуганная и толстая, рядом с древней старухой. Господи, ну и видок!

— Ну, ну, — произнесла девушка твердым уверенным голосом и так же уверенно провела рукой по волосам Юханны. Удивительно, но у девушки получилось. Юханна уснула так внезапно, что Анна даже не поверила своим глазам. — Мы не разрешаем волновать наших пациентов, — сказала девушка. — Теперь немного посидите тихо. Через десять минут мы придем, чтобы поменять простыни и помыть пациентку.

Пристыженная Анна, как побитая собака, крадучись, прошла через общий зал на террасу, порылась в сумке, извлекла пачку сигарет и закурила, глубоко затянувшись горьким дымом. Это немного успокоило и прояснило голову. Сначала явились злые мысли: какая дерзкая чертовка, твердая как кремень. Красивая, всезнающая и до омерзения молодая. Может быть, мама подчинилась из страха, может быть, вся дисциплина держится на нем — на страхе беспомощных стариков перед сестрами?

Потом Анна ощутила что-то вроде угрызений совести. Эта девушка просто хорошо выполняет свою работу, делает то, что, согласно всем законам природы, должна была делать она, Анна, будь у нее для этого время и место.

Лишь в последнюю очередь пришло озарение: мама разволновалась от ее вопросов.

Она затушила сигарету о дно ржавой консервной банки, стоявшей на столе, словно неохотная уступка надоедливым курильщикам. Господи, как же она устала! «Мама, милая, чудесная мама, почему у тебя не хватает милосердия умереть?»

Испугавшись собственной мысли, Анна бросила торопливый взгляд на больничный парк, где воздух был напоен ароматом цветущих кленов. Она сделала глубокий вдох, втянув этот аромат, словно надеясь найти утешение в весеннем запахе. Но никакой бодрости не ощутила. «Я сама как мертвая», — подумалось ей. Она резко повернулась на каблуках и решительно направилась к двери сестринского отделения. Постучав, Анна подумала: пусть сегодня будет Мерта.

Мерта действительно была на месте. Собственно, только ее единственную Анна здесь знала. Они сердечно, точно старые подруги, поздоровались. Анна уселась на стул для посетителей и, приготовившись спрашивать, вдруг запнулась, охваченная неожиданно нахлынувшими чувствами.

— Я не буду плакать, — сказала она, хотя слезы уже катились по щекам.

— Это нелегко, — вздохнула медсестра, склонившись над упаковкой с бумажными носовыми платками.

— Я хочу знать, насколько хорошо она понимает то, что происходит вокруг нее, — сказала Анна и заговорила о своих надеждах быть узнанной и о вопросах, которые упрямо задавала матери, хотя та и ничего не понимала.

Мерта слушала, не выказывая ни малейшего удивления.

— Я думаю, что старики что-то понимают, но нам трудно себе представить, каково их восприятие. Они как новорожденные. У тебя самой двое детей, и ты знаешь, что они на все реагируют либо беспокойством, либо радостью, — ты же хорошо это помнишь?

Нет, этого Анна не помнила, она помнила только свои ошеломляющие чувства от ласковых объятий и ощущение того, что ее счастье не помещалось ни в какие рамки. Но она поняла, о чем говорила ей медсестра — у нее было двое внуков, которые многому ее научили.

Потом Мерта, осторожно подбирая выражения, заговорила об общем состоянии стариков. Когда они укладываются в постель, найдя наконец тихую гавань, от них отступают телесные хвори и недуги.

— Но по ночам она иногда становится беспокойной, — продолжала медсестра. — Такое впечатление, что ее мучают страшные сны. Она просыпается и громко кричит.

— Сны?..

— Да, совершенно ясно, что это сновидения. Они все видят сны. Беда, правда, в том, что мы никогда не знаем, что снится нашим пациентам.

Анна вспомнила свою домашнюю кошку, красивое животное, которое временами, пробуждаясь ото сна, принималась царапаться и шипеть. Она устыдилась своей мысли, но Мерта не заметила ее смущения.

— Учитывая общее тяжелое состояние Юханны, мы не хотим давать ей успокоительные лекарства. Я даже думаю, что ей нужны эти сновидения.

— Нужны?..

Сестра Мерта не обратила внимания на удивление, прозвучавшее в неоконченной фразе Анны, и продолжила:

— Мы хотим перевести ее в отдельную палату. Сейчас она уже стала доставлять неудобства остальным пациенткам.

— В отдельную палату? Это возможно?

— Мы ждем, когда уйдет Эмиль из седьмой палаты, — ответила медсестра и опустила глаза.

Только отъехав от стоянки больницы, дочь Юханны поняла смысл слов, сказанных об Эмиле, старом пасторе-баптисте, чьи проповеди Анна слушала много лет. Сегодня она не задумалась о том, почему в его палате так тихо. Много лет слушала она его песни о жизни в тени смерти и о Господе, ожидающем нас на Страшном суде.

Тайная, сокровенная жизнь Юханны была строго расписана по часам. Начиналась она в третьем часу ночи и заканчивалась с рассветом, в пять часов.

Эта жизнь была насыщена образами, цветами, запахами и голосами. Слышала она и другие звуки. Шумели речные пороги, ветер пел свою нескончаемую песнь в листве кленов, а лес радовался птичьим трелям.

Сегодня ночью все ее образы дрожали от напряжения. Сейчас лето, солнце встает рано, и в его косых лучах деревья отбрасывают длинные тени.

— Черт возьми, ума у тебя нет! — кричит удивительно знакомый голос. Это отец. Он злится, лицо его побагровело, и Юханне становится страшно. Она протягивает руки, бьет отца по ноге, он наклоняется, поднимает ее над головой и говорит: — Не верь ему, девочка.

Старший брат стоит здесь же, в комнате. Как он красив в куртке с блестящими пуговицами и в высоких сапогах. Он тоже кричит:

— Вам надо схорониться в пещере, всем, и тем тоже! Уже завтра они могут быть здесь!

Раздается еще один голос, спокойный и рассудительный:

— Послушай меня, парень. Неужели нас застрелят Аксель и Уле из Мосса и сынишка Астрид из Фредриксхалла?

— Убежден в этом.

— Я думаю, что ты спятил, — произносит тот же голос, но без прежней уверенности.

Отец в упор смотрит на солдата, взгляды их скрещиваются, как сабли, и старик отворачивается, не выдерживая серьезного взгляда юных глаз.

— Поступай как знаешь.

Картины становятся живее, звуки громче. Раздается топот ног, носят что-то тяжелое. Кто-то опустошает погреб. Выносят бочки с солониной, селедкой, ларь с картошкой, горшки с морошкой, кадки с маслом, сухари — все поднимают по лестнице и переносят вниз, в лодку. Мешки, набитые одеялами и одеждой, — все, что было в доме, перенесли по крутому склону к озеру. Она видит, как ее братья гребут тяжелыми веслами — с усилием вперед, легко назад.

— Керосиновые лампы! — кричит мать, бегущая в дом.

Но солдат останавливает ее и кричит:

— Лампы я уже вынес!

Ребенок смотрит на происходящее расширенными от страха глазами. Но кто-то сует ей в руку леденец.

* * *

Картина снова меняется, день клонится к вечеру. Она сидит у отца на плечах, и он несет ее, как часто делал это по вечерам, вверх по склону, к горному озеру. Все вокруг выглядит таинственным и неотвратимым, совсем не таким, каким должно выглядеть озеро с его светом и синим сиянием. Больше всего тишину темного озера нарушают мельницы, расположенные выше, и гребцам приходится напрягать все силы, чтобы не врезаться в плотину.

Отец, как и каждый вечер, внимательно рассматривает шлюз.

— Северное течение, — говорит он, и она слышит, какой подавленный у него голос. — Запомни, Юханна, вода, дающая нам хлеб, течет из Норвегии. Вода, — говорит он, — умнее людей, она плюет на границы.

Он сильно зол. Но Юханне нечего бояться, пока она сидит у него на плечах.

Смеркается. Отец, тяжело дыша, с трудом снимает с плеч Юханну — они подошли к склону. Отец направляется к мельнице, возится с замком. Юханна слышит, как он, вполголоса ругаясь, начинает спускаться вниз, к лодке. В пещере уже тихо, братья уснули, только мама ворочается на жестком ложе.

Девочке разрешают спать у отца на плече. Она прижимается к отцу. В пещере холодно.

Потом возникают новые картины. Теперь она уже больше. Она видит это по размеру своих следов, прыгая у входа в пещеру. Она обута в деревянные башмачки — на склоне очень скользко.

— Папа, — кричит она, — папа!

Но он не отвечает. Наступила осень, темнеть стало рано. Юханна видит свет в пещере, и ее это почему-то пугает. Из пещеры раздается чей-то громкий возглас. Это Рудольф. Он видит, как она испугана, а она замечает, что они оба шатаются — и он, и отец.

— Иди домой, малышка! — кричит Рудольф, и она, плача, бежит вприпрыжку. Падает, больно ударяется, но боль в разбитой коленке ничто в сравнении с переполняющей ее радостью.

— Папа, — кричит она, — папочка!

Потом приходит ночная медсестра, озабоченно склоняется над ней:

— Ну, ну, Юханна, это был всего лишь страшный сон. Спи, засыпай.

Юханна, как обычно, послушно закрывает глаза и на несколько часов позволяет себе заснуть — до тех пор, пока ее не будят голоса начавшейся дневной смены, а в жилы не врывается ледяной холод. Юханна дрожит от холода, но никто этого не замечает, окно открыто и оттуда немилосердно дует. Но вот ей меняют постель, и она больше не мерзнет и не краснеет от стыда.

Она возвращается в дневную белую пустоту, в ослепительное небытие.

Анна провела ночь, мучаясь тяжелыми отрезвляющими мыслями. Эти мысли проснулись одновременно с чувствами, когда сестра Мерта спросила о ее поздних детях. Нежность и ненасытность. С ней всегда было так — сила чувств оставалась прежней, даже когда убывали силы телесные.

Уснула Анна только в третьем часу. Ей снилась мама. Ей снились мельницы, потоки, льющиеся через плотину в сверкающее озеро. Во сне озерная вода была тихой и светлой.

Сон успокоил и утешил ее.

Господи, как мама умела рассказывать! Об эльфах, танцующих над озером в лунном свете, о ведьме, соблазнившей кузнеца, заколдовавшей и людей, и скотину. Когда Анна стала старше, сказки превратились в длинные повествования о живых и мертвых в дальних неведомых странах и чужих народах. Когда Анне исполнилось одиннадцать, она стала более критичной, поняла, что все это выдумки, и эти чудесные страны существовали лишь в мамином воображении.

Став взрослой и получив водительские права, Анна часто сажала маму в машину и возила ее к порогам на Длинном озере. До порогов было всего двадцать четыре мили. Она хорошо помнила, как злилась на папу, когда в первый раз определила это расстояние по карте. Машина была у нее уже много лет, и она часами катала в ней Юханну и дочку, чтобы та вдоволь наслушалась рассказов о чудесной стране детства. Было бы желание и понимание.

И они в конце концов нашли общий язык — она и мать, в тот солнечный летний день, тридцать лет назад, и былую злость и раздражение словно сдуло ветром. В тот торжественный и удивительный момент она ясно и отчетливо увидела: все было правдой, сказочная страна и в самом деле существовала — здесь, у Длинного озера с глубоким дном, порогами, с водой, падающей с высоты в двадцать метров, здесь, рядом с величественно-тихими, расположенными выше горными северными озерами — Норвежскими озерами.

Мельницу давно разобрали и на ее месте построили электростанцию, которая теперь тоже не работала, так как энергию получали на другой, атомной электростанции. Но красивая красная избушка осталась на месте, какой-то незнакомец давно пользовался ею как своим летним домиком.

Момент был слишком значителен для громких слов, и говорили они мало. Мама плакала и просила прощения за свои слезы: «Как же я глупа!» Только когда они достали из машины корзинку с едой и уселись с чашками кофе и бутербродами на плоский большой камень, Юханна начала рассказывать, и слова ее лились так же, как когда-то, в далеком детстве Анны. На этот раз мать выбрала историю о войне, которая так и не случилась.

— Мне было всего три года, когда начался кризис унии, и мы бежали в пещеру. Это там, далеко за горой. Может быть, мне просто кажется, что я все это помню, потому что потом много раз слышала эту историю, когда уже выросла. Но я очень живо представляю себе эту картину. Рагнар примчался домой. Он был такой изысканный в своей синей форме с белыми пуговицами… Он и сказал нам, что скоро будет война — между нами и норвежцами!

Всеобщему удивлению не было предела, это детское удивление граничило с непониманием. Даже трехлетний ребенок, живший в приграничной области, понимал, что на другой стороне у него есть родственники. Мамина сестра была замужем за торговцем рыбой из Фредриксхалла, двоюродные сестры летом проводили по нескольку недель в домике мельника, да и сама она всего несколько месяцев назад была с матерью в том городе, в гостях у тетки. Юханна помнила, как пахло рыбой от мужа тетки и как он говорил, когда они осматривали стены городской крепости:

— Отсюда мы стреляли по этому шведскому черту.

— По кому?

— По шведскому королю.

Девочка испугалась, но тетка, которая была мягче и добрее матери, взяла ее на руки и успокоила:

— Это было давным-давно. Люди тогда были глупыми-глупыми.

Но может быть, это был голос дяди по матери, оставшийся в ее памяти. Вскоре после поездки в Норвегию она спросила об этом отца. Он в ответ громко, как тетка, рассмеялся и сказал, что было это давным-давно, при царе Горохе, когда люди как последние бараны слушались своих сумасшедших офицеров и королей.

— К тому же стрелял не норвежец. Это был швед, который безымянным вошел в историю.

Она тогда ничего не поняла, но слова отца запомнила крепко. Много лет спустя, когда ходила в школу в Гётеборге, мать узнала, что отец говорил правду. Это был, несомненно, благословенный выстрел, ибо он покончил с Карлом XII.

Они долго просидели тогда на камне, мама и Анна. Потом прошлись по дороге, огибающей бухту, направились через лес к школе, которая до сих пор стояла на месте, хотя и оказалась меньше, чем помнилось Юханне. Посреди леса лежал гладко обтесанный камень. Мама долго стояла перед этим камнем, не переставая удивляться: «Какой же он, оказывается, маленький!» Анна, в детской памяти которой тоже застрял этот волшебный камень, не стала смеяться.

Весь тот длинный субботний день Анне удалось быть образцовой дочерью. Она приготовила любимые блюда отца, без всякого видимого нетерпения выслушивала его бесконечные истории и даже отвезла его к причалу, где стояла лодка, сидела в ней и мерзла, пока он осматривал двигатель, заводил его для пробы и кормил гаг хлебными крошками.

— Может, прокатимся?

— Нет, слишком холодно. К тому же надо ехать к маме. По-моему, она сердится.

Анна так и не научилась ни ставить парус, ни крутить магнето. Если только ради отца… но нет, осторожность не повредит.

— Ты всю жизнь только тем и занималась, что сидела, уткнувшись носом в книжки, — сказал отец.

Он произнес эти слова с намерением причинить боль, и ему удалось достичь цели.

— Я полностью себя обеспечиваю, — возразила она.

— Деньги, — сказал он, и уголки его рта презрительно опустились, — это все же не самое главное в нашем мире.

— Это так. Но ты также бываешь прав, когда жалуешься, что у тебя такая маленькая пенсия и приходится считать каждый эре.

Маска примерной дочери вот-вот лопнет, подумала Анна и тут же запретила себе детскую обидчивость, чтобы не спровоцировать неизбежную ссору. Но отец, как обычно, был непредсказуем. Из-за этого с ним бывает так тяжело, подумала она.

— Ты никогда не могла понять, что значит быть голодным и бедным, — сказал он. — Я смолоду научился экономить каждый эре.

Она сумела успокоить его, сказав милому папочке, что пошутила. Туча прошла мимо. Анна помогла отцу выбраться из лодки, и они пошли к машине.

У него всего две главные черты — злоба и сентиментальность, подумала она. Как только одна сторона скрывается в тени, тут же проявляется вторая. Потом Анна подумала, что она несправедлива к отцу. В общем-то он прав — она действительно никогда не голодала.

В больнице тоже все было лучше, чем обычно. Анна делала все что положено — агукала со старухой, держала ее за руку и покормила обедом: ложечку за папу, ложечку за маму. Анна, устыдившись, осеклась на полуслове — это было унизительно.

После еды мать уснула, а Анна какое-то время сидела рядом и смотрела на безмятежное лицо старухи. Во сне она была похожа на себя прежнюю, и Анна, готовая взорваться от нежности, которую была неспособна выразить, вышла на террасу покурить. Держа в руке сигарету, она припоминала дурные стороны характера матери, и ее тут же охватило самоуничижение и чувство вины. Она сама — всего лишь домашняя хозяйка, мать двоих детей.

Но мысль была глупой и нисколько не помогла. «Ни одно чувство не причиняет такую боль, как любовь, — подумала Анна. — Моя ошибка в том, что мне слишком многое позволено, и я не могу совладать с собой, когда речь идет о маме или Рикарде. Но ведь я всегда держу себя в руках, когда дело касается детей».

Мысль о двух дочерях больно кольнула Анну. Казалось бы, у нее нет никаких поводов тревожиться за них. Правда, им тоже досталась не очень-то ответственная мать. Но тут уж ничего не поделаешь.

Когда Анна вернулась в палату, мать уже проснулась и даже попыталась улыбнуться дочери. Наверное, это лишь привиделась Анне, но она была счастлива, словно повстречала в палате ангела.

— Привет, мамочка, — сказала она. — Хочешь, скажу, что мне приснилось сегодня ночью? Мне снилась та норвежская мельница, о которой ты мне рассказывала.

Момент счастья безвозвратно канул в небытие, но Анна продолжала говорить, делая долгие, многозначительные паузы. Обычно именно так говорят со взрослыми.

— Это напомнило мне о том, как мы были там в первый раз, ты и я. Ты наверняка помнишь, какой это был замечательный летний день, а я так радовалась твоим рассказам. Мы сидели на большом камне на берегу озера, помнишь? Ты рассказывала о пещере, куда вы бежали, потому что думали, что будет война с Норвегией, рассказывала, как там жили и как мерзли. Ты еще говорила, что спала под мышкой у своего папы.

Наверное, она выдавала желаемое за действительное, но Анне показалось, что лицо старухи оживилось, что по нему скользнуло выражение сначала удивления, а потом радости.

Анна улыбнулась.

«Это всего лишь мое воображение, плод внушения. Я же понимаю, что это невозможно, но я хочу в это верить. Мама, мамочка, не уходи, останься, побудь со мной».

Анна продолжала говорить — о водопаде и лесе, хотя лицо, живое лицо матери снова исчезло. Но Анна упрямо проговорила:

— Я часто пыталась представить себе, каково было спать там, в пещере. Там же ужасно сыро, огня вы не разводили, а значит, ели холодную пищу.

Теперь у Анны не было никаких сомнений — лицо матери дрогнуло и даже на этот раз повеселело.

Мать попыталась улыбнуться Анне, но такое напряжение было превыше ее сил, и улыбка осталась пустой гримасой. Но чудо не исчезало, карие глаза Юханны осмысленно смотрели в глаза дочери.

В следующий момент мать уснула. Анна продолжала сидеть возле кровати. Через полчаса дверь открылась, и на пороге появилась голубоглазая медсестра.

— Сейчас мы переоденем больную и поменяем белье.

Анна встала, наклонилась к уху матери и прошептала: «Спасибо». Когда она ушла, старуха сразу же принялась громко кричать.

Анна объехала берег, остановилась и некоторое время сидела в машине, глядя на мыс, где училась когда-то плавать. Зеленая трава и блестящие камни пляжа, пригорки и выступы, между скалами прячется лодочная мастерская, скромные домики, местами обложенные кирпичом и так ловко подправленные, что исправления были абсолютно незаметны; дальше, в предгорье, раскинулись знакомые с детства луга, где было полно земляники и васильков, где перед рядами домов важно лежали коровы. Ряды домов издали были похожи на опрокинутый на бок небоскреб. Все казалось чужим и незнакомым, теми же остались только море и острова, проступающие на горизонте плоскими низкими контурами.

Утерянный мир, утерянная страна, утерянное безвозвратно детство.

«Однажды мы шли на тот мыс, взявшись за руки. Шли с пледом и котомкой с едой. Там лежали бутерброды. Для себя ты взяла кофе, а для меня сок. Мне хотелось казаться взрослой», — вспомнила Анна и помрачнела. Одновременно с печалью она ощутила и раздражение. Почему все заканчивается так мерзко, так варварски?

«Моя мама была красива, как этот пейзаж, а теперь она разваливается на глазах, а я пытаюсь научиться принимать это со смирением. Со временем, и очень скоро, я тоже стану старой».

Пора ехать домой. Впрочем, спешить ей некуда, ведь отец спит.

Тихо, как вор, она проникла в дом и после недолгих поисков обнаружила наконец то, что давно хотела найти — фотоальбом. Но снимки не пробудили и не оживили память. Это были всего лишь внешние картинки, констатация фактов. Да, тогда все выглядело так.

Она осторожно выдвинула ящик стола, чтобы положить на место старый альбом. Он не хотел помещаться в ящике, и Анне потребовалось какое-то время, чтобы понять почему. Она отложила альбом и заглянула в ящик. Под цветной бумагой, которой мама в незапамятные времена выстлала дно, лежала еще одна фотография, под стеклом и в рамке. Бабушка!

Анна отвела взгляд от фотографии и удивленно посмотрела на стену, где всегда висела эта фотография, рядом с такими же портретами других бабушек и дедушек, детей и внуков. Да, так и есть, портрет висел там, об этом говорило и пятно на выцветших обоях.

Что за причуда? Зачем отцу понадобилось снимать со стены фото бабушки? Он ее не любил? Но сам ли он снял портрет?

«Да и что я, собственно говоря, знаю? Что, вообще, можно знать о родителях? А о детях? И почему это так важно? Почему мы воспринимаем как недостаток отсутствие воспоминаний и понимания? Для меня это как пустота, которую надо заполнить. Как будто у меня не было детства, а только рассказы о нем, о том, что тогда происходило, а может быть, и не происходило вовсе».

Они были отличными рассказчиками, особенно мама — она умела оживить любой рассказ, сделать его зримым.

Не были ли нарисованные ею картины слишком позолоченными?

Папину привычку кое-что прибавлять к своим рассказам только для того, чтобы слушающий мог извлечь из рассказа какой-то сложный урок, мама плохо понимала и в молодости, она приукрашивала по-своему. Но ей это было простительно, так как ее рассказы получались захватывающими и поразительно интересными.

Анна тихонько прокралась вверх по лестнице в свою старую детскую, села на кровать и только теперь почувствовала, как устала. Едва не засыпая, она все же поняла, что сделала важное открытие. Может быть, она представляет свое детство не таким, каким оно было на самом деле, а таким, каким его преподнесли ей в описаниях. Это были всего лишь рассказы, и чувства она испытывала к ним, а не к своему детству.

Не так ли зарождается отчуждение?

Она проснулась оттого, что старик внизу, в кухне, начал возиться с кофейником. Анна встала и, испытывая угрызения совести, спустилась по лестнице.

— Ага, вот и ты, — сказал он и улыбнулся. — Я, кажется, спал, когда ты пришла и поздоровалась.

— Ты забыл?

— Я теперь так легко все забываю.

Анна забрала у него кофейник:

— Сядь на диван, я сама заварю кофе.

Она нашла в холодильнике корицу, потом поставила кофейник на огонь, встала у плиты и принялась смотреть, как закипает вода, как пузырьки пара с шипением проскакивают сквозь бумажный фильтр. Анна вдыхала аромат кофе и рассеянно, не вникая в смысл, слушала длинный рассказ отца о том, как он однажды повстречал в море кита, когда шел под парусом из Скагена. Это была старая-старая история, и она слушала ее великое множество раз, и каждый раз с удовольствием.

В какой-то момент старик потерял нить повествования. Рассказ забуксовал, а потом окончательно остановился.

— Да, так о чем это я?

— Дело было у Варберга.

— Да, да, именно так, — благодарно, с чувством произнес отец, но упоминание о Варберге дало ему в руки иную нить, и он начал рассказывать какую-то другую историю об одной девушке, с которой он познакомился там, на танцах в старой крепости. Потом он снова запнулся, помолчал и смущенно повторил, что там, в старой королевской крепости, он в ту светлую летнюю ночь танцевал с девушкой, а потом подрался с ее женихом.

Когда он живописал свою замечательную победу над женихом, голос его звучал уверенно, настроение стало приподнятым, глаза сверкали. Сейчас в его мозгу смешались самые разнообразные воспоминания — о драках, из которых он выходил победителем, о том, как он остановил на скаку понесшую лошадь, как спас какого-то упавшего в море парня.

Анна сняла кофейник с плиты. Отчаяние стало просто невыносимым. Ее обуял страх от безудержного хвастовства распадающегося сознания, неразборчиво брызжущего воспоминаниями.

Какими еще воспоминаниями? Может быть, это просто праздные измышления, которых с годами становится все больше и больше.

«Я не хочу стареть», — подумала она. Наливая кофе в чашки, Анна размышляла: что можно сделать, чтобы не обезуметь? Но вслух она сказала другое:

— Клеенка у тебя совсем порвалась. Завтра надо поехать и купить новую.

После кофе старик поплелся к старому заслуженному телевизору. Он сел перед ним в продавленное кресло и, как обычно, мирно уснул. Пока он спал, Анна успела приготовить ужин и прогуляться по дубовой роще между домом и горой.

Они поужинали котлетами со сливочным соусом и брусникой.

— Так вкусно я ем, только когда ты приезжаешь, — сказал отец. — У девочек, которые сюда прибегают, нет времени готовить настоящую еду.

В его словах недвусмысленно прозвучал упрек. Так как она и не думала отвечать на этот выпад, старик решил подольститься:

— Точно так же, как дома, ты можешь писать и здесь.

— У меня есть дом, муж и дети.

— Но ведь они могут приходить к тебе в гости, — сказал отец, и Анна вдруг подумала, что, по существу, он прав. Она вполне могла бы заканчивать свои доклады наверху, в своей старой комнате. Честно, подумала она и жалко улыбнулась — как можно сохранить честность? «Что будет, если я скажу все как есть? Скажу: «В твоем доме, папа, у меня не будет ни минуты покоя. Я не могу себе представить, что пробуду здесь два дня и не сойду с ума». — Я не стану тебе мешать, — пообещал он.

В его голосе слышалась такая мольба, что Анна едва не расплакалась. Но, взяв себя в руки, она заговорила о компьютерах, нужных ей для работы, а это такие машины, которые нелегко переносить с места на место.

Честность, подумала она. Она говорит о честности и лжет отцу прямо в глаза. Когда он поднялся из-за стола и поблагодарил за ужин, в голосе его сквозил холодок. «Я же не люблю его, — подумала Анна. — Я боюсь его, я его не выношу, он мне просто противен. Мне будет тяжело полюбить его».

Анна вымыла посуду. Пришел сосед, который очень ей нравился, — любезный и обходительный мужчина. Он был рад ее видеть, погладил по щеке и сказал:

— Тебе нелегко, я понимаю.

Она ощутила необъяснимый страх, встретившись с ним взглядом. В кухне стало темнеть.

— Иди к папе, а я пока приготовлю грог, — сказала она, почувствовав, как надломился ее голос.

Дрожащими руками она поставила на стол поднос, привезенную с собой бутылку джина, тоник, тарелочку с арахисом. «Что это? Предчувствие? Нет! Я просто усталая донельзя идиотка». Она повторила эти слова вполголоса несколько раз: «Я просто усталая донельзя идиотка. Он еще молод, свеж и бодр, такие мужчины живут долго». Ставя на стол выпивку, она словно невзначай спросила:

— А как твои дела, Биргер?

Он удивленно посмотрел на Анну и ответил, что дела у него, как всегда, идут хорошо. Она кивнула, но потом в течение всего вечера избегала встречаться с ним взглядом. Было еще сравнительно рано, около девяти, когда старик вдруг почувствовал усталость. Анна помогла ему лечь, проявив всю мягкость и уступчивость, на какую была способна. В последние годы он стал очень ранимым.

В своей комнате наверху она, как бывало, выпила чашку чая. Мама всегда настаивала на этом — перед сном надо непременно выпить чашку чая с медом. Анна сделала глоток сладкой горячей жидкости, и детство тотчас ожило, встрепенулось, завладело памятью. Аромат меда в чае, чашка с синими цветочками, за окном верещат чайки, дерзко похваляясь своим жизнелюбием.

Анна открыла окно и принялась следить взглядом за галдящей птичьей стаей. Она удалялась к морю, пролетая над Асперё и Чепстадсё. В следующее мгновение она услышала, как в дубраве поют черные дрозды, празднуя наступление мая.

Это было уже слишком. Тоска стала физически невыносимой. Анна решительно проглотила таблетку снотворного.

Золотистый рассвет разбудил ее рано. Может быть, в этом раннем пробуждении был повинен не только свет, ибо ночью Анне снилось птичье пение из сада, громкое, прекрасное и мощное, как сама весна. Некоторое время Анна лежала неподвижно, пытаясь различить голоса птиц — радостный свист зябликов, бодрое попискивание синиц и стрекочущее щебетание ласточек, летящих в свои гнезда под краями крыш.

Ласточки прилетели и принялись лепить гнезда к кирпичным стенам, подумала Анна и на мгновение успокоилась: значит, в мире все идет как должно.

Она бесшумно, как призрак, спустилась в кухню, заварила чашку кофе, вытащила из шкафчика корицу и на цыпочках пошла к лестнице. Вовремя вспомнив, что шестая ступенька скрипит, она перепрыгнула через нее, остановилась и прислушалась. Старик громко храпел в спальне.

Анна погрузилась в себя, пение птиц помогало слушать тишину в душе, проникнуться убеждением, что все хорошо, несмотря на все страдания и невзгоды. Ей удалось это, и, мало того, она поверила в то, что маме нетяжело, что боль покинула ее, что память у папы стала такой короткой, что он не помнит даже горечь от обид.

Она склонилась над бабушкиной фотографией и долго на нее смотрела.

«Ханна Бруман. Кто ты? Какой ты была? Я же знала тебя, правда, довольно странно, знала только по слухам. Ты была легендой, величественной и сомнительной в одно и то же время. Ты была невероятно сильной, как говорила мама.

Но ведь я же должна помнить тебя и настоящую, ты была еще жива, когда я выросла и стала взрослой, вышла замуж и родила детей. Но эта фотография не похожа на мои воспоминания о тебе. Надо, конечно, принять в расчет, что снимок сделали, когда ты была молода, была женщиной в самом расцвете красоты. Я же помню тебя уже старой, похожей на странницу, нелепо огромную и толстую, неизменно одетую в большую, не по размеру, мятую черную одежду.

Так вот как выглядела ты в лучшие свои годы, когда могла легко пройти милю с пятидесятикилограммовым мешком муки с мельницы в соседний поселок у порогов. Там ты меняла муку на кофе, керосин, соль и другие нужные вещи.

Неужели это правда? Мама говорила, что ты действительно носила на спине тяжелые мешки. Но только весной и осенью. Летом ты ездила на лодке, а зимой — на санях по льду.

Мы родились в разных мирах — ты и я. Но теперь-то я вижу, как мы с тобой похожи. Тот же лоб, та же прическа, те же удлиненные губы и короткий нос. Но подбородки у нас разные — твой упрямый. Выступающий. Взгляд твердый, глаза колючие. Я очень хорошо помню эти карие глаза.

Мы долго смотрим друг на друга. Впервые в жизни мы смотрим друг на друга!

Какая же ты была? Почему мы с тобой так и не познакомились? Почему ты никогда мною не интересовалась?»

Анне вдруг кажется, что она явственно слышит детский голос, который спрашивает:

— Почему она не настоящая бабушка? Такая, у которой сидят на коленях, а она рассказывает сказки?

Тут же Анна слышит и ответ матери:

— Она старенькая и сильно устает, Анна. В молодости ей порядком досталось. У нее никогда в жизни не было времени для сказок.

Не показалось ли ей, что она слышит горечь в голосе матери? Нет, она должна вспомнить все сама.

Бабушка иногда приходила в гости. Случалось это по утрам. Анна тогда была маленькая, а бабушка еще могла пройти долгий путь от автобусной остановки до дома у моря, где они тогда жили. Бабушка садилась на стоявший в кухне диван, пахнувший печеньем и свежим пшеничным хлебом, стол накрывали скатертью и ставили самые красивые чашки. Бабушка приносила с собой ощущение благости, спокойствия, она была похожа на большую кошку, которая тихо мурлычет, свернувшись в клубочек в углу дивана. Она и правда мурлыкала, это я помню. В груди у нее что-то шуршало и скрипело, как в крупорушке, когда она молчала.

Слушать ее речь тоже было очень приятно, и забавно — она говорила наполовину по-норвежски, быстро и не всегда понятно.

— Как тут у нас, — говорила она, — красиво и аккуратненько.

Она постоянно удивляла себя и других тем, что слова слетали с ее губ быстрее, чем она их осознавала. Она замечала это слишком поздно и либо смущалась, либо начинала смеяться.

О чем они говорили?

О соседях по муниципальному дому. О детях, которые плохо себя вели, о пьющих мужиках и больных женщинах. Но говорили и о свадьбах и новорожденных, о праздниках, о еде, да и вообще обо всем, о чем говорят люди.

Для ребенка это было все равно что залезть на крышу и наблюдать сверху за сутолокой человеческих фигурок. Это было как игра. Но для обеих женщин это была реальность и настоящая, серьезная жизнь. Они проявляли живейший интерес к болезненным детям Хеглундов, пьянству маляра Юханссона и странной болезни фру Ник лас сон.

Обычные сплетни. Не сказать чтобы слишком злые, но, во всяком случае, и не добрые. Только теперь Анна поняла, что в эту болтовню выплескивалась бесконечная оргия чувств. Они купались в чужих несчастьях, отвлекаясь от трудностей личных, о которых было не принято вспоминать. Говорить о них было невозможно. Стыдно.

Бабушку было очень легко вогнать в краску.

— Ты никогда не плачешь, бабушка?

— Нет, а зачем плакать? — ответила она и залилась пунцовым румянцем.

Мама страшно смутилась и отчитала дочку. Было много вещей, о которых не позволялось спрашивать бабушку, и за такие вопросы на назойливых детей можно было и прикрикнуть, а Юханна всегда переживала из-за нахальных вопросов своей дочки.

— Ты всегда была чертовски практична, — сказала Анна, глядя на фотографию.

«Может быть, я ошибаюсь, — подумала Анна, оторвав взгляд от фотографии и посмотрев на море за окном. Она окинула взором длинный ряд маленьких домиков, в которых — забор к забору — жили новые люди, не знавшие друг друга даже по именам. — Может быть, вы так себя вели, потому что обе сильно тосковали по деревне, откуда были родом? Так вы старались оживить и восстановить связи и чувства, любой ценой сохранить их после переезда в большой город».

Анна почти физически уловила смешок бабушки по поводу такого объяснения. Ей нравился город, электрический свет, водопровод, магазины, находившиеся по соседству в том же квартале, и право запирать свою дверь.

Бабушка приезжала на ужин по воскресеньям, точнее, папа привозил ее на машине. На бабушке неизменно был длинный черный шарф и белый крестик на шее, за столом она сидела молча и говорила, только если ее о чем-то спрашивали, и всегда во всем соглашалась с зятем.

Анну внезапно поразило неожиданное воспоминание. Воспоминание совершенно отчетливое. Так же удивленно за столом говорили о том, что учительница нашла Анну одаренной.

Одаренная? Это было необычное для родственников слово. Да и учительница говорила о нереальности дальнейшей учебы. Бабушка покраснела и возмущенно фыркнула — разговор стал ей невыносим. Она задержала взгляд на внучке и сказала:

— И что толку от всего этого? Ты же всего лишь девушка. Задерешь нос и сбежишь отсюда, вот и все.

Наверное, эти слова и определили будущность Анны. «Всего лишь девушка»! Эти слова вызвали вспышку гнева у папы, который никогда не признавал, что страшно разочарован из-за того, что его единственное дитя — девочка.

— Анна сама это решит, — сказал он. — Если захочет учиться, значит, так и будет.

«Как же я могла забыть то воскресенье, тот разговор?» — подумала Анна. Она вернулась к кровати и снова вгляделась в фотографию.

— Ты ошиблась, старая ведьма, — произнесла Анна вслух. — Я выучилась, я сдала экзамены, мне сопутствовала удача, я вращалась в мирах, о которых ты не могла даже мечтать. Да, я задрала нос, я стала высокомерной, как ты говорила, как говорили все. Что же касается тебя, то ты так и осталась ископаемым, примитивным пережитком давно минувших времен. Я вычеркнула тебя из своей жизни, ты была лишь мучительным напоминанием о происхождении, которого я стыдилась. Именно поэтому я не хотела тебя знать и не сохранила память о тебе. Но именно поэтому так много говорит мне твоя фотография, ибо она подтверждает, ясно и отчетливо, что и ты была одаренной девочкой. Ты тоже. У тебя были иные предрассудки и убеждения, нежели у меня, это правда. Но иногда ты была права, особенно когда сказала, что мне не к лицу будет задирать нос и бежать от них. Ты надеялась, что и меня ждет обычная женская доля. Но я не таскала мешки с мукой с мельницы в поселок, бабушка. Я добилась этого.

Ханна

Родилась в 1871-м, умерла в 1964 году

У матери Ханны детишки родились двумя выводками. Четверо первых умерли от недоедания в голод, который случился в конце шестидесятых. Сама Майя-Лиза была настолько смела, что решила родить еще детей.

Смелость была вознаграждена. Весна семидесятого года выдалась ясная, с дождями. Вода напитала иссохшую землю, и она родила хлеб. Об изобилии, конечно, не было и речи, но в погребах до осени были капуста и картофель, а коровам в лугах хватило травы на то, чтобы дать молоко.

И Майя-Лиза забеременела.

Спохватившись, она прокляла свой злой рок, но Август, ее муж, сказал, что она, наоборот, должна быть благодарна судьбе. Им-то не пришлось бежать на скрипучих телегах из Даля, как многим-многим другим мелким крестьянам.

* * *

В новом выводке Ханна родилась старшей, за ней последовали еще одна девочка и трое мальчиков. Из всего этого мать извлекла урок — она не привязывалась к новым детям, как к дурным плодам и плохому поветрию.

Об этом Ханна узнала позже. В церкви.

В тяжелые времена в их церковь пришел молодой пастор с добрыми теплыми глазами. Этот пастор жил, следуя заветам Христа. Он делил свой хлеб со стариками, приходя в дома, он никогда не забывал принести с собой молока для детей, невзирая на то что еды не хватало и в его собственном огороде. Днями он хоронил детей и стариков и писал церковные благословения всем, кто бежал на Запад — в Норвегию и Америку. Ночами возносил молитвы за всех несчастных.

Молитвы не оказывали видимого действия, и пастор все чаще стал заменять их брошюрами, которые присылал ему брат, работавший врачом в Карлстаде. Это было полезное дополнение к его проповедям, в которых он твердил о важности чистоты. Чахотка происходит от грязи, а рахит от темноты, говорил он с амвона. Все дети должны видеть дневной свет. Они умирают не от мороза, а от темноты и грязи, гремел он. Всем детям надо давать молоко.

Эту весть паства встречала поначалу презрительным фырканьем, такие уж были времена. Но постепенно матери стали внимать пастору со страхом, и Майя-Лиза тоже слушала и воспринимала его слова со всей серьезностью.

Сколько было шума и ругани дома, прежде чем она смогла убедить мужа не плевать на половики. Но она была непреклонна, ибо поняла, что пастор прав. Новые дети росли крепкими и здоровыми.

Но вскоре пастор с добрыми глазами уехал, и его сменил другой, неумеренно любивший водку. Со священниками была просто беда, каждый следующий в этих местах был после трудных лет хуже предыдущего. Страх крепко засел в душах, радости было мало, а зависти много. Долго витала она между домами, над полями и лугами, над покинутыми дворами и усадьбами. Зимой о ней напоминали нищие, бредущие мимо домов.

Когда Ханне сравнялось десять лет, к ним в Бротен приехал новый пастор и принялся обходить дома. Он говорил, что они должны благодарить Бога за то, что живут в таком красивом месте. Ханна с удивлением выглянула в окно на озеро и высокие горы. Она так и не поняла, о чем он говорил, этот пастор. Еще меньше поняла она его слова о том, что Бог заботится о своих чадах и любит их. Бог помогал только тем, кто имел крепкую хватку и умел отбирать себе все, до последней крошки.

В двенадцать лет Ханна пошла в прислуги к богатым людям, живущим в устье реки. Там же она ходила и в школу, так как ей надо было уметь считать и писать. Отец сказал, что этого девочке будет довольно.

В Люккане, как называлась усадьба, владычествовала Ловиса, скаредная жадина, известная своим чванством и высокомерием. Усадьба считалась богатой в этом нищем краю, где на всю округу был лишь один жалкий заводик. Ловиса была несчастлива с детьми, две ее дочери умерли в младенчестве, один сын усох и умер от английской болезни — рахита. Остался младший сын, красивый мальчик, которым Ловиса могла гордиться. Он был не похож на обычных мальчишек даже внешне — был темноволосым и черноглазым.

Злые языки поговаривали, что незадолго до его рождения поблизости кочевал цыганский табор. Но рассудительные люди помнили, что дедом Ловисы по отцовской линии был испанец, матрос, который доплыл до берега в Орусте после кораблекрушения.

Хозяева усадьбы были родней, владелец Иоэль Эрикссон приходился братом матери Ханны. Дед до сих пор жил во Фрамгордене, а другие участки поделил между детьми. Иоэль, сын, получил Люккан. Майя-Лиза и ее муж — Бротен, участок там был меньше и земля хуже.

Словно в награду за эту несправедливость Майя-Лиза вышла замуж за доброго и работящего парня, Августа Ольссона, родившегося и выросшего в Норвегии. Между тем Иоэль случайно встретился с угрюмой Ловисой из Бохюслена.

Ловиса была набожна и благочестива. Подобно многим женщинам такого сорта, она находила какую-то странную радость в том, чтобы держать мужа в ежовых рукавицах, воспитывать его в духе Господа, изводить придирками и замечаниями и каждодневно убеждать в том, что лучше быть в плохом настроении, чем мучиться от нечистой совести.

У Ханны началась череда долгих дней, заполненных тяжелой работой и постоянной руганью. Ханна не жаловалась, дед и его жена и не думали ее жалеть, а Ловиса вообще относилась к ней как к животному. Кормили ее, правда, хорошо, а один день в месяце она была просто счастлива — когда ее отпускали домой к родителям с мешком муки.

В октябре, когда по вечерам стала рано сгущаться темнота, у Ханны пришли первые месячные. Сильно болело внизу живота, крови было много, и девочка испугалась, но не осмелилась ничего сказать Ловисе. Ханна раздергала на жгуты самое рваное полотенце и зажала их между ног, чтобы кровь не текла на пол. Ловиса подозрительно посмотрела на Ханну и, как всегда, на нее накричала:

— Пошевеливайся, что сидишь как колода, шевели ногами, девчонка!

Она позволила себе расплакаться только в субботу, когда пришла домой и уткнулась в грудь матери. Но мать отнеслась ко всему философски — подумаешь, какая-то капелька, стоит ли из-за этого плакать. Мать научила ее делать нормальные прокладки и закреплять их поясом на талии. Мать даже не пожалела для любимой дочери две драгоценные английские булавки из своей швейной шкатулки. Это было целое богатство. Позже Майя-Лиза сказала:

— Теперь ты должна понимать, что это опасно. Держись подальше от лоханей с помоями.

Однажды настал вечер, когда Ханне пришлось спать на сеновале. Вообще-то спальное место ей отвели в кухне, но там было неспокойно, там по вечерам вечно ссорились и ругались. Чаще всего ругали сына, которого мать вконец избаловала, или отец ругался с людьми. Ханна так уставала за день, что засыпала, несмотря на летавшие над ее сундуком ругательства. Но тем вечером работники подрались прямо в комнате, и в кухне были слышны звуки глухих ударов и громкие проклятия. Ханна решила, что теперь Иоэлю конец. Но потом раздался вопль Черного Рикарда. Подстрекательский вопль, больше похожий на рев из преисподней.

Он их подзуживал, прости его Господь.

Именно тогда Ханна сбежала в хлев. Она, правда, очень боялась мальчишки, который принимался щипать ее, стоило только матери отвести от него взгляд.

Она мгновенно уснула на сене, как измотанная за день ломовая лошадь, и проснулась оттого, что сын Ловисы пытался задрать ей юбку. Ханна старалась вырваться, но он держал ее крепко, и она поняла, что сейчас умрет. Поняв это, перестала сопротивляться. Рикард оказался тяжелым как бык. Он навалился на нее, втиснулся в нее, и Ханне показалось, что она сейчас разорвется на куски от жуткой нестерпимой боли. Она просила Бога забрать ее.

Потом ей показалось, что она и в самом деле умирает, но к полудню, к своему удивлению, очнулась, окровавленная и истерзанная. Она попробовала пошевелить сначала кистями рук, потом плечами, а потом ногами. Решение она приняла сразу, хотя сначала это была лишь неясная мысль: скорее домой, к маме.

Она медленно брела по лесу, оставляя за собой кровавый след. Последний километр ползла на четвереньках, но у нее хватило сил, добравшись до двери, вползти на крыльцо и позвать мать.

В первый и последний раз в жизни Ханна видела, как ее мать плачет. Девочка легла на кухонный стол, а мать выжимала тряпку за тряпкой, но не могла остановить кровь.

— Господи, господи, — беспомощно повторяла Майя-Лиза, но в конце концов сумела взять себя в руки и послала старшего сына за Анной, местной повитухой, принимавшей многочисленные роды Майи-Лизы. Повитуха сумеет остановить кровотечение. — Скорее, скорее! — крикнула она вслед мальчику.

Она собралась было снять с дочери разорванную одежду, но помедлила. Вдруг с внезапно вспыхнувшим гневом вспомнила, что Анна была не только повитухой, но и разносила сплетни от дома к дому, выбалтывая самые сокровенные тайны своих пациенток.

Майя-Лиза не могла понять, спит Ханна или потеряла сознание. Кухня была уже похожа на бойню, и Майя-Лиза громко взывала к милосердию Бога, а проснувшиеся дети во все глаза смотрели на обеспамятевшую сестру.

Но вот наконец пришла Анна, как всегда спокойная и уверенная в себе. Смешав какой-то порошок с нутряным салом, она смазала вульву Ханны получившейся мазью.

От прикосновений повитухи девочка очнулась и принялась тихо плакать. Повитуха склонилась над ребенком и спросила:

— Кто?

— Черный Рикард, — прошептала девочка.

— Я так и думала, — угрюмо пробормотала Анна. Немного погодя она дала девочке какой-то отвар, сказав, что это окончательно остановит кровь и погрузит Ханну в глубокий целительный сон. Один Бог знает, оправится ли она когда-нибудь, сказала Анна, да и замуж она теперь едва ли выйдет.

Майя-Лиза не выказала никакого огорчения по поводу обоих замечаний Анны, безропотно проглотив стыд. Она отослала детей в спальню, поставила варить кофе, прибралась в кухне и при этом обнаружила, что вместе с Августом исчезло и висевшее на стене ружье.

Майя-Лиза вскрикнула так громко, что разбуженные дети снова высыпали в кухню, но Анна только фыркнула:

— Дорогуша, успокойся, мы все равно ничего уже не изменим.

— Он же устроит там побоище! — голосила Майя-Лиза.

— Я так не думаю.

В этом Анна оказалась права. Когда Август добрался до Люккана, Рикарда там уже не было. Оба крестьянина выпили водки, успокоились и договорились, что Рикард женится на Ханне, как только девочка войдет в возраст, а до этого Иоэль и Ловиса будут относиться к ней со всем уважением, как к родной дочери.

Правда, из этого соглашения ничего путного не вышло. Ханна сказала, что скорее утопится в речке, чем выйдет за Рикарда. Майя-Лиза была близка к обмороку. Ловиса тайными тропами навещала сына и просила его ради Христа не показываться дома. Старуха Анна поговорила с ленсманом и сказала, что если малютка все расскажет, то Рикарда засадят до конца его дней.

Но ни Август, ни Майя-Лиза не хотели доводить дело до полного разрыва с люкканской родней.

Молва облетела все дома, люди стали сторониться Ловисы и редко заглядывали в Люккан. К тому же в один прекрасный день стало ясно, что Ханна беременна и дело скоро подойдет к развязке. Начали поговаривать, что никакого насилия не было и все произошло по обоюдному согласию. Повитуха Анна не зря работала языком.

Когда у Ханны второй месяц кряду не пришли месячные, Майя-Лиза в сотый раз постаралась уговорить себя видеть причину в том, что девочке порвали все внизу. Но как-то утром Ханну стало тошнить. Повитуха помяла ей живот, сделала большие глаза и сказала, что неисповедимы пути Господни. Отыскав в лесу полянку, где росла дикая петрушка, она приготовила отвар, но была вынуждена констатировать, что едва ли он подействует на малыша в животе Ханны.

— Дело зашло слишком далеко, — заключила она.

В тринадцатый день рождения, пятого июля, Ханна родила своего первенца, хорошенького крепкого мальчишку с черными глазищами. Роды протекали тяжело. Когда наконец все мучения остались позади, Ханна испытала прилив странной нежности к новорожденному мальчику.

Несмотря на то, что он был копией своего отца.

Это достойное удивления чувство заставило Ханну склониться к малопонятному на первый взгляд решению. Она поняла, что родителям будет трудно прокормить двух едоков, а значит, надо возвращаться в Люккан. Хозяин его клялся всеми святыми, что к Ханне станут относиться как к родной дочери, и, пока был в состоянии, Иоэль держал свое слово. Он сильно привязался к мальчику, который рос не по дням, а по часам. Это был удивительный и к тому же веселый и крепкий ребенок.

Ханна работала, как и прежде, за двоих, а Ловиса отнюдь не стала более дружелюбной, несмотря на свои постоянные речи о милосердии, которые она особенно рьяно вела после того, как избавилась от миссионера, который являлся на хутор раз в месяц и собирал свою паству в соседском сарае.

Все трое ждали возвращения Рикарда, но вслух никто не поминал о нем ни единым словом. По селу ходили слухи, что кто-то видел его в окрестностях.

Именно тогда Ханна решила сходить к колдуну, жившему в лесу за Чертовым ущельем, выше по течению реки. Она уже давно об этом подумывала, но боялась, наслушавшись сплетен о старике и его колдовских штучках.

Утром она попросила Иоэля присмотреть за малышом. Было воскресенье, и Ханна сказала, что пойдет в церковь. Дед заговорщически кивнул: это хорошо, что кто-то по своей охоте идет в дом Божий, сказал он, не смутившись злобного взгляда своей хозяйки. Ловиса крикнула вслед Ханне, чтобы та не забыла помолиться в доме Божьем.

До церкви предстояло одолеть добрую милю по берегу реки, а потом был крутой подъем под жарким солнцем — дорога вела вдоль порогов. Но в спокойной воде Ханна нашла брод, а оттуда оставалось еще полчаса пути до крытого черепицей дома в конце тропинки. Дом Ханна отыскала легко — когда-то она была здесь с матерью и поклялась никому и никогда об этом не рассказывать. Сердце ее бешено колотилось от страха, но старик и его старуха смотрели на нее без всякого удивления. Они поняли: девочка хочет получить руническую молитву. Ханна не посмела говорить и только кивнула, с ужасом посмотрев на угол дома, где рунические колдуны, согласно обычаю, хранили отрезанные конечности мертвецов, и конечности эти по многу лет висели потом под балками потолка.

Но никаких человеческих конечностей Ханна не увидела. Нет, это лошадиное копыто, а уж оно-то ни в коем случае не могло ее смутить. Она уже не раз видела такие в углах домов, куда матери обычно не пускают детей.

Старуха положила руки сначала на лоб Ханне, потом на сердце. Одновременно она говорила с мужем на странном, незнакомом языке. Старик, кивая, выстругал небольшую палочку и принялся вырезать на ней руну за руной. Закончив работу, он многозначительно улыбнулся и сказал, что теперь она может отбросить прочь свой страх и стыд.

Ханна отдала старикам несколько скопленных ею мелких монет, сделала глубокий книксен и с облегчением пустилась в долгий путь до дома, пряча в лифе волшебную палочку. Вернувшись, она получила пощечину за долгое отсутствие и для того, чтобы впредь не вела себя так плохо. Как распутная девка, сказала Ловиса. При этом она как-то странно прятала глаза.

Два дня спустя домой заявился Рикард, надутый как петух — в высоких сапогах и мундире с белыми пуговицами. Он важничал, посмеивался над родителями, удивляя их своим солдатским видом. Говорил он громко, даже не говорил, а вещал, что никогда не станет крестьянином и не будет влачить жизнь с какой-то там батрачкой. Ханна поняла, что у него нет ни малейшего намерения жениться на шлюхе.

Дрогнул он только один раз, когда в дверях кухни появился четырехлетний карапуз и засмеялся ему в лицо. Бравый солдат повернулся на каблуках и позорно ретировался.

Плач Ловисы перешел в громкие рыдания. Но ее муж посмотрел на ребенка и Ханну. Оба с трудом скрывали радость. Никто из них не произнес ни одного слова в утешение.

Ханна время от времени сжимала под блузкой палочку с рунами. Потом она несколько дней просыпалась по утрам со странным ощущением, будто кто-то нежно гладит ее по руке.

В середине лета в деревню приехал мужчина родом из Вермлана. Говорившие с ним люди рассказывали, что он мельник и хочет восстановить старую мельницу на Норвежских порогах. Молодые считали его стариком. Люди постарше говорили, что он в самом расцвете сил. Но все были едины в том, что он очень мало и неохотно рассказывал о своей жизни. Только старой Анне он поведал, что его жена и дети умерли и он не смог больше оставаться в Вермлане, не смог управляться с мельницей, где его нестерпимо мучило одиночество.

Он стал пить, чтобы отделаться от тяжких воспоминаний. Об этом он тоже рассказал Анне.

Он ходил по домам, ища сочувствующих слушателей. Везде он убеждал крестьян, что они просто обязаны молоть зерно на мельнице у порогов, как делали встарь они сами, их отцы и деды. Но в конце концов он понял, что для того, чтобы снова запустить старую мельницу, ему придется здорово попотеть.

И он колебался. Люди здесь были скрытны, тяжелы на подъем и более скупы на слова, чем его прежние земляки. В домах было мало радости, а кофе, который предлагали ему хозяева, был жидковат и отдавал жженой рожью.

Он приехал сюда из местности более щедрой, более тучной и более разговорчивой. Из родных мест его выгнала зависть, заставлявшая смотреть, соизмерять и сравнивать. Но здешняя природа была скупа, и та же болезнь процветала и тут, да к тому же и пропитание в этих местах добывать было труднее, и тяжелое чувство зависти отравляло каждую встречу с людьми.

Да и с мельницей дела обстояли неблестяще — требовались неимоверные усилия, чтобы привести ее в порядок. Парапеты вдоль порогов рассыпались, мостки сгнили, лестницы в самой мельнице были в плачевном состоянии. Однако дубовая сушилка сохранилась, так же как колесо и плотина у озера. Жернова были из лунгносского камня и выглядели как новенькие. Он прикинул высоту падения воды — футов тридцать и решил, что ее силы будет достаточно.

Сарай и коровник были в порядке, как и надежный, добротный жилой дом — с маленькими комнатками, но с большой кухней.

Таково было положение.

На своем веку ему пришлось побывать во многих уголках Финмаркена, видел он леса и живописные берега Кларэльва, но никогда не приходилось ему встречать такую дикую красоту. Он смотрел на отвесные стены достигавших неба гор, на соколиные гнезда в расселинах скал, наблюдал величественный полет этих птиц над крутыми обрывами. Он жадно слушал громовой шум порогов и тихий шелест темных северных озер, видел мягкие луга, на которых паслись овцы. Он нисколько себя не обманывал. Поля здесь были тощие, но леса абсолютно нетронутые и местами непроходимые. Они были такими же в доисторические времена, думалось ему.

Это было уже что-то.

Чуткий по своей природе человек, он умел слушать горы и озера, пороги и высокие клены. Лешие разговаривали с ним тихими, едва слышными голосами.

Среди новых его соседей был и кузнец, казавшийся отличным малым. Дружба с кузнецом — это первое дело для любого мельника.

Однако самая трудная проблема — это деньги. Он понимал, что ему придется продать старую мельницу в Вермлане. Эрик Эрикссон из Фрамгордена был, как и все крестьяне, изрядным скупердяем, но скрепя сердце согласился помочь с ремонтом.

Единственным человеком в деревне, с которым Бруман мог вести задушевные разговоры, была старая Анна, повитуха. Она, между прочим, варила лучший в округе кофе, и мельник все чаще и чаще наведывался в ее кухню. Именно Анна выразила словами то, о чем он уже давно думал, но не смел признаться даже самому себе.

Ему нужна женщина, работящая и терпеливая. В лесу тяжко жить одному.

После этих слов в кухне повисло долгое молчание. Он вдруг ощутил страшную усталость, мучившую его все последние годы. Он стар, слишком стар, чтобы начать жизнь сначала.

— Я уже не радуюсь жизни, — сказал Бруман.

— Ты же молодой мужчина, — возразила Анна.

— Мне уже за сорок.

— Это лучшие годы для мужчины.

— С женщинами мне не везет, — горестно произнес он.

Анна все обдумала к его следующему вечернему визиту. Она как будто невзначай завела разговор о Ханне, о несчастной девочке, которой так не повезло в жизни. Это был такой стыд. И все же эта девочка родила внука Эрикссонам из Фрамгордена. Мельника глубоко тронула история о страшном насилии, Анна прочитала это по его глазам и окончательно поняла, когда он произнес:

— Ей не позавидуешь.

Он выпил водки и домой шел не спеша, слегка пошатываясь в темноте. Он ни о чем не думал, но Анна видела его насквозь, угадывая его животные чувства.

Когда Йон Бруман добрался до своего заброшенного и пустого дома у мельницы, он словно в первый раз увидел его комнатки и кухню. И увиденное породило весьма практическую мысль: да, ему нужна хозяйка. Когда он улегся в кровать, эта мысль превратилась в неудержимое вожделение. В висках стучала кровь, член одеревенел. Господи, господи, как же давно у него не было женщины.

Он вспомнил Ингрид, и желание угасло, член опустился. Ничего хорошего не было у них в кровати. Да и вообще, как она выглядела? Он помнил только, что жена постоянно пилила его из-за денег, которых вечно не хватало, и ругала за то, что он пил водку по субботам.

Жену он помнил смутно, но Юханна, его дочка, которую воспаление легких убило в возрасте восьми лет, стояла перед ним как живая.

Как ему не хватало любимой малышки.

Он проснулся на следующее утро, и мысли его приняли окончательную форму. Девочка эта рано повзрослела. На нее можно надеяться. То, что у нее есть ребенок, — это хорошо. Он мечтал о малютке, но понимал, что своих детей у него уже никогда не будет. Да и вообще, не так уж это и глупо — девочка унаследует богатый хутор.

Не откладывая дела в долгий ящик, он отправился в Люккан.

* * *

Ханна, как обычно, проснулась с ощущением странного предчувствия и точно в экстазе обхватила руками палочку с рунами. Потом разбудила сына, спавшего в кухне, в кроватке с соломенным тюфячком.

— Рагнар, малютка, — позвала она.

Ей невероятно нравилось выбранное ею имя, так как у нее хватило сил его добиться, невзирая на сопротивление обеих семей — ни у кого из них в роду такого имени никогда не было. Но потом они подумали и решили, что незаконнорожденному нет нужды носить традиционное имя.

Но Ханна, называя сына, вспомнила мальчика, учившегося с ней в школе.

Теперь она понимала, что ее замысел удался. Сын был очень похож на того школьного друга — такой же солнечный мальчик, всегда общительный, веселый и дружелюбный. Вот и сейчас, на рассвете, только открыв глаза, он уже улыбался матери.

Она прибралась в кухне и приготовила завтрак. Свекор пришел, как только каша была готова, тяжело сел за стол и принялся за еду. Ханна стояла у него за спиной с тарелкой в руке и ела, как она привыкла когда-то, с сынишкой на руках — ложечку Рагнару, ложечку себе.

Они оба, она и Иоэль Эрикссон, любили эти утренние часы. Ловиса в утренней трапезе не участвовала — ей надо было прочесть столько молитв!

Через несколько часов пришел приезжий мельник. Девушка внимательно на него посмотрела и подумала, что он представительный, у него широкие плечи и коротко постриженная бородка — как у знатного господина. А он, прищурившись, рассматривал Ханну. Господи, что он на нее так уставился?

Он и в самом деле смотрел на нее во все глаза. Да, она неброская, но очень внимательная. Из тех, кто смотрит и умеет видеть. Силы ей тоже не занимать, она смогла пережить и горе, и стыд.

Как же она молода, подумал Бруман, лет шестнадцать — немного больше, чем было бы Юханне, останься она в живых.

Он вдруг застыдился своего вечернего вожделения и утренней практичности. И не успел оправиться от смущения, как в кухню ворвался ребенок, маленький мальчик с большими, исполненными любопытства глазами, в которых не были ни тени робости или страха. Он посмотрел на мать и засмеялся. Это был искренний, радостный смех, такой необычный, даже вызывающий, в этом небогатом доме.

Мельник протянул мальчику руку и сказал:

— Ну здравствуй. Меня зовут Йон Бруман.

— Здравствуй, здравствуй, здравствуй, — пролепетал малыш и положил обе ладошки на руку мельника.

Впервые в жизни кто-то уважительно поздоровался с Рагнаром, и глаза Ханны сверкнули от счастья. Но тут в кухню, тяжело топая, вошел Иоэль Эрикссон и с порога сказал:

— Тебе давно пора. Мальчика возьми с собой.

Еще спустя секунду появилась Ловиса и принялась ворчливо ругать Ханну за то, что та забыла сварить кофе. Девушка торопливо исчезла за дверью. Йон Бруман проследил за ней взглядом, отметив, какая прямая у нее спина, спина, которую она привыкла гнуть в поле с ребенком на руках. Решение созрело мгновенно: он заберет их отсюда обоих — и ее, и мальчика.

По пути домой Йон зашел к Анне. Он был немногословен. «Делай что хочешь, старушка, но устрой так, чтобы я смог поговорить с девочкой».

Сказать это было легче, чем исполнить — с тех пор как Ханна стала в Люккане снохой, свободного времени у нее не было ни минуты. Но Анна нашла выход. Она пошла к Майе-Лизе, поговорила с ней, и та послала в Люккан одного из сыновей. Мальчишка должен был сказать, что Ханну ждут дома на праздник, погостить у родителей.

* * *

В субботу Бруман поднялся спозаранку и принялся за уборку дома. Мебели у него было мало — стол и скамья, — поэтому уборка не заняла много времени. Хоть и бедно, но зато чисто.

На плите стоял старый глиняный горшок. Йон хорошенько его вымыл и отправился в лес нарвать цветов. На дворе стоял конец августа, Йон миновал березовую рощу и нашел наконец то, что искал, — полянку с белыми и синими колокольчиками. Они уже, правда, начали вянуть, но Йон оборвал подсохшие листья и поникшие цветки.

В конечном итоге букетом он остался доволен.

Днем в субботу старая Анна взяла Ханну с собой в Бротен. Майе-Лизе Анна сказала, что они обе — она и Ханна — пойдут в лес. Анна хотела нарвать растений для приготовления лекарств. Майя-Лиза удивилась, но Ханна обрадовалась — она любила бродить по лесу.

Они подошли к дому у мельницы, где Ханну с нетерпением ждал Йон Бруман. Анна сказала, что ей надо поискать белену на северных холмах, и исчезла.

Йон показал Ханне свое жилище. Она нашла его просто величественным. Превосходный дом, с комнатами и кухней — с двумя окнами с видом на озеро, да еще ночная сторожка.

Йон говорил без умолку, но Ханна не столько вникала в смысл его слов, сколько вглядывалась в выражение лица. Ему нужна женщина в доме, и Ханна незаметно сжимала в руке амулет.

Когда же Йон заговорил о свадьбе, Ханна впервые по-настоящему изумилась.

— Но мальчик… — выдавила она из себя в конце концов.

Бруман поспешно кивнул: конечно же он подумал и об этом. Мальчика она возьмет с собой, и он, Йон Бруман, станет о нем заботиться. Они очень быстро договорились, что Йон примет на себя ответственность за ребенка.

Она не совсем его поняла, и он стал терпеливо ей объяснять, что ему надо поговорить с ее родителями, с пастором, а потом оформить все необходимые бумаги, чтобы его назначили опекуном Рагнара.

— Мы пока совсем мало друг друга знаем, — сказал он.

Тут Ханна улыбнулась в первый раз и сказала, что ей кажется, будто они уже лет десять знакомы.

— Жизнь наша будет нелегкой, — сказал он. — Придется много работать.

— К работе мне не привыкать, да и запросы у меня невелики.

Она явно испугалась, и Бруман поспешил исправить свою оплошность:

— Еды хватит и тебе, и малышу.

Ханна улыбнулась еще раз, вспомнив слышанную в детстве поговорку — в доме мельника никогда не бывает хлеба. Но улыбка быстро угасла, когда Ханна посмотрела на разбитые мостки и вспомнила, как погиб прежний мельник: он вышел на мостки, доска под ним подломилась, и он упал прямо в водопад.

Вскоре вернулась Анна и заговорила о том, что все дело надо сохранить в тайне. Ни одна душа не должна ничего знать до оглашения обручения в церкви. Сперва следует выправить все бумаги об опекунстве, и чтобы люкканские Эрикссоны не вступились за Рикарда и не сохранили его отцовства.

— Тебе надо как можно скорее переговорить с Августом, этот человек умеет молчать, — заключила Анна.

Ханна вернулась домой в сумерках с грызущим чувством, что на нее свалилось слишком многое. Она станет матерью и хозяйкой в таком же большом доме, как в Люккане. Мальчик обретет отца, как обещал Бруман. Конец стыду и позору, думала Ханна. Кончатся разговоры об ублюдке и потаскухе.

Но это слишком, сказала она себе. Счастье, свалившееся на нее, было избыточным, она не заслужила его. Но, подумав, Ханна сладко потянулась, тряхнула головой и подумала, что уже давно за него расплатилась.

— Это справедливо, — произнесла она вслух и подумала: «Никогда не верила, что Бог может быть таким справедливым».

Ей будет не хватать мебели, которой нет в доме мельника, полотенец и многого другого, что имелось у нее здесь. К тому же она как-то не подумала о мужчине, с которым отныне будет делить жизнь и постель.

Придя в родительский дом забрать сына, она боялась, что не выдержит и все расскажет — удивительная тайна просто взорвет ее изнутри. Но нет, ей надо было спешить назад, в преисподнюю люкканской усадьбы.

Ханне было легче скрывать свою радость, пока она застилала тюфячок, укладывала и баюкала сыночка, отодвинув на задворки сознания чувство торжества.

«Черт, — шептала она в исступлении, — черт, как же это будет здорово, когда я смогу рассмеяться в лицо всем этим чванливым свиньям и сказать им все, что о них думаю».

Потом она испугалась и принялась просить милосердного Бога, чтобы простил ей эти злые мысли.

Засыпая, она думала о букетике цветов. Она никогда не видела мужчин, да, впрочем, никогда и не слышала о таких мужчинах, которые собирают в лесу цветы и ставят их в горшок. Это странно, но очень нежно — это она поняла. Хватит и того, что она увидела цветы на столе Йона Брумана — по крайней мере летом.

Ночью ей снились пеларгонии, цветы в горшках. Она видела такие цветы один раз в жизни — на окне пасторского дома.

Несколько дней спустя по округе разнесся слух о том, что мельник уехал домой, в Вермлан, решив не восстанавливать старую мельницу на Норвежских порогах.

Это ложь, подумала Ханна.

Но прошла неделя, а от Йона Брумана не было вестей. Впервые в жизни Ханна впала в отчаяние. Это было тяжелее всякого стыда, и она поняла, что именно надежда делает человека уязвимым. Нельзя надеяться и верить в божественную справедливость.

— Вставай скорее! — прикрикнула на нее Ловиса. — Что сидишь как привидение? Если заболела, то отправляйся домой к матери.

Но Ханна не могла уйти в темноту с ребенком. Осень в этом году пришла рано, сильный ветер срывал сухие листья с ветвей, и сейчас, в раннее воскресное утро, они хрустели под ногами, пока Ханна шла к коровнику на дойку. Там, в темноте, ее ждал Август.

— Святой отец, — удивленно произнесла Ханна, — что вы здесь делаете в такую рань?

Пастор прижал палец к губам и указал рукой на дом.

— Они спят, — прошептала Ханна.

Тут она узнала, что Йон Бруман побывал у пастора в понедельник, договорился о венчании и попросил пойти к Ханне с предложением. Помимо того, они поговорили о церковных документах на мальчика.

— Я позаботился о том, чтобы во время оглашения в церкви было сообщено и об опекунстве Брумана, — сказал Август с затаенным удовольствием.

Бруман уехал в Вермлан, чтобы перевезти оттуда мебель и другие пожитки в дом у мельницы на Норвежских порогах. Он вернется через несколько недель, и тогда состоится бракосочетание.

— Отчего же вы так долго не шли?

— У нас с матушкой не было ни единой свободной минутки. Надо было выкопать картошку до наступления холодов, а то нам не хватило бы ее и до Рождества.

Ханна согласно кивала, не в силах его упрекнуть. Она тяжело опустилась на скамеечку и продолжала кивать, а он стоял в дверях коровника и говорил, что ей пора приниматься за дойку. Она, плача, взялась за работу, и горячие соленые слезы падали в теплое молоко.

Но прошедшая неделя многому ее научила. Нет, никогда и ни на что нельзя надеяться.

Возвращаясь домой в слабом свете всходившего солнца, Август думал о том, что забыл сказать Ханне самое главное: зимой и он, и его мальчики будут загружены работой — Бруман попросил их помочь с ремонтом мельницы.

Был у Августа и лесоматериал — отлично высушенные за трудные годы бревна. Он запасал их, когда ему пришлось до изнеможения трудиться, строя настоящие коровники.

Ханна, вернувшись в дом, занялась привычным делом. Когда завтрак был съеден, она спокойно сказала Иоэлю Эрикссону, что пойдет к родителям и возьмет с собой сына. Иоэль хмуро кивнул и сказал, чтобы она поторопилась и ушла до того, как проснется Ловиса.

— Смотри не опоздай к десятичасовой дойке, — добавил он.

Было очень холодно, когда Ханна по тропинке углубилась в лес. Но девушка не чувствовала пронизывающего ветра, ей было тепло от распиравшего ее чувства благодарности.

Она впервые всерьез подумала о Брумане, о том, как ей вознаградить его. Она любит порядок, она сильная, она знает, что требуется от хозяйки дома. Деньги сами по себе никогда ее особенно не заботили, но считать их она сумеет, учитель хвалил ее за успехи в арифметике. Она поведет хозяйство так, что Бруман будет гордиться своим домом и своей женушкой.

Потом она вспомнила о мебели. Интересно, что за мебель привезет он из Вермлана? Наверное, красивую, намного красивее, чем в Люккане. Она одернула себя, вспомнив клятву не питать пустых надежд.

Мальчик замерз и начал капризничать. Ханна взяла его на руки и прикрыла своей шерстяной шалью. Тропинка между тем вывела ее из леса на поле Августа. Там уже работали, выкапывая картошку, но мать, тоже бывшая здесь, оторвалась от работы и пошла навстречу дочери.

— Значит, освободилась, — сказала Майя-Лиза, и в ее голосе было больше теплоты, чем в словах. Ханна вгляделась в утомленное лицо матери и прочитала в ее глазах радость. И еще гордость. Это было так необычно, что Ханна на мгновение потеряла дар речи и смогла лишь выдавить обычное «С добрым утром».

Они сварили кофе, сели за стол в кухне и стали пить кофе вприкуску, ощущая, как сладкие кусочки растворяются во рту от горячего напитка.

Потом мать произнесла:

— Надеюсь, ты не будешь спать вповалку с тремя или четырьмя детьми.

Ханна не дрогнула, только вздохнула глубже, чем обычно, но спина ее осталась прямой. Она подумала о том, о чем не смела говорить даже сама с собой. Йон Бруман будет делать с ней то же, что сделал Рикард, сын Иоэля. Будет делать каждую ночь, на той кровати в горнице.

Она едва не произнесла это вслух, но сдержалась и сказала только, что у них будет отдельная кровать.

Ханна поняла, что краснеет, в воздухе в этот момент носилось что-то пугающее. Это не было понимание, это не была мысль — Ханна просто чувствовала, что ей страшно.

Мать заметила этот страх и спокойно заговорила:

— Не надо так пугаться. Такова женская доля, к ней постепенно привыкаешь. Думай о том, что ты стала хозяйкой дома и что твой мужчина лучше всех остальных.

— Почему он хочет жениться именно на мне?

— Ты молодая, неприметная и работящая.

Ханна посмотрела на мать со страхом, смешанным с удивлением. Она никогда не говорила о Ханне ничего хорошего. Похвала опасна, она навлекает несчастья. Но Майя-Лиза продолжала:

— Надо сделать все, чтобы ты выглядела пристойно. Это все же свадьба… Я подумала, что можно перешить мое старое подвенечное платье. — Она неуверенно посмотрела на Ханну. Та молчала, и Майя-Лиза наконец произнесла: — Не знаю, правда, что ему нравится, он выглядит как важный господин.

Она ждала, что скажет Ханна.

«Я должен уважать тебя и твою мать…»

Но это была лишь мимолетная мысль, в следующий момент Ханна вновь содрогнулась от ужаса при воспоминании о кровати в спальне.

— Мама, — сказала она, — ничего не выйдет. Я не смогу.

— Глупости, — отрезала Майя-Лиза, отбросив телячьи нежности. — Почему это ты не сможешь делать то, что делают все женщины? К этому привыкают, вот и я привыкла. Страшна не постель, страшны роды.

Ханна помнила свои роды. Они не были легкими, но и не имели таких страшных последствий, как ощущение неизбежности смерти после того, что сделал с ней на сеновале Черный Рикард.

— Надо закрыть глаза и расслабить тело, — сказала мать и покраснела. — В этом нет ничего стыдного, коли благословил пастор. А теперь пошли мерить платье.

Но из этого ничего не вышло — они тотчас убедились, что подвенечное платье Майи-Лизы, давно забытое и лежавшее в сундуке, завернутое в шелковистую бумагу, оказалось мало Ханне. Она была выше и шире Майи-Лизы в молодости.

— Я просто сгорю от стыда за такое платье.

— У нас никогда не было много денег, — сухо возразила Майя-Лиза.

Но Ханна ее уже не слушала. Она вообще словно одеревенела, ей было холодно в жарко натопленной кухне. По дороге в Люккан Ханна впервые задумалась о том, чтобы сбежать от всех, взять ребенка и присоединиться к нищим попрошайкам, которые, как она помнила, бродили по округе в неурожайные годы. Потом она посмотрела на сына, вспомнила те ходячие скелеты и поняла, что не сможет сделать этого.

Наверное, она и в самом деле привыкнет, как говорит мать: закрыть глаза и расслабить тело. Ложась спать в своем углу в кухне, Ханна попыталась думать о красивой мебели, которую Йон Бруман привезет из Вермлана. Но это было тяжело. Ханна несколько раз вставала, но в конце концов все же заснула.

Наутро самые худшие страхи рассеялись. Когда Ханна встала, разожгла огонь в плите и потащилась в коровник с тяжелыми кадками, она пыталась представить себе, как — совершенно по-другому — будет себя чувствовать, растапливая собственную плиту и обихаживая собственных коров.

Она приступила к дойке. Упираясь лбом в бока больших животных, Ханна приняла окончательное решение: Йон Бруман не должен узнать о ее страхах, никогда. Она будет послушной и мягкой, как советовала ей мать.

Закончив доить, Ханна вышла из коровника. На улице шел снег, падал на землю крупными мокрыми хлопьями. Остановившись на пороге, она подумала, что сейчас только начало октября, а зима уже наступила, ранняя долгая зима. Снежинки будили чувство древней тоскливой обреченности.

Впереди нескончаемая, холодная, как железо, голодная зима. Но Ханна скоро уйдет к Йону Бруману.

К полудню снег перешел в дождь, а еще через несколько дней сквозь тучи проглянуло солнце. Зима резко отступила, осень зацвела яркой позолотой кленовых листьев, а старики заговорили о бабьем лете. Как и обычно, в эти осенние дни женщины потянулись в лес собирать бруснику. Пошла за брусникой и Ханна, откровенно сказав Ловисе, что хочет помочь матери нарвать ягод. Уходя, она слышала визгливые ругательства, которыми провожала ее Ловиса.

Ханна не выдержала, обернулась и рассмеялась Ловисе прямо в лицо.

* * *

В конце октября, к всеобщему удивлению, вернулся Йон Бруман. Вернулся он на тяжело нагруженной телеге. Вместе с ним из Вермлана приехал его двоюродный брат. Скоро по округе поползли слухи о том, что вдвоем они покрасили дом у мельницы изнутри и снаружи. Внутри белой краской, снаружи — красной. Неслыханная роскошь для этих краев, где так не красили даже пасторские дома, но сплетники утешались тем, что гордыня до добра не доведет.

Через два дня Бруман неожиданно появился в кухне люкканской усадьбы и сказал Эрикссонам, что они должны попрощаться с Ханной и ее сыном. От изумления Ловиса впервые в жизни потеряла дар речи. Но вместо нее в бой вступил Иоэль Эрикссон:

— Мальчик останется здесь — он наш внук.

— Это мой мальчик, — невозмутимо ответил Йон Бруман. — Вот документ.

Когда они шли со двора, Ханна плакала. Йон, несший мальчика, ничего не заметил, а Ханна скоро успокоилась. Она прежде никогда не слышала о слезах радости.

Они пошли прямо к пастору, который нисколько не удивился их приходу, пожелал им счастья и пожал руки. Когда они пошли дальше, Ханна сказала:

— Кажется, он совсем не удивился.

— Он все знал, — ответил Йон. — Надо же выправить церковную метрику для мальчика. Ты сможешь дойти до Норвежских порогов?

Ханна от души рассмеялась. Они медленно дошли до опушки и углубились в лес. Они шли молча, думая о том, как много между ними невысказанного. Но им обоим было трудно подобрать слова для начала разговора. Ханна то и дело пыталась задать вертевшийся у нее на языке вопрос: «Почему вы выбрали меня?» Но слова застревали в горле.

Они остановились передохнуть у ручья близ Ульвиклиппа и напились воды. Отвесные горы, вздымавшиеся до неба, источали первобытный покой на иссиня-темный лес. Золотистые монетки березовых листьев вихрем кружились у крутых утесов, а в восходящих потоках неторопливо парили соколы.

— Какая здесь мирная тишина, — сказал Бруман, и Ханна улыбнулась. Она всегда улыбалась, если чего-то не понимала. Потом она отошла в сторонку, ополоснула в ручье лицо и руки и, вернувшись, молча уселась рядом с Бруманом.

Немного погодя он заговорил. Это был не очень складный рассказ о его прежней жизни, о жене, которая устраивала ему скандалы из-за водки.

— Ты должна знать, что по субботам я пью водку, — сказал он, но Ханну это не удивило и не напугало.

— Мой отец тоже пьет водку по субботам, и Иоэль Эрикссон.

Йон улыбнулся Ханне и стал рассказывать о дочке, которой он не успел вдосталь нарадоваться.

— Теряешь всякую радость, когда такое случается с ребенком.

— Чахотка?

— Да.

Он не смог не рассказать о тяжелых воспоминаниях о жене, которая вечно экономила на еде. Но Ханна, словно прочитав его мысли, сказала, что, как ей говорили, уносит детей не из-за еды, главное — это чистота, потому как зараза гнездится в грязи и затхлом воздухе.

Бруман согласно кивнул, вспомнив, какой неряхой была его жена. Потом он покраснел и сказал, что Ханна должна понять, как тяжело ему начинать все сначала.

— Иногда мне кажется, что я не смогу с этим справиться, — признался он.

Ханна опечалилась, но, сглотнув, взяла себя в руки и сказала:

— Мы вместе справимся.

Тогда Бруман сказал, что очень доволен своим новым положением и невероятно рад, что у него теперь такая молодая и красивая жена.

Вот тут-то Ханне стало немного не по себе.

Но все же это был один из самых счастливых дней в ее жизни. Свежевыкрашенный дом был красив, как домики на картинках в школьных учебниках. Ханна даже хлопнула в ладоши от восторга, увидев свое новое жилище.

Двоюродный брат из Вермлана привез на телеге скарб, но мебель стояла пока в коровнике. Пока мебель выносили из коровника, Ханна могла всю ее хорошенько рассмотреть. Потом она сможет сама решить, куда и что поставить. Те вещи, что ей не нравились, сразу уносили на чердак.

Она так и не смогла прийти в себя от удивления от внезапно свалившегося на нее счастья.

Она прошла в кухню и обнаружила там игрушки, привезенные Йоном из дома — маленькую деревянную лошадку, тележку и деревянный строительный конструктор.

— Это все твое, — сказал мальчику Бруман. — Будешь мирно сидеть возле мамочки и работать.

Рагнар, ошалевший от счастья, бросился к Ханне:

— Смотри, мама, смотри, что у меня теперь есть.

Ханна во второй раз за этот день пролила слезы радости.

— Побудь пока в кухне, сынок.

Когда Йон и Ханна вышли из дома, Бруман озабоченно произнес:

— Здесь так много опасных мест для ребенка.

Он заметил, что Ханна плачет, но она поспешно сказала:

— Я редко плачу. Только от радости.

Он неловко погладил ее по щеке.

Мебель оказалась потрясающе красивой! Такая мебель раньше не могла ей даже присниться. Тут были полированные шкафчики, а некоторые вещи были даже окантованы латунью. Здесь был диван с круглой спинкой и синей полосатой обивкой… Нет, это просто не может быть правдой!

— Шелк, — мечтательно произнесла она, погладив диван, осторожно, словно боясь, что от прикосновений ткань лопнет.

Но Йон явно не разделял ее радости:

— Он совсем износился, на нем нельзя уже ни лежать, ни сидеть. Придется его выбросить.

— Вы с ума сошли! — воскликнула Ханна, но осеклась и прижала ладонь к губам, чтобы удержать резкие слова. — Я хочу сказать, что никогда не видела такой красивой мебели, даже у пастора. Пусть диван стоит в зале.

Йон засмеялся:

— Ну я же сказал, что решать тебе.

Он все еще смеялся, когда они с братом принялись носить в жилой дом другие вещи — секретер, настенные полки, комод и стулья с такими же спинками, как у дивана.

— Смотри, тут уже для людей места не остается, — сказал он. К великому своему разочарованию, Ханне пришлось признать его правоту, и часть всей этой красоты отправилась на чердак.

Комод придвинули к стене в комнате, и Йон сказал:

— Кровать я не стал привозить, сделаем себе новую, но матрасы, покрывала и полотенца привез — они в сундуках.

Под конец принесли скамьи, раздвижной стол и раскладной диван в кухню. Ханна просмотрела все ткани в сундуке, их было много, но местами их прихватила сырость и появились пятна плесени. Ханна едва не расплакалась от отчаяния, но в конце концов решила отнести ткани матери — может быть, удастся их отстирать.

Потом она нашла ящик с фарфором. Он был так красив, что Ханна опять не смогла сдержать слез.

Йон припас хлеб и сыр, и они немного подкрепились, а потом, тяжело нагруженные, отправились к родителям Ханны. Йон тащил сундук с тканями, Ханна несла Рагнара, а тот — свои игрушки.

Целую неделю братья Ханны таскали через лес к Норвежским порогам сухую древесину, а Ханна с матерью стирали и полоскали покрывала, простыни, пододеяльники и полотенца. Словно куры к просу со всех сторон сбежались соседки, преисполненные любопытства и зависти. В четверг пришла старая повитуха Анна и сказала, что людям теперь целый год будет о чем поговорить. Она встретилась с Бруманом, который пожаловался, что женщины осадили и его мельницу. Майя-Лиза смеялась, широко раскрыв беззубый рот, а Ханна тихо ворчала, что все эти сплетницы способны на одно: радоваться чужому несчастью. Не дай бог показать им, что у тебя что-то есть.

Потом она насторожилась, когда Анна сказала:

— Старухи шепчутся, что здесь не обошлось без колдовства. Как иначе могла Ханна подцепить вермланца?

Они с Майей-Лизой посмеялись и над этим. Правда, женщины даже не заметили, что Ханна вдруг исчезла, выбежав из избы, и бросилась к забору, где судорожно обхватила рукой спрятанную под рубашкой палочку с рунами. Страшные мысли роились в ее голове. Неужели такое возможно, неужели руны и колдовство помогли ей найти мужа?

На следующий день она собиралась вернуться на мельницу готовиться к свадебному пиршеству, которое должно было состояться после венчания. Стоит ли рискнуть и рассказать Бруману о палочке?

В пятницу во второй половине дня Ханна пошла через лес к Норвежским порогам. Солнце упрямо продолжало немного греть и теперь, на исходе октября, но воздух был уже по-зимнему чистым и ломким как лед. Дышалось необычайно легко. Но погода Ханну не радовала, и виной тому была палочка с рунами. Да и мать напутствовала ее странными словами:

— Оставайся дома на ночь.

Потом мать хихикнула. Ханна не верила своим ушам, но в смехе этом прозвучали похоть и вожделение.

Она проходила мимо Ульвклиппа, когда вдруг поняла, что надо делать. Надо избавиться от проклятой палочки. Ханна вскарабкалась вверх по крутому склону, завернула палочку в дубовый лист, перевязала бечевкой и спрятала в одну из трещин.

— Ты свое дело сделала, — сказала она и на всякий случай добавила: — На этот раз. Если ты мне еще когда-нибудь понадобишься, я знаю, где тебя найти.

Она пошла дальше, поднялась на холм и достигла подъема, он был довольно крутой, но идти было нетяжело, так как отсюда удобная дорога вела прямо к мельнице. Вскоре до слуха Ханны донесся шум водопада.

На некоторое время Ханна задержалась здесь. Она долго стояла и слушала, прежде чем поняла, что в этом шуме присутствует еще какой-то звук, водопад почти заглушал его, но он все же был явственно различим — звучала скрипка! Ханна едва не окаменела от ужаса. Битый час просидела она на камне, скованная страхом. Это водяной! Это играет водяной, чтобы заманить к себе Йона Брумана сквозь грохот водопада.

Она вскочила и, задыхаясь, прижав к груди сжатые в кулаки руки, бросилась к мельнице, которую Бруман поставил над порогами и над играющими на дьявольских скрипках водяными.

— Ты пришла, — сказал он, удивленно глядя на бегущую к нему девушку в развевающейся на ветру юбке.

Она остановилась перед ним, с трудом хватая ртом воздух.

— Ты чего-то испугалась?

— Я подумала, что в порогах живет водяной.

Он громко рассмеялся и обнял Ханну:

— Малышка, я не верю, что ты это серьезно. Ты же такая разумница.

Она смутилась и покраснела, услышав в его голосе насмешку.

— Эта музыка играет для гор и порогов, — сказал он. — Для лесов и озера. Понимаешь, она играет и для меня, она нравится мне, и я должен на нее отвечать. Но я не могу уловить мелодию. — Он помолчал и, подумав, добавил: — Верно уловить мелодию так же трудно, как запомнить сон.

«Он сумасшедший, — подумала Ханна. — Он сбежал из сумасшедшего дома в Вермлане. Господи, помоги и спаси. За что мне это?!»

Она опустила глаза и увидела стаканчик водки, приставленный к камню, на котором сидел Йон, и с облегчением убедилась, что стопка полна. Полная чаша к счастью — так всегда учила ее мать. Никогда не надо этому перечить. Бруман проследил за ее взглядом и вызывающе взял в руку кувшин с водкой.

— Тебе надо выпить глоток, чтобы успокоиться, — сказал он.

Он налил полчашки и протянул Ханне, потом взял свой стакан и поднес его ко рту.

— Ну, за наше здоровье, Ханна.

Она никогда прежде не пила водку, первый же глоток попал ей не в то горло. Ханна почувствовала, как горячее тепло разливается по всему телу. Потом она ощутила необыкновенную легкость, глупо захихикала, а потом засмеялась. Девушка хохотала, подняв голову к небу, и никак не могла остановиться. Да она и не хотела останавливаться. В первый раз в жизни Ханна была свободна, теперь у нее не было никаких забот. Как на небесах, подумала она. Не о чем тревожиться. Точно как говорил пастор. Заметив, что высокие деревья стали странно качаться, она спросила:

— Отчего это деревья не могут стоять спокойно?

— Они исполняют для тебя свадебный танец, — ответил Йон, и на этот раз Ханна не сочла его сумасшедшим. Когда он на руках отнес ее в комнату и раздел, она уже ощущала совершенную легкость во всем теле, и ничто не казалось ей ни опасным, ни стыдным. Ей понравилось, когда он стал ласкать ей грудь и гладить рукой между ног. Ничего страшного не случилось и тогда, когда он вошел в нее, ей было так хорошо, что она даже подумала, что все кончилось слишком быстро.

Потом Ханна, должно быть, заснула и проспала довольно долго. Когда же она проснулась, стояла глухая осенняя ночь — в окнах было черно.

— У тебя не болит голова?

Только теперь Ханна почувствовала, что у нее жжет в глазах, а стоило ими подвигать, как появлялась и головная боль. Такой боли она прежде никогда не испытывала. Она кивнула, и от этого движения в голове словно прокатился чугунный шар.

— Я сварю кофе, — сказал Йон, чтобы подбодрить Ханну, но ей в этот момент стало дурно, она выскочила из дома, и ее вырвало. Только после этого она вдруг поняла, что стоит на крыльце совершенно голая. Ее обжег стыд, и она, как смогла, прикрылась длинными волосами и стыдливо прокралась в кухню, где Йон зажег две лучинки.

— Как же ты красива! — воскликнул он ей вслед, когда она опрометью проскочила в комнату, где на полу валялись ее длинная юбка и новенькая блузка. Она испытала огромное облегчение, натянув на себя одежду. В ней девушка чувствовала себя в большей безопасности.

— Во всяком случае, я была права насчет водяного! — крикнула она из комнаты[1]. — Вы ему точно родня.

— Ну, скажем, очень дальняя, — отшутился Йон и с удивлением подумал, что девочка не лишена чувства юмора и отнюдь не так застенчива, как ему показалось. Тогда он еще не знал, что сегодня видел ее голой в первый и последний раз.

Потом он учил ее варить кофе так, как ему нравилось. Надо было взять чистый котелок, наполнить свежей водой, поставить котелок на огонь и снять с огня за мгновение до закипания, а потом засыпать в воду кофе, который медленно опускался на дно.

— Господи, разве можно так расточительно расходовать этот божий дар, — сказала Ханна, но, попробовав напиток, решила, что лучше редко пить густой кофе, чем жидкий — часто.

— Куда ты?

— Боже, — простонала Ханна, — где короб с мукой? Мне же надо поставить тесто для пирога, если люди придут на кофе по случаю венчания.

Она запричитала, что слышит, как дождь стучит по пригорку, где стоит короб. Йон вышел и принес короб. Он был кожаный, и мука не промокла.

Ханна замесила тесто, добавила дрожжи, изюм, сахар, проворно взбила венчиком, накрыла полотенцем и поставила подходить. Йон с удовольствием смотрел, как ловко она работает и как уверенно чувствует себя на кухне.

— Кажется, мне несказанно повезло, — заметил он, но Ханна не вполне поняла, что он имел в виду. Она растопила плиту, чтобы была горячей утром, когда придет время печь. Тесто было готово, сахара и кофе — в избытке, но из еды был лишь черствый хлеб и кусок сыра. Оба сильно проголодались.

— У вас есть молоко? Я могу сделать молочный суп из хлеба и сыра.

Да, молоко у него было, в погребе.

После еды они уснули, мирно лежа рядом друг с другом. Йон ее больше не трогал, и Ханна подумала, что он, наверное, не очень пылкий и трогать ее будет не слишком часто.

Утром он еще спал, когда Ханна встала и развела в плите сильный огонь. Она не смогла устоять перед искушением и сервировала стол тончайшим фарфором, радуясь, как удивятся все эти проклятые завистливые старухи, чтоб они лопнули. Проснулся Йон — он был не в настроении и встал с большой неохотой. Ханне и прежде часто приходилось видеть мучающихся с похмелья мужчин, и она, не говоря ни слова, сварила кофе, как учил ее Бруман. От приготовленного теста она оторвала кусок и испекла лепешку. Поев и выпив кофе, Йон сказал:

— На неделе я был на рынке и договорился о покупке коровы.

Ханна радостно сложила руки на груди, и Йон продолжил:

— И у меня есть для тебя свадебный подарок.

Это был шелковый головной платок, зеленый с розами.

— Я решил, что он отлично подойдет к твоим волосам.

Ханна подумала, что теперь сможет идти в церковь как все, а не как девка — в куцем платочке.

В глазах Ханны блеснули злые слезы, и Йон удивленно воззрился на невесту. Надо думать, он поспешил поверить в то, что Ханна всегда плачет только от радости, но никогда от горя или злости.

С утра они принялись за уборку — вычистили коровник, сарай и погреб. Ханна заметила, что Йон быстро устал. К полудню она растопила плиту и испекла пшеничный пирог.

Неестественно выпрямив спины, они сидели на церковной скамье, пока пастор произносил оглашение, и никогда — ни до того, ни после — не ощущала Ханна такой гордости, как в тот день. Как она и думала, гостей собралось много. Они во все глаза дивились дому, и Ханна сияла от счастья. Подарки были самыми что ни на есть обычными. Родители пришли с четырьмя мешками картошки, а старая повитуха Анна явилась с тремя несушками и одним петушком.

Приехал даже Иоэль Эрикссон и привез воз сена, а старый Эрик сказал, что сена полно и во Фрамгорне, и Ханна облегченно вздохнула — она уже волновалась, где взять корм для коровы, которую купит Йон.

Были, конечно, медные котлы и кофейники, а тетя Ингегерда подарила настенные часы. Родственники соревновались в щедрости, понимая, что замужество Ханны возвращает роду честь и достоинство.

Ханна угощала всех крепким кофе, а Йон — такой же крепкой водочкой. Веселье, сопровождаемое солеными шутками, продолжалось весь вечер. Ханна и раньше слышала эти шутки, но никогда их не понимала, но теперь от души смеялась вместе со всеми.

Три недели спустя Ханна и Йон венчались в пасторском доме. Сестра Ханны как раз рожала и не могла прий ти. Но она прислала невесте платье, чем очень порадовала Майю-Лизу. Ей было бы неловко видеть дочку в своем старом подвенечном платье.

Из Вермлана приехала сестра Йона с мужем и дочерью. Ханна встревожилась, когда Йон получил письмо о приезде родственников.

— Что вы написали ей о мальчике, о Рагнаре?

— Я написал, как именно он тебе достался.

Этот ответ не утешил Ханну, и она успокоилась, только когда приехала Альма — удивительно честный и добрый человек.

— Он тугодум, мой братец, и всегда был таким.

Ханна округлила глаза. Никогда прежде она не слышала, чтобы так говорили о человеке, который стоит рядом и все слышит. Но Йон только кивнул и сказал, что Ханне очень полезно это знать.

— Так что не принимай на свой счет, если видишь, что у меня неважное настроение, — сказал он.

Но она не очень хорошо его поняла.

Свадебное платье долго провисело в зале как напоминание о торжестве.

Но большой радости Ханна не испытывала. Слишком много забот на нее свалилось. Главная неприятность — картофельное поле, его надо было перепахать до наступления морозов. Она могла сделать это сама, но у Брумана не было времени привести какого-нибудь конягу — муж все время был занят на ремонте мельницы. Можно взять на время быка у отца, думала Ханна, но потребуется несколько дней, чтобы вести через лес туда и обратно медлительное и упрямое животное. Надо было сделать запасы в погреб, надо заготовить сена на зиму.

Однажды вечером Йон наконец заметил ее озабоченность и спросил:

— Что тебя так тревожит?

Ханну словно прорвало: она заговорила о заброшенном поле, о сорняках, о том, сколько времени у нее займет перегон старого быка через лес. Бруман слушал ее и все больше убеждался в том, какое она, в сущности, еще дитя.

— Завтра я поговорю с твоим отцом, чтобы привел сюда своего одра, — сказал он, и Ханна прикрыла рот ладонью: какая же она дура, что сама не подумала об этом. — Вот с коровами дела обстоят хуже, — продолжал он. — Их надо забрать на рынке в Бёттельне в среду, но я не смогу туда пойти. Ты сможешь пойти одна?

— Конечно, смогу, — ответила Ханна. — Мальчика я оставлю у матери.

Так они и сделали. Ханна вышла из дома до рассвета, взяв с собой квитанцию на корову и кошелек с деньгами, который положила за пазуху. Провожая ее, Бруман сказал:

— Деньги тебе понадобятся, если не понравится корова. Придется доплатить за корову получше.

Ответственность за важное решение давила на плечи, и идти поначалу было тяжело, но, когда взошло солнце, уверенности прибавилось, и путь показался легче.

Она справится с этим поручением, какие могут быть сомнения!

Нигде Ханна не видела так много людей, как на рынках. Но она быстро отыскала Андерса Бьерума и убедилась, что Бруман купил молодую крепкую корову, да еще тельную. Значит, молоко будет у них всю зиму.

— Ты, конечно, возьмешь корову с телкой, — уверенно сказал торговец.

Искушение было очень велико, но ведь Бруман ничего не говорил о теленке. Телка была хороша, Ханна не могла отвести от нее глаз и думала: вот пройдет зима, корову можно будет отвести к быку, а теленка зарезать — будет им и мясо и молоко.

С двумя коровами у них всегда будет молоко — и для мальчика, и для Брумана.

Не успев додумать свою мысль, она спросила:

— Сколько они будут стоить обе?

Торговец назвал цену. Денег у Ханны было достаточно, но она принялась торговаться и сумела сбить цену на треть. Бьерум рассмеялся и сказал: «А тебя на мякине не проведешь, хоть и молода!»

Они ударили по рукам, и Ханна отправилась домой, ведя двух животных и опасаясь реакции мужа. Шла она долго, потому что теленок не мог быстро идти и уставал на подъемах. Только к полуночи Ханна добралась наконец до дома. Йон Бруман встретил ее, не скрывая облегчения.

— Я купила еще и телку, — сразу сказала Ханна, чтобы избавиться от страха.

— И правильно сделала, — похвалил ее Йон. — В хозяйстве ты смыслишь больше, чем я.

Ханна села на скамейку и только теперь почувствовала, как она устала. Она сидела все время, пока Йон загонял скотину в коровник и задавал ей сено и воду.

Ханна так устала, что, упав на кровать, мгновенно заснула, словно в колодец провалилась, и без сновидений проспала всю ночь.

— Видно, ты здорово устала, — сказал ей утром Бруман, и она кивнула, как обычно глядя куда-то поверх его головы.

— Главное не усталость, самое трудное было другое, — сказала она. — Все дело было в теленке, которого я купила за ваши деньги.

— Но ты же потратила их с пользой.

Ханна улыбнулась, глядя, как обычно, в какую-то точку за спиной Йона.

— Ханна, — сказал он, — смотри мне в лицо.

На мгновение их взгляды встретились. Ханна покраснела и встала:

— Мне надо подоить корову.

Йон Бруман еще в церкви обратил внимание на то, что Ханна никому не смотрит в глаза. Собственно, эта мысль пришла Бруману в голову в первую их встречу, но он тогда не придал ей значения. Но потом убедился, что она всегда отводит взгляд, с кем бы ни говорила.

Прежде чем Ханна вернулась из коровника, пришел Август со своими сыновьями, и Бруман не смог продолжить начатый разговор. Но он о нем не забыл и за ужином снова задал свой вопрос:

— Почему ты не смотришь людям в глаза?

Ханна, вспыхнув до самой шеи, принялась мучительно подыскивать слова.

— Не знаю, — произнесла она наконец. — Я никогда об этом не думала. Наверное, потому, что я некрасивая.

— Но ты очень красивая!

Румянец, заливший щеки и шею Ханны, приобрел темно-вишневый оттенок. Она снова долго молчала, прежде чем заговорить:

— Это вы так думаете. Но вы вообще странно смотрите на многие вещи. Например, считаете красивым то, что другим кажется уродливым.

Теперь дар речи потерял Бруман.

Ханна ходила за своим телками как за малыми детьми и поддерживала в хлеву такую чистоту, что там можно было есть с пола. Корова откликалась на кличку Лира, а телка оставалась безымянной до тех пор, пока Бруман однажды не предложил назвать ее Звездочкой. Это он хорошо придумал, подумала Ханна, нежно глядя на бурую телочку с белым пятнышком на лбу.

Когда ремонт мельницы был почти закончен, Бруман получил от сестры письмо, в котором она писала, что мать тяжело больна и хочет, чтобы он приехал. Йон решил взять с собой и Ханну, но она так униженно просила позволить ей остаться, что Йон в конце концов сдался.

Перед отъездом Йон был мрачен.

— Вы беспокоитесь за маму Эран? — спросила Ханна, когда они прощались.

— Да нет, не очень. Она и раньше много раз собиралась умирать, — немногословно ответил Бруман.

Чтобы скорее доехать, Бруман договорился, что его подбросит до Фредриксхалла один парень, которому надо было поехать туда на бойню. У границы округа Йон был очень рад, что остался один — ему было о чем подумать.

Он помнил, как старики говорили, что самое худшее в плохой жене — это то, что о ней все время думаешь. Так вышло, что он тоже ни на минуту не может выбросить из головы мысли о своей молодой жене. Но Ханна не была плохой женой, и, идя через лес к границе Вермлана, Йон понял, что может составить длинный список ее добродетелей. Она была уступчивой и немногословной, никогда не сплетничала, хорошо готовила, следила за чистотой в доме и в хлеву. Она никогда не жаловалась и ни в чем его не упрекала. Она была бережлива, не тратила деньги попусту, и мало того, что была красива, никогда не отказывала ему в постели.

Вспомнил он, как однажды, когда они легли в кровать, вдруг закричал мальчик. Ханна открыла глаза, и Йон прочел в них такой страх, что и сам не на шутку встревожился:

— Чего ты так испугалась?

— Мальчик сильно волнуется.

Она лгала, и это было необычно, так как лгала она редко.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы стряхнуть с себя воспоминание о том ее взгляде. Йон подавил в себе желание и не прикасался к жене целую неделю.

Она была полна загадок, и он должен их разгадать. Вот, например, загадка с Богом. Каждое воскресенье она неизменно проделывала долгий путь до церкви. Бывало, и он ходил вместе с ней, ему ведь тоже надо было подчас услышать слово Божье. Но церковная служба за то время, пока играл орган, иссушала его, давала почувствовать собственную пустоту. Ханна, неестественно выпрямив спину, сидела во время службы неподвижно, не глядя по сторонам. Йон был почти уверен, что она недовольна службой так же, как и он сам.

По дороге домой он однажды попытался начать разговор:

— Ты веришь в Бога?

— Верю, — удивленно ответила она. — Ведь он же есть.

Она сказала это так, как будто говорила о дороге, по которой в тот момент шла, но Йон не отставал:

— Но какой он, как ты думаешь?

— Самое страшное в нем — это то, что ему нет дела до тех, кто ему принадлежит. Он заставляет кланяться себе всех.

— Ты… хочешь сказать, что Бог жестокий? — спросил он, не вполне понимая, что это богохульство.

— Да, точно так и есть. Он жестокий, а еще он слепой и несправедливый. Ему нет никакого дела до нас. Но это пустой разговор.

— Ты говоришь о Боге как о судьбе, — сказал он.

Ханна наморщила лоб, подумала и решительно произнесла:

— Он и правда как судьба, его не минуешь.

Йон Бруман удивленно воззрился на жену и спросил, как бы отнесся пастор к ее мыслям, если бы узнал о них. Ханна в ответ рассмеялась:

— Этот пастор — пустозвон в сутане.

Идя по сырому осеннему лесу, Йон Бруман тоже рассмеялся, вспомнив тот разговор. Но смех получился невеселым — в вере жены было что-то пугающее, языческое, ведьмовское. Он отогнал эту страшную мысль. Никакая Ханна не ведьма — она просто искреннее, чем большинство других.

Не дойдя до родной деревни, он остановился передохнуть и поесть. Ханна потратила немыслимые деньги на масло и мясо. Все было так вкусно, что Йон с удовольствием задержался бы в лесу с такой едой. Но надо было идти. Йон тяжело вздохнул, встал и двинулся дальше. Увидев дома, он вдруг понял, что так много думает о Ханне, потому что хочет отогнать мысли о матери. Некоторое время он постоял на опушке леса, пытаясь взглянуть на Бругорден глазами чужака, и решил, что усадьба выглядит красивее, чем есть на самом деле. Собравшись с духом, он шагнул вперед и, захрустев гравием, направился к калитке.

Он побаивался зятя, который теперь управлялся с усадьбой, как побаивался когда-то родного отца. Старик умер пятнадцать лет назад, но мать продолжала командовать, лежа на своем одре болезни. Оба родителя были из того сорта людей, которым все по гроб жизни должны.

Зятя не было дома, но Агнес приняла его со своей обычной покорностью.

— Альма написала… — заговорил Йон.

— Я знаю, — перебила его Агнес. — Но ей не стало хуже. Сейчас она спит, так что ты успеешь умыться и выпить чашку кофе.

Под стоявшим во дворе рукомойником он ополоснул лицо и руки, а потом выпил кофе, такой же пресный и безвкусный, как и Агнес. Покончив с кофе, Йон направился в комнату матери, но Агнес шепнула ему вслед:

— Не буди ее. Нам всем будет лучше, если она проспит всю ночь.

— Как поживает тетя Грета? — вполголоса поинтересовался Йон.

— Она живет с Альмой и пока в своем уме, — шепотом ответила Агнес.

Йон открыл дверь материнской комнаты, вошел и посмотрел на мать. Дышала она тяжело, казалось, была на волосок от смерти. Выглядела мать умиротворенно, и Йону мучительно захотелось почувствовать к ней хотя бы крупицу нежности и сострадания. Но горькое чувство пересилило, и он подумал, что Бог мог бы смилостивиться и дать ей умереть. Ему надо освободиться. Надо получить наследство. «Господи, ты ведь знаешь, как нужны мне сейчас деньги».

Мысль эта лишь мелькнула в его мозгу. Мать проснулась, открыла глаза и посмотрела на своего единственного сына с таким упреком, что он поспешил отвести взгляд.

— Ну вот ты и пришел! — воскликнула она, набрав в легкие вполне достаточно воздуха. — Но ты явился один, без твоей новой жены, той девки из какого-то медвежьего угла в Дале. Видать, она не отважилась навестить свекровь.

Он не ответил, по опыту зная, что любой ответ лишь еще больше разозлит мать. Но на этот раз его молчание привело старуху в неистовство, и она раскричалась как сумасшедшая. На крик прибежала испуганная Агнес:

— Я же говорила, что не надо ее будить.

Он встал и вышел из комнаты. На пороге он обернулся и сказал:

— Ну тогда до свидания, мама.

Мать продолжала кричать ему вслед, что покойный отец был прав: Йон навлечет позор на их семью и дом.

Йон Бруман поспешно ретировался в кухню, вышел из дома, пересек двор и направился в дом Альмы. Наследство было пока не разделено, и в ожидании смерти матери Альма, ее муж и дети жили как бы на выселках — недалеко от опушки леса.

— Вид у тебя очень неважный, — сказала Альма, выходя ему навстречу. — Я понимаю, она совсем выжила из ума.

Они помолчали, как люди, смирившиеся с неизбежностью. Потом Альма наконец нарушила молчание:

— Ей стало хуже, и я решила тебе написать. Мне показалось, что она хочет примирения.

Ответить на это было нечего — Йон понимал, что отношение матери ничуть не изменилось.

Но тут Альма стала спрашивать о Ханне, о мальчике, о мельнице, и Йон смог на какое-то время отогнать от себя мрачные мысли, рассказывая о том, как они приводят в порядок мельницу, о том, какая прилежная умница Ханна и как он привязался к ее сыну.

Он спросил Альму о Грете, тетке по отцу, к которой за ее добрый и веселый нрав льнули в детстве все ее племянники, которым она неизменно рассказывала на ночь увлекательные сказки.

Старуха уже уснула, сказала Альма. Но, увидев, что по лицу брата скользнула тень, поспешила добавить:

— Иди, иди к ней. Она будет очень рада тебя видеть. Но буди ее осторожно, чтобы не напугать. Она спит в комнате, у печки, там теплее всего.

Они вдвоем прокрались в комнату, но предосторожность оказалась излишней. Грета не спала. Сидя в кровати, она сказала, что ей приснилось, будто Йон пришел ее навестить.

— Это не сон, — сказал Бруман и подошел к тетушке. Он взял ее руки в свои, искренне любуясь беззубой улыбкой и тысячами мелких морщинок. Несмотря на это, она осталась прежней, и Бруман чувствовал, как ее внутренняя сила через ладони переходит к нему и разливается по всему телу. Они принялись вспоминать старые времена. Грета не стала расспрашивать о посещении Бругордена, она и так знала, что там происходит. Потом тетушке захотелось кофе, но Альма рассмеялась и сказала, что это безумие — пить кофе на ночь. Они удовлетворились ужином и улеглись спать. Вскоре в доме стало тихо.

К своему удивлению, Йон, которого положили на чердаке, уснул сразу, как только голова его коснулась подушки. Он как убитый проспал всю ночь, а проснувшись поутру, уже не думал о матери. Домой через лес он шел с тяжелой поклажей — новенькой керосиновой лампой и старым зеркалом в золоченой рамке, добросовестно вычищенной Альмой.

— Это свадебный подарок Ханне, — сказала на прощание Альма, и Йон подумал, что этот подарок, пожалуй, обрадует его женушку. Но больше его занимали совсем другие мысли. Он думал о соглашении с мужем Альмы, которого придется напугать ленсманом, чтобы не потерять свою часть наследства. В следующий раз он приедет домой на конной повозке.

Возвращаясь, он присел отдохнуть у дороги, вившейся вдоль озера и поднимавшейся по горе к небу. Тропинка шла вдоль крутых склонов, с возвышенности Йон любовался видами края, ставшего отныне его родным домом. Это была горная долина, на дне которой расположилось длинное озеро. Между горами и озером было мало пахотной земли — лишь узкие полоски берегов. Отсюда была видна едва ли десятая часть сотен озер, в сверкающих зеркалах которых отражались села и густые леса. Эта земля предназначалась не для крестьян, а для диких зверей и отважных охотников. Но упрямые крестьяне крепко держались за свои скудные поля, строили церкви, школы и рожали детей. Слишком много детей.

— Трудно здесь было всегда, но настоящая нужда пришла, когда люди стали размножаться как кролики, — сказал однажды Август.

Все время, пока шел, Йон видел летевшие по небу с юга тучи. Теперь они скопились на горизонте, там, где был его дом и где его ждала жена.

Он поднялся, вскинул на плечи поклажу и двинулся дальше под дождем. Он успел промокнуть до нитки, прежде чем тучи рассеялись и в предвечерние часы снова выглянуло солнце, высушившее лес и дорогу, людей и животных. Йон Бруман нисколько этому не удивился, он уже привык к тому, что погода здесь так же переменчива, как и ландшафт.

До дома Бруман добрался лишь поздно вечером. Однако в кухне горела лучина, а Ханна гладила белье. Она боится оставаться одна, подумалось Йону, и он крикнул, прежде чем постучать в дверь:

— Ханна, вот и я!

Она бросилась к мужу, и в темноте он заметил, как она досадливо вытирает слезы тыльной стороной ладони.

— Господи, как я рада, — сказала она.

— Тебе было страшно?

— Да нет, на чердаке спит мой брат.

Только теперь он вспомнил, что они с Августом договорились, чтобы Рудольф ночевал в сарае, когда Ханна остается одна. В тот же миг он почувствовал, что его оставили все тяжелые мысли. Во всяком случае, на этот раз.

— Так вот ты стоишь тут и гладишь в темноте?

— Но в этот час всегда темно.

Они едва прикоснулись друг к другу, но радость встречи уже осветила кухню. Тут Бруман вспомнил о керосиновой лампе и укоризненно произнес:

— Убери эту щепку и садись за стол, Ханна.

Он не смотрел на жену, когда ставил на стол лампу и заправлял ее керосином. Но, запалив фитиль, он уже не отводил от Ханны взгляда. Они стояли, залитые ярким светом, и Йон с наслаждением упивался удивлением и почти необъяснимой радостью жены. Помолчав, она прошептала:

— У нас сейчас светло как летом.

Было так светло, что проснулся Рагнар. Мальчик сел, протер глаза и удивленно спросил:

— Уже утро?

В этот миг он увидел Йона и бросился на шею отчиму. Мальчик тискал Брумана так, как тот сам хотел бы потискать свою жену, но не осмеливался.

Лишь на следующее утро Йон Бруман вспомнил о зеркале:

— Я принес подарок от Альмы.

Это красивое зеркало он повесил на стене в зале. Ханна стояла рядом, восхищенно качая головой, долго гладила рукой золоченую раму, но так и не отважилась взглянуть на свое отражение.

— Да посмотрись же в зеркало, погляди, какая ты красивая, — не выдержав, проговорил Йон.

Ханна повиновалась, посмотрела на себя в зеркало, вспыхнула до корней волос, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Подавая мужу утренний кофе, она спросила:

— Как чувствует себя мама Эран?

— Как обычно, — ответил Йон, и это все, что было сказано о визите в Вермлан.

Спустя неделю заработала мельница, шум водопада стал тише. Деревянное колесо служило теперь как бы шлюзом плотины. Бруман был невероятно доволен и очень радовался, что у него остались деньги расплатиться с Августом и его сыновьями за выполненную работу.

Правда, Ханне он сказал, что это были последние деньги в их кошельке. Но Ханна ответила так, как он и ожидал:

— Ничего, мы это переживем.

Она была твердо уверена в своем богатстве. У нее есть крупа, погреб ломится от картошки и брюквы, варенья из брусники и морошки. Куры исправно неслись, а двоюродная сестра подарила ей свинью. В чулане стояло масло, а на чердаке каждую неделю исправно булькал самогонный аппарат. Муки у них всегда будет в избытке — не может же не быть хлеба в доме мельника!

Была еще и рыба. Йон Бруман был великий искусник, и многие его навыки удивляли людей долины. Вся округа говорила о его невероятном умении ловить рыбу в озерах. Мало у кого в деревне были лодки, и даже за голодные годы они так и не привыкли есть рыбу. Вскоре по приезде Бруман раздобыл где-то плоскодонку и с тех пор каждый вечер ставил в озере вентерь.

Из рыбных блюд Ханна за всю свою короткую жизнь ела только селедку, поэтому у нее вначале были трудности с щуками, окунями и сигами. Но она поверила Йону, убеждавшему ее, что озерная рыба — очень полезная еда, и скоро привыкла и готовить, и есть рыбу.

Каждый день Ханны был с утра до вечера заполнен работой. Раньше она не знала, что крестьяне, ожидая конца помола, охотно пьют кофе, да и от хлеба или булочки не отказываются.

— Это прямо какая-то гостиница, — говорила Ханна матери. Но она радовалась людям, с которыми было так приятно поговорить, пошутить и посмеяться.

Наступила зима, выпал снег, и на мельницу зачастили другие гости. Как обычно, зимой к домам потянулись нищие. Они стояли у дверей кухни и молча смотрели в окно почерневшими от напряжения глазами. Особенно тяжело было смотреть на детей. Сердце Ханны не выдерживало. Она пекла и давала нищим хлеб и снова пекла.

— Я не виновата, они сами идут, — говорила она Йону, который в ответ молчал и понимающе кивал. Но чем больше Ханна пекла, тем дальше распространялась молва, и поток нищих не скудел, а, наоборот, нарастал день ото дня.

— Тебе же очень тяжело, — говорил Йон, видя, как жена каждый вечер оттирает пол, стол и скамьи на кухне. Ханна не только боялась блох и вшей, она искренне верила, что в грязи, оставленной нищими, гнездятся страшные болезни. Бруман посмеивался, но ничего не говорил, понимая, что не сможет одолеть эти ее суеверия.

Самым трудным для Ханны в ту первую зиму, которую она прожила с Бруманом как жена мельника, было видеть, как тяжело он работает и как сильно устает. От усталости и мучной пыли он стал кашлять, так часто и сильно, что порой своим кашлем будил ее по ночам.

— Эта работа замучает вас до смерти, — сказала как-то Ханна мужу.

Самое ужасное — это тяжелые мешки, которые приходилось таскать на верхний этаж мельницы. Она стала помогать Йону и носить мешки. Бруман страшно смутился и сказал: «Чем больше ты мне помогаешь, тем хуже я себя чувствую». Тогда Ханна переговорила с матерью, и они вдвоем составили удачный план. На мельнице будет работать младший брат Ханны, который дома теперь был не нужен. Для своих четырнадцати лет это был здоровый, не по годам сильный парень. Расплачиваться с ним можно было мукой.

Ханне пришлось учиться женским хитростям. Как-то раз она как бы невзначай рассказала Йону, что родители страшно беспокоятся за Адольфа, который стал пропадать по ночам и, вообще, бьет баклуши. Одновременно Майя-Лиза — так же невзначай — намекнула Августу, что им не хватит муки на зиму.

— Это будет неплохой повод, — сказала мать.

Августу идея понравилась, и он отправился к Бруману спросить, не разрешит ли он поработать у него Адольфу. Расплатиться с ним можно мукой — по договору. Спать в кухне, как батраку, ему не обязательно, так как Ханна хорошо устроит его и на чердаке.

Работы у Брумана теперь поубавилось, но нехороший кашель продолжал донимать его, что немало тревожило Ханну.

Были заботы и с мукой. Крестьяне расплачивались с Бруманом по старинке — по два ведра муки с бочки зерна. Но потом муку приходилось везти за тридевять земель, до границы округа в ближайший населенный пункт, и там менять на кофе, соль и сахар, а также и продавать за деньги. Когда озеро замерзло, Ханна вызвалась возить в лавку Альвара Альварссона тяжелые сани. Обратно она возвращалась с необходимыми товарами и наличными деньгами.

Бруман стыдился этого — таскать тяжелые сани было трудно женщине, пусть даже такой молодой и сильной. Но он был рад, что мог теперь платить ее брату риксдалер в месяц, да еще давать муку по уговору. Каждый день Бруман ждал вестей из Вермлана относительно лошади, но писем пока не было, а Ханна даже считала, что это неплохо. Не хватало им зимой еще возиться с лошадью.

После рождественской заутрени они отправились завтракать к Майе-Лизе и Августу. Ели праздничную жареную свинину и кашу. Кофе варила Ханна, потому что Майя-Лиза задержалась на час, чтобы возложить веночки на могилы детей. Йон Бруман пошел с ней, и, может быть, такое проявление дружеских чувств заставило ее впервые заговорить о своих дорогих покойниках. Когда они возвращались домой — а путь был неблизкий, — Майя-Лиза сказала:

— Это так тяжело, ведь я их очень любила. Намного больше тех, которых родила потом и смогла сохранить. Андерс и Юхан были погодки, можно сказать — близнецы. Они были такие веселые, такие живые. А Элин умерла очень маленькой, я даже не успела ее как следует узнать. Зачем было рождаться, чтобы умереть в колыбельке?

Она плакала, вытирая слезы красивым передником. Бруман ласково погладил ее по спине.

— Хуже всего было с Марией. Как я ее упустила? Какая она была умничка, какая красивая и внутренне, и внешне. — Она высморкалась в кулак и стряхнула сопли в снег. — Я никогда никому не говорила, но теперь это просто само лезет из меня. Когда через год после Ханны родилась Астрид, она… Ну, мне показалось, что вернулась Мария. Это, конечно, полная глупость. Но я верю — они так похожи, и обликом и поведением.

Они добрались наконец до дома, и Майя-Лиза пошла к рукомойнику умыться, а Бруман сел за праздничный стол в тепле дома. Йону надо было выпить, и Ханна, не говоря ни слова, налила ему полный бокал водки.

Однажды в субботу, ранней весной, когда снег уже тает, но по ночам держатся морозы, Йон Бруман, придя домой, сказал жене, что Рикарда, сына Иоэля, случайно застрелили во время охоты на медведя в Трэсиле.

— Так что теперь отец Рагнара мертв, — сказал Йон.

Ханна побелела как полотно и оцепенела.

— Это правда или только слухи? — прошептала она.

— Правда. С фьордов в Люккан пришел человек и рассказал об этом старикам. Это тяжелая для них новость.

Кровь бросилась Ханне в лицо. Все тело ее сотрясала теперь крупная дрожь. Из горла вырвался неистовый крик:

— Так им и надо, проклятые сволочи!

Бруман изумленно воззрился на жену, которую вместе со стыдом покинули рассудок и обычная сдержанность. Она выскочила из дома и принялась метаться по двору. Дикие вопли перемежались с сумасшедшим хохотом. Из уст Ханны одно за другим сыпались проклятия. Бруман никогда не думал, что она вообще знает такие слова.

— Он в аду, в аду! Эта чертова Ловиса получила что заслужила — Бог пометил шельму. Так тебе, так тебе, дорогая тетушка! — Она снова расхохоталась — так громко, что спугнула сидевших на дереве птиц. — Рагнар, Рагнар, мальчик мой, где ты? Ты свободен, ты наконец свободен от зла.

До смерти напуганный Йон бросился к жене, которая побежала вниз, к озеру, крича:

— Я свободна! Рагнар, мы освободились от этого ужаса. Теперь отец твой горит в геенне огненной.

Повернувшись, она кинулась к дому, но поскользнулась на пригорке и беспомощно упала на спину. Юбка задралась на голову, обнажив все ее прелести, но Ханна этого не замечала, стыдливость покинула ее. Она сорвала юбку с головы, но лишь для того, чтобы протянуть к небу сжатые кулаки.

— Я никогда тебя не прощу, проклятый Бог, если ты простишь его. Ты слышишь меня, ты слышишь?

Она вдруг притихла, оправила одежду, легла на бок и, свернувшись, как младенец, калачиком, горько расплакалась. Бруман подошел к ней, присел рядом и принялся гладить ее по голове, а она, шмыгая носом, шептала:

— Ты же знаешь, я плачу только от радости.

— Еще бы, конечно, знаю, — сказал Бруман. Он долго молчал, потом снова заговорил: — Я не знал, что тебе было так тяжело.

Слезы мгновенно высохли, и Ханна произнесла звонким, уверенным голосом:

— Вы, Йон Бруман — добрый человек, и вы один можете понять любого.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Ты ошибаешься. Я очень радовался, когда умер мой отец.

Слезы Ханны окончательно высохли. Она села, вытерла лицо и удивленно посмотрела на мужа:

— Так, значит, мы похожи — вы и я. Ну, во всяком случае, хоть немного.

Она впервые за все время их супружества смотрела ему прямо в глаза — и не отвела взгляда до тех пор, пока он не ответил: «Да, вероятно, что так».

Только теперь он заметил, как она замерзла, и сказал: «Пошли скорее в тепло, пока ты не простудилась». Она послушно встала, а придя на кухню, первым делом вымыла руки и лицо. Потом она подошла к зеркалу в зале и долго стояла перед ним, рассматривая свое отражение.

— Вот теперь я похожа на довольного жизнью человека, — сказала она после долгого молчания. Она вдруг спохватилась и покраснела от стыда. — Где мальчик?

— У кузнеца, играет.

— Это неплохо.

— Да, это хорошо.

— Я вела себя как помешанная. — Голос ее дрогнул.

— Хорошо, что ты от всего этого избавилась.

К его удивлению, жена поняла, что он сказал, и согласилась:

— Все равно это было лишнее. Вы просто не говорите…

— А вот это уже глупо, — сказал он.

В следующую секунду в дом влетел мальчик и закричал, что кузнец сказал, будто Рикарда из Люккана застрелили в лесу.

— Это не так, — решительно возразил Йон Бруман. — Все получилось случайно. Просто тот, кто стрелял, принял Рикарда за медведя.

— Тот человек просто ошибся?

— Да, такая вот ошибка, несчастный случай.

— Я понял, — тихо сказал Рагнар.

Однако стоило Йону сказать, что он собирается на озеро проверить вентери, как мальчик снова оживился:

— Мама, можно я покатаюсь на лодке?

— Можно, — ответил за Ханну Бруман. — У мамы нет времени грести за меня, пока я проверяю сеть, так что это будешь делать ты, а мама пока приготовит ужин.

В лодке мальчик снова помрачнел, собрался с духом и после долгих колебаний спросил:

— Он был мой отец, да?

— Да, — ответил Бруман. — Он был твоим отцом.

В тот вечер Ханна впервые со страстью отдалась мужу в постели. Потом Ханна уснула, а Йон долго ворочался без сна, испытывая неясный страх перед женой. Он был напуган больше, чем смел признаться самому себе. Он был уверен, что она ненормальная, хотя то, что она делала, выглядело абсолютно нормальным. Правда, Йон вспомнил, какую радость испытал сам, когда узнал, что старик Бруман провалился под лед. Удивительно было, что Йон неудержимо рыдал на похоронах.

Неужели он, как и Ханна, плачет от радости?

Наутро, разжигая в печи огонь, Ханна ощутила внутри какую-то пустоту. «У меня будет ребенок», — подумала она.

С того дня воздух на мельнице словно стал чище. В четверг пришли родители Ханны, потрясенные страшной новостью: Иоэль задушил свою жену, а потом пошел в хлев и застрелился. Ханна сумела сдержать свои чувства, но очень выразительно долгим взглядом посмотрела в глаза Бруману.

Он не отвел взгляда, но испытывал при этом странное чувство вины.

* * *

В пятницу они вспахали картофельное поле. Ханна копала, а Йон, испытывая неудобство от того, что ему приходится идти вслед за женой, делал борозды. Каким-то образом надо раздобыть лошадь, думал он.

Сразу после Рождества он получил письмо от Альмы. Попытка с помощью судьи решить вопрос наследства ни к чему не привела — мать просто не стала разговаривать на эту тему.

«Она хочет всех нас пережить», — писала Альма, и Йон подумал, что, наверное, так и случится. Лошадь точно успеет издохнуть до того, как мать наконец сдастся.

В письме сестры не было ни единого упрека, но Йон читал их между строк. Если бы он остался дома, то, как единственный сын, мог претендовать на долю усадьбы, хотя Альма и ее семья получили бы большую и лучшую часть. Но он еще в ранней юности покинул отчий дом и стал учеником мельника в соседней деревне, а потом женился и жил с женой, пока не случилось несчастье.

Несмотря на то что в тех краях не уважали самоубийц, на похороны Иоэля Эрикссона пришло довольно много народа. Все должно быть сделано как положено. Мужа похоронили рядом с женой и сыном, простреленное на охоте тело которого привезли из Трэсиля. Эрик Эрикссон стоял у могилы прямой как палка, а когда траурный кофе был выпит и гости разошлись, он поделился своими планами. Август получит Люккан, а его старшему сыну перейдет Бротен. Однако впервые в жизни старому крестьянину осмелились перечить. Август сказал, что ему не нужен Люккан, он хочет сохранить за собой Бротен, а что касается сына, то он решил уехать в Америку.

Потом все единодушно решили, что никто не хочет жить в Люккане, где вечно будут бродить души Иоэля и Ловисы, не говоря уже о несчастном Рикарде. Эти разговоры до смерти напугали Ханну, которая целый день крепко держалась за руку Йона Брумана.

Эрик Эрикссон, не привыкший к подобной строптивости, внезапно ссутулился, сидя во главе стола в Бротене. Плечи его обвисли, и все вдруг увидели, как он стар и как тяжело переносит он свое несчастье. Как обычно, самые разумные слова были сказаны Ингегердой. Она предложила оставить усадьбу как есть, а потом, когда наступит черед Августа, пусть он и решает, как ее делить и кому оставить.

— Пока можешь упрямиться сколько твоей душе угодно и жить в Бротене, — сказала она зятю. — Это твое дело.

Август изо всех сил старался не показать, насколько был доволен таким решением. Именно на него он втайне и рассчитывал. Ханна круглыми глазами смотрела на тетю Ингегерду и, как много раз до этого, думала, какая же стройная и красивая старшая дочь Эрика Эрикссона. Ей было пятьдесят, она была на семь лет старше Майи-Лизы, но выглядела моложе.

О дочках в этих краях было принято отзываться с пренебрежением, но что касалось Ингегерды из Фрамгордена, то люди прикусывали языки. Говорили, что Эрик Эрикссон никогда не принимал важных решений, не посоветовавшись со своей старшей дочерью.

Такими могут быть женщины, которым удается избежать лоханей и сопливых детишек, подумалось Ханне. Потом она устыдилась своих мыслей, ибо понимала, что женщина должна склониться перед неизбежным — должен же кто-то рожать детей.

Позже Эрик Эрикссон и его дочь уехали домой в коляске, которой правил Август, а его сыновья и Йон Бруман остались и налегли на водку. Напились они так, что о возвращении домой не могло быть и речи. Вместе с матерью они затащили пьяных мужиков на чердак, положили на пол и укрыли одеялами. Потом спустились в кухню, привести ее в порядок после похорон и пьянки. Говорили они об Ингегерде, которая смолоду отличалась красотой и умом.

— Сватались к ней очень многие, — принялась рассказывать Майя-Лиза. — Приходили очень достойные люди, но она лишь смеялась над ними. Отцу же только того и надо было — он не хотел с ней расставаться. Бедняга Иоэль то и дело слышал, что он уродился бабой, а настоящей наследницей рода Эрикссонов является Ингегерда, и что самое главное его несчастье в том, что она уродилась девочкой.

Рассказывая, Майя-Лиза все больше хмурилась, и Ханна понимала, что она жалеет Иоэля, сострадает его несчастной судьбе. Но мать вдруг закричала, что никогда не простит брату то, что он обесчестил их семью убийством и самоубийством.

В рощице выше дома — почти у самого берега Норвежских озер — росли пять кленов. Когда весной они зацветали, их медовый аромат разливался по всей округе, и Ханна говорила: «Это большой грех, что никто не может взять у деревьев их сладкий сок». Но Бруман, глядя на осыпавшиеся в темную воду светло-зеленые поздние цветы, только посмеивался над женой, не понимая, что ей и в самом деле плохо.

— Вы должны помочь мне перетащить красивый диван на чердак, — сказала она. — Мне нужно место в пристройке, чтобы ткать.

Йону пришлась по вкусу эта мысль. «Ты же знаешь, как мне нравится этот диван».

Она недовольно огрызнулась, сказав, что диван они перенесут только потому, что ей надо ткать, а потом поставят диван на прежнее место.

— Ну, знаешь, — сказал он, — там и так есть на чем сидеть.

Ханна вдруг разозлилась, вспыхнула и закричала, что в мире есть и более важные вещи, чем просто сидеть. Йон изумленно воззрился на жену:

— Ты ведешь себя как десятилетнее дитя.

— Это у меня будет ребенок! — крикнула она и тут же прижала ладонь к губам, подумав, как это похоже на нее. Она уже несколько недель мучительно думала, как сказать мужу о беременности и какие слова для этого подобрать.

Она испуганно смотрела на Йона, ожидая, что он сейчас рассердится, но он обнял ее за плечи и, помолчав, сказал:

— Так это же хорошо, нам осталось только немного подождать.

Она работала не покладая рук, чтобы запасти картошку и прочее до ноября, когда должен был родиться младенец. Приближавшиеся роды пугали Брумана почти до безумия. Страх не стал меньше, когда в кухню, чтобы выпить чашку кофе, вышла старая повитуха Анна и сказала, что ребеночек уже начал выходить. Теперь надо только немного подождать.

— Ты уходи, Бруман, — сказала повитуха, и он вышел из дома, думая о том, что Рикард, сын Иоэля, очень вовремя умер. Он, как настоящий мужчина, знал, когда ему надо уйти. Йон поднялся на мельницу, улегся на полу, укрывшись пустыми мешками, и заснул.

На рассвете его разбудила Анна своим пронзительным криком: «Йон Бруман, теперь у тебя есть сын!»

— Как Ханна?

— Она спит. Она сильная, твоя женушка.

Йон почувствовал небывалое облегчение, и даже пронзи тельный голос Анны показался ему божественной музыкой. Он тщательно вымылся в кухне, надел чистую рубашку и только после этого отважился заглянуть в горницу. Его девочка была бледна, но спала спокойно и дышала ровно.

Ребенок лежал в колыбельке, поставленной в изножье кровати. Это был маленький уродец с болезненными красными пятнами на макушке. Бруман долго вглядывался в черты крошечного личика, думая, что с мальчиком ему придется трудно. Потом он услышал скрип приближавшейся телеги и поспешил на мельницу — начался рабочий день.

* * *

К вечеру явились Майя-Лиза и Август с Рагнаром, которого Йон отвел в Бротен, когда у жены начались схватки. Тестю с тещей он объяснил, что боится, что мальчик сильно испугается. Майя-Лиза взяла Рагнара, но затея Йона показалась ей странной. Дети должны видеть жизнь такой, какая она есть. Август согласился с женой, когда она ему это сказала. Он давно заметил, что мельник излишне балует мальчишку, и испытывал неловкость всякий раз, когда видел, как Бруман гладит Ханну по щеке.

Теперь они пришли посмотреть на внучка. Они быстро обнаружили, что он не похож ни на кого в их роду. Ни у кого из них не было такого круглого лица, вздернутого носа и рыжих волос. Да и Бруман обмолвился, что мальчишка — вылитый его папаша. Но только Ханна заметила, с каким грустным видом Йон это произнес.

— Он похож на лягушку, — безапелляционно заявил Рагнар, и Майя-Лиза и Август тут же его отругали, но Бруман взял мальчика на руки, посадил к себе на колени и в утешение сказал, что все новорожденные выглядят так странно.

— Скоро он будет таким же красавцем, как ты, — сказал он, зная, что лжет. Следующий ребенок не должен быть красивее брата. Наречен он будет Йоном, как его отец, — это решено.

— Крестить будем в следующее воскресенье, — сказала Майя-Лиза таким решительным тоном, что никто не осмелился возразить, что в этом-то случае спешить совершенно некуда. Ханна получила длиннющий список правил поведения. Всю следующую неделю в доме не должно быть никаких гостей. Ханна не должна видеться с Хальтемалин, женой кузнеца, которую подозревали в колдовстве и дурном глазе.

Когда родители жены ушли, Йон постелил себе и Рагнару в кухне, на раздвижном ящике. Заснули они сразу, утомленные дневной суетой. Ханна же долго лежала без сна, смотрела на новорожденного и мысленно повторяла: «Мой маленький уродец».

К малышу она испытывала ту же нежность, что когда-то и к Рагнару. Потом она возблагодарила Бога за то, что все наконец свершилось и родился мальчик. С беспокойством она вдруг вспомнила, как Бруман говорил ей, что едва не сошел с ума от радости, когда умер его отец. Поганый тип, наверное, был. Она снова посмотрела на новорожденного.

— Он не будет на него похож, — громко, как заклинание, произнесла Ханна. Хоть бы оно помогло, и этот некрасивый малыш вырос в доброго покладистого ребенка.

В конце месяца выпал первый снег, который скоро смыло пришедшими из Норвегии дождями. Йон Бруман спрятал в карман свою гордость и отправился к Эрику Эрикссону, чтобы одолжить у него лошадь и телегу. Старик лежит в постели с лихорадкой и болью в груди, сказала Ингегерда, и Йон извинился за свое вторжение.

Ингегерда ему нравилась, она была одной из немногих здесь в долине, с кем он мог поговорить по душам. Вот и теперь она предложила ему кофе. Они сели за стол в кухне и долго говорили о всякой всячине. Между прочим Ингегерда рассказала и о Рикарде — бедняжка едва не сходил с ума всякий раз, когда его отец бил Ловису.

— Я, конечно, пыталась помочь Ханне, — сказала она, — но отец всегда был против. Известно же, как думают старики — испорченная девка навсегда останется испорченной девкой. Да и вообще с детьми Майи-Лизы не все ладно.

— Не все ладно?

Он видел, что Ингегерда жалела, что произнесла эти слова, но не стал отставать, и она наконец рассказала об Астрид, сестре Ханны, удачно вышедшей замуж во Фредриксхалле.

— Как-то раз у нее был припадок, — начала рассказ Ингегерда. — Она как будто сошла с ума, выскочила из дома, пробежала неблизкий путь до церковного кладбища, вытоптала все цветы и поломала кресты на могилах своих сестер и братьев. Пастору она сказала, что они вовсе не умерли. Они живы и их нельзя держать в земле. — Она вздрогнула и сделала большой глоток кофе. — Можешь себе представить, какие разговоры пошли в округе. Но я сделала так, чтобы отец ничего не узнал, и забрала сюда эту дельную и добрую девочку. Она была красавица и совсем не глупая. Мне очень хотелось вообще оставить ее здесь, но народ на нее косился, и я была очень рада, когда мне удалось найти для нее место служанки в Норвегии. Я сама отвезла ее во Фредриксхалл и убедилась, что она попала в хорошую семью — это были не крестьяне, а купцы. Потом в нее влюбился рыботорговец, и скоро во Фредриксхалле сыграли свадьбу. Муж Астрид из тех, кто прочно стоит на земле, и он ничего не знал о том случае.

— Значит, все кончилось хорошо?

— Точно так. В письмах она пишет, что живется ей отлично. Думаю, что странные мысли не посещают ее с тех пор, как она ушла от Майи-Лизы.

— Майя-Лиза говорит, что Астрид очень похожа на одну из своих умерших сестер.

— Да, это правда. Но в этом нет ничего необычного, сестры и братья могут же быть похожими друг на друга.

Йона утешил спокойный голос и разумные объяснения Ингегерды. У него все же возникли странные мысли в канун прошлого Рождества, когда Майя-Лиза рассказала ему о том, как Астрид была похожа на свою умершую сестренку.

Под конец Йон решился все же заговорить о деле. К своему собственному удивлению, он рассказал Ингегерде о матери, которая никак не желает умирать и делить наследство, о том, как долго и тщетно ждет он лошадь — свою долю наследства.

— Без лошади мы не управимся, — сказал Бруман. — Здешние крестьяне деньгами не расплачиваются, и раз в месяц мне приходится ездить продавать муку. Альварссон платит плохо, он хорошо знает, как с выгодой меня пощипать.

— Ты можешь одолжить у нас лошадь с телегой и возить муку во Фредриксхалл, — сказала Ингегерда. — Отцу об этом знать не обязательно, он едва ли встанет на ноги в ближайшие недели. Потом я что-нибудь еще придумаю.

Йон Бруман был немало удивлен такой доброжелательности, выводя со двора молодую, сильную лошадь, играючи везущую большую телегу. Однако он все понял, прощаясь с дочерью Эрикссона.

— Мы с тобой похожи, ты и я, — сказала Ингегерда. — Трудно желать старикам долгой жизни.

Ханна была поражена, увидев, что ее муж вернулся домой с лошадью. Но в глазах ее вспыхнула радость, когда он сказал, что намерен отныне возить муку в Фредриксхалл.

— Там вы получите за нее больше.

— Кроме того, там еще живет твой брат.

— Ну, он немного странный. Такой молчун.

Бруман подумал, что в Бротене все дети молчуны, и больше всех сама Ханна, но вслух сказал другое:

— Я думаю, что уже надоел тебе своей болтовней и вечными историями.

— Но с этим уже ничего не поделаешь, — сказала Ханна, и Йон рассмеялся, с запозданием заметив, как она огорчилась.

— Ханна, объясни мне, зачем плохо говорить о том, что нравится другому?

— Я считаю, что это совершенно не нужно.

— Разговаривать с тобой и с ребенком, рассказывать вам истории?

— Да, — ответила Ханна. Было видно, что она по-настоящему раздражена. — Соловья баснями не кормят.

— Мне казалось, что хлеба тебе хватает, — сказал он, встал и вышел прочь, хлопнув дверью так, что весь дом содрогнулся.

В этот момент Ханна по-настоящему испугалась.

Но Рагнар, игравший на полу со своим строительным конструктором, лишь задумчиво посмотрел на мать и сказал: «У вас не все дома, мама».

Она попыталась разозлиться на сына, но, как всегда, из этого ничего не вышло, она лишь прошипела, что детям лучше молчать о вещах, в которых они ничего не смыслят.

— Это вы ничего не смыслите, — отрезал Рагнар, и она вдруг поняла, что он прав. Тем временем Рагнар выскользнул из дома во двор, где Йон устраивал конюшню для нового работника. В колыбельке заплакал маленький Йон, и Ханна, тут же успокоившись, принялась его кормить. Она услышала, как идущие домой сын и муж громко смеются. «Должно быть, надо мной», — подумалось Ханне. Ей стало больно, но делать было нечего — она понимала, что сыновья всю жизнь будут причинять ей неприятности.

Через полтора года после Йона-младшего родился следующий мальчик, который наконец пошел в эрикссоновскую родню. У него были большие карие глаза, прямой нос и темно-каштановые волосы. Майя-Лиза важничала так, как будто это она родила мальчишку, и решила, что его надо, как деда, назвать Эриком.

Роды и на этот раз были трудными, и Бруман, видя мучения Ханны, вслух дал клятву, что это последний ребенок. Но кто может исполнять такие обещания? Когда Эрику было два года, Ханна родила третьего мальчика, которого в честь отца Ханны нарекли Августом.

Этот последний мальчик был нежнее остальных. Ханна увидела это сразу, еще до того, как повитуха успела его помыть. Когда же Ханна первый раз приложила его к груди, то поняла, что ребенок не получает никакой радости от жизни.

В отца уродился, подумалось Ханне.

Она жила в постоянной тревоге за мужа, кашель которого год от года становился все хуже, а порой бывал таким сильным, что не давал Йону дышать. Бывало, что он вскакивал по ночам и выбегал из дома, чтобы отдышаться на свежем воздухе. Когда Йону становилось особенно плохо, приходила старая повитуха Анна, обкладывала грудь несчастного мельника теплыми компрессами и подолгу с ним разговаривала, чтобы успокоить больного.

— Ему надо показаться врачу, — сказала она однажды, и ближе к весне, когда на мельнице было меньше всего работы, Бруман вместе с Ингегердой отправился в неблизкий путь до Венерсборга, где сердитый врач сказал, что у него астма и он должен распрощаться с мельницей.

— Правда, он не сказал, на что же в этом случае я буду кормить семью, — сказал Йон жене, вернувшись домой. Лекарства, выданные врачом, скоро закончились, да, собственно, это было и не важно, потому что они все равно не помогали.

С лошадью все получилось, как решил Эрик Эрикссон — Август получил две трети всей скотины, а Йон — одну треть. Бруман сильно огорчился, но Ханна считала, что это был неплохой уговор. Пасти крупную скотину на горных тропинках было невозможно, а лошадь была им нужна не больше одной недели в месяц, когда надо было везти муку в Норвегию на продажу.

Как и предсказывала Ингегерда, Августу стало тяжело жить в Бротене, а землю обрабатывать в Люккане. Август то и дело осторожно заводил с Майей-Лизой разговор о переезде, но она твердо стояла на том, что никогда в жизни не переедет в это пропащее место. Когда об этом спросили Йона, он после долгого раздумья пришел к удачному, как ему показалось, решению. Надо сломать старый дом и построить новый, выше на холме.

— Этот дом будет красивее, с видом на реку и озеро.

Но у Августа на новый дом не было денег. Да и сил тоже не было. Короче, все кончилось тем, что Август, его сыновья и Йон Бруман покрасили в люкканском доме крышу и стены и побелили печку. К середине лета они со всеми пожитками перебрались в Люккан. Майя-Лиза не жаловалась, но привыкнуть к новому дому так и не смогла. Довольно долго никто ничего не замечал, но однажды Йон сказал Ханне: «Твоя мать просто чахнет в Люккане». Ханна задрожала от страха и прошептала, что это снова явились призраки прежних владельцев. Бруман в ответ только фыркнул и сказал, что, наверное, Майю-Лизу мучает какая-то телесная болезнь.

Ханна стала как могла часто вместе с детьми навещать мать и замечала, что раз от разу она все больше худеет и бледнеет.

— У тебя что-то болит, мама?

— Нет, я просто очень устала.

Хозяйство стало приходить в упадок. Ханна без устали прибиралась и готовила, но вскоре была вынуждена сказать Августу, что надо нанимать служанку.

— Ты же видишь, что мама не справляется.

Но найти служанку было теперь нелегко. Молодые девушки во множестве устремлялись в Норвегию, где находили работу в домах и гостиницах Мосса или на фабриках Фредриксхалла. Многие не останавливались в Норвегии, а уезжали дальше, в Америку, некоторые оставались и выходили замуж за норвежцев. Некоторые приезжали домой только по праздникам, щеголяя нарядными покупными платьями и шляпками с розочками. Они раздражали почтенных жен и матерей, называвших их бесстыдными озорницами, а иногда и покрепче. Одному Богу было известно, сколько могли стоить такие сокровища.

Ханна делала для матери все, что могла. Она почти каждый день оставляла детей у старой повитухи Анны и с маленьким Августом на руках шла в Люккан, чтобы навестить родителей и братьев и помочь им хотя бы приготовить еду. Однажды она не выдержала и задала матери вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Мертвецы приходят сюда, мама?

— Да, — ответила Майя-Лиза и улыбнулась. — Но это не Иоэль и Ловиса. Это мои дети — Андерс и Юхан, а с ними иногда приходит и крошка Элин.

— Но они же здесь никогда не жили!

— А теперь вот живут.

Когда Ханна, вернувшись домой, рассказала Йону Бруману, что сказала мать, он сказал, что ее горе так и не прошло. Оно хватает живых, тянет за собой.

— Мертвые многим не дают жить, — заметил он.

Август, который был больше не в силах спокойно смотреть на болезнь жены, написал письмо Юханнесу. Август был в родстве со знаменитым целителем и написал: «Брат, приезжай, сделай милость. Я ничем не могу помочь моей жене».

Когда Ханна рассказала о письме Йону, тот сильно удивился: «Но как же, ведь Юханнес лечит только животных?»

— Нет, людям он тоже помогает. Ты наверняка слышал историю про солдата из Пилеторпа, который едва не умер, но в дом вошел Юханнес и заставил старика выпить какой-то отвар. Юханнес после этого сказал, что дед проживет до девяноста лет, и так оно и вышло.

Эту историю Йон не слышал. Но зато он слышал другие истории — одна другой чудеснее. Слава о Юханнесе разлетелась далеко и дошла даже до Вермлана. Йон, правда, не очень верил этим слухам, но сказал Ханне, что, возможно, визит Юханнеса как-то утешит и успокоит Августа и Майю-Лизу.

Но Йон ошибся. В воскресенье после обеда, когда вся семья собралась в Люккане, пришел Юханнес, поздоровался со всеми за руку и пошел в комнату, где лежала Майя-Лиза. Он бросил на нее беглый взгляд и сказал:

— Итак, ты в пути, и продолжай по нему идти.

— Но я так устала, — сказала Майя-Лиза. — Когда он закончится?

— Все произойдет в течение недели. Тебе не нужны никакие фрукты от болезни. Ты преодолеешь свои муки во сне.

— Потом я увижу своих детей?

— Уверен, что да. Всех, кроме Марии, но ты и сама это знаешь.

Йон Бруман стоял в кухне и слышал все, до последнего слова, но не верил своим ушам. Подошла Ханна, бледная как призрак, за ней явился отец. Вид у него был такой, словно это ему напророчили смерть. Все, лишившись дара речи, молчали, пока наконец не заговорила Ингегерда:

— Надо написать Астрид, чтобы она приехала.

Она говорила шепотом, а Юханнес все еще находился в комнате с Майей-Лизой, но он услышал Ингегерду и громко произнес:

— Нет, Астрид здесь быть не должно.

— Да, это верно, — согласилась Майя-Лиза, — Астрид здесь быть не должно. Но я хочу, чтобы пришел пастор — этот пьяница — и пробыл со мной ночь и день.

Ханна осталась в Люккане, чтобы приготовить еду для всех, а Йон отправился домой, на мельницу, где Рагнар, которому уже сравнялось десять лет, был один со своими маленькими братьями. Ушел он вместе с Ингегердой, которая тоже спешила домой, к больному старику Эрику, который уже больше года не поднимался с постели.

В повозке Йон Бруман спросил: «Можно ли всему этому верить?»

— Юханнес имеет большой опыт с болезнями. Нетрудно видеть, что у Майи-Лизы дела плохи.

— Да, но он говорил о Марии и Астрид.

— Не принимай это всерьез, Бруман. Юханнес долго жил в Америке и усвоил там новую религию. Это странное учение о том, что души умерших вселяются в новорожденных детей. В общем, сущая глупость.

Она искоса посмотрела на Йона и увидела, что не сумела его убедить.

— Ну послушай, Юханнес как-то целую зиму прожил в Бротене. Астрид была тогда совсем маленькой. Вот тогда-то он и внушил ей всякие странные мысли, которые потом и довели ее до сумасшествия.

Йон облегченно перевел дух и от всего сердца согласился с Ингегердой, когда она сказала: «Мертвец — он и есть мертвец, и ты хорошо это и сам знаешь, Бруман».

В понедельник пришел полупьяный пастор и, пробыв ночь у постели Майи-Лизы, причастил ее. Она была абсолютно спокойна, даже, можно сказать, полна радостного ожидания. Напротив, Август словно оцепенел от ужаса и выглядел так, как будто его приговорили к вечному изгнанию в чужие страны.

Во вторник у Майи-Лизы появилась боль в груди, и ей стало трудно дышать. Ночь на среду вся семья без сна провела у ее постели. Все случилось как и предсказал Юханнес. Во сне она вдруг глубоко втянула в грудь воздух и перестала дышать.

Йона не было у смертного одра тещи, так как он оставался дома с детьми. Он только успел уложить их спать, когда раздался стук в дверь и в дом вошел Юханнес.

Йон сварил кофе, положил на стол хлеб. Но держался он неловко и не особенно скрывал, что визит этого гостя его не радует. Когда кофе был выпит, Бруман все же спросил:

— Твои пророчества о смерти всегда вот так сбываются?

— Я говорю это, только если люди хотят меня услышать, — ответил Юханнес и улыбнулся. — Август тоже недолго протянет, но ему нет нужды это знать.

Йон подумал о своей астме и вечной невыносимой усталости, но не осмелился спросить. Правда, ему и не пришлось ни о чем спрашивать.

— Ты, Бруман, проживешь еще долго, даже дольше, чем хочешь. И у этого есть своя особая причина. Можно я переночую наверху?

От изумления Йон потерял дар речи и молча кивнул. Но, растапливая печь на чердаке и застилая постель гостю, он впервые за долгое время чувствовал себя счастливым.

Ханна была очень бледна, когда вернулась домой и принялась кормить оголодавшего младенца. Она уселась в уголок, приложила ребенка к груди и долго смотрела на Йона, а потом сказала, что Бог пожелал, чтобы она наконец научилась плакать. Она немного поспала, но потом, несмотря на бессонную ночь, поднялась и пошла доить корову. Вместе с ней, как будто ждал этого момента, пошел и Юханнес. Он похвалил корову и сказал, что Ханне не надо тревожиться за мужа:

— Он еще поживет добрую толику времени в двадцатом веке. Во всяком случае, в тысяча девятьсот десятом году он еще будет с нами.

Облегчению Ханны не было границ. Сейчас шло лишь лето тысяча восемьсот девяносто четвертого года. До двадцатого века еще далеко. Но только после того, как Юханнес распрощался и ушел, Ханна принялась считать и с удивлением обнаружила, что Йону осталось жить всего шестнадцать лет. Но выходило, что Рагнару в то время будет двадцать шесть, Йону девятнадцать, а Эрику восемнадцать. На мельнице будут работать три здоровых сильных парня.

— Да и тебе повезло, бедняжка. Тебе будет шестнадцать, ты будешь почти взрослым, — довольно шептала она Августу, прижав его к груди.

— Вид у тебя просто счастливый, — заметил Йон, придя в дом к обеду, и Ханна кивнула, но не стала объяснять причину. В ушах ее до сих пор звучали прощальные слова Юханнеса: «Одно слово Бруману о нашем разговоре, и он, чего доброго, умрет из одного только духа противоречия».

Когда они вечером легли спать, Ханна, невзирая на усталость, никак не могла заснуть. То и дело она вспоминала мать, и воспоминания эти причиняли ей боль, вызывая мучительные мысли.

— Вид у тебя совсем измученный, — сказал ей Йон за завтраком.

— Меня изводят дурные мысли. — Ханна покраснела, но не смогла сдержаться. — Это было той зимой, когда я носила Рагнара. Мать заставила меня помогать резать скотину, она велела отмывать требуху от крови в ведре! Когда же в доме на холме умерла одна старуха, она — вы не поверите — велела мне пойти туда и обмыть тело. Она делала все это для того, чтобы мальчик в моем животе загнил и умер. — Ханна торжествующе улыбнулась и уставила палец в Рагнара, спавшего на сундуке. — Но он родился в срок и был здоровее и красивее всех ее собственных детей.

Йон в ответ смог лишь покачать головой. Но, уходя на работу, он остановился в дверях, обернулся и сказал:

— Из всего этого можно сделать один вывод: старые суеверия — страшная чепуха.

Во время уборки урожая Август Ольссон вдруг почувствовал боль в груди и прилег под дерево отдохнуть. Через несколько часов сыновья решили разбудить его и, подойдя, обнаружили, что он умер. Они молча стояли вокруг него. Его смерть не удивила и не испугала их. Старый Август просто не пережил смерти Майи-Лизы.

Завещания старик не оставил, поэтому усадьба досталась сыновьям. Роберт, отказавшийся от намерения уехать в Америку, и Рудольф, такой же трудолюбивый, как Ханна, обосновались в Люккане. Адольф еще на несколько лет остался работать на мельнице у Норвежских водопадов. Когда сыновья мельника повзрослели и начали работать сами, Адольф взял свою долю наследства деньгами и уехал в Америку.

Ни один из братьев Ханны не женился.

На похороны отца приехала наконец Астрид с мужем и детьми. Йон часто внимательно поглядывал на свояченицу, которой очень шло фабричное цветастое платье. Она была красива, дружелюбна со всеми, охотно и много говорила, любила петь колыбельные песни детям и пела в церковном хоре.

Нравом и характером сестры были совершенно не похожи друг на друга. Конечно, между ними было некоторое сходство — в осанке, фигуре, в чертах лица.

Но в сравнении с красавицей Астрид Ханна выглядела по-крестьянски тяжеловесной. Если Астрид взбегала на холмы бегом, то Ханна поднималась по склону степенно и размеренно. На лице Астрид отражались все ее чувства, и выражение его менялось как апрельская погода. Лицо Ханны было больше похоже на застывшую маску. Астрид без умолку болтала и пела, Ханна молчала; смеясь, Астрид, не стесняясь, запрокидывала голову, Ханна же в лучшем случае могла несколько раз фыркнуть, но потом смущенно закрывала ладонью рот, стыдясь своего смеха. Йон очень нежно относился к жене, но все же раздражался и думал, что ей не мешало бы снять платок и показать людям свои красивые волосы, а заодно надеть что-нибудь другое вместо черной или коричневой домотканой одежды.

Астрид говорила это вслух:

— Ну почему ты одеваешься как старуха? Пойдем, примеришь мою зеленую юбку и цветастую блузку.

— Я никогда не осмелюсь это надеть, хоть дай мне десять крон в придачу, — хихикнув, ответила Ханна, и Астрид поняла, что сестра не притворяется, она и в самом деле никогда не осмелится это сделать.

Но в одном ошибиться было нельзя: сестры любили друг друга. Ханна не испытывала ни капли зависти или отчуждения, хотя могла иногда пройтись насчет высокомерия и тщеславия сестры. К этим словам Астрид относилась легко, но сестру любила нежно и сочувственно.

— Ты слишком зажата, — говорила Астрид.

— Такая уж я уродилась.

Этим такие разговоры всегда и ограничивались.

Йона сильно тянуло к свояченице, к ее легкому, светлому характеру, но он стеснялся этого чувства и никогда не давал ему воли. Однажды он, правда, сказал:

— Знаешь, ты не от мира сего.

Астрид рассмеялась, но Йон заметил, что Ханна сильно испугалась.

В разговор вмешался свояк, говоривший на сочном норвежском наречии.

— Мой женка ангел, — сказал он, — когда она не тролль. Так что, понимаешь, мне не так уж легко приходится.

Все рассмеялись, все, кроме Ханны, которая покраснела и закусила нижнюю губу. Она вспомнила безумную выходку Астрид, подумалось Йону.

За последние годы Йон Бруман сильно привязался к мужу Астрид, честному рыботорговцу, надежному норвежскому парню, великодушному и умному. Они стали друзьями, часто встречаясь на озере ранним утром. Именно здесь, на озере, сидя в лодке, Бруман узнал, что между Норвегией и Швецией назревает кризис, а может быть, и кое-что похуже.

Голос Арне Хенриксена загремел над озером с такой силой, что распугал всю рыбу.

— Настает конец шведскому владычеству! — кричал он. — Это уже носится в воздухе. Это уже можно пощупать. У нас есть и люди, и оружие.

Йон вспомнил свои поездки во Фредриксхалл, где бедные крестьяне из шведского Даля смиренно стояли в очереди на рынке, чтобы продать скот, сено и сливочное масло.

— Я говорю о господах в Стокгольме, — сказал Арне, — а не о вас.

— Но именно нас вы будете убивать, если придете к нам с оружием.

— Мы претерпели множество несправедливостей, и виноват в них ваш король, этот негодяй.

Йон Бруман несказанно удивился своим чувствам. Никогда прежде не думал, что он до мозга костей швед. В какой-то момент он испытал непреодолимое желание сбросить этого норвежского болтуна в воду. Но Арне не заметил его враждебности и пустился в длинные рассуждения о духе и букве Эйдсволльской конституции, которая давала невиданные в истории права простым людям. Потом Арне принялся говорить о консульском кризисе.

Бруман слышал разговоры обо всех этих предметах, но, как и большинство шведов, не придавал им — в отличие от норвежцев — никакого значения. Только теперь он узнал, что делала в стортинге партия «Венстре», желавшая иметь в Норвегии собственного министра иностранных дел. Узнал он и о том, что норвежцы уже давно пытаются избавиться от значка унии на государственных флагах, поднятых на мачтах норвежских кораблей, бороздящих международные воды.

Мельник внимательно слушал, стараясь правильно понять собеседника. Но Йон Бруман не на шутку испугался, услышав, что Стортинг на восемь миллионов риксдалеров закупает броненосцы и что новый министр обороны Норвегии, бывший подполковник Станг, развернул строительство укреплений по всей длине шведско-норвежской границы.

— Станг — чертовски храбрый парень, — сказал Хенриксен и поведал Бруману, как намеревается министр использовать новое немецкое оружие. — Укрепления во Фредрикстене оснащены пушками с очень большой дальностью стрельбы. — Хенриксен испытующе посмотрел на Брумана и сказал, заканчивая разговор: — Мы мало об этом говорим, но каждый честный норвежец знает: самое главное — оружие, все остальное потом…

Они продолжили этот разговор вечером, когда выпили за ужином. Хенриксен был необычным человеком. Трезвый он был говорливым и громогласным, но, выпив водки, становился деловым и спокойным.

— Ты и сам можешь понять, это полнейшее безумие, что у норвежских моряков, которые плавают по всему миру, нет соотечественников, способных о них позаботиться.

Это Бруман понимал.

— Стортинг решил учреждать наши собственные консульства в других странах, — продолжал Хенриксен. — Мы уже выделили на это большие деньги. Но король в Стокгольме, как всегда, упрямится.

Йон кивнул:

— Король Оскар — просто болван.

Сестры, накрывавшие стол, слышали эти слова. Ханна побледнела так, словно была готова упасть в обморок. Астрид же просто рассмеялась.

Норвежские родственники изрядно обиделись, когда узнали, что Йон один раз в месяц бывает во Фредриксхалле. Почему он не показывается у них? Йон не знал, что ответить, и в конце концов сказал, что он пока смущается.

— Чепуха, — заявил Арне, а Астрид, как обычно, рассмеялась и сказала, что теперь все будет по-другому. В следующий раз Бруман будет ночевать у Хенриксенов, да и вообще станет приезжать к ним отдохнуть. Через несколько месяцев маленького Августа можно отлучать от груди, и тогда Йон будет брать с собой и Ханну.

— Я не могу приезжать из-за матери, — сказала Ханна и покраснела, вспомнив, что Майя-Лиза умерла. — Я хочу сказать, — поправилась она, — что для ребенка лучше, если его кормят грудью до двух лет.

Астрид впервые разозлилась:

— Тебе понадобилось десять лет, чтобы освободиться от матери и ее страшных суеверий. Наступил новый век, Ханна.

Ответ Ханны сильно удивил Йона:

— Я думала об этом, и все равно побаиваюсь. И почему все, во что верили старики, должно быть неправдой?

— Это каждый решает для себя сам, — сказала Астрид, как будто это был самый простой в мире вопрос.

Сестры заговорили о родных местах. Астрид не нравились происшедшие перемены, люди из Касы уехали в Америку, в Боне остались одни старики, усадьба Клева заросла лесом, умерли Йонас, Клара и Ларс.

— Ведь они не были стариками!

— Нет, но и мама с папой тоже не были старыми.

— От чего они умерли, Ханна?

— Жизнь слишком сильно их утомила.

— Я думаю, что это следствие голодных лет.

Вспомнили они и своих соучеников: где Рагнар, где Виталия, Стен, Еран, Олена?

Это знала Ханна: в Норвегии, в Гётеборге, в Америке — кто где.

Ханна никогда не задумывалась об этом раньше, и только теперь поняла, как одиноко ей живется в долине. Только теперь она нашла подходящие слова.

— Быстро же обезлюдела долина, — заметила Астрид.

Астрид была просто влюблена в Рагнара, темноглазого одиннадцатилетнего мальчишку с обворожительной улыбкой и легким характером.

— Прямо божье дитя, — умилялась Астрид. — Как же непостижима жизнь, Ханна.

— Он очень похож на своего отца, — сказала Ханна, спохватилась и добавила, что это касается его внешности. — Рагнар очень добрый и милый мальчик.

— Да, трудно его не баловать.

Ханна и сама это понимала, видя, что Йон Бруман относится к пасынку с большей нежностью, чем к своим собственным сыновьям.

Правда, Хенриксен говорил Йону, что ему следует остерегаться мальчишку.

— Ты его испортишь, а потом, когда станет взрослым, он будет вить из тебя веревки.

Йон согласно кивал — он и сам уже об этом думал.

Перед тем как норвежцы уехали домой, было решено, что во время своих посещений Фредриксхалла он будет останавливаться у них, а каждое лето станет брать с собой Ханну.

— Мы купим тебе новые красивые платья и пойдем к фотографу, — сказала на прощание Астрид, и Ханна поежилась от страха, но от взгляда Йона не укрылась и ее радость.

Ранним утром, на восходе солнца, норвежская коляска со спящим ребенком и его родителями покатилась к границе. Ханна махала, стоя на крыльце дома, а Йон проводил гостей до ворот. Когда коляска исчезла за поворотом, он обернулся и некоторое время стоял, внимательно глядя на жену. В лучах низкого солнца ее фигура отбрасывала на землю длинную, темную и очень отчетливую тень.

Первая поездка Ханны в многолюдный город стала для нее большим событием. Ей понравилось все, что она увидела, — оживленные перекрестки и множество магазинов и лавок. Но больше всего поразило ее отношение иностранцев друг к другу.

— Ты только представь себе, — говорила она Йону, — ты только представь: идешь по дороге, заходишь в лавки, и нигде не надо ни с кем здороваться.

Ее сестре стоило неимоверных усилий загнать Ханну в магазин готового платья. Для Ханны это было настоящим мучением, она до смерти стеснялась, пот тек из подмышек, отчего Ханна смущалась еще больше.

— Мне так неудобно, — отчаянным шепотом говорила она Астрид. Но та не сдавалась, брала для примерки следующее платье и заставляла сестру смотреть на себя в зеркало. Но Ханны хватало лишь на несколько секунд, после чего она зажмуривала глаза и закрывала их ладонями.

Под конец усилия Астрид все же увенчались успехом, так как Ханна согласилась купить платье с воланами и зелеными цветочками на белом подоле. Правда, к фотографу она пошла в своем лучшем бордовом домашнем платье. В течение всего сеанса она сидела неподвижно и серьезно смотрела прямо в объектив.

Дома она повесила фотографию в застекленной рамке на стену и часто останавливалась перед ней, избегая встречаться взглядом со своим собственным портретом.

По дороге домой она сказала Бруману, что не могла себе раньше представить, насколько в Норвегии… спокойно. Она побыла там совсем недолго, но никогда не забудет, какие они счастливые, эти норвежцы.

Бруман охотно согласился с женой. Он часто уезжал из Вермлана еще в детстве, но в других местах не видел больших отличий от родной деревни, однако теперь ощутил разительное отличие. Норвегия источала живую энергию, в ней била ключом жизнеутверждающая сила, и он почувствовал это, как только они пересекли границу. Давно зная Хенриксена, Бруман теперь отчетливо понимал причину этой разницы. Норвежцев объединяют общий язык и великая мечта. Но ему не хотелось тревожить Ханну, и поэтому он не стал рассказывать ей о кризисе унии. Вместо этого они говорили об Астрид. Ханна считала, что в Астрид под одной личиной уживается великое множество разных людей.

— Да, у нее много разных платьев, — поддакнул Бруман, и Ханна рассердилась на него за непонятливость.

— Сестра разная не из-за платьев. Она делает с собой что хочет. Она может быть одновременно ангелом и чертом, матерью и маленькой девочкой, благородной дамой и веселой крестьянкой.

Бруман задумался о том, что скрепляет все эти черты в одном человеке, и решил, что это какая-то таинственность, загадка, составляющая сердцевину существа Астрид.

Приехав домой, Ханна тотчас повесила на окна привезенные из Норвегии тяжелые хлопчатобумажные занавески. Маленькие оконца сразу стали выглядеть по-другому.

— Как красиво, как красиво! — восторгалась Ханна, не помня себя от радости.

Многие косо смотрели на занавески, считая, что это тщеславие и высокомерие — иметь такие модные шторы. Но Ханна стояла на своем и не рассталась с занавесками.

Правда, она так и не отважилась надеть свое новое платье с зелеными цветочками.

У Ханны в доме не переводилось масло. Маслобойка никогда ее не подводила, ни один нищий, входивший в ее кухню, ни разу не посмотрел косо на маслобойку. Но однажды хромая жена кузнеца Малин сказала, что старики не зря говорят, будто у распутных девок всегда есть маслобойки, так как масло приносит им счастье.

Кровь бросилась Ханне в голову.

— Вон отсюда, тварь колченогая! Не смей больше показываться на мельнице!

С тех пор прошло уже много лет. Но дружба между двумя домами на берегу Норвежских озер дала трещину навсегда. Бруман долго не знал, что стало тому причиной. Для него это было огорчительно вдвойне, так как кузнец нужен был ему не только как собутыльник по субботам, но и как помощник во многих делах, в которых Бруман просто-таки зависел от кузнеца. Раз в один-полтора месяца Бруману приходилось снимать и чистить жернова. Это была тяжелая работа, а для зачистки поверхностей ему нужен был хорошо заточенный инструмент.

Он частенько упрекал Ханну:

— С соседями надо дружить.

Но Ханна была непреклонна — хромая Малин никогда больше не переступит порог их дома.

— Спроси ее, спроси, — крикнула она однажды, — зачем мне маслобойка!

Бруман и правда пошел к соседке и задал этот вопрос, и Малин ответила, как говорила и Ханна, что изготовление масла позволяет ей содержать в чистоте как коровник, так и кухню.

Только вечером, вернувшись домой, Бруман узнал, что именно сказала Малин Ханне. Йон так рассердился, что тотчас побежал к соседям, ворвался к ним в дом и хорошенько отругал жену кузнеца. С тех пор мужчины по субботам пили водку в большой пещере на берегу Длинного озера.

Да и сама Ханна раскаялась, решив, что зашла слишком далеко. К тому же она не могла помешать своим сыновьям играть с детьми кузнеца, их ровесниками.

Десять лет назад она бы и глазом не моргнула, услышав, как кто-то обзывает ее распутной девкой, думала она. Но теперь, когда стала приличной женщиной, это сильно ее злило.

Она разочаровалась в приличиях, они не соответствовали ее чаяниям. Вначале она стала ходить в церковь, сидела там среди других женщин. Она, как правило, садилась на верхних скамьях, где не было молоденьких девочек. Но никакой радости от церкви не получала и растерялась, когда Бруман спросил ее, какого утешения она хочет от Бога. Прошло уже много лет с тех пор, как она в последний раз была на службе.

В конце зимы Рагнар однажды пришел из школы избитый и весь в крови. Да, он подрался, другой мальчик был виноват больше, чем он, говорил Рагнар, вытирая текущую из носа кровь тыльной стороной ладони.

Ханна послала одного из детей за Бруманом.

Он пришел, попросил горячей воды, промыл раны, смыл кровь с лица сына, а потом сказал, что хочет знать подробности происшедшей ссоры.

— Он назвал меня сыном шлюхи, — ответил мальчик.

— О господи! — воскликнула Ханна. — Есть из-за чего поднимать шум, ведь это действительно так.

В следующий момент Бруман повернулся к жене и влепил ей пощечину. Ханна отлетела в противоположный конец кухни, ударившись спиной о длинную скамью под окном.

— Ты спятил! — выкрикнула она.

— Да! — заорал Бруман. — Это ты свела меня с ума.

Он вышел, с треском захлопнув за собой дверь.

Рагнар заплакал, но Ханна заметила, что, несмотря на слезы, взгляд его был холоден как лед.

— Это вы, мама, спятили.

Он сказал это и тоже выбежал из кухни.

Ханна долго не могла унять бившую ее крупную дрожь, но в конце концов ей это удалось. Она посмотрела на себя в зеркало — лицо припухло и начало синеть, но крови не было. Хуже было со спиной — она сильно болела от удара о скамью.

Слава богу, что детей нет дома, подумала она, но тут же вспомнила, что они у хромой Малин, которая кормит их хлебом и поит сиропом.

Ханна приготовила ужин, пришли сыновья, и она послала Эрика за отцом и Рагнаром. Вид у Брумана был грустный, но он молчал.

— Вы заболели, мама? — спросил Эрик.

— Где Рагнар?

— Убежал в лес, — ответил Бруман, и Ханна в панике прошептала:

— Господи милостивый, надо идти его искать.

Вид у нее был ужасный — лицо опухшее, бледное как полотно, на щеке уродливые синие пятна. Бруман смутился, но, когда заговорил, голос его был твердым и уверенным.

— Мальчик вернется сам. Он сказал мне, что ему надо побыть одному и подумать. И это можно понять.

Ханна с трудом поднялась из-за стола и принялась собирать тарелки. Бруман взглянул на нее, и Ханна, словно оправдываясь, сказала, что сильно ударилась спиной о скамью. Бруман смутился еще больше.

Рагнар вернулся, когда семья укладывалась спать. Как и Бруман, он молчал.

Когда они легли, Бруман спросил:

— Я хотел бы знать, почему ты не можешь простить Малин, которая обозвала тебя б…, но не возражаешь, когда Рагнара называют сыном шлюхи.

Ханна долго молчала, потом ответила:

— Я не шлюха, меня изнасиловали. Но Рагнар… родился вне брака, и никто не может этого отрицать.

— То есть ты невинная жертва, а он виноват?

— Этого я не говорила.

Утром спина у Ханны болела так, что она с трудом могла пошевелиться. Однако Бруман, закрыв глаза на недомогание жены, продолжил допрос:

— Ханна, ты же не глупа, ты умеешь думать. Ты должна все объяснить мне и мальчику.

Ханна думала целый день, но так и не смогла найти слова, понятные другим. Для нее все было ясным и само собой разумеющимся. За ужином она сказала Рагнару, что слова сорвались у нее случайно, помимо ее воли.

— Я так испугалась, что сама не понимала, что говорю, — призналась она.

Это была мольба о прощении, но мальчику оказалось мало этого. Взгляд его остался ледяным и колючим. Целую неделю в доме царило тягостное, гнетущее молчание. Они не разговаривали друг с другом — Рагнар, Ханна и Бруман. Шли дни, у Ханны перестала болеть спина, с лица исчезли синяки, ушла припухлость. Но на душе было черно от стыда и бессилия.

Однажды утром, прежде чем идти в школу, Рагнар вдруг сказал:

— У тебя, мамаша, точно не все дома.

Впервые он обратился к ней на «ты» и назвал мамашей. Она долго сидела за столом, погрузившись в тягостные раздумья, и поняла, что потеряла Рагнара и что он был самым дорогим для нее человеком.

Она бы дорого дала за то, чтобы заплакать, но глаза ее, как и всегда, остались сухими.

Бруман отправился во Фредриксхалл продавать муку, и Ханна очень боялась, что он расскажет сестре о случившемся у них дома. Правда, она успокаивала себя тем, что Бруман никогда не был склонен к сплетням.

Но когда Бруман вернулся, Ханна поняла, что ошиблась. Муж коротко сказал Ханне, что они со свояком договорились, и Рагнар поедет во Фредриксхалл работать в рыбной лавке, как только ему сравняется трина дцать лет.

Увидев, что жена пришла в отчаяние, Бруман сказал, что она должна понять: мальчик взрослеет, и ему надо приучаться к самостоятельной жизни. В этот миг Ханна поняла, что ей надо делать.

— Он должен решить это сам, — возразила она.

— Да, он будет решать сам.

— Он нужен на мельнице.

— Нет, людей у нас хватает — мне помогают Адольф и наши мальчики.

— Мы спросим его за обедом, — сказала Ханна, и Бруман согласно кивнул.

Как только на следующее утро мальчики ушли в школу, Ханна затеяла печь сладкий пирог. Она не стала экономить ни на масле, ни на сахаре и, попробовав на вкус жирное, густое тесто, осталась довольна. Взяв с собой испеченный пирог, она пошла в дом кузнеца и постучалась в дверь. Хромоногая Малин едва не онемела от удивления.

— Я подумала, — сказала Ханна, — что нам, соседям, надо держаться вместе.

Малин была поражена так, что даже не поставила на плиту кофейник. За это Ханна была ей очень благодарна. Ей было тяжело находиться в доме кузнеца — там было очень грязно, да и дышать было нечем. Ханна поговорила с Малин о ее мальчиках, похвалила их за ум и развитость. Потом они немного посетовали на зиму, которая никак не хочет кончаться.

Вернувшись домой, Ханна обратилась к Богу на небесах, сказав, что помирилась с соседкой. «Теперь ты должен явить мне свою милость».

Но когда Бруман за обедом рассказал Рагнару о возможности отъезда во Фредриксхалл, парень был вне себя от радости.

— Я очень хочу уехать туда! — воскликнул Рагнар. — Как вы здорово придумали, отец. Я очень хочу…

Бруман сказал, что у Хенриксена есть постоянные покупатели, живущие в разных частях города, и ему нужен мальчик, который бы на велосипеде развозил заказанный товар. По средам некоторым покупателям надо развозить свежую селедку, другим по четвергам макрель, а по субботам развозить почти всеми любимую треску.

Йон проявил небывалое красноречие, описывая торговлю и коммерцию, но Рагнар его и не слушал.

— Я буду развозить рыбу на велосипеде? Это значит, у меня будет велосипед?

В тот момент Ханна поняла, что Бог не услышал ее и на этот раз.

После отъезда Рагнара в доме стало пусто и тоскливо, и Бруман понял, что до сих пор именно Рагнар наполнял дом своим веселым смехом. Тревожился он и за Ханну, которая, утратив всякую живость, выглядела изможденной и усталой. Она была не похожа сама на себя. Он попытался поговорить с ней:

— Ты правильно сделала, что заключила мир с кузнечихой.

— Это оказалось лишним.

Как всегда, Бруман не понял жену.

Пришла весна, снег таял, вернулись скворцы. Начала оживать и Ханна, она стала проявлять интерес к остальным своим детям. Да и Бруман наконец заметил маленького Йона, своего рыжеволосого невысокого старшего сына. Йон-старший с удивлением обнаружил, что его Йон-младший заполнил пустоту, возникшую после отъезда Рагнара. Мальчишка был неутомимый выдумщик, так же любил смеяться, как его единоутробный брат, любое дело в его руках становилось легким и веселым.

Йон рос нежным, чувствительным мальчиком. Если мать была чем-то расстроена, Йон всегда это замечал и делал все, чтобы ее утешить. Отношения его с отцом были более прохладными, но Бруман ясно видел, что Йон — единственный из сыновей, кто лучше всех работает на мельнице.

— Ты намного выносливее, чем твой брат, — сказал Бруман однажды Йону почти против воли. Когда мальчик покраснел от удовольствия, услышав похвалу, Бруману стало стыдно. Он понял, что упускает сыновей, и не только Йона, но и Эрика и Августа. Младший вообще постоянно раздражал Брумана своими вечными болезнями и плаксивостью.

Эрик прилежно учился в школе. Ханна уже давно сказала, что Эрик настоящий книгочей. Прошло совсем немного времени, прежде чем приходский учитель преподал Эрику почти все, что знал сам.

Бруман принялся рыться в своих старых книгах, которые привез с собой из Вермлана. Он нашел «Робинзона Крузо» и печально улыбнулся, вспомнив, как эта книга воспламеняла его детские сны.

— Никакое слово не бывает лишним, — сказал он Ханне, спустившись с чердака с книгой. Когда они покончили с ужином, Бруман сказал Эрику: — Сейчас ты получишь подарок.

Эрик зарделся от радости, как и его брат. После ужина он исчез на чердаке, где стоял жуткий холод. Он вообще убегал туда каждую свободную минуту. Ханна очень беспокоилась за Эрика и постоянно носила ему одеяла и теплые свитера, укоряла его, говоря, что он может простудиться и умереть.

В конце концов она сдалась и стала топить на чердаке печку.

Несколько дней спустя Ханна сказала, что от такого холода у Эрика, пожалуй, испортится кровь, и пусть он устраивается на кухне и спокойно читает свои книжки. Но Эрик в ответ только посмеялся. Ханна снова научилась чувствовать смех. У Эрика он был такой же снисходительный, как и у Рагнара.

Скоро Эрик принялся сам копаться в сундуке со старыми книгами Брумана.

Той весной Август заболел коклюшем. Ханна ночи напролет носила малыша на руках, поила его горячим молоком и медом. Но это не помогало. От еды мальчика часто тошнило и рвало. Йон тщетно пытался отдохнуть в зале, в него снова вселился старый кашель. Теперь отец и сын кашляли на пару.

— У тебя же так давно не было кашля, — говорила ему встревоженная Ханна.

Впервые до Брумана дошло, что кашель перестал беспокоить его после того, как целитель Юханнес напророчил ему долгую жизнь.

Хенриксен был ревнив. Астрид, которая чувствовала перемены настроения в других людях до того, как они сами начинали их замечать, не вмешивалась в решение забрать Рагнара во Фредриксхалл.

Она была рада за мальчика, но не выказывала своей радости, сердечно его приняла, но вскоре после приезда поселила в общей комнатке на чердаке.

— Он не должен иметь преимуществ перед другими работниками только потому, что он наш родственник, — сказала она Хенриксену.

— Он был очень избалован дома, ему придется трудно, — сказал рыботорговец.

— Да, именно так, поэтому мы не должны и дальше его баловать.

Так и получилось, что Хенриксен стал проявлять к мальчку больше дружелюбия, чтобы сгладить неприязнь со стороны жены.

Первое, чему должен был научиться Рагнар, — это отказаться от шведских слов. Теперь он был обязан говорить только по-норвежски. Правда, язык был почти такой же, и Рагнар стал болтать по-норвежски уже через неделю.

— У парня хорошая голова на плечах, — говорил Хенриксен.

Но Рагнар так и не понял, зачем ему надо отвыкать от шведской речи. Фредриксхалл был небольшой городок, большинство из тех людей, с которыми он встречался, знали, что он швед, племянник жены рыботорговца. Да и народ здесь не имел ничего против простых людей из Даля или Вермлана.

Для Рагнара гораздо важнее было то, что никто не знал здесь подробностей его происхождения. Для местных жителей он был только сыном мельника, жившего на Норвежских озерах по ту сторону границы.

Велосипед ему пришлось ждать до тех пор, пока он не научился свободно ориентироваться в городе. С полгода он возил заказы по улицам в ручной тележке. Когда хозяйки открывали ему дверь, он улыбался им своей обворожительной улыбкой, и женщины таяли. Вскоре он сообщил Хенриксену, что может продавать больше рыбы, чем ее было заказано, и с этого времени тележка превратилась в магазин на колесах.

— Он очень расторопный продавец, — сказал как-то Хенриксен. Астрид ничего на это не ответила, и Арне рассердился и добавил: — Он способный и трудолюбивый. Он не жалуется на слишком продолжительный рабочий день и может отчитаться за каждый эре.

В один прекрасный день на одной из тесных улочек, ведущих к замку, у Рагнара состоялась встреча, наложившая неизгладимый отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Он встретил важного господина из Христиании. Этот господин приехал в Фредриксхалл на машине с шофером! Невиданный экипаж настолько поразил мальчика, что он застыл на месте со своей тележкой, которую как раз в это время катил в порт. Он долго стоял, провожая горящими глазами самодвижущуюся повозку, до тех пор пока она не скрылась за торговыми рядами. Отец ко гда-то говорил об автомобилях, однажды даже вслух прочитал газетную статью об этом новом средстве передвижения. Эта повозка ехала сама, пугая на улицах людей и лошадей своим грохотом и большой скоростью. Но слова не произвели тогда на Рагнара большого впечатления. Они ни о чем ему не говорили. Теперь же он был поражен до глубины души и буквально светился от счастья. Автомобиль настолько сильно потряс его, что в тот день он опоздал к заказчикам.

Вечером он спросил Хенриксена, сколько стоит такая машина.

— Около пяти тысяч крон, — ответил тот.

Для мальчика это была немыслимая сумма. Он попытался представить себе пять тысяч крон в виде сияющей груды монет, лежащих на полу. Не достанет ли она до потолка?

С этого момента Рагнар начал откладывать каждую монетку.

* * *

Уже несколько лет Йон Бруман выполнял свое тайное обещание и не прикасался к Ханне в постели. Ей уже исполнилось тридцать лет, и повитуха предупредила Брумана, что следующие роды могут стоить Ханне жизни.

Старая Анна овдовела, но продолжала жить одна в своем доме. Сыновья ее уехали в Америку, и она сдала свой участок соседям. Зима в год смены столетий выдалась очень жестокая, и Йон с Ханной уговорили старую повитуху переехать к ним на мельницу. Оба надеялись, что она принесет с собой хорошее настроение, и очень огорчились, когда наступила весна, и Анна решила вернуться в свой дом.

Бруман был мрачен, возвратившись домой после того, как помог Анне перевезти вещи. Его стали обуревать прежние тяжелые мысли. Они с Ханной снова остались одни, и под крышей их дома опять повиснет свинцовое молчание.

С годами Йон Бруман становился все более немногословным, к тому же он понимал, что никогда не был с женой особенно близок. Он молчал теперь неделями, а если и говорил что-то, то обычно от злости. Как правило, это было замечание жене за болтливость.

«Трещишь, как гадалка» или «Бормочешь, как столетняя старуха».

Заботили их и другие беды и неприятности. В округе одно за другим разорялись хозяйства, люди уезжали, усадьбы пустели. Муки — даже в закромах мельника — становилось все меньше и меньше. Семья теперь зависела от картошки, овса и рыбы.

Большое волнение причинял и кризис в отношениях с Норвегией. В газетах, которые Йон два раза в неделю покупал в лавке Альварссона, все чаще писали о нарастающих противоречиях и трудных переговорах. Вражда начала касаться и отношений между простыми людьми. Рагнар, приезжавший домой раз в месяц, рассказывал о ругательствах, которыми осыпают каждого шведа по ту сторону границы. Когда Астрид как-то раз приехала в гости к сестре вместе с мужем, они все избегали говорить о политике. Хенриксен был молчаливее, чем обычно, и Бруман понял, что и сам норвежец теперь боится того, что могло вскоре произойти.

Муку в Фредриксхалл отныне возил Рагнар. Бруман, с одной стороны, вздохнул с облегчением, избавившись от этой тяжкой обязанности, но, с другой стороны, скучал без этих поездок.

Весной Бруман, чтобы как-то перебиться, взял ссуду в банке Фрамгордена. Помог и Рагнар из своих сэкономленных денег. Дела у него шли хорошо, очень хорошо. Арне Хенриксен говорил:

— Если бы он не был шведом, я бы сделал его своим компаньоном.

Лето выдалось холодное и дождливое, из-за чего большую часть времени они сидели дома. Они простили друг другу старые обиды. Бруман снова стал сильно кашлять по ночам, когда одиночество особенно сильно его донимало. В одну из таких ночей он снова сблизился с женой.

Она приняла его с радостью — видимо, одиночество замучило и ее. Близость еще больше смягчила их. Когда на исходе лета стало наконец солнечно и тепло, близость снова вошла у них в обычай.

В ноябре к ним вернулась старая Анна, они приветствовали ее крепким кофе и свежеиспеченным белым хлебом. Анна принесла с собой большую новость. Андерс Ольссон, младший брат Августа и родной дядя Ханны, пришел к Анне и предложил ей продать ему усадьбу. Андерс много лет проработал на верфи в Фредриксхалле, скопил денег и решил теперь вернуться на родину.

— Но он же никогда здесь не жил, — удивленно сказала Ханна. — Он же родился в Норвегии, как и его отец.

— Я спросила его и об этом, — сказала Анна. — Но он ответил, что теперь настали такие времена, что Швеция стала единственной родиной для шведов.

Ханна тотчас посмотрела на Йона, вспомнив о Рагнаре.

— Рагнару тоже придется принимать такое же решение, — сказал Бруман. — Его скоро призовут в шведскую армию.

— Ты думаешь, будет война?

— Нет, просто вышел новый закон о воинской повинности.

Будет ли Анна продавать дом? Появление нового крепкого хозяйства в округе имело, конечно, большой смысл. Оно означало, что в Дале еще теплится жизнь. У Андерса Ольссона было четыре сына и три дочери. Старший сын уже купил усадьбу Свакан близ Троллосена. Несколько лет хутор был в запустении, но зато возле него были отличные пастбища.

Анна понимала, куда клонит семья мельника, и усердно кивала, она и сама уже давно об этом думала. Но не хуже того она знала, чего хочет сама.

— Я хочу отдельную комнату, чтобы могла обставить ее своей мебелью. За проживание я буду регулярно платить.

— С оплатой пусть все останется как есть, — сказал Йон.

— Ты можешь расплачиваться работой, — сказала Ханна.

— Я отлично понимаю, что вам нужны деньги, — сказала старуха. — Я пришла и связала вас. Но я не стану вам в тягость, все будет так, как мы договорились.

Отплыв в лодке на середину озера, Йон был почти счастлив. В сеть попали две большие щуки. Вот Анна и свила себе гнездо, подумалось ему.

Эта новая радость продолжалась уже несколько месяцев. В кухне варили, жарили и парили. В воздухе носились приятные ароматы, а кухня звенела женскими голосами. Но когда наступила осень и дневной свет потускнел, Анна поняла, что происходит с Ханной.

— У вас скоро будет еще один ребенок, — сказала она Бруману. Голос ее был бесстрастным, взгляд строгим и осуждающим, но, видя отчаяние Йона, старая повитуха смягчилась. — Будем молиться Богу, — сказала она.

Бруман, мучимый страхом и чувством вины, отправился погулять в лес. «Господи Боже мой», — сказал он вслух и умолк, не зная, что говорить дальше. Последний раз он молился в детстве, да и тогда это ему нисколько не помогало.

Вернувшись домой, он крепко задумался. Ну почему бы им не поискать врача?

— Это вполне возможно, — сказала Анна после недолгого раздумья. — Врачи помогают, когда это необходимо, как в случае с Ханной.

Они одновременно посмотрели на Ханну, молча стоявшую у плиты и прижавшую к губам сжатые кулаки. Время от времени она отнимала руки от лица и хватала ртом воздух, но ничего не говорила. Ей, как и всегда, было трудно найти подходящие слова.

Под конец она просто раскричалась, потеряв терпение:

— Никогда! Неужели вы не понимаете, что это грех, за который я буду гореть в геенне огненной?

— Но послушай, Ханна, ты же не хочешь оставить детей сиротами.

— Значит, так хочет Бог.

— Ты же сама всегда говорила, что никто не знает его воли.

— Нет, но мы должны склониться перед ней.

Пришли голодные и усталые сыновья, и им пришлось окончить разговор. Они, как обычно, поужинали, но, ложась спать, Ханна тихо, но твердо сказала Бруману:

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

В этот момент Бруман впервые осмелился поверить жене. Он просиял и шепнул:

— Ты у меня такая сильная.

* * *

На следующий день он видел перед собой прежнюю Ханну — проворную, ловкую и сильную. С тех пор как старая Анна поселилась в их доме, Ханна каждое утро бормотала — как бы про себя, — что ей очень не хватает дивана, который так и застрял на чердаке, когда Анне они уступили горницу, а свою кровать поставили в зале.

Она, наверное, все забыла, подумал он. Или, быть может, не боится смерти?

Но, как выяснилось, она ничего не забыла. Это стало ясно, когда он однажды совершенно случайно услышал, как жена разговаривает с сыновьями. Полушепотом она давала им полезные для жизни советы. Говорила, что надо быть опрятными, мыться, содержать одежду в чистоте и правильно себя вести. Они должны пообещать ей хорошо относиться к отцу — так же, как и к ней.

Йон сильно встревожился, но мальчики лишь посмеялись словам матери.

— Мама, вы проживете до ста лет, — сказал Эрик.

— Совершенно верно, — ответила Ханна. — Но пока я не дожила до ста лет, поэтому вы должны хорошенько запомнить то, что я вам сказала.

Анна рассчитала, что ребенок родится в марте. Уже с середины февраля она заставила Ханну почти все время лежать в кровати. Надо больше отдыхать и копить силы. Анна сидела с ней и болтала не закрывая рта, чтобы Ханна не стыдилась того, что ей — здоровой женщине — приходится как больной лежать в кровати и ничего не делать. Говорили они о всякой всячине, а однажды заговорили о смерти.

— Я хочу сойти в могилу пристойно, — сказала Ханна. — В комоде лежат сэкономленные от продажи масла деньги. Можешь их взять и проследить, чтобы мальчики на похоронах были в черных костюмах?

— Это я тебе обещаю.

Ханна вставала только для того, чтобы сходить в уборную. Однажды она вернулась оттуда и сказала Анне, что у нее началось кровотечение. Повитуха, кажется, даже обрадовалась. Она приготовила питье из сильнодействующих трав:

— Выпей, чтобы начать рожать. Это хорошо, что роды начались преждевременно, плод не успел вырасти слишком большим.

— Выгони Брумана, — попросила Ханна.

Но Бруман отказался уходить и до конца своих дней помнил те три дня, которые за этим последовали. Ханна тужилась, извивалась и кричала, но ребенок не желал выходить. Он словно врос в матку. Анна испробовала все способы своего древнего мастерства. В конце концов она подвесила Ханну к потолочной балке, от этого схватки участились, но ребенок не сдвинулся с места ни на йоту.

— Мне придется сделать разрез.

— Делай.

— Исчезни отсюда, — велела старуха Бруману.

У повитухи хватило ума прокипятить острые ножницы, прежде чем надрезать зев матки. Ребенок выскочил из материнского чрева, как пробка из бутылки. Ханна потеряла сознание, но кровотечение не было таким сильным, как опасалась Анна. Она не могла зашить рану, но прижала ее тампоном и наложила кровоостанавливающую мазь.

Ханна постепенно пришла в себя, и Анна прошептала ей на ухо:

— Ты справилась, Ханна. Все кончилось. Спи.

Младенец был весь в крови и синяках, но Анна решительным шлепком заставила его задышать, перерезала пуповину и искупала ребенка.

— Девочка, — сказала она и услышала, как Ханна прошептала, засыпая:

— Помилуй тебя Бог, бедное дитя.

Бруман устроился на ночлег на промерзшем и заваленном всякой рухлядью чердаке мельницы. Когда вприпрыжку наверх поднялся Эрик с вестью о том, что все благополучно закончилось и Ханна спит, Бруман не смог в это поверить. Он поверил только после того, как пришла Анна и принесла ему водки.

— У тебя родилась дочь, — сказала старуха.

Эти слова пробудили в нем тягостные воспоминания, но водка заглушила их. Только после того, как Йон умылся, переоделся в чистую рубашку, спустился в дом и взял на руки малышку, прежние воспоминания всколыхнулись с новой силой.

— Мы назовем ее Юханной, — сказал он.

Но у повитухи было возражение, и она прошептала:

— Нехорошо называть младенцев в честь умерших сестер или братьев.

В ответ Йон одарил ее взглядом, более красноречивым, чем любые слова.

Проснувшись на следующее утро, Ханна тихо стонала и плакала.

— Ей больно, — сказала Анна, но сама роженица говорила, что жалеет, что родилась девочка, ведь ее, как и всех женщин, ждет плохая участь. Против имени она не возражала, и оба, Анна и Бруман, решили, что она просто забыла, что Юханной звали умершую дочку Йона. Но они ошиблись — Ханна прекрасно все помнила и чувствовала удовлетворение оттого, что родила ему девочку вместо той, о которой он так сильно горевал. Она уже поняла, что новорожденная как две капли воды похожа на отца.

К тому же девочка была необычайно красива.

«Моя маленькая бедняжка», — думала Ханна, прикладывая дочку к груди.

Никто из них так и не узнал, что повитуха добавляла в воду, которой ежедневно промывала лоно Ханны, но в течение нескольких недель на кухне неприятно пахло какими-то травяными настоями. Анна долго держала родильницу в кровати и заставляла ее пить противные отвары.

Усилия повитухи не пропали даром, Ханне стало легче, и на четырнадцатый день она встала с постели. Но ноги плохо ее держали, и прошло еще некоторое время, прежде чем она смогла заняться хозяйством.

— Я буду присматривать за домом, а ты за ребенком, — сказала Анна.

Но вышло по-иному. Ребенком безраздельно завладел Бруман. Он пеленал девочку, смазывал маслом, баюкал и укачивал.

— Ты превратился в женщину, — шутливо поддразнивала мужа Ханна.

— Он уже старый, усталый человек. Почему мы должны отнимать у него ребенка, если он так счастлив, ухаживая за ним? — говорила Анна.

— Это противно всякой природе, — отвечала Ханна, очень довольная тем, что они живут на отшибе. Хромоногая Малин перестала приходить в гости, и это было хорошо, так как теперь некому стало разносить сплетни по округе. Когда же в гости пришли недавно приехавшие родственники, Ханна в первую очередь позаботилась о том, чтобы ее все время видели с малюткой у груди.

Люди они были приятные — оба дяди и тетя из Норвегии. Ханна радовалась, ей было хорошо после стольких лет вынужденного одиночества. Приехал Рагнар, который привязался к младшей сестре так же сильно, как Бруман. Рагнар привез подарки от Астрид — платьица для малышки и тонкие льняные простынки для колыбели.

Получила подарок и сама Ханна — ожерелье из черного жемчуга, такое длинное, что его можно было три раза обмотать вокруг шеи. Рагнар сам купил его, случайно услышав, как Астрид рассказывала, что Ханне очень понравился черный жемчуг, когда она в последний раз была в Фредриксхалле.

Ханна, как всегда, расплакалась от радости, а высокий мальчик густо покраснел. «Никогда, — сказал он себе, — никогда не должна она узнать, чем я занимаюсь с Астрид в кровати, когда Хенриксен ездит по делам в Христианию».

Весна была дружная и ранняя. Бруман сплел из бересты короб, обложил его изнутри бараньим мехом, прикрепил ремень, чтобы вешать его на спину, и принялся гулять вдоль берега озер с дочкой на спине. Он учил ее видеть природу, показывал ей голубые подснежники, осторожно ползая с коробом сквозь прошлогоднюю траву, показывал первых бабочек, плещущуюся у берега плотву, облака, плывущие по синему небу.

Старая Анна посмеивалась над ним: ребенок еще слишком мал, чтобы понимать такие вещи, но Бруман видел блеск в медовых глазках дочери и знал, что она отлично его понимает.

Учил он ее и слушать:

— Слышишь, как кричат гагары?

В середине лета у себя во Фрамгордене умер наконец старик Эрикссон. Много лет, утратив речь и память, неподвижный и бесчувственный как колода, пролежал он в своей постели. Ингегерда сама пришла на мельницу, сообщить новость, а заодно поздравила с рождением дочери и попросила Брумана собрать всю родню на мельнице в субботу, чтобы спокойно во всем разобраться.

— Он оставил завещание?

Вопрос задала Ханна, но Ингегерда покачала головой и сказала, что он ничего не писал до того, как болезнь лишила его способности думать.

В субботу Ингегерда во всем отчиталась перед родственниками и поделилась с ними своими планами. Фрамгорден будет продан, а деньги она разделит поровну между собой и братьями Ханны. Ханна получит право собственности на мельницу и здание мельницы, а также на все движимое домашнее имущество, какое она пожелает взять из старого дома. Далее, она получает право взять любую скотину, какую пожелает, — коров, овец, свиней. Астрид получает все семейные драгоценности и украшения бабушек.

— Я все посчитала и решила, что Астрид получит не меньше, чем каждый из вас.

Все нашли такой раздел вполне разумным. Их удивило только одно решение: незаконнорожденный Рагнар получил тысячу риксдалеров.

— Он тоже член семьи, причем как со стороны матери, так и со стороны отца, — сказала Ингегерда.

Бруман был доволен. Теперь у него будет собственная мельница, а лишний скот можно будет выгодно продать.

— Что же ты оставила себе?

Тут все узнали, что Ингегерда нашла себе место управляющей большим купеческим домом в Стокгольме.

Стокгольм! Это вызвало у родственников трепетное удивление. Туда уроженцы Даля никогда не ездили, это было так далеко, почти на краю света. Ингегерда рассмеялась. Стокгольм намного ближе Америки, сказала она и добавила, что ей давно хотелось побывать в шведской столице.

— Хочу увидеть короля, — сказала она. В комнате наступило тягостное молчание.

Ингегерда разложила на столе документы, в которых все было расписано до мельчайших подробностей.

— Внимательно все прочтите, — сказала она. — Это очень важно, чтобы вы все поняли, и потом не было спора из-за наследства.

Все прочли документы и поставили свои подписи под договором.

Не успела Ингегерда закрыть за собой дверь, как Ханна принялась заламывать руки. Где, ради бога, будут они пасти всю эту прорву скота — всех этих коров и лошадей? Бруман возразил, что лично он рассчитывает продать большую часть скота в Фредриксхалле. Этим займется Рагнар, он опытный и расторопный продавец. Ханна продолжала печалиться, но согласилась с Бруманом. Да и в самом деле, им очень нужны наличные деньги.

Бруман же думал о том, что будет сильно скучать по Ингегерде.

Однажды осенью, когда вся семья сидела в нижнем этаже мельницы, произошло настоящее чудо, которому все они стали свидетелями. Вечером, как обычно, закричала гагара, и Юханна вдруг оживилась:

— Хэ, хэ! Агара, агара.

Отец и братья были в восторге, но Ханна обменялась с Анной тревожными взглядами. Они не никогда не слышали, чтобы восьмимесячный ребенок говорил.

— Я очень боюсь, — сказала Ханна, когда женщины остались вдвоем на кухне. — Не значит ли это, что девочке суждена короткая жизнь?

— Нет, это чистое суеверие, — ответила Анна. Правда, и сама она под осень часто вспоминала старые сказки о том, что Бог любит убивать юных. Эта маленькая девочка была на редкость красива и умна.

Когда Юханна несколько месяцев спустя сделала свои первые шаги по кухне, обе женщины были несказанно рады.

— Никогда не видела я таких развитых детей, — сказала Ханна, раздираемая страхом и гордостью.

Бруман стал сильно уставать и зимой подолгу сидел на скамье в тепле жарко натопленной мельницы. Правда, злой кашель отпустил его и больше не донимал, и душа его просветлела.

— Никогда не видела его таким счастливым, — говорила Ханна.

— А я никогда не думала, что он знает так много сказок и что у него такой приятный голос, — вторила ей Анна.

Юханна много и часто смеялась, и смех ее был так похож на смех Рагнара, а Ханна думала: как странно, что младенцы, родившиеся ценой таких мук, оказались самыми светлыми, самыми солнечными из всех ее детей.

«Жил-был когда-то один нищий безземельный крестьянин, и родился у него сын. Но не нашлось никого, кто захотел бы отнести дитя к пастору, потому что они были такие бедные, что людям было стыдно иметь с ними дело. Тогда нищий завернул дитя в шаль и сам пошел с ним к пастору».

Йон рассказывал сказку о нищем и Смерти бессчетное число раз и на разные лады, но Юханна хотела слушать ее снова и снова. В конце концов она выучила сказку наизусть, и стоило Йону перепутать слова или что-то забыть, как Юханна тотчас его поправляла.

— Она еще мала и не понимает эту странную сказку, — сказала Ханна.

— Ну нет, она ее хорошо понимает, потому что очень старается, — возразил Бруман и рассмеялся, вспомнив, как в первый раз рассказывал сказку о Смерти. Ханну она так захватила, что женщина разлила на кухне таз с водой. Дело в том, что по дороге бедняк встретил Бога, который вызвался отвести его дитя к пастору. Бедняк сказал: «Не думаю, что мне хочется с тобой знаться, потому что ты несправедливый отец. Для кого-то ты делаешь много, для кого-то мало, мне, например, ты не подал милостыню. Нет уж, прощай».

Но тут начался маленький переполох, так как таз опрокинулся на пол, и Ханна принялась ползать на коленях, собирая тряпками воду. Она терла пол, выжимала тряпки и безудержно хохотала.

Смеялся и Йон.

Глаза Юханны засверкали от нетерпения.

— Потом, — сказала она, — потом он повстречал черта.

— Поздоровался черт с позорной шалью и спросил, нельзя ли ему проводить их к пастору. «О нет, — ответил бедняк, — ты так громко стучишь копытами, что я не могу с тобой идти. Так что не обессудь и прощай».

— Потом, — подсказала Юханна, — он повстречал Смерть!

— Да. И Смерть спросила его, может ли она проводить его к пастору. И смотри-ка, бедняк решил, что вполне достойна. «Ты, по крайней мере, ко всем относишься ровно, будь то богач или бедняк», — сказал нищий крестьянин.

Йон продолжил повествование, немного отклонился от темы, завел Смерть и крестьянина в лес, но потом все же привел их к пастору, где дитя благополучно окрестили.

— Теперь начинаются чудеса, — подсказала Юханна.

И правда, чудеса начались, потому что Смерть предложила бедняку пойти к ней домой: «Теперь ты последуешь за мной ко мне домой и увидишь, какой у меня двор».

Когда они подошли к дворцу Смерти, бедняк едва не ослеп. Ибо там горело ровно столько свечей, сколько людей живет на земле. Зажгли и еще одну свечу — свечу новокрещеного младенца.

— Постой, папа, постой, — прошептала Юханна. Ей хотелось еще задержаться в доме Смерти, найти там свою свечу и убедиться, что она большая и горит ровно, мамина свеча тоже была большая и хорошо горела, но она никак не могла найти папину свечку.

Сказка заканчивалась тем, что Смерть взяла бедняка к себе на службу, научила лечить людей. За службу Смерть пообещала вознаградить бедняка долгой жизнью. Бедняк прославился, стал богатым и хорошо жил до тех пор, пока не погасла его свеча.

— В доме Смерти, — произнесла Юханна, и в голосе ее прозвучало блаженство.

— Думаю, тебе надо ехать, — сказал Йон Ханне. — Никто не знает, когда еще удастся вам встретиться с Астрид.

— Неужели все так плохо?

— Да. Возьми с собой девочку, она уже все понимает.

Ханна кивнула. Она была согласна с Йоном.

Рагнар был пока дома, но скоро собирался в последний раз ехать в Фредриксхалл, попрощаться с тетей и Хенриксеном и собрать вещи. Из Фредриксхалла ему предстояло отправиться в Венерсборг и на двенадцать месяцев поступить на службу в Вестьётадальский пехотный полк.

Он был рад, что уезжает из Норвегии. Шел май 1905 года, норвежское правительство настаивало на полном отделении. Если король в Стокгольме будет и дальше препятствовать отделению, то стортинг объявит упразднение королевской власти в Норвегии и унии. В Швеции это называли революцией. Норвежцы спешно усиливали пограничные укрепления.

В газете Бруман прочитал, что шведский народ полон праведного негодования. Но здесь, в приграничных районах, люди в ужасе притаились в ожидании неясного будущего, хотя иногда слышались и язвительные замечания в адрес этих чванливых норвежцев.

Ханна никогда не воспринимала всерьез разговоры о кризисе унии, для этого она была слишком глубоко погружена в свои мелкие житейские заботы. Но, увидев, что приграничные районы кишат солдатами, что их много и в Фредриксхалле, Ханна не на шутку испугалась. Еще больше она испугалась, встретившись с мечущейся, словно птица в клетке, Астрид, которая так сильно нервничала, что не могла спокойно разговаривать. Черная кошка пробежала между нею и рыботорговцем, который теперь возненавидел все шведское.

— Наверное, мне надо уехать вместе с тобой, — сказала Астрид Ханне.

— Чепуха, — отрезал Хенриксен. — Ты теперь норвежка, и Норвегия — твой дом. Если ты боишься войны, то, поверь мне, здесь ты в куда большей безопасности, чем в Швеции.

С Рагнаром он был сух и неприветлив. Он даже свозил свояченицу с ее маленькой дочкой на укрепления в Фредрикстене, чтобы показать, какие они неприступные.

— Отсюда мы будем стрелять по шведским чертям, — сказал он.

Визит продолжался всего два дня. Когда они пересекли границу, Ханна вздохнула с облегчением и сказала Рагнару:

— Не могу понять, как ты мог здесь жить.

— Это было нелегко.

Ханна с удивлением увидела, что сын густо покраснел.

Рагнар коротко переговорил с Йоном Бруманом, прежде чем ехать на юг, в Венерсборг.

— Вам надо обустроить пещеру, отец.

Но Йон лишь грустно покачал головой.

В августе Рагнар получил свой первый краткосрочный отпуск. В то время в Карлстаде шли переговоры, на которых шведы требовали, чтобы норвежцы срыли не только новые укрепления вдоль границы, но также и старые крепости в Конгсвингерсе и Фредрикстене.

— Все, кажется, сошли с ума, — сказал Рагнар, говоря о том, что заграница заодно с Норвегией, что Англия объявила о признании независимости этой страны, а Россия и Франция выразили «серьезную озабоченность» намерениями Швеции в отношении двух старых крепостей.

Именно в тот раз он уговорил семью скрыться в пещере.

Лишь через несколько недель в Карлстаде удалось достигнуть договоренности. Напряженность на линии противостояния исчезла, люди по обе стороны границы с облегчением вздохнули, а консервативная газета, которую читал Бруман, перепечатала статью Яльмара Брантинга, которую тот написал для «Социал-демократа»:

«27 мая 1905 года личной королевской унии между Норвегией и Швецией исполнилось девяносто лет и полгода. То, что происходит сейчас, — это похороны, опись и раздел имущества. Мы должны разделиться и жить как братья».

— Были бы у власти социал-демократы, то к лету все бы успокоилось, — сказал Бруман Ханне.

— Ума у вас нет. Они бы весь народ сделали социалистами!

— Мне думается, что это было бы не так уж плохо.

Ханна несколько секунд пристально смотрела на мужа, прежде чем нашла подходящие слова:

— Так, значит, ты безбожник и цареубийца?

— Кто сказал тебе такую чушь? — спросил Йон и рассмеялся.

Юханна, сидевшая на полу со своей куклой, не забыла эту короткую перепалку.

Не только Йон Бруман все свое свободное время уделял девочке. Привязалась к ней и старая повитуха Анна — она учила Юханну женскому рукоделию и рассказывала ей занимательные истории.

Ханне просто не досталось места в жизни дочери. На долю Ханны выпало учить дочь послушанию и примерному поведению. Мать делала это основательно и немилосердно. Задушевности к отношениям матери и дочери это не добавило.

Юханне было пять лет, когда она научилась читать и писать. Узнав об этом, Ханна сильно переполошилась и расстроилась. Что скажут люди? Она знала, как люди третируют тех, кто отличается от них поведением и развитием. И что будет учитель делать с девочкой, когда она пойдет в школу?

Бруман посоветовал жене укоротить язык. Но все же он понимал, что доля правды в словах Ханны была. Он с симпатией относился к новой учительнице и поэтому пошел к ней и рассказал о Юханне.

Учительница, которая была сама так молода, что еще верила в свое призвание, рассмеялась и сказала, что никаких сложностей с умеющей читать и писать девочкой не будет. Она не самая плохая учительница и найдет чем занять девочку в то время, пока остальные будут учить буквы.

— Она станет чертить и рисовать, — ободрила отца учительница, — а я дам ей книги, которые она будет читать во время уроков.

Йон остался доволен этим разговором. Но и он, и учительница забыли о том, как отнесутся к Юханне другие дети. Девочке было трудно, она оказалась в одиночестве, с ней никто не дружил, ее особость стала причиной множества размолвок и ссор. По округе поползли сплетни, как Ханна и предсказывала.

Но девочка не рассказывала дома о своих школьных неприятностях. Мать могла злиться сколько ей угодно, это Юханна переживет легко, но она не хотела огорчать отца.

Когда Юханне исполнилось семь лет, умерла Анна, умерла без мучений. У нее появились боли в груди, и вечером в субботу Ханна увидела, как повитуха готовит себе болеутоляющее лекарство. Ханна внимательно следила за ее действиями и удивилась количеству белладонны и белены в напитке.

— По-моему, это слишком много, — сказала она.

— Я знаю, что делаю, — отрезала старуха.

Утром они нашли Анну мертвой. Бледная Ханна, оцепенев, склонилась над телом, дети, обступившие кровать, сопели, всхлипывали и шмыгали носами. Йон Бруман стоял поодаль, скорбно смотрел на мертвую Анну, прижав к себе Юханну.

— Теперь она у Бога, — прошептала Юханна, и Йон бросил взгляд на Ханну — примет ли она утешения от ребенка? Но Ханна не заметила его взгляд, она была погружена в свои странные мысли. Но она так никому и не сказала, какое питье приготовила себе старуха накануне вечером.

* * *

Однажды, когда уже таял снег, на мельнице произошло событие, которое обитатели ее не забыли до конца жизни. Это случилось во время обеда. Бруман вдруг стукнул кулаком по столу и крикнул: «Тихо!» В наступившей тишине все услышали грохот, гул и скрежет. Йон и мальчики поспешно выбежали из дома, решив, что что-то случилось с мельницей.

Плотину прорвало!

Но с плотиной все было в порядке. Они остановились на холме и только теперь поняли, что грохот доносится откуда-то с дороги, издалека.

Шум быстро приближался.

Ханна крепко прижала к себе перепуганную Юханну, решив, что это сам черт приближается в огненной колеснице, он едет, чтобы забрать их, несчастных людей, в преисподнюю.

Спустя минуту они увидели эту огненную колесницу. Через гребень холма перекатилась какая-то махина, движение которой сопровождалось грохотом, похожим на пушечную пальбу. Но управлял махиной не дьявол, а Рагнар. Махина спустилась с холма, и Рагнар со страшным скрежетом затормозил свой невиданный экипаж.

Наступила благословенная тишина. Все столпились вокруг с широко открытыми глазами и ртами. Никогда еще у Норвежских водопадов не было такой оглушительной тишины.

— Это автомобиль, — сказал Бруман. — Наш Рагнар, будь он неладен, добыл себе автомобиль!

Он засмеялся, и Рагнар, вылезший из своей махины, тоже стал смеяться. Отец и сын долго хохотали до слез.

Рагнар, отсмеявшись, обрел наконец дар речи:

— Маманя, дай мне что-нибудь кинуть в топку. Я голоден как волк.

Ханна, с трудом переставляя дрожащие ноги, пошла разогревать остывший обед, а все братья, жужжа словно пчелы, окружили удивительный экипаж.

— Ты купил автомобиль за собственные деньги? — спросил Бруман.

— Да, я начал экономить каждый риксдалер, когда еще работал у Хенриксена. Потом я хорошо зарабатывал на стройке в Гётеборге и к тому же получил наследство. Но теперь автомобиль будет кормить меня.

Йон не осмелился спросить, сколько стоит автомобиль. Тысячу, несколько тысяч? Рагнар ел и одновременно говорил с набитым ртом, и Ханна не отважилась сделать ему замечание. Город в устье реки Гёты растет. Фредриксхалл — просто жалкая дыра по сравнению с большим городом у моря. Строителям там живется хорошо, но беда, что город буквально завален древесиной, кирпичом и цементом.

— Транспорт не поспевает за развитием, — сказал Рагнар. — Лошади и телеги мешают движению на дорогах. Единственное решение — автомобили. Так что на отсутствие работы жаловаться не придется.

Ханна в целом хорошо понимала сына, но ее мучил один вопрос: на каком языке он изъясняется?

В конце концов она не выдержала и спросила. Рагнар рассмеялся и ответил:

— По-шведски, мама. Я наконец научился говорить по-шведски.

— Ты говоришь так, как пишут в книгах, — уважительно произнесла Юханна.

После еды Рагнар решил покатать на машине все семейство. Он предложил взять несколько матрасов и положить их в кузов, чтобы мужчины могли устроиться с удобствами.

— Мама сядет в кабину и посадит Юханну на колени.

Преодолеть свои предубеждения Ханна оказалась не в силах.

— Я никогда не сяду в эту дьявольскую повозку, и моя дочь тоже.

В кабину в конце концов сел Йон, а братья забрались в кузов. Юханна тихо плакала от горя, и Рагнар шепнул ей на ухо:

— В другой раз, малютка. Я не уеду отсюда, не покатав тебя.

Они вернулись через несколько часов и принялись наперебой рассказывать, как у окрестных крестьян, потерявших от изумления дар речи, отвисали челюсти, старухи голосили от страха, а дети вопили от восторга. Альвар Альварссон приподнял шляпу, когда Бруман вышел из машины, чтобы купить свою газету, а пастор лично подошел к ним, чтобы хорошенько рассмотреть диковинный экипаж.

— Я знал, что автомобиль должен появиться даже в этой глуши, — сказал он, — но не думал, что это произойдет так скоро.

Это понравилось Ханне, это было красиво. И когда Рагнар утром предложил покатать ее и Юханну, Ханна ответила:

— Я не хуже людей, хотя мне и трудно меняться.

Весна тысяча девятьсот десятого года началась в Дальслане незаметно, мягко просочившись между соснами. Не было резких перепадов, как обычно, когда весна делала решительный шаг, а потом, раскаявшись, отступала. Нет, она тихо кралась, и ни один подснежник не замерз от вернувшегося мороза.

Скворцы прилетели рано и уверенно обосновались на севере, где было на этот раз теплее, чем обычно. Шли дожди, светило солнце, подснежники сменялись фиалками. В одно майское утро зацвели клены, и медовый аромат окутал Норвежские водопады.

Йон Бруман стал уставать больше чем обычно, бродя с дочкой по лесу. Но усталость тяготила лишь тело, ум же его никогда не был таким острым, как теперь.

Они с Юханной наблюдали возвращение перелетных птиц на старые обжитые места. Когда ласточки только строили свои глиняные гнезда на крутых склонах оврагов Ульвклиппана, гагары уже высиживали яйца, а соколы учили летать вылупившихся птенцов.

Бруман просто радовался, а дочка впитывала новые впечатления как губка.

Этой весной Юханна стала религиозной. Это останется с ней навсегда, как навсегда становятся в молодости социалистами и безбожниками.

Так продолжалось до лета, когда Йон распрощался с состоянием своеобразной, необыкновенной радости, в котором пребывал до тех пор. Он чувствовал, что в нем сошлись, встретились жизнь и смерть. Он чувствовал, как они пьют за здоровье друг друга, словно старые товарищи, стремящиеся испытать приятное чувство легкого опьянения, которое охватывает человека после первого глотка.

Он не испугался, осознав эту связь, — это был проложенный им ручеек, из которого Юханна вволю утоляла свою жажду. Он чувствовал невероятное облегчение и одновременно заботу. Но забота эта не тяготила его, она была подобна светлой грусти, которая делает восприятие мира лишь глубже.

Несколько следующих недель он пытался собраться с мыслями и обдумать свою жизнь. Иногда ему казалось, что жизнь была к нему милостива и как следует о нем позаботилась. Но подчас итог пугал его. Испытывая муки совести, он думал о том, что двадцать лет не видел свою мать. Думал он и о сыновьях, которых упустил, и только заставлял их выполнять работу, слишком тяжелую для растущих организмов.

Но была и Юханна, девочка, исходившая с ним все лесные тропинки и берега озер. Может быть, эта его любовь была эгоистичной и ребенок остался беззащитным перед жестоким миром?

Юханне восемь лет. Столько же было его первой дочке, когда она умерла. Но эта девочка будет жить, она удачно родилась и выросла здоровой.

Спасибо за это Ханне.

Думал он и о Ханне. Удивительно, но Ханна была единственным человеком, перед которым Йон не испытывал никакой вины. Не то чтобы он был идеальным и безупречным мужем, во многих своих поступках в отношении жены он искренне раскаивался. Чувства вины не было, потому что Ханна ни в чем его не упрекала.

Он надолго задумался и в конце концов пришел к заключению, что тот, кто ждет от себя несправедливости, редко ее у себя находит.

Теперь надо было спуститься с небес на землю и привести в порядок дела. Йон подумал о Рагнаре. Мельница имела высокую ценность и была частью наследства, несмотря на то что теперь она подолгу простаивала из-за запустения хуторов в округе. В свое время это было достойное предложение.

Это было наследство из Вермлана.

Его вдруг поразила уверенность в том, что мать умрет, когда узнает, что он, ее сын, ушел из жизни.

Надо написать Рагнару. Им надо обстоятельно поговорить, пока еще не слишком поздно.

Насколько, однако, это спешно?

Рагнар приехал в конце июля. Рядом с ним в машине сидела женщина — бледная застенчивая горожанка.

— Красивая, — сказала Ханна.

Но Юханна, кроме того, заметила, что Лиза еще и добрая.

— У нее в Гётеборге швейное ателье, но посмотри, какая она нерешительная, не знает, хорошо ли выглядит, — сказала Ханна Йону. Он же с самого начала понял, что покорность Лизы касается только Рагнара, что она — из тех несчастных женщин, которые не знают меры в любви, и ответил жене:

— Из тебя, Ханна, никогда не получится добрая свекровь.

Но слово упало не на добрую почву. Ханна так и не смирилась со своими невестками — женами своих сыновей.

Йон привел в порядок комнату на чердаке, раскрыл раскладной стол и разложил на нем все свои документы. Жене он сказал, что попросил Рагнара приехать для того, чтобы тот помог составить завещание. Кроме того, он сказал, что хочет, чтобы и Ханна его прочитала, когда они с Рагнаром все обсудят. Увидев, как потемнели глаза жены, он попытался ее успокоить. Собственно, что еще может сделать муж, которому недавно исполнилось шестьдесят пять лет?

Ханна ничего ему не ответила, как обычно, прижала ладонь ко рту и деревянной походкой стала спускаться по лестнице.

Она все поняла, подумалось Йону.

Ханна почти ничего не говорила, пока она, Йон и Рагнар весь вечер сидели на чердаке за столом. Она не произнесла ни слова и тогда, когда Рагнар сказал, что если произойдет самое худшее, то ей и детям надо будет переехать в Гётеборг.

— Что вы на это скажете, мама?

— Мне надо подумать.

— Для мальчиков здесь нет будущего, — сказал Бруман. — Они не смогут прожить одной мельницей, ты же прекрасно это понимаешь. Да и тебе будет очень плохо сидеть в одиночестве в этой глуши.

— Тебе бы следовало еще пожить, — сказала она, но тотчас пожалела, что слова эти сорвались с ее губ. Рагнар долгим взглядом посмотрел на отчима. В этот миг ему стало ясно, что Бруман рассчитывает умереть до зимы, скорее всего осенью.

В горле у Рагнара застрял горький ком.

Но Бруман продолжал говорить как ни в чем не бывало. Настало время перейти к делу.

Прошлой осенью, когда Ханна была в лесу и собирала бруснику, здесь появился один инженер, обследовавший Норвежские водопады, и предложил Бруману сделать в плотине шлюзные ворота. Потом инженер сказал, что компания, скорее всего, выгодно купит у него шлюз. Они согласны выплатить пять тысяч риксдалеров. Наличными.

— Почему вы ничего не говорили раньше?

— Не хотел тебя волновать.

Ханна снова замолчала. Рагнар сказал, что обязательно свяжется с компанией. В голосе его слышалось явное облегчение.

Теперь надо было переходить к Вермлану. Бруман не знал, сколько может сейчас стоить хутор.

— Там сейчас начинается такое же запустение, как и здесь. Но моя мать едва ли долго протянет, все же ей уже девяносто восемь лет. Тебе, Рагнар, надо туда съездить и встретиться с моей сестрой Альмой. Она и ее муж — порядочные люди и не обманут тебя с наследством.

Он ни словом не обмолвился о своем предчувствии, что мать не переживет известия о смерти сына.

На следующее утро Рагнар, обливаясь с непривычки потом, писал завещание, с трудом выводя кривые буквы. Он просто записал все, о чем они говорили вчера.

— Надо попросить Лизу переписать все это начисто, — сказал он, и родители согласно закивали. Бруман долго молчал, но потом отважился спросить, скоро ли их пригласят на свадьбу. Рагнар покраснел и ответил, что они пока решили с этим повременить.

Прочитав переписанное завещание, Ханна признала, что Лиза действительно пишет красиво, как пастор. Позвали кузнеца, и они с Лизой расписались под документом как свидетели.

Укладывая после обеда вещи в автомобиль, Лиза видела, что Рагнар долго стоял с отчимом у крыльца и держал Брумана за руки. Глаза Йона предательски блестели, а Рагнар, не сдерживаясь и не стесняясь, плакал. Ханна тоже видела это и сразу вспомнила сцену, происшедшую много лет назад, когда незнакомый мельник протянул руку сыну шлюхи и сказал: «Ну здравствуй. Меня зовут Йон Бруман».

* * *

Когда свирепые осенние ветры начали срывать с кленов желтые листья, застарелый кашель наконец свел Йона Брумана в могилу.

Тогда, в первый и последний раз в жизни, дети видели, как их мать плачет. Ханна и сама удивлялась этому. Никогда не думала она, что в голове у нее скопилось так много воды. Она всхлипывала и плакала день и ночь, не переставая заниматься похоронами.

Никто в доме не обращал внимания на Юханну, которая сильно дрожала от холода.

— Поторопись, девочка! — крикнула ей Ханна перед самым началом церемонии. Только теперь она заметила, что дочка немилосердно мерзнет, и потрогала ее руки. — Иди надень большую кофту.

Ханна не обратила внимания на то, что девочка в ответ не произнесла ни слова.

Только когда пришел Рагнар, все объяснилось.

— Юханна онемела! — воскликнул Рагнар. — Вы что, не видите, мама?

Ханну пронзило острое чувство стыда. Рагнар взял девочку на руки и принялся ходить с ней вокруг гроба, ласково ее успокаивая. Девочка согрелась, но смотрела только в себя, видя там озера и водопады. Рагнар не смог заставить ее заплакать или заговорить.

В доме Ханна пекла хлеб и пироги, а Лиза накрывала на стол. Рагнар подошел к ней с девочкой на руках и сказал:

— Лиза, может, ты попробуешь?

Лиза не стала брать ребенка на руки, но девочка сама доверчиво взяла ее за руку, и они пошли к гробу, в котором лежал мертвый Бруман. Ханна хотела остановить их и уже открыла рот, но Рагнар опередил ее:

— Помолчите, мама!

Лиза спустила покрывало с лица покойного и сказала:

— Юханна, то, что лежит здесь, — не твой папа, это его оболочка. Сам он теперь ждет тебя на небе.

Это подействовало. Юханна расплакалась, прижавшись к чужой тете, и сквозь слезы прошептала:

— Я и сама так думала.

Они долго простояли у гроба, а потом Лиза сказала, что ей хочется, чтобы Юханна сразу после похорон поехала с ней в Гётеборг. Им будет хорошо вдвоем, и они будут ждать, когда следом приедут мама и братья.

Так они и сделали. На следующий день после похорон Рагнар, Лиза и Юханна поехали на вокзал, к поезду. В Эде Рагнар собирался найти инженера. Потом он снова вернется к матери и братьям.

— Чтобы покончить с самым тяжелым грузом, — сказал он.

В инженерной компании все прошло, против ожидания, гладко. Было решено, что покупка будет совершена до весны. Рагнар был доволен, когда ехал по старой разбитой дороге на север вдоль озера. Но больше всего он думал о том, что сказал ему на прощание Бруман: «Пообещай мне, что позаботишься о Юханне. Ты же видишь, она совсем из другого теста».

В поезде Юханна сидела на коленях у Лизы и думала, что вот она и начинается, новая страшная жизнь, начинается здесь, в вагоне, который несется сквозь тьму и ревет как чудовище.

На другой день после смерти Йона Ханна послала Эрика с печальным известием к Альме в Вермлан. Вернувшись, Эрик с удовольствием принялся рассказывать, какой в Бругордене замечательный хутор, сколько там пашни и какие обширные пастбища.

Йон никогда мне об этом не рассказывал, подумала Ханна. Но его уже об этом не спросишь.

Вечером того дня, когда уехал Рагнар, в дверь постучали. На пороге стоял человек, которого Ханна никогда прежде не видела, представившийся зятем Альмы. Он приехал с вестью о том, что в Бругордене в воскресенье наконец умерла старуха. Приедут ли они на похороны?

Пока гость устраивал лошадь в конюшне, Ханна поставила на стол жареную свинину и хлеб. Эрик растопил печку, и Ханна согрела постельное белье для гостя. На следующее утро она отправила на похороны двоих старших сыновей, но сама в Вермлан не поехала.

Гость кивнул в знак понимания. Расстались они друзьями.

Когда он уехал, Ханна долго сидела на покрытой холстом скамье и думала, как это странно, что старуха умерла ровно через неделю после сына.

В среду, двадцать второго апреля тысяча девятьсот одиннадцатого года, Ханна отправилась на соседний хутор, чтобы попрощаться с родственниками, приехавшими туда из Норвегии во время кризиса унии. С собой она привела коров, свинью и пять овец. Дорога далась ей тяжело, и Ханна была очень недовольна, несмотря на то что Ольссоны очень щедро заплатили ей за скотину.

Из Касы она пошла к пастору, чтобы он дал ей документ о переезде для представления в протестантской общине Хага в Гётеборге. Свидетельство должно быть выдано для нее и четверых ее детей. Разговор с пастором был коротким. Прощаясь с ним, Ханна заметила, что он трезв. Удивительное дело, но этот пастор, кажется, покончил с водкой.

Последний свой визит Ханна нанесла кузнецу и его жене. Оба уже давно состарились и с ужасом слушали новости о предстоящем строительстве электростанции. Ханна не стала задерживаться у них дольше необходимого. С порога она сказала, что, уезжая в Гётеборг, кое-что здесь оставляет — ковры, например, и некоторые другие вещи. Она сложит их в прихожей, и они могут взять то, что им понравится.

В глазах жены кузнеца вспыхнули жадность и любопытство. Идя к мельнице, Ханна думала, что нельзя оставлять хорошие вещи на радость этой Малин. Но потом вспомнила слова Рагнара:

— Не набирай с собой весь этот старый хлам. Возьми только самое необходимое.

Этим было сказано, что Ханна не имеет права ни тосковать по Водопадам, ни бояться будущего. Что может она взять из всего того, что было накоплено за все прошедшие годы?

Ханна выбросила все половики, одежду Брумана и два раскладных дивана с кухни. Потом она сильно в этом раскается.

Вермланскую мебель она возьмет с собой. Пусть только сын попробует хоть слово сказать против резного дивана, подумала Ханна, пусть только попробует ругаться.

Но когда Рагнар приехал на своей машине, он просто сказал:

— Матушка, в доме маловато места, и если вы захотите, то сможете продать диван и выручить за него неплохие деньги.

Когда все было погружено и привязано, когда мальчики уселись в кузове и устроились на диване со всеми возможными удобствами, Ханна вышла во двор и долго стояла там, глядя на дом, пороги и Длинное озеро. Потом она тяжело вздохнула, а когда садилась в кабину рядом с Рагнаром, он услышал ее всхлипывания.

— Вы плачете, мама?

— Уже нет, — ответила Ханна, хотя слезы струились по ее щекам.

— Через пару лет мы приедем сюда в гости.

— Нет, сынок, я никогда больше сюда не приеду.

Когда они отъехали от дома, Ханна спросила о Юханне, о том, как ей живется у Лизы в большом городе.

— Она теперь не такая жизнерадостная, как раньше, но довольна и крепко привязалась к Лизе.

— Так я и думала, — коротко сказала Ханна.

Они молчали, пока дорога вилась вдоль озера, а когда из-за горизонта вынырнул шпиль церкви, Ханна спросила:

— Когда вы поженитесь — ты и Лиза?

Рагнар покраснел, но голос его был ледяным, когда он ответил:

— Мама, не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются.

Такой ответ разозлил Ханну.

— Что, неужели мать не имеет права знать, когда ее сын женится?

Рагнару было стыдно за свою несдержанность, но он твердо стоял на своем:

— В больших городах все не так, как в деревне, матушка. В городе не интересуются, когда люди, которые любят друг друга и живут вместе, поженятся.

— Мне придется учиться многому, — удивленно сказала Ханна.

— Да, мама, в городе вы узнаете очень много нового.

Они проехали Эд, и теперь Ханна оказалась в совершенно незнакомой ей местности. Дальше Эда она никогда в жизни не ездила. У Венерсборга они сделали остановку и перекусили взятыми из покинутого дома бутербродами. Ханна долго смотрела на озеро Венерн, скользнула взглядом по горизонту, где небо смыкалось с водой, и спросила:

— Это море?

— Нет, матушка, море намного больше этого озера.

Он посмеялся над ее вопросом, и она решила больше ни о чем не спрашивать. Однако ей было трудно себе представить водоем, в котором было бы еще больше воды. Всю дорогу, пока они ехали по речной долине, Ханна молчала, не отвечая Рагнару, когда он расхваливал проносившиеся мимо красивые пейзажи.

Но когда они въехали на улицы каменного города, к Ханне вернулся дар речи:

— Да, такое не могло бы привидеться мне даже во сне.

До Железного рынка они медленно ползли между лошадьми и телегами, людьми и автомобилями. Для того чтобы произвести впечатление на мать и братьев, Рагнар выехал на улицу Линнея с ее импозантными фасадами, обогнул Старый рынок и выехал на Пушечную улицу возле Новых ворот.

— Народа так много, потому что работает рынок?

— Нет, здесь всегда столько людей.

— Господь всемогущий, — сказала Ханна. От вида города она не испугалась, скорее оживилась. Когда же они наконец через садовые ворота подъехали к большому муниципальному дому, Ханна уже сияла как солнце.

— Как… как шикарно, — сказала она, не сразу подобрав подходящее слово. — Где мы будем жить?

— Там, наверху, — сказал Рагнар и показал рукой.

Ханне подумалось, что он ткнул пальцем в небо.

— На третьем этаже с красивым видом на улицу, — с гордостью сказал Рагнар. — Лиза повесила на окна новые гардины, так что вы сможете занавешивать окна, чтобы никто не подглядывал.

— Это очень мило с ее стороны, — сказала Ханна. У нее с детства была слабость к занавескам и шторам. В следующую секунду одна из множества дверей распахнулась, и на улицу вприпрыжку выбежала Юханна.

Ханна пристально смотрела на дочь и думала: «Мое дитя, мое дорогое дитя». Потом она сказала:

— Какая же ты красивая!

— У меня теперь новые платья, городские. Мне сшила их Лиза.

Не то чтобы Ханне это пришлось по душе, но она сказала себе, что должна заставить себя полюбить Лизу, этого доброго человека.

В окнах и дверях показались любопытные глаза. Соседи смотрели, как они носили в дом вещи из машины. «У нас такой деревенский вид», — подумала Ханна. Ей стало стыдно и захотелось поскорее убраться с чужих глаз. Правда, ей не терпелось спросить, что это за длинные дома, стоящие в большом саду под каштанами. Оказалось, это туалеты и сараи для каждой семьи. Свои туалеты и сараи люди запирают собственными ключами.

— Как это шикарно!

Войдя в квартиру, они попали прямо в кухню, в отличную кухню с железной плитой, такой же, какой Ханна восторгалась у Астрид в Фредриксхалле. Была здесь вода, мойка и сток. Ханна слышала разговоры об этом чуде, о водопроводе, и вот теперь сама стоит у раковины и крутит кран, открывая и закрывая воду.

— И что, она никогда не кончается?

— Нет, мама, никогда не кончается.

— Боже мой!

В комнате была изразцовая печь и натертый до зеркального блеска пол. Как у господ, подумала Ханна.

Но самым замечательным, тем, о чем она будет с восторгом говорить много лет, чем будет восторгаться и чему радоваться, был электрический свет. Счастье, что на этот раз опростоволосилась не она, а Йон.

— Уже смеркается, мама. Я спущусь вниз и принесу керосиновую лампу.

— Не надо, — остановила его Юханна. — Смотрите, это делается вот так.

С этими словами она повернула установленный на стене возле кухонной двери выключатель, и кухню залил яркий свет.

Когда Ханна пришла в себя, оправившись от изумления, она подумала: как хорошо, что здесь нет Рагнара и он не увидел, как она стояла посреди кухни разинув рот. Рагнар ушел, чтобы купить еды и привезти домой Лизу. Они приехали с горячим супом, приготовленным Лизой, хлебом и маслом, купленными Рагнаром.

— Добро пожаловать в город, — поприветствовала Лиза.

— Ты очень добрый человек, — сказала Ханна. — Спасибо за занавески и за то, что так красиво одела мою дочку.

Лиза ответила, что все это не составило ей никакого труда, а, наоборот, доставило удовольствие.

— Завтра утром мы будем шить одежду и для вас, свекровушка.

— Да, здесь мне понадобится помощь, — призналась Ханна Лизе, которая даже не подозревала, какую невероятную фразу только что услышала.

Но сыновья все поняли и изрядно перепугались. Никогда в жизни они не слышали, чтобы мама говорила нечто подобное.

Вот так они поселились в однокомнатной квартире муниципального дома. Мальчики спали на раздвижном диване в большой комнате, а Августа устроили в прихожей, на современной раскладной кровати.

Посреди комнаты величественно расположился большой круглый стол, тоже очень современный, хотя вокруг него Ханна расставила старые вермланские стулья, которые, как ей казалась, отлично к нему подходят.

Ханна с Юханной спали в кухне. Здесь раскладные скамьи из Дальслана могли бы сослужить им неплохую службу, но Ханна утешала себя тем, что кухонный диван тоже был современным.

— Это ужасно, — жаловалась она Рагнару, — деньги утекают сквозь пальцы как вода.

— Ничего, мама, у тебя же есть средства.

Когда квартира была окончательно обставлена, Ханна пригласила соседок на кофе и дорогой, купленный в магазине торт. «Так здесь заведено», — сказала ей Лиза. Ханна нарядилась в новое, тоже купленное в магазине готовое — и модное — платье. Женщины пришли самые разные, но все искренне посочувствовали Ханне, узнав, что она вдова, их нисколько не раздражал язык, которым изъяснялась Ханна.

— Вы приехали из Норвегии?

— Не совсем так, — ответила Ханна. — Мы шведы, но жили на границе. Отец мой из Норвегии, да и моя сестра норвежка.

Гульда Андерссон, жившая в перестроенной кладовой, оказалась очень схожей по характеру с Ханной, и женщины сразу подружились. На следующий день Гульда спросила:

— Ты богатая или тебе придется работать?

— Ясное дело, что мне придется работать.

— Пекарне Асклунда на Рисосгатан требуются люди. Я и сама там работаю. Ты умеешь печь?

Ханна от души расхохоталась и сказала, что не стоит учить выпекать хлеб жену мельника.

Вот так Ханна стала работать в пекарне. Это был нелегкий труд. Начинали в четыре часа утра, но зато заканчивали в два часа дня, и Ханна могла уделить время дому.

Первого мая Ханна стояла у ворот Железного рынка и вдруг увидела красные знамена, развевавшиеся над марширующими людьми, которые пели: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

Она до смерти испугалась.

— Они сумасшедшие, — сказала она Гульде, и та согласилась с подругой.

Еще больше она испугалась, когда однажды утром они с Гульдой шли по рынку и повстречали нескольких бледных как смерть баб с ярко накрашенными губами.

— Кто это?

— Проститутки, — ответила Гульда. — Они продают себя морякам в порту, а эти сейчас возвращаются домой.

Ханна долго молчала, но потом все же отважилась спросить:

— Ты хочешь сказать, что у них каждую ночь новый мужчина?

— Нет, у них за одну ночь бывает несколько мужчин. По-другому много они не заработают.

Ханна хотела что-нибудь сказать, но слов не было.

Но самое сильное впечатление на Ханну произвел мужчина, который опрашивал ее при приеме на работу в пекарню. Не то чтобы он был неприятным или высокомерным. Ханну поразила его бесцеремонность, при том, что он был довольно красив.

— Имя?

Ханна не сразу сообразила, что ответить.

— Ханна Ловиса Грета… Бруман.

— Замужем?

— Мой муж умер.

— Значит, вдова, — сказал мужчина и что-то записал на листке. — Время и место рождения?

Ханна молчала. Ничего более вздорного она не слышала ни разу в жизни.

Мужчина повторил вопрос:

— Когда и где вы родились, женщина?

Она знала, сколько ей лет и в каком приходе она родилась. Ее приняли на работу, выдали белую куртку и поставили лепить пшеничные плетенки. Плетенки у Ханны выходили красивыми и аккуратными, и мастера были ею довольны.

Скоро она вполне освоилась с жарой и женской болтовней, которая начиналась всякий раз, когда мастер выходил из цеха. Здесь было много похожих на нее женщин — крестьянские жены, разорившиеся хуторянки, многие из которых говорили на еще более чудовищной тарабарщине, чем она. Некоторым было труднее, чем ей, потому что дома их ждали маленькие дети.

Но допрос, пережитый ею в первый день работы, она не забыла. Каждый вечер она еще долго повторяла как заведенная: имя, семейное положение, время и место рождения? От звуков этих слов ей казалось, что она падает в котел великана-людоеда из Ульвклиппана. Кем же она, в самом деле, была, если никто не знал, что она Ханна, дочь Августа из Бротена, внучка богатого Эрика из Фрамгордена, жена мельника из Норшваттена?

Счастье, что она не была склонна к долгим рассуждениям. Но в ближайшие годы чувство потери опоры под ногами много раз становилось причиной разных неприятностей.

Пекарня была громадной, как королевский замок, выстроенный в виде большой круглой крепости с выступами. Все четыре крыла имели три этажа и были обложены красным кирпичом и украшены зелеными резными камнями. Здесь находился цех для выпечки сухого хрустящего хлеба «Деликатес», цех подового хлеба, сдобного хлеба, плетенок и венских булочек.

Самым лучшим из всех хлебных магазинов был магазин на углу Эфре-Хюсагатан и Рисосгатан.

Ханне предстояло очень многое изучить, очень многое понять, и часто новых знаний было так много, что они сразу не умещались в ее голове. Однажды Гульда попросила мастера показать Ханне мельницу, расположенную в верхней части пекарни. Здесь работал мельник и множество его помощников, здесь делали муку для хлеба разных сортов и видов.

— Откуда только берется энергия? — прошептала Ханна, и ей сказали, что энергию дает паровая машина, которая грохочет под сводами потолка сутки напролет, а машина вращает динамо, которое превращает энергию пара в электрический ток.

При виде такого чуда, подумала Ханна, Бруман бы упал в обморок.

Но самое замечательное изобретение Ханна увидела на втором этаже, и оно заставило ее потерять дар речи. Здесь стояла огромная тестомесительная машина, заменявшая тяжелый труд десятков женщин.

Они спустились вниз на лифте, который тоже изрядно напугал Ханну.

Ее сыновья болтались по городу и заполняли пустоту своего бытия водкой. Так же как их отец по субботам. Но водка не помогала им избавиться от страха.

Рагнар определил их на стройку, где рабочие принялись насмехаться над их деревенским произношением и белыми руками мельников. Сыновья бросили работу, вернулись домой и принялись наполнять свою жизнь новым — алкогольным — содержанием. Когда дело дошло до того, что они целыми днями валялись в кровати, Рагнар решил заняться ими всерьез. Они ответили на его увещевания издевательским смехом, началась драка, и любимые вермланские стулья Ханны превратились в обломки.

— Никогда, — кричал Рагнар, — никогда не думал я, что у вас нет ни стыда ни совести! Но у вас их нет. Что, мама должна кормить вас, взрослых балбесов?

Потом он выгнал их на улицу, вышел сам и запер снаружи дверь.

Ханна никогда не испытывала такого страха, как в ту ночь, которую она провела взаперти, в пустой квартире, пытаясь навести порядок после драки. Рагнар забрал с собой Юханну, сказав матери на прощание:

— Девочка поживет у нас до тех пор, пока вы, мама, не призовете к порядку ваших проклятых мальчишек.

Рагнар вел себя спокойнее, когда пришел к матери утром в воскресенье.

— Что вам принести, мама?

— Для начала выпусти меня отсюда. Я пойду искать мальчиков.

— Идите в полицию. Скорее всего, они в участке. Обычно полицейские хватают всех пьяных, которые слоняются по городу.

— Боже милостивый, — вздохнула Ханна и горестно покачала головой, вспомнив, что уж она-то лучше многих знает, что Бог совсем не милостив.

Она тщательно причесалась, надела лучшее свое платье, новую шляпку и направилась в полицейский участок на Сёдра-Аллегатан. Действительно, там, за решеткой сидели ее сыночки. Их отпустили, но прежде заставили записать на листке бумаги имена.

Кроме того, им присудили штраф.

— Если повторится еще раз, попадете в тюрьму, — предупредил их на прощание дежурный.

После этого Рагнар взял с собой Йона — самого старшего и сильного — на разгрузку и погрузку грузовиков.

— Я не так много зарабатываю, чтобы оплачивать твои штрафы, и если ты начнешь пить на работе, то я тебя просто убью.

Двух других братьев Рагнар отправил в порт.

— Это научит вас знать свое место, — напутствовал он их.

Ханна не отважилась вмешаться, но ночью очень плохо спала, переживая за сыновей. Это беспокойство не покидало ее весь следующий год. Однако сыновья пережили неприятности, стали сильнее и серьезнее. Все устроились на надежную работу, постепенно переженились, а пили теперь только по праздникам.

Жизнь Ханны стала очень одинокой. Дочь большую часть времени проводила с Лизой. Йон жил с ней, но разговаривали они редко и односложно. Правда, у Ханны была отдушина — Гульда Андерссон. Ханна часто говорила: «Если бы не ты, я бы жила как в одиночке».

С Лизой близкие отношения как-то не сложились, они так и остались друг другу чужими. Но Ханна нашла способ отплатить Лизе за оказанную ей помощь. Лиза не была настоящей невесткой, потому что Рагнар по-прежнему отказывался на ней жениться.

Но вот Лиза забеременела. В слезах она пришла к свекрови и пожаловалась на Рагнара. После этого Ханна решила серьезно поговорить с сыном. Они разговаривали долго, никто так и не узнал, что говорила Рагнару мать — наверное, рассказывала о незавидной судьбе незаконнорожденных детей, которую он испытал на собственном опыте.

Как бы то ни было, после этого разговора Рагнар сказал Лизе, что готов жениться.

— Но ты должна понять, — добавил он, — что изменить меня невозможно, уж очень я падок на баб.

Лиза была благодарна.

Ханна сильно переживала по поводу разбитых вермланских стульев, но с помощью Гульды купила и затащила в дом новый диван. Собственно, места в комнате для него не было, но обе женщины посчитали диван очень стильным.

Сыновья, пока жили с ней, приходя домой, сваливали на диван грязную рабочую одежду. Ханна стонала и ругалась, недоумевая, почему Юханна не убирает за братьями. Дочь все больше и больше замыкалась в себе, но мать этого не замечала. Она вообще закрывала глаза на то, что в ее доме было неуютно из-за постоянных ссор и пьянок по выходным и праздникам. К тому же у Ханны стала сильно болеть спина.

Боль начиналась в лопатках и распространялась вниз по позвоночнику. Сначала Ханна думала, что это пройдет само собой, но потом узнала, что спина болит почти у всех женщин, работающих в пекарне. И у всех с годами эта боль становится все сильнее и сильнее.

Придется терпеть, решила она. И никогда не жаловалась на боль мастеру, боясь, что ее уволят.

Лиза родила, и это событие чудесным образом подействовало на Рагнара. Он был так рад мальчику, что проводил с ним все свободное время, и, естественно, его оставалось все меньше и меньше на мать, братьев и сестру.

Годы летели. Началась мировая война, а с ней и перебои с едой. В Хаге произошли голодные бунты, подавленные полицией и войсками. Люди не скрывали своей ненависти к королеве-немке, которую обвиняли в том, что она ворует продовольствие в Швеции и тайком отдает его своему сумасшедшему кайзеру. Ханна стойко переносила боль в спине и благодарила судьбу за то, что работает в пекарне, где часть зарплаты выплачивали хлебом. Она и ее дети не голодали. Потом пришла испанка, и Ханна снова возблагодарила судьбу за то, что страшная болезнь обошла стороной ее семью.

Юханна тем временем окончила школу и могла теперь помогать матери по хозяйству. В доме стало тише, так как сыновья наконец разъехались. Квартира приобрела более опрятный вид. Но ужиться вместе мать и дочь так и не смогли. Юханна выросла дерзкой и упрямой, в ней не было доброты и покладистости сыновей. Она упрекала мать за глупость и необразованность, постоянно поправляла ее речь, ругала за суеверия и убеждала начать думать. Поначалу Ханна пыталась защищаться словами. Но из этого ничего не вышло, потому что у Юханны было больше слов и голова у нее была светлее.

Она всегда была умнее других, с горечью думала Ханна.

Когда Юханна, вступившая в социал-демократическую партию, приняла участие в первомайской демонстрации, Ханна попыталась ее пристыдить.

— Ты совсем сошла с ума! — кричала она на дочь.

— Не вам, мама, об этом судить, — кричала в ответ Юханна, — потому что у вас ума никогда не было!

С годами спина болела все сильнее и сильнее, Ханна сгорбилась, ей стало тяжело ходить. Но она продержалась на работе до пенсии, а потом, впервые в жизни, смогла по-настоящему отдохнуть. У Ханны был свой взгляд на народную пенсию, которую она теперь ежемесячно получала. «Стыд и позор, — говорила она Юханне, — платить такую маленькую пенсию — как будто я не заработала больше». Но сказала она это только один раз, потому что Юханна пришла в такое бешенство, что Ханна не на шутку перепугалась.

Потом Юханна вышла замуж, а Гульда Андерссон умерла.

У Ханны стало так много внуков, что она уже не могла их всех упомнить. Хорошо знала только противную дочку Юханны. Эта девочка с колючим оценивающим взглядом была нездоровая, худущая и уродливая, да и волосы у нее были редкие и жидкие.

В сороковые годы в Кунгсладугорде был построен дом престарелых, и Юханна смогла устроить туда мать. Ханне очень понравилось ее новое жилище — это был настоящий рай с ванной, туалетом, горячей водой и центральным отоплением.

— Что же я буду делать, если эту комнату не надо топить?

— Отдыхайте, мама.

Она принялась отдыхать, но занятие это оказалось скучным и неприятным. Читать Ханна умела, но быстро уставала разбирать буквы, а от этого переставала понимать содержание. Несколько раз она пыталась слушать радио, но речь дикторов и музыка ее раздражали.

Напротив, кино — кинематограф, как она его называла — ей нравилось. Сыновья возили ее в кино часто, всякий раз, когда выкраивали для этого время, но Юханна ходила с матерью очень редко. Она терпеть не могла Оса-Ниссе и стеснялась громкого голоса матери. Истинное мучение начиналось, когда на экране целовались. Ханна округляла глаза и восклицала на весь зал: «И вам не стыдно?» Публика покатывалась со смеху. Замечала ли это мать? Едва ли, думалось Юханне.

Со временем Ханна сильно растолстела. После долгих препирательств Юханна все же смогла показать мать врачу, который сказал, что у Ханны какое-то заболевание желудка, которое можно легко устранить операцией. Слова врача были для Ханны как удар обухом по голове — она всегда боялась операций и больниц. После посещения врача Юханне пришлось пообещать матери, что та будет ухаживать за ней дома, когда Ханне придет время умереть.

— Я не доставлю тебе много хлопот.

— Не волнуйтесь, мамочка, все будет хорошо.

Когда Август покончил с собой, с Ханной творилось что-то страшное. За месяц она постарела на десять лет.

Но она до конца сохранила полную ясность ума и прожила больше девяноста лет. Ровно через неделю после ее смерти, участвуя в охоте на лося в Халланде, погиб Рагнар.

Как и его отец, он был убит случайным выстрелом.

Но на свете уже не было никого, кто помнил бы о Рикарде Иоэльссоне и его смерти во время охоты на медведя в лесах Дальсланда.

Анна. Интерлюдия

Анна сидела в кабинете, положив перед собой толстую синюю записную книжку. На переплете было написано «Юханна», а на первой странице красовался подзаголовок: «Попытка понять, как надо вести себя с матерью, не лишая себя благосостояния и не жертвуя собой».

Сейчас Анне показалось, что такое название звучит несколько претенциозно.

На первой странице было несколько разрозненных, не связанных между собой записей. Все остальные страницы были пусты. «До цели мне еще очень далеко», — подумала Анна.

Она закрыла синюю книжку и открыла серую папку — сто заполненных текстом страниц формата А4 — записи, письма, газетные вырезки. На переплете было написано «Ханна».

Бабушка, мамина мама.

Анна начала с церковных книг в Дальслане. Тогда это было для нее приключение — посмотреть, как ее род ветвился в той местности, прорастал в Норвегию, распространился до Гётеборга и Америки. Потом она бродила по берегам Длинного озера и всерьез попыталась открыть для себя непостижимую тайну этого прекрасного пейзажа.

Вернувшись домой, она продолжила свою охоту в библиотеках и архивах, читала фольклорные исследования, плакала над судьбой своей бабушки, которую с самого детства считали порченой девкой. Рунического колдуна и его магию она отыскала в старой газетной вырезке и подивилась тому, как долго пережитки и суеверия сохранялись в отдаленных приграничных районах. Она штудировала экономическую историю района и попыталась уловить и представить себе, что стояло за скупыми строчками церковной книги: четыре старших сестры и брата бабушки умерли от голода в неурожайные годы.

Она перелистала груду книг о родных местах, книг, хранившихся в церковных приходах, рассеянных по берегам озера. В этих книгах писали о старых людях, о воскресеньях, праздниках и тяжких буднях, продолжавшихся не часы, а месяцы. В этих книгах Анна находила истории о простых людях, но чаще о людях необычных, о которых долго помнили в родных краях. Мирный свет пронизывал воспоминания о трудных временах, сквозь строчки просачивалась печаль по навсегда утраченному.

Сама она теперь сидела у большого окна своего кабинета и с десятого этажа смотрела на расстилавшийся внизу городской пейзаж. Стояла осень, серый свет падал на бесцветный мир. Кое-где между высокими домами торчали редкие уцелевшие деревья. Они выглядели как игрушки, небрежно брошенные на землю ребенком, утомившимся игрой со строительным конструктором.

Невидящим взглядом Анна скользнула по шоссе, проходившим вплотную к высоким домам.

Ханна впервые предстала перед Анной во плоти и крови после того, как она разобрала сундук на чердаке родительского дома. Там она нашла все бумаги Ханны — документы, описи имущества, копии завещаний, свидетельства о рождении и смерти. Нашла Анна и связки пожелтевших писем от родственников из Америки, Норвегии и Гётеборга.

То были вызывающие доверие в большинстве своем письма, написанные красивыми почерками. В них не было ни слова о несправедливостях, голоде и позоре. Сначала эти письма приходили только из Швеции, но потом мир стал расти, и росту его с тех пор не видно конца. Одно из писем было доставлено несколько десятилетий назад из Миннесоты.

Некоторые письма Анна вложила между страниц рукописной книги. Сейчас она взяла одно из них, перечитала и впервые подумала, что эти письма правдивы, если можно так выразиться, сами по себе. Они отражали действительность, в которой не признавались неблагодарность и ожесточение. Значит, их не было и на самом деле.

Другими были только письма от Астрид, письма из Халлена и Осло. Эти письма, написанные выспренним, витиеватым стилем, были полны выдумок, рассуждений и сплетен. Настоящая золотая жила, личностное свидетельство! Тем не менее Анна понимала, что Астрид — не заслуживающий доверия свидетель. Скорее она — поэт. Но Анне нужны были свидетельства и поэтические.

Читала ли мама письма Ханны, когда обнаружила их? Анна думала, что едва ли. Мама, как и она сама, недолюбливала родственников.

То, что у дяди по матери, Рагнара, был другой отец, Анна знала всегда. Это подтверждали и церковные книги, где в графе отец стояло: «Отец неизвестен». Что значило в те времена быть незаконнорожденным, матерью-одиночкой или девицей легкого поведения, Анна хорошо знала по фольклорным и историческим исследованиям.

Ханне было тринадцать лет, когда она родила Рагнара. Подсчитав возраст бабушки при рождении ребенка, Анна сама расплакалась от жалости и бессильного бешенства.

«Но ты оказалась сильной, Ханна. Так всегда говорила мама».

Анна хорошо помнила своего дядю по матери, Рагнара. Она думала о нем как о сказочном короле, красивом и сильном даже в старости, необычном, экзотичном и щедром. Анна помнила его улыбку, которая начиналась со сверкающих черных глаз, потом спускалась ниже по морщинкам смуглого лица и добиралась, наконец, до губ, прикрытых коротко остриженными усами.

— Он может растопить даже каменное сердце, — говорила мама.

— Ты имеешь в виду женское сердце? — спрашивал папа.

Иногда, и каждый раз неожиданно, фантастический дядя приезжал на грузовике, таком же невероятно громадном, как и он сам: «Ну что, сестричка, попразднуем?!» Анна помнила его раскатистый гулкий смех, заполнявший весь дом, — смех сердечный и чарующий. Анна помнила, что от него всегда пахло потом, табаком и пивом.

Помнила она и деньги — теплые серебряные монетки. Он часто сажал ее себе на колени и, улучив момент, дождавшись, когда мама отвернется, совал Анне в ладонь или в карман крону. Потом он заговорщически подмигивал ей левым глазом, говоря этим, что у них есть теперь великая тайна.

Как же все это было здорово!

И еще он умел шевелить ушами.

Кем был тот неизвестный отец, Анна узнала из одного американского письма: «Мы слышали, что Рикард Иоэльссон из Люккана был случайно убит на охоте. Он наконец получил что заслужил, этот дикарь, причинивший столько зла Ханне».

У этого имени Анна поставила в скобках большой восклицательный знак. Рикардом звали ее, Анны, мужа. Он не был таким необузданным, как Рикард Иоэльссон, но имел такую же несчастливую склонность становиться жертвой собственного очарования.

Анна тяжело вздохнула.

Потом она поискала конверты с фотографиями, которые позаимствовала из бабушкиного альбома. Вот и Рагнар, очень похожий на своего отца Рикарда, но так непохожий на всех остальных членов семьи. Может быть, у Ловисы была пылкая любовь с каким-нибудь цыганским парнем, или однажды ночью ее обуяла похоть в заброшенном в медвежий угол доме. Кто знает?

Внезапно она вдруг поняла, что еще объединяет ее собственного мужа и насильника из Дальслана. У них обоих были странные матери, заставлявшие детей расплачиваться за свои неприятности и огорчения. С дочерьми это удается часто, так как они идентифицируют себя с источниками материнских огорчений, и эта женская напасть распространяется дальше, из поколения в поколение. Но сыновья ожесточенно сопротивляются. Они, как правило, остаются мужчинами и бегут от всего, что им в тягость или слишком сильно будоражит чувства.

Сигне из Юханнеберга была натурой более сложной и личностью более хитрой, чем Ловиса из Люккана. Муж Сигне не нашел повода убить свою жену просто потому, что не успел это сделать, так как умер в молодом возрасте. Но Рикарду Хорду было не легче в кукольном доме в Юханнеберге, чем Рикарду Иоэльссону в Люккане.

Часы пробили двенадцать. Сейчас в доме престарелых кормят маму.

Анна нашла в холодильнике кефир и покрошила в него засушенный ломтик хлеба. Пока она ела кефир с размоченными сухарями, ее грызли мысли о Рикарде, как будто открылась и закровоточила старая, не вполне зажившая рана.

Она вспомнила время, предшествовавшее разводу, худшие годы ее жизни, когда она начинала плакать всякий раз, когда оставалась одна. Пока она плакала наяву, ее это не особенно беспокоило, так как она считала это проявлением жалости к себе. Но она очень испугалась, когда начала плакать во сне, и сразу обратилась к психиатру. Очень, кстати, модному.

Он сказал ей:

— Вы — одна из тех современных женщин, которые кастрируют своих мужей.

Услышав это, Анна молча встала и направилась к выходу.

Это было глупо. Он услышал ее заключительную реплику, и она на много лет попала в его цепкие лапы.

Анна положила тарелку в посудомоечную машину и решительно вернулась к столу, к запискам о Ханне. Их, Анну и бабушку, многое разделяло, и Анна, собственно, нисколько этому не удивлялась. Ханна легко соглашалась с чужим мнением, Анна же чаще руководствовалась духом противоречия. Ханна вела себя спонтанно, Анна всегда тщательно подбирала выражения. В своем мрачном и несправедливом мире Ханна целиком и полностью принадлежала своему дому. Анна же чувствовала свою принадлежность к родине лишь в короткие мгновения, когда могла кивнуть какому-нибудь дереву и сказать: «Я тебя откуда-то знаю».

Кажется, они были несхожи во всем, вплоть до внешности. Ханна была тяжелее в кости и темнее.

Она снова перечитала подробности насилия. Господи, всего двенадцать лет. Как это глупо. Она вспомнила свою связь с Дональдом, американским студентом, учившимся в Швеции по обмену. Сколько ей было лет, когда американская праведность не выдержала столкновения со шведской греховностью? «Мне было уже девятнадцать, и случилось это на первом курсе университета. Это не было насилием, разумеется, но, наверное, это можно было назвать обоюдным изнасилованием».

Она много лет не вспоминала о Дональде, хотя у них была очень долгая связь. Им было тяжело вместе, так как оба они обладали выдающейся способностью задевать друг в друге самые сокровенные чувства, при том, что они абсолютно не понимали и не чувствовали друг друга. Это были своеобразные, скорее извращенно-родственные отношения.

«Естественно, я забеременела, бабушка. Как и ты. Но я сделала аборт, обычное дело в студенческой среде того времени. Опасаться мне было нечего, единственный человек, которого я могла бояться, — это мама, если бы она узнала, но я была в Лунде, а она в Гётеборге, и, слава богу, ни о чем не догадалась.

Сама я, естественно, была уверена, что именно любовь толкнула меня в объятия Дональда. Наше поколение было одержимо стремлением к страстным чувствам.

Ты, Ханна, не смогла бы ничего понять в разговорах о любви такого сорта. В твое время понятие любви, бытовавшее в высших классах, не проникало в глубину крестьянской массы».

Нет, конечно, романтическое влияние было, существовали истории о трагической любви, бытовавшие во многих местностях, но эти истории не имели ничего общего с основами жизни и ее обыденными условиями. Истории эти походили на блестящие монетки. Если бы Ханна слышала городские песенки того времени, она бы, без сомнения решила, что лейтенант Спарре идиот, а бегающая по проволоке гимнастка — дурочка. Ханну бы до глубины души возмутили такие слова: «Ради тебя я убила ребенка…»

Господи, какой бред! Почему бы не отрубить голову мужу?

В двадцатые годы легенды о великой любви стали проникать в гущу простого народа. Юханна считала, что в молодости надо выбирать претендентов, руководствуясь принципом, который она совершенно серьезно называла «поиском суженого». Так как суженый в ее случае был копией умершего отца, которого она, собственно, не знала, принцип вел к мятежу, но не делал жизнь проще.

И ведь Юханна не была такой романтичной и последовательной, какими суждено было стать женщинам следующего поколения.

Для Анны и ее ровесников любовь была истиной, не подлежащей обсуждению. К этому добавлялось еще одно требование: полноценная сексуальность. Пожизненная влюбленность и гарантированный оргазм.

Теперь все эти мечты лопаются как мыльные пузыри на ветру. Но перемены требуют времени. Люди только тогда перестанут находить любовь и испытывать наслаждение в реальной жизни, когда осознают свои ошибки. Только после того как каждый второй брак будет заканчиваться разводом, они, против воли, поймут, что влюбленность редко перерастает в истинную любовь и что не только любовь избавляет человека от одиночества. Так же как и не одно сексуальное наслаждение наполняет жизнь смыслом.

— Господи, какой идиотизм, — сказала Анна вслух, но, помолчав, добавила: — И все же!

Она едва не выругалась, поняв, что ноги несут ее к той самой горной гряде, куда они ходили каждый свободный день в то жаркое лето конца пятидесятых. Они тогда присматривались друг к другу, принюхивались, обменивались желаниями, угождали друг другу и много смеялись. Перед ними простиралось бескрайнее море с кружащими над водой сизыми чайками, соленой зыбью, а за их спинами лежал волшебный озерный пейзаж. Из дремучего густого леса доносилось пение птиц, а сам лес плотно обступал глубокое озеро, едва не тонул в нем. Какой же Дональд был ароматный, вкусный, веселый. Какую радость доставляло ему ее тело. Анна помнила его преданность и свою благодарность, да и его благодарность тоже.

Он говорил, что родился в море, и она верила ему, видя, как в утреннем свете он выходит из волн в венке из водорослей и с трезубцем на плече. Про нее он говорил, что она родилась в лесу с красотой, отточенной дождями и ветрами, и легкая, как туман, стелющийся над озером. Эльфы, спрятавшиеся в лесах миллионы лет назад, забыли свой язык и серьезно вознамерились стать людьми, говорил он. И его долг придать ей субстанцию, сделать ее земной женщиной из плоти и крови.

— А мой долг крепко держать морского бога, чтобы его не унесло в море следующей волной.

Он рассмеялся, но глаза его потемнели, он прищурился и взял ее за руку.

— Что ты делаешь?

— Я прошу Бога дать мне сил не делать тебе больно.

Как это ни странно, Анна не спросила его тогда, верующий ли он, — момент для этого был не самый подходящий.

Впрочем, тогда она не видела никаких причин для беспокойства.

Отношение Ханны к зеркалам произвело сильное впечатление на Анну, которая всегда отличалась сложным отношением к своей внешности. Она принялась размышлять, когда и как это началось. Чьи взгляды, чьи слова внушили Ханне пожизненную уверенность в своей уродливости и неуклюжести?

Юханна была красива, но отличалась такой же настороженностью. Анна, когда была еще ребенком, снимала фильмы любительской узкопленочной камерой, но никак не могла снять маму, потому что та всегда убегала во время съемки или закрывала ладонями лицо, когда Анна направляла на нее объектив.

Юханна тогда сказала своей тощей, голенастой и неуверенной в себе дочери-подростку:

— Право, ты такая хорошенькая, мой дружочек, но, впрочем, не имеет никакого значения то, как человек выглядит.

Расщепление смысла, раздвоение отношения.

Когда Анна была маленькой, она слышала, как родственники то и дело рассуждали, кто из детей на кого похож. Относительно самой Анны никаких разногласий не возникало — все видели, что она как две капли воды похожа на свою бабушку, мать отца. Анна ненавидела бабку, морщинистую старуху с резкими чертами лица и водянисто-голубыми глазами. Во всем ее облике было что-то мрачное и величественное.

Юханна боялась свекровь.

Все говорили, что в молодости бабушка была писаной красавицей. Анна не верила этому до смерти старухи, пока не увидела ее фотографии, сделанные в молодости. Анна сама убедилась, что родственники были правы, что бабушка действительно была красивой и она, Анна, очень на нее похожа.

Но было уже поздно, образ некрасивой, уродливой девочки прочно запечатлелся в сознании Анны.

Понятно, что Рикард Хорд со своей бурной влюбленностью заставил ее, да, именно заставил думать о себе как о бурной реке. Это было чудо, он словно прикоснулся к ней волшебной палочкой.

Или подействовал его буйный разбойничий посвист?

На лето она уезжала из Лунда, где много и тяжело работала все остальное время. Она зарабатывала здесь деньги, но город ей никогда не нравился. Летом она работала корректором в одной из газет родного города.

Она закрывает глаза и видит уютные захламленные помещения, слышит жужжание принтеров, ощущает запах бумаги, пыли, типографской краски и табачного дыма. Он появился у двери ее маленького кабинета в первый же день — молодой, безумно неуклюжий и безумно красивый репортер. Посмотрел на нее, свистнул, как уличный мальчишка, потом взял себя в руки и спросил:

— Ты женщина или мечта?

— Скорее второе, — ответила она и рассмеялась.

Как он выглядел? Удлиненное, угловатое, смуглое, чувственное и подвижное лицо, живые серые глаза. Анна ищет фотографию дяди Рагнара. Да, наверное, они похожи. Во всяком случае, улыбкой. Анна вспоминает, что Астрид всегда называла Рагнара «божье дитя». Кто знает, может быть, на земле до сих пор рождаются боги, боги, исполненные тепла и жизни, легкомыслия и очарования. Вероломные и чувственные, как сам Пан.

Как бы то ни было, он влюбился в нее, этот юный бог из заштатной провинциальной редакции. Само собой понятно, что она была польщена и скоро сдалась, благодарная американцу за то, чему он научил ее в постели. Все шло быстро, очень быстро. Как-то ненароком Рикард появился в кухне Юханны, расточая тепло, смех и невероятные россказни.

Когда в тот первый вечер он распрощался и ушел, папа сказал, что это настоящий парень. Мама молча кивала, склонившись над тазом с грязной посудой. Анна поняла: она нашла то, что нужно.

Юханна никогда не меняла своего мнения. Анне же потребовался всего месяц, чтобы начать сомневаться.

— Мама, судя по всему, он просто бабник.

В трубке повисла тишина, а потом Юханна сказала:

— Это было бы очень неприятно, Анна, но я не думаю, что тебе удастся ускользнуть.

Вот теперь она сидит в своем кабинете в Стокгольме, предается воспоминаниям, перебирает заметки и чувствует себя навеки проклятой. «Ты должна была сказать мне, чтобы я бежала куда глаза глядят, прочь, прочь от этого человека». Она рассмеялась. И вдруг ее озарило — до изумления! Она подумала именно то, что сказала бы Ханна:

— Девочка, это судьба.

Потом она долго думала о тете Лизе, жене Рагнара, которая нашла в нем свою судьбу и была за это благодарна. Она была одной из первых самостоятельных женщин — имела магазин и собственный доход.

Но какой же усталый вид был у нее всегда.

Воспоминание о собственной бабушке заставило ее подумать о бабушке Рикарда, нежной, хрупкой старушке, светлой и прозрачной. Анна видела ее один-единствен ный раз, в доме престарелых, где та жила в ожидании смерти. В дом престарелых она ушла по собственной воле.

Анне она сказала:

— Надеюсь, ты мягкая и покладистая. Жесткие женщины делают из своих сыновей чудовищ.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, это врожденное. Ты же его мать. И чтобы выжить, мальчик должен стать кремнем. Но ты же и сама знаешь, что кремень твердый, но одновременно и хрупкий.

Потом она уснула, незаметно и стремительно, как обычно засыпают старики. Через две недели она умерла.

«Странно, что я забыла и ее, и ее слова. А ведь я действительно все забыла, потому что до конца проявляла твердость».

— Ты каменная, и поэтому у тебя всегда все в порядке, — сказал он ей однажды во время очередной ссоры.

Тогда она не нашлась что ответить. Лишь крикнула:

— А ты лжец!

Четыре часа. Маму купают и укладывают спать.

«Господи, мама, как же я перед тобой виновата.

Вспоминаются старые простыни с вышитыми в углу витиеватыми заглавными буквами «А. Х.» или сшитые тобой полотенца. Ты так радовалась, говоря, что тебе удалось найти такую потрясающую махровую ткань. И это действительно было так. Ни одно полотенце в доме не вытирало так сухо и ни одно не было таким красивым.

Ты шила мне нарядные платья, а я смеялась над тобой, говоря, что все это можно купить и в магазине. Я очень надеюсь, что ты не чувствовала себя презираемой и забытой. Но тебе было невыразимо грустно.

Помню я и твое зеркало, с которым ты однажды пришла ко мне — счастливая и гордая. Ты хотела, чтобы я повесила его в холле. Я была продвинутой особой и отличалась тем, что тогда, в начале шестидесятых, называли хорошим вкусом. Господи, надеюсь, ты не заметила моего разочарования, когда мы стояли в холле с этим зеркалом в орнаментальной золоченой раме. Теперь оно висит у моих детей. Это поколение снова стало ценить золоченые рамы с замысловатым орнаментом.

Скоро надо будет позвонить папе».

Всю свою жизнь Ханна сохраняла веру в раз и навсегда установившийся порядок и никогда не доверяла ничему непохожему, неизвестному и новому. Она презирала людей, искавших обходные пути в мире, где все стояло на своих местах. Необычные мысли, новые идеи или непонятные устремления угрожали самым основам мироздания.

Образ, возникший из записок и документов, раздражал Анну. Какая же все-таки Ханна была убогая и ограниченная.

Потом Анна поняла, что Ханна была такая же, как большинство, и, впрочем, люди остались такими и сегодня. Когда новые факты угрожают нашим впитанным с молоком матери образцам, редко встречаются разумные люди, с восторгом принимающие новое. Чаще бывает по-другому: «Я знаю, что мне нравится, поэтому не смущайте меня и не сбивайте с толка своими новыми взглядами». Она и сама так поступает, автоматически отбрасывая знание, не соответствующее ее системе ценностей. В то же время она слепо, не сомневаясь, принимает вещи, подтверждающие ее знания и оправдывающие ее поступки.

Так поступала и Ханна.

Просто тогдашние прописные истины отличались от сегодняшних, которые, по сути оставшиеся такими же, тоже постепенно опровергаются научными доказательствами и уступают место новым идеям.

Анна была, что называется, рассудительной и сознательной. В прочитанных ею исследованиях много говорилось о несправедливостях в отношении женщин. Эти несправедливости вызывали горечь, чувство, которое можно легко прочитать на лицах многих женщин и даже услышать в их смехе.

— Я хочу верить в справедливость мира, — вслух сказала Анна фотографии Ханны, стоявшей в рамке на ее рабочем столе. — Мне нужна эта справедливость, понимаешь? Мне нужен мир, в котором добродетель вознаграждается, а зло наказывается. И тогда мир обретет смысл.

«Господи, какую глупость я несу!

Это же большая глупость, чем вера Ханны в несправедливого Бога. Да это к тому же и более жестоко. Это вера в справедливость, требующую от нас жертвы за грех. В справедливом мире не насилуют маленьких девочек.

Но все же послушай меня, бабушка! Люди всегда мечтали о добре, всегда стремились построить новое, справедливое общество. И тебе тоже досталась часть этого нового общества — пенсия, горячая вода, ванная и туалет.

Разве это не достойно человека?

Я всегда удивлялась состраданию женщинам, ибо какой в нем толк? Есть более подходящие слово: эмпатия. Если верить психологам, способность человека к эмпатии зависит от того, насколько сильно его любили в детстве, от проявленной к нему заботы и уважения. Но мальчиков часто любят больше, чем девочек, и тем не менее они вырастают слишком вялыми, чтобы чувствовать мучения других людей. Или это не так?

Мама всегда сочувствовала слабым, больным и обездоленным. Наверное, это оттого, что Юханну любили больше, чем обычно любили детей, родившихся на переломе столетий.

Теперь новые мысли и новые записи. Была ли любовь отца причиной, по которой Юханна требовала для других то, что получила в детстве сама? Мама активно занималась политикой всю свою сознательную жизнь, именно она и ее поколение добились строительства народных домов, движимые убеждением, что справедливость возможна и на земле. И эти же люди воспитали поколение разочарованных мужчин и женщин, совершенно неподготовленных к бедам и невзгодам, неподготовленных к смерти».

Анна снова посмотрела на фотографию Ханны:

— Ты радовалась, когда умер Рикард Иоэльссон. Я плакала, когда со мной развелся Рикард Хорд. Ты открылась радости и осталась с ребенком, а я только родила ребенка, когда узнала, что мой муж уже полгода изменяет мне с коллегой. Я проливала слезы над кроваткой новорожденного. Друзья уговаривали, что так будет лучше для меня. Это неправда, это было хуже — и для меня, и для ребенка. Ты же никогда не плакала, и слезы потекли из твоих глаз только после смерти моего деда.

Она перелистала страницы назад, до рассказа о Ханне и платке. Это описание Анна так и не смогла дочитать до конца, и теперь понимала почему. Она собственной кожей чувствовала стыд Ханны.

Она помнила каждую секунду того дня.

Они приехали на какой-то праздник на виллу в Лидингё. Там собралось много коллег из газеты. Шел дождь. Анна была тогда на восьмом месяце. На ней была накидка из серебристой ламы. Она была бледная, тихая, печальная. Как только все встали из-за стола, Рикард исчез в спальне вместе с соседкой по столу — жгучей брюнеткой, похожей на татарку. Она осталась одна. Люди старались не встречаться с ней взглядами. Ее не стало, остался один только стыд. Она не помнит, как вышла из дома, как шла по дороге, как рядом откуда-то появилось такси, на котором она приехала домой.

На следующий день он захотел с ней поговорить.

Она не желала его слушать.

Он всегда хотел говорит с ней о своих «прыжках в сторону», как он это называл. Она должна его понять.

Но она никогда его не слушала и не желала ничего понимать. Он хотел прощения, но она не могла простить.

В первый раз им удалось поговорить лишь через много лет после развода. Но день был выбран неудачно, так как Рикарду надо было через час улетать в Рим, на какую-то экологическую конференцию. Надо попробовать еще раз. Ради детей, сказал он.

— Ты ведь живешь в том же доме, что и мы, — сказала она. — Но наши дети находятся в лучшем положении, чем другие, — они не слышат постоянных ссор.

— Ты права, как всегда, — усмехнулся он. — И это очень плохо, потому что именно за это я тебя ненавижу. Ты удивительно практична. Но я не могу без тебя жить. Мне упасть на колени?

Он не заметил, что она плачет.

— Ты никогда не понимала, что все мои истории с бабами — это всего лишь отчаянные попытки достучаться до тебя. Но у меня ничего не вышло. Ты просто махнула рукой на мои измены. — Он злился, ее муж, но продолжал: — Женщины твоего типа всегда внушают мне чувство, что видят меня насквозь. Именно поэтому меня охватывает страх всякий раз, когда я попадаю в твое силовое поле. И дело здесь не в твоем уме или проницательности. Нет, все обстоит гораздо хуже.

«Вы относитесь к тому типу женщин, которые кастрируют своих мужей».

Анна вышла из оцепенения:

— Но почему так ужасно, что тебя видят насквозь, и почему так важно главенствовать?

— Этого я не знаю.

Именно тогда она подумала, что Рикард пал жертвой мужского стереотипа, и он не настолько непроходимо глуп, чтобы не понимать этого. В отличие от папы.

— Анна, со всеми этими историями покончено. Я тебе обещаю.

В этот момент она сорвалась:

— Ты идиот. Твоя неверность высосала из меня все жизненные соки, все, что составляло мое «я», мою уверенность, мое целомудрие. Я умерла, ты это понимаешь? От меня осталась только ведьма, которую ты так боишься.

По его лицу она увидела, что он все понял. Наконец-то он понял.

— Господи, господи боже мой, — сказал он. Потом едва слышно добавил: — Почему ты никогда мне этого не говорила?

Она заплакала, рыдания душили ее, не давая говорить. Но он вдруг пришел в ярость:

— Это ты заставила меня плохо к тебе относиться. Я возненавидел самого себя. Ты хладнокровно наблюдала, когда я изо всех сил пытался что-то сделать, потому что это ровным счетом ничего для тебя не значило.

— Это не так! — выкрикнула она, и только теперь он не смог не увидеть, что она плачет.

— Ты плачешь! Раньше ты никогда не плакала.

Она расхохоталась, истерически, язвительно, так, что сама испугалась своего смеха.

— Какая ты добрая, — сказал он.

Но она продолжала хохотать, не в силах остановиться. А когда наконец умолкла, Рикард сказал:

— Я не хочу видеть твоего горя, ты дошла до безумия ради того, чтобы я что-то понял. Ты была так умна, так рассудительна. Я гордился тобой, я хотел, чтобы ты — такая умная и рассудительная — всегда была со мной. Но это стало моим проклятием. Ты чертовски сильна.

— Это не так. Я действительно едва не сошла с ума.

Но в это время на улице просигналило такси, и Рикард уехал.

Естественно, она знала, что хочет получить его назад. Надо было покончить с невыносимым одиночеством. И как быть с тоской по его сильному телу?

* * *

Анна посмотрела на часы. Начало шестого, пора позвонить папе! Как же тяжело было каждый день выслушивать его упреки:

— Что это ты вдруг вспомнила о своем старом папе?

— Я же звонила тебе вчера. Как себя чувствует мама?

— Хорошо. Я научил ее есть. Я съел кусочек котлеты и ложечку супа. Ты знаешь, она, как ребенок, тоже стала есть.

— Какой ты у меня умный, папка.

— Когда ты приедешь ко мне в гости?

— Я же была у тебя на прошлой неделе. Ты забыл?

— Я теперь так легко все забываю.

— Позвоню тебе завтра, как обычно.

Все. Разговор окончен, на этот раз все обошлось, но трубка телефона была мокрая от пота. Почему, черт возьми, ей так тяжело разговаривать с родным отцом, почему ей приходится каждый день буквально силком заставлять себя набирать его номер?

«Я просто хочу, чтобы вы умерли. Оба».

Всего через несколько дней после ссоры с Рикардом она отыскала ответ в книге, произведшей на нее большое впечатление: «Свободная любовь мужчины никогда не бывает надежной».

Да, это так, подумалось Анне.

Ее так захватила эта мысль, что она купила на почте открытку, выписала туда это изречение и отправила в римский отель, где жил Рикард.

Потом из Рима пришел ответ. Она должна была доставать из ящика его почту, и однажды обнаружила письмо, адресованное ей. Анна вскрыла конверт и прочла:

«Ты никогда не хотела меня слушать. Но тебе будет трудно устоять против написанного, поэтому я попробую объясниться с тобой в письме.

Ты наивна. Свободный мужчина — это такой мужчина, над которым не довлеет жена. Такой мужчина не нуждается в мести. Мои женщины в этом отношении были похожи на меня, они пытались мстить. По крайней мере, я из этого исхожу. Что касается первой из моих женщин, Сони, которую ты видела в Лидингё, то я точно знаю, что ее любовник присутствовал на вечере. Он мерзавец, с которым я давно знаком. Человек, которого я хотел унизить, которому хотел отомстить, существовал. Это ты. Мы — она и я — страдали одним и тем же типом катастрофического помешательства, нам надо было продемонстрировать, что такое любовь, — нет ведь власти без наслаждения от встречи самца и самки. Это извращение. Но извращение не уменьшает удовольствие, и я уверен, что и ты это понимаешь. Но ты, вероятно, не понимаешь того возбуждения, которое охватывает двоих, когда они встречаются для совершения дурного поступка, чтобы причинить кому-то вред.

То же самое было у меня и с другими женщинами. Правда, вышла ошибка с Лилиан. Она влюбилась в меня, и это стало моим проклятием. Я слишком поздно это заметил, и мы не смогли прийти к соглашению.

В результате мне потребовалось много времени, чтобы от нее избавиться. Ты в то время была беременна Малин, ты была богиней, а я — отвратительным чертом.

Теперь мы подходим к главному вопросу: зачем мне надо было тебе мстить? Ты честная, верная и милая — о такой женщине я мог только мечтать.

Я ничего не знал о любви, когда мы с тобой встретились. Если бы я знал, то сбежал бы от тебя сразу. Собственно говоря, я не желал того изнуряющего подчинения, которое превращает человека, мужчину, в раба. «Свобода» обернулась твоей неограниченной властью надо мной. Когда ты дулась на меня за завтраком, мой день превращался в ад. Если же ты радовалась, то я пьянел от своего торжества. Всякий раз, когда ты раздражалась и ругала меня, я это вполне заслуживал. Я до сих пор боюсь твоей власти надо мной. Но я не смогу жить без тебя. У меня слабая позиция, ибо это я развратничал, лгал и изменял. Но я смею надеяться, что все может быть и по-другому, если ты — хоть однажды — постараешься меня выслушать. Ты очень гордый человек, но ты так воспитана, и в этом я тебя не упрекаю. Понять меня — всегда было ниже твоего достоинства. Или я ошибаюсь?»

Письмо не было подписано. Интересно почему?

Однако она улыбнулась, вспомнив, как отправила телеграмму в Рим:

«Мы встретимся на нашем старом месте на Троицу».

Потом она вспомнила, что подумала, получив письмо Рикарда: он требовал к себе избыточного внимания. Для того чтобы не потеряться в жизни, ему нужно было безусловное право выбирать то, что нравится, и отбрасывать все остальное. В этом была его слабость, его главная беда.

То, что он написал, было несоединимо с любовью, с зависимостью, без которой не бывает пожизненного единения.

Анна вспомнила возмущение Марии, когда та была еще подростком. Она залилась краской стыда и гнева, когда кричала своему отцу:

— Ты дурак, похотливый козел, ты стараешься всей своей жизнью убедить себя в своей неотразимости! В школе есть парни, такие, как ты, но девчонки, за которыми они ухаживают, смеются над ними. Я никогда не могла понять, как мама с тобой живет.

Мария не вышла замуж — так же как и Малин. Они жили как во все времена жили мужчины: сменяющие друг друга влюбленности, короткие связи. Но зато дети, которых они родили, избежали дьявольского треугольника: папа, мама, дети.

Анна с самого начала почувствовала, что у Рикарда нелады с самооценкой. Из-за властной матери? Из-за слабости отца? Но она была тогда молода и не захотела в этом разбираться. Излишнее понимание опасно, этому научила ее жизнь матери. Юханна всегда все понимала, и поэтому ей приходилось многое терпеть.

Анна вдруг вспомнила другую ссору — она случилась много позднее. Воспоминание было невероятно отчетливым. Анна явственно увидела вечернее заходящее солнце, светившее в окно гостиной. В косых лучах плясали пылинки. Рикард, как привык, назвал ее мамой, хотя в тот момент они были вдвоем. Она крикнула в ответ:

— Я не твоя мама, никогда ею не была и не собираюсь быть!

Она видела, что ему тяжело это слушать, но он взял себя в руки и сказал:

— Естественно, нет. Это просто оборот речи, глупая привычка.

Анна уже тогда поняла, что это не была глупая привычка и не оборот речи. Но тогда она не смогла высказать это вслух.

— Прости, я не хотела тебя обидеть, — сказала она, и инцидент был скоро забыт.

Но Анна живо представила себе лицо свекрови, красивое и надменное, и одновременно представила себе маленького мальчика, который тщетно ждал от нее нежности. Анна подумала: «Именно поэтому он так злится на меня — он мстит своей матери».

Она сделала новую запись. Ей понравилась новая мысль, но потом она засомневалась, поставила на полях вопросительный знак, подумала и записала:

«Рикард всегда очень предупредителен с матерью, оберегает ее от любой критики, но о своем умершем отце он отзывается с нескрываемым презрением: «Он был шутом».

Она услышала, как поворачивается ключ в замке.

— Я принес свежую камбалу! — крикнул Рикард из прихожей.

— Чудесно, я сейчас иду.

— Я пока приготовлю чего-нибудь выпить.

Они подняли бокалы, и он немного напыщенно предложил тост за их нынешнюю хорошую жизнь. Потом он взял в руки толстую серую папку записок о Ханне, полистал ее. Анна сказала:

— Почитай, пока я буду чистить картошку.

Вернувшись в кухню, Рикард сказал:

— У тебя получилась книга, Анна. Чертовски сильная книга.

Она зарделась от радости:

— Она получается слишком ностальгической, ты не находишь?

— Нет. Впрочем, в ностальгии нет ничего плохого.

Он всегда помогал ей в работе. Помогал с самого начала. Именно ему принадлежала идея о том, что Анна должна написать популярную историю своих бед.

— Это куда более завидная участь, чем протирать штаны на факультете.

Она хотела многого добиться в жизни.

— Ты думаешь, я с этим справлюсь?

— Мы справимся, — уверил он ее.

Она пошла в школу журналистики, где ее научили просто выражать сложные мысли и идеи, обобщать и приводить конкретные примеры. Она ждала ребенка. Сидела дома и писала, а вечерами Рикард редактировал ее рукопись.

Они поженились и очень весело жили в своей первой двухкомнатной квартире в пригороде Стокгольма. Поначалу Рикард был очень требовательным:

— Ты только послушай, как мы говорим — совсем не по-шведски. Нет, ты прислушайся.

Она прислушалась и поняла.

Очень скоро у них выработался свой собственный, не похожий ни на какой другой язык. Это было чудо, почти такое же чудо, как начавший расти в ее чреве ребенок.

— Я нашел равного мне человека.

Книга была готова за несколько месяцев до рождения ребенка. Они оба были удивлены вниманием, которое она к себе привлекла.

Успех, удача. Все было хорошо до того злополучного вечера в Лидингё.

Она почистила и пожарила рыбу. Поставила на стол остатки выпивки, посмотрела на красивый нож и такую же красивую и удобную лопаточку.

«Я не знаю человека, более чувственного, чем он».

— Ну как, что ты об этом думаешь?

Сказав это, она покраснела. Рикард рассмеялся глубоким, утробным смехом, который был у него всегда прелюдией к разговору.

— Я очень голодна, — сказала Анна. — Давай сначала поедим.

— Я бы никогда не сделал ничего похожего.

— На это надо просто решиться.

Рикард захотел купить дом.

— Надо жить на земле, Анна, пока не стало слишком поздно.

Когда он в первый раз заговорил об этом, она подумала, что уже и так слишком поздно.

— Кто планирует сажать первую яблоню в пятьдесят лет?

— Я, — безмятежно ответил Рикард.

Но мысль эта не ушла и пустила прочные корни в сознании Анны. Она вдруг поняла и почувствовала, как устала от высотных домов, анонимности и грохочущих день и ночь городских магистралей. Не говоря уже о чахлых сосенках.

У них будет сад!

— Дома у нас вечно были неприятности из-за сада, — рассказывала Анна. — Мама убивалась в саду одна, пока папа катался по озеру на лодке с парусом.

Рикард разозлился:

— Нам совершенно не обязательно строить всю нашу жизнь так, как это делали твои родители.

— Да, ты прав.

Она знала, что он имел в виду, говоря «всю нашу жизнь». Его огорчала привязанность Анны к матери, а хорошие отношения с отцом просто приводили в бешенство. Но в принципе она была согласна с Рикардом, несмотря на то что его мотивы были весьма сомнительны.

Сегодня он посмотрел два участка. На первом большой и дорогой дом, на втором два небольших дома — в очаровательной глуши. Очень красивое место, сказал Рикард. И очень приличное. В одном доме они будут работать — она и он, когда выйдет на пенсию. А во втором доме будут жить.

— Да, там есть еще и махонький полуразвалившийся домик.

— Что-то здесь не так. Не слишком ли дорого стоит все это удовольствие?

— Нет, но зато далеко от города, почти четыре мили.

— Я не против такого участка, да еще в пригороде.

— Не боишься, что будешь тосковать по городу?

Она вдруг снова вспомнила родителей:

— Как оттуда добираться до города?

— На поезде, — ответил Рикард. — Ты станешь похожа на американскую жену, которая утром провожает мужа на электричку, а вечером встречает его на станции.

Она долго не могла уснуть, лежала в кровати и думала о двух маленьких домиках, окруженных яблонями и розами. Завтра он будет разговаривать с продавцом и условится о встрече. Наверное, в субботу, подумала Анна. Свой выбор она уже сделала.

* * *

Когда на следующее утро Анна взяла в руки свои записные книжки, они показались ей более увесистыми, более значительными. Заслуга Рикарда: «Из этого получится книга».

«Мужчины все же очень странные существа, — подумала Анна. — Ведь я и сама знала это и раньше, но вся затея казалась мне легковесной, пока я делала вид, что это всего лишь отдушина, попытка вернуться к собственным корням. Немного психологии, немного социологии, немного раздутого самопознания».

Все это тоже было. Путешествуя в прошлое, она стала спокойнее, открыла для себя много нового, многое узнала. Перестала отчаянно цепляться за воспоминания детства из желания восстановить «реальность», как она это называла. Поняла, что существуют простые куски, что «воспоминания» всегда состоят из фрагментов, из которых мозг складывает осмысленные картины и образы. Мозг подгоняет их к картине, ранее запечатленной в сознании, и картина эта не зависит уже от того, что происходило в действительности. Точно так же маленький ребенок, что-то ошибочно воспринимая, откладывает сложившуюся картину в памяти, и она остается там, никуда не исчезая, и со временем становится лишь все более отчетливой.

Потом Анна подумала, что небыль может казаться более правдоподобной, чем реально происшедшие события. Сказка более красноречива.

Теперь ее задача — связать фрагменты, изложить и разложить по полочкам. Сделать так, чтобы возникало ощущение непрерывности. Любой, самый краткий миг, каждое мгновение должны найти здесь свое место.

Труднее всего удавались ей места, причинявшие боль. Ей никак не удавалось передать серьезность момента. Надо было копать глубже. Например, в случае с Ханной. Не просто поверхностно описать, что происходило с Ханной, когда Август направил машину в ограждение моста и темной ночью рухнул в море где-то в районе Бохюслена.

* * *

Анна была подростком, когда это случилось, и не могла полностью представить себе отчаяние старухи. Август был уже взрослым мужчиной, вполне состоявшимся в жизни. Но он был разведен, и детей у него не было.

Она спросила Юханну, почему бабушка в таком отчаянии, но мать лишь отчужденно посмотрела ей в глаза:

— Анна, он был ее ребенком.

«Но я все же должна разобраться, почему она переживала так сильно, что за несколько недель постарела на добрых двадцать лет».

У Августа никогда не было сильной воли к жизни, об этом Анна слышала. Он часто болел. Ханна то и дело ночи напролет расхаживала по дому с Августом на руках, укачивая больное дитя.

Мама сказала: «Анна, он был ее ребенком».

Петер, сразу вспомнилось Анне. Петер.

У Анны, как у бабушки, как у мамы, тоже были тяжелые роды. Что это — наследственность, генетика, психология? Петер родился после развода и воссоединения, через шесть лет после Малин. Родился он на два месяца раньше срока, из ягодичного предлежания, тощий, как птенчик. Приложив его в первый раз к груди, Анна сразу поняла, что с сыном что-то неладно, что на нем лежит какая-то роковая печать. Он был лишен воли к жизни.

Врачи смеялись над ее страхами, говорили, что мальчик совершенно здоров. Пусть Анна благодарит Бога, что дело обошлось без кювеза для недоношенных.

Рикард был в командировке где-то на Востоке, когда начались схватки. Он должен был успеть вернуться домой, но Анна начала рожать прежде времени…

Приехала Юханна, всю ночь просидела в родильном доме у постели Анны. Переживала она не меньше дочери.

— Ты очень мне поможешь, — сказала матери Анна, — если заберешь детей в Гётеборг. Тогда я смогу посвятить все время мальчику, когда меня выпишут домой.

Юханна колебалась, но, поговорив с врачом, успокоилась. Они решили ничего не сообщать Рикарду, не тревожить его.

Мать с девочками уехала, но звонила два раза в день.

— У тебя есть подруги, Анна? Где Кристина?

— В Оланде. Все разъехались.

Стояло жаркое лето, когда Анна осталась одна с недоношенным ребенком в полутемной квартире. Ребенок не выносил яркого света. Он не мог кричать, как только она укладывала его в кроватку, начинал жалобно хныкать.

Жалость, смирение, безнадежность.

Прошла неделя, вторя, четвертая, началась шестая, и на сороковой день — она точно подсчитала — он умер, во второй половине дня, в среду. Она посмотрела на часы — было три. Только теперь до нее дошла вся глубина смысла простенького и банального объявления о смерти ребенка: «Крошка ангел к нам пришел, улыбнулся и ушел».

Правда, Петер так ни разу и не одарил Анну улыбкой.

Не выпуская из рук мертвое тельце, она подошла к окну и подняла занавески. Свет как молния ударил ее по глазам. Она удивленно посмотрела в окно. Мир нисколько не изменился. По улице шли, как обычно, люди. Внизу в песочнице шумно играли дети. Звонил телефон, но она не брала трубку. Она никогда больше не станет отвечать на звонки.

Потом она уснула, держа в объятиях мертвого ребенка, провожая его в холод смерти. Через десять часов ее разбудил Рикард, срочно прилетевший транзитом через Берлин после того, как ему позвонила встревоженная Юханна.

Он сделал все, что нужно. Вызвал врача. Позвонил в похоронное бюро, родителям, друзьям. Он сделал все, что нужно, и для Анны — он искупал ее в теплой ванне, заставил выпить и уложил в чистую постель, завернув в подогретое одеяло.

В забытьи она слышала, как он плакал ночами.

Сама Анна в течение многих недель не проронила ни слезинки. Позже она говорила, что эти недели попросту выпали из ее жизни. То были недели, заполненные странными переживаниями.

Однажды Рикарду надо было отлучиться в редакцию. «Анна, я уйду всего на два часа. Пообещай мне, что будешь смирно лежать в постели».

Она пообещала.

Когда он вернулся, жены не было. Он обежал квартал и уже собирался звонить в полицию, когда увидел улыбающуюся Анну, идущую навстречу ему по улице.

— Какая удача, что я тебя встретила. Ты должен мне помочь.

— Но где ты была?

— В детской поликлинике, Рикард, куда ходят с больными детьми.

— В какой поликлинике?

— В обычной, в той, что в бараке за рынком.

— Анна, ее же снесли много лет назад.

— Как это странно, — сказала она. — Вот почему я так и не смогла ее найти. Понимаешь, я забыла Петера в поликлинике, у медсестер. — Она растерялась, взглянув в его глаза. — Не сердись на меня, Рикард. Ему было не так уж плохо, но они же образованные, и вот так я…

— Идем, — сказал он и взял ее под руку. Он провел ее через рынок, уставленный фонтанчиками с идиотскими скульптурами, свернул за угол, и они оказались на пустыре, где когда-то была детская поликлиника, а теперь располагалась автостоянка.

— Я ничего не понимаю. Я была здесь всего несколько часов назад. Но где же Петер?

— Он умер, и ты это знаешь.

Анна посмотрела ему в лицо, и он не отвел взгляда. Помолчав, она кивнула:

— Да, я знаю.

Вечером в голове у нее прояснилось, но страх остался.

— Я была там, я же помню, очень хорошо помню — двери, покрашенные голубой краской, сестру Сольвейг, как всегда усталую, но очень разговорчивую. Я была там, Рикард, но я не могла там быть.

— Сестра Сольвейг умерла, когда Мария была еще совсем маленькой. Сольвейг умерла от рака, ты должна это помнить, ведь мы были на ее похоронах.

— Умерла, как Петер?

— Да.

Анна надолго закрыла глаза, лицо ее разгладилось, когда она все поняла. Она открыла глаза и заговорила вполне разумно:

— Рикард, я обещаю тебе, что не сойду с ума.

— Ты меня напугала едва не до безумия, — ответил он.

Только теперь она заметила, какой утомленный вид у Рикарда, как он бледен, и осознала, что надо собраться и взять себя в руки. Ей довольно долго мерещились разные странные вещи, но она никогда не рассказывала о них мужу.

Окончательно пробить стену отчаяния ей, как это ни странно, помогла свекровь, которая как-то раз приехала к ним в гости.

— Тебе не о чем горевать. Он же был еще совсем мал, почти зародыш.

— Это было мое дитя, — возразила ей Анна.

Она наконец снова обрела способность плакать и плакала без перерыва почти двое суток. После этого привела в порядок дом, выбросила снотворое и вместе с Рикардом поехала на западный берег — к маме и детям.

Когда Рикард пришел домой, Анна была погружена в воспоминания о Петере. Посмотрев на жену, Рикард не на шутку встревожился:

— Анна, ты очень бледная.

— Ты пока почитай, а я приготовлю обед.

Анна купила и уже сварила кусок соленой говяжьей грудинки. Теперь она почистила брюкву, картошку и морковку, нарезала все это мелкими кусочками, сварила и потушила в бульоне.

Рикард любил тушеные овощи.

У него был усталый вид, когда он пришел в кухню. Сил говорить у них не было, и только после еды, когда они вернулись в гостиную, он сказал:

— Я часто думаю о Петере. Он явился не случайно, потому что потом все стало так, как должно быть. Я хочу сказать, в отношениях между нами.

Она не смогла ответить.

«Рассказывала ли мама бабушке о моем разводе с Рикардом?»

Анна записала этот вопрос и жирно подчеркнула его.

Потом приписала ответ: «Я так не думаю. Мама не захотела волновать бабушку. Она была очарована Рикардом — он живо напоминал ей Рагнара».

Это была правда, но Анна понимала, что не вся.

Немного подумав, она нашла еще одно объяснение: мама молчала о разводе, потому что никогда всерьез в него не верила. Как-то, после того как Анна осталась одна, мама сказала: «Я никогда не поверю, что вы сможете расстаться друг с другом».

Анна наконец решилась, когда вернулась из родильного дома с Малин. Рикард уже несколько месяцев путался с какой-то бабой, его одежда пропиталась ее запахом, который витал теперь не только в гостиной, но и в постели.

Когда она сказала Рикарду о своем желании развестись, он пришел в отчаяние. Отказывался верить.

— Анна, это же полная глупость… У меня с ней ничего серьезного.

— Я не требую от тебя никаких объяснений.

— Но послушай!

— Нет, Рикард, я не хочу ничего слушать. Все будет как я сказала. До конца весны ты должен подыскать себе новое жилье. Потом мы вместе поговорим с Марией.

— Ты все продумала.

— Я говорила с адвокатом.

— Мария будет в отчаянии.

— Я знаю.

Мария стала центральной фигурой в развернувшихся событиях, которые развивались уже с неизбежностью судьбы. Девочка вызывала у матери чувство страха и вины. Мария наполняла дни Анны мучениями, а ночи — кошмарами. Она виделась Анне в самых разных ситуациях: покинутый ребенок, зарезанный ножом ребенок, заблудившийся в лесу ребенок, тщетно зовущий папу.

Мария любила Рикарда.

Рикард действительно был хорошим отцом, веселым, изобретательным и любопытным, как девчонка. К тому же он был спокойный и надежный.

Да и Мария была чувствительным, нежным ребенком, любившим все и всех, обладала живым умом и была страшно любознательной. Мало того, она еще была и красива. «Как ты», — говаривал Рикард. Но это была неправда. Мария была светловолосой копией Юханны.

С Малин было по-другому, она пока безраздельно принадлежала одной только Анне, была ее ребенком.

Сказал он не то, что она больше всего боялась услышать, — что он будет хлопотать об опеке. Он сказал: «Можно я подарю Марии собаку?»

Это было вечером в пятницу, перед тем, как Рикард ушел. Вернулся он только в воскресенье, с сильного похмелья, язвительный, насмешливый и почти обезумевший от отчаяния.

Анна взяла детей и спустилась по лестнице к Кристине: «Будь добра, присмотри пока за ними».

Когда она вернулась, Рикард плескался в душе, и она сказала как могла спокойно:

— Нам надо поговорить как взрослым людям.

— О чем же?

— О том, как организовать все с меньшим вредом для детей и тебя. Ну и для меня тоже.

— Ты каменная, и у тебя это хорошо получится, я нисколько не сомневаюсь. Что же до меня, то я лучше сопьюсь.

— Рикард!

Но он встал, вышел в спальню и повалился спать.

На следующее утро он был более вменяем и спокоен. Отвел Марию в садик, как обычно, вернувшись, позвонил на работу и сказал, что не придет, сославшись на болезнь.

Разговаривая с Рикардом, Анна кормила Малин.

Он будет видеться с детьми по выходным и брать их каждое лето на один месяц.

— Великолепно.

На содержание детей он будет выплачивать ей тысячу крон в месяц.

— Тогда все выйдет наилучшим образом. — Анна уже решила, что будет снимать меньшую квартиру, пойдет преподавать социологию и, кроме того, станет подрабатывать как независимая журналистка.

— Как же ты пойдешь на работу? Как это скажется на твоей книге?

— Придется ее отложить, — сказала она.

В глазах его стояли слезы, когда он с трудом пытался еще раз достучаться до нее:

— Выходит, я ничего не могу сделать для того, чтобы ты переменила свое решение?

— Нет.

Это было единственное, что она смогла ему сказать.

* * *

Но все вышло не так, как рассчитывала Анна. Рикард получил место зарубежного корреспондента в Гонконге.

— Буду заниматься обзором событий на Дальнем Востоке, — сказал он.

«Наш перчик растет», — подумала Анна и от души поздравила бывшего мужа.

Они долго разговаривали втроем — она, он и Мария. Рикард сказал, что ему пора ехать. Анна же сказала, что им с папой трудно жить вместе, и поэтому им надо… расстаться. Мария неожиданно сказала, что это хорошо.

— Может быть, теперь ты перестанешь плакать по ночам, мама.

Рикарду она сказала, что ей теперь не нужна собака.

Анна и Мария проводили его в Арланду. На прощание пятилетняя девочка протянула Рикарду руку:

— До свидания, папа.

Это было все.

Он казался грузным и старым, когда последний раз обернулся в дверях выхода на посадку, и Анна едва не задохнулась от сострадания. И сомнения.

Первые месяцы настоящего одиночества… Господи, как же она скучала по Рикарду. В полусне искала его на ощупь, обнимала руками его подушку, но не могла плакать. Сухими глазами она непроизвольно высматривала его за каждым углом, в каждом магазине и на рынке. Тогда ее начали преследовать сны о пустыне. Ночь за ночью бродила Анна по бескрайним пескам, видя перед собой спину человека, исчезавшего впереди, среди барханов. Ей было тяжело идти, ноги утопали в песке, она страшно уставала, ее мучила нестерпимая жажда — она искала воду, но не могла ее найти. Ей хотелось отдохнуть, но спина удалялась, и Анна принималась ее догонять.

Она попросила у Кристины снотворных таблеток и несколько ночей проспала спокойно. Последний сон оказался самым мучительным. Человек, шедший впереди, вдруг обернулся и оказался не Рикардом, а врачом — тем самым, который сказал: «Вы кастрируете своего мужа».

Она сняла себе двухкомнатную квартиру, прямо напротив детского сада. Появился мужчина, который помог ей с переездом. Это был старый друг — практичный и умелый. Что ею двигало — благодарность, одиночество, похоть? Неизвестно, но она легла с ним в постель и поняла, что совокупление с этим человеком похоже на ночные странствия по пустыне — такое же стерильное и бессмысленное. Она проснулась с ощущением песка во рту, прошептала, что ему надо уйти, потому что Мария не должна его видеть. Он послушно встал, оделся и ушел, а Анна поняла, что совокупления с другими женщинами были и для Рикарда сплошным разочарованием.

Она рассказала обо всем Кристине, добавив:

— Все же я замужняя женщина.

— Звучит очень стильно, — язвительно заметила подруга. — Грех заключается в том, что Рикард — муж многих женщин.

Они сошлись на том, что Рикард, вероятно, приятно проводит время на Востоке с гейшами, женами дипломатов и рафинированными дамами-репортерами, какие выступают по телевизору.

Но, вернувшись домой, Анна поняла, что это неправда, и Рикард не испытывает ничего, кроме одиночества и отчаяния. Впервые она спросила себя, не является ли целью его охоты за женщинами найти путь к ней, Анне.

Потом она убедила себя в том, что это просто абсурд, а еще позже подумала, что будь это правдой — и того хуже.

Анна так глубоко погрузилась в свои записи, что вздрогнула, когда зазвонил телефон. Это была Мария.

— О, привет, моя крошка, — сказала Анна.

— Ты не спишь, мамочка?

— Нет-нет, я просто сижу, пишу и многое вспоминаю.

— Не знаю, насколько хороши все эти воспоминания, — озабоченно произнесла Мария. Теперь Анна вспомнила, что Мария сейчас находится в Осло, на какой-то конференции. — Поеду отсюда в Гётеборг, навещу бабушку.

— Как это мило с твоей стороны!

Потом Мария сказала, что это невыносимо — разрываться между домом, где живет старик, и домом престарелых, где живет бабушка. Так вообще невозможно жить.

— Я много думала о тебе, думала, какое это мучение — мотаться туда каждый месяц. В следующий раз я поеду с тобой.

— Мария, это было бы просто здорово. Мы поедем на машине, переночуем в какой-нибудь гостинице, и у нас наконец будет время вдоволь наговориться.

Радость Анны была такой великой, что она даже не подумала ее скрыть. Но уже по голосу Марии поняла, что снова сделала то, к чему сама испытывала непреодолимое отвращение, — напомнила о дочернем долге.

Полчаса спустя позвонила Малин и сказала, что она разговаривала с Марией, и они решили, что будут по очереди как можно чаще навещать бабушку в Гётеборге.

— Я думаю, что вы сошли с ума, — сказала Анна.

Малин была совершенно не похожа на сестру, да, впрочем, и на мать. Деловая, откровенная, менее чувственная, рациональная. Ни Рикард, ни Анна до сих пор не понимали, откуда у них взялась дочь, занимающаяся теоретической физикой.

— Очень рада, что мне удалось надавить на совесть Марии.

— И на мою тоже, — обыденным тоном сказала Малин. — Слушай, мамочка, ведь действительно надо быть чудовищем, чтобы считать себя свободным от всех долгов.

— Соль жизни, — сказала Анна. Это было ласковое прозвище, которым в семье называли необычную младшую дочку.

Юханна не приезжала к Анне в первые полгода ее одиночества, она не была с дочерью, когда та переезжала и устраивала детей. Но маме тогда самой была нужна помощь, так как у нее на руках умирала Ханна. Анна же ездила к ней всего один раз.

Как говорила Малин, живя в отдалении, нельзя исполнить свой долг.

Она целый день занималась записями в третьей книге, в красной, на переплете которой была наклеена этикетка с надписью «Анна». Она перелистала книгу назад и написала на титульном листе: «О долге и благодарности и о том, что значит иметь дочерей».

Перед этим предложением она поставила жирный вопросительный знак.

Утром в пятницу у Рикарда был очень утомленный вид.

— Ты плохо спал?

— Да.

Стоя в дверях перед уходом на работу, он сказал:

— Ты процитировала мое письмо из Рима.

— Но это пока всего лишь набросок, Рикард. Потом мы все обсудим… и тогда станет ясно, стоит ли оставлять это письмо в книге.

— Нет, дело не в этом. Меня покоробило другое: ты ведь так и не ответила на поставленный мной вопрос.

— В чем же заключается этот вопрос? — спросила Анна, хотя великолепно знала ответ.

— Почему ты никогда меня не слушала, даже не пыталась слушать?

— Просто так сложилось, — ответила она.

* * *

Анна мыла посуду, прибиралась на кухне после завтрака, а в ушах у нее продолжали звенеть ее собственные слова: «Просто так сложилось».

Потом она снова принялась за работу и написала:

«Я попытаюсь рассказать сказку. Почему сказку? Не знаю, может быть, потому, что существуют истины, которые сказки передают вернее, чем реальные отчеты о так называемой действительности.

Но самое главное заключается в том, что сказка не требует от человека понимания.

Итак, жила-была маленькая девочка, которая родилась и воспитывалась во дворце. Там было три комнаты, полные тайн, шкафов с волшебными вещами, книгами с картинками и фотографиями незнакомых людей, которые умерли от того, что посмотрели в глаза этой девочке. Дворец был окружен огромным садом. Там росли розы и земляника. В одном углу сада почти до неба возвышалась гора. Однажды девочка забралась на гору и увидела, что вдалеке, у самого горизонта, небо встречается с морем. С этого дня девочка поселилась на горе, ее домом стали вершины, а миром — камни и отвесные скалы.

Гора говорила с морем, этот разговор девочка услышала уже в первый день. Спустя некоторое время девочка поняла, что гора говорит и с ней, и с сиренью, которая цвела у подножия, с кошачьими лапками, луком и миндалем, росшим в ущельях.

На горе стояло вечное лето, погода всегда была хорошая, и маленькая девочка была счастлива. Мама очень ее любила, а папа гордился ее умом и прилежанием. Кроме того, мама все время, каждый день, повторяла одно и то же, а именно это: какая она счастливая девочка. У нее все хорошо.

Если у человека все хорошо, то он не должен грустить. И это было большим огорчением для девочки. Время от времени ее охватывала необъяснимая грусть. Иногда же ее мучил просто жуткий страх.

Чего она боялась? Она не боялась, что мама может умереть, нет. Но тогда чего же?

Она так этого и не узнала.

Однажды, когда девочка была уверена, что вот-вот умрет от страха, потому что сердце ее колотилось как бешеное и едва не выскакивало из груди, она вдруг нашла чуть заметную тропинку, которая вела внутрь горы. Там находилась пещера, как раз такая, где она могла свободно, не наклоняясь, сидеть. Девочка тут же заметила, что сердце ее перестало болеть.

Девочка почувствовала себя избранной.

Как долго играла она в эту игру? Было ли это одно лето, или их было много? В любом случае потребовались годы для того, чтобы счастливая маленькая девочка наконец поняла, что это опасная игра, игра, которая делает ее бесчувственной и слепой. И, поняв это, стала взрослой и ушла из дома.

Но получилось так, что она взяла с собой гору. Она все время была при девочке, и всякий раз, когда ей становилось грустно или страшно, девочка могла спрятаться в пещере. Постепенно она разлюбила пещеру, стала бояться ее толстых, непроницаемых стен. Но гора возымела над девочкой непреодолимую власть.

Когда же явился принц, и любовь сделала девочку уязвимой, она нашла новое применение своей пещере.

Принц думал, что девочка часто бывает холодной и неприступной, и это действительно было так. Внутри горы царил могильный холод, и всякий, кто долго сидел в пещере, каменел от холода. Посидев в пещере, она не могла биться за свои права, не сгорала от ревности, не кричала, не слушала, не спрашивала, не обвиняла.

Так, помимо своей воли, девочка продолжала убегать в свою пещеру и тем огорчать принца. Но каждый раз долг напоминал о себе, и каждый раз, покидая пещеру, она видела плоды рук своих.

И она вышла замуж и прожила замужем… все дни своей жизни».

Записав свою сказку, Анна, словно разнузданная лошадь, принялась скакать и прыгать по комнате, то и дело пиная стол и стулья.

Она налила себе полный стакан виски и одним глотком его осушила. Комната закружилась у нее перед глазами. Несмотря на безумие опьянения, она продолжала сознавать, что близка к открытию чего-то пропущенного, но очень важного. Она схватила ручку и перевернула страницу.

Вот, нашла: день, когда умер Петер.

День, когда она спала, прижав к себе мертвого младенца.

Когда она погрузилась в нереальный мир, когда она с ребенком на руках бежала в детскую поликлинику.

Бежала, спасаясь от надвигавшегося безумия.

Анна налила себе еще один стакан, выпила и пошла в спальню. Она уснула мертвым сном. Не просыпалась от телефонных звонков и даже не услышала, как вернулся домой Рикард.

Он разбудил ее и сказал:

— Ого, Анна, ты же пьяна!

— Да. Иди и читай.

Когда она проснулась в следующий раз, Рикард сидел возле кровати со стаканом молока и бутербродом.

— Я так и знал, — сказал он. Он помолчал, прежде чем продолжить. — Я не думаю, что тебе грозит безумие. Тебе нет нужды испытывать чувство вины передо мной. Ты ни в чем не виновата. Понимание того, что все люди разные, приходит только со временем и опытом. Нет, это очень опасно, когда у человека есть пещера, куда он может спрятаться. Такой человек никогда не научится бороться.

— А это надо?

— Да.

Суббота. Прогулка.

Анна проснулась рано, приготовила рюкзак с едой и, сев у кухонного окна, принялась смотреть, как солнце рассеивает окутавшую город серую предрассветную мглу.

На небе ни облачка. Судя по всему, погода будет хорошей весь день.

В кухню вошел заспанный небритый Рикард в своем поношенном халате и спросил:

— Как самочувствие?

— Такое ощущение, что у меня в жилах пузырится сироп.

— Какое необычное похмелье.

— Дурак. Я просто счастлива — у меня давно не было такой ясной головы.

— Катарсис?

— Да, что-то в этом роде.

Из кухни она слышала, как он звонил девочкам и приглашал их на воскресную прогулку, удивительную прогулку с сюрпризами, как он выразился. Он уверен, свято уверен, подумалось Анне, что у них есть на это время и желание. Он свято верит в то, что всякие покупки можно отложить.

Когда они выехали на Рослагсвеген, где почти не было машин, Рикард сказал:

— Знаешь, ночью мне пришла в голову одна мысль. Ты потому с таким упрямством цепляешься за жизнь в этих проклятых каменных джунглях, что боишься садов.

— О господи!

«Но ведь он прав, — подумала Анна. — Бетонные пригороды лишены таинственности. В неоновом свете нет места мистике, символам, сокровенным отношениям с деревьями и цветами. Так же как и с горами».

— О господи, — повторила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Это очень печально, Рикард, что мы жили так… грустно все эти годы. Как будто в бреду.

Наступило долгое молчание и, совершая обгон, Рикард сказал:

— Для того чтобы изгнать злых гномов, надо расколоть гору.

— Великолепно!

У поворота их встретил пожилой человек, и дальше они затряслись по узкой, вымощенной гравием дороге. Анна подумала, что все хуже, чем она предполагала. Зимой дорогу надо чистить. Весной она залита талой водой. Но вокруг зеленел лес, настоящий дремучий лес с осинами, березами и кленами среди сосен.

Впереди, словно выползли из леса, показались два маленьких домика — дачных домика в стиле шестидесятых. Они как будто спали, поблескивая застекленными верандами. Между осинами блестела вода — не море, но большое тихое озеро.

— Боже мой, — сказала Анна и, видя удивленный взгляд старика, продолжила: — Я просто не могу понять, почему вы продаете этот участок.

— У меня летом умерла жена.

Анна прикусила язык.

Мужчины начали осмотр с колодца. Слышались мудреные слова, вроде «водоносного слоя». Говорили о трудностях с водоснабжением зимой. Анна перестала их слушать и принялась осматривать усадьбу. Как и говорил Рикард, были здесь и горы с плоскими каменными площадками, отвесными обрывами и расщелинами. Все здесь было как она себе представляла множество раз. У озера виднелась маленькая избушка, покосившаяся, заброшенная и удивительная.

Был на участке и фруктовый сад — с подветренной стороны, подальше от озера. Две старые яблони склонялись под тяжестью плодов. Анна прислонилась спиной к шероховатому стволу одной из них и сказала: «Привет». Конечно же она знает эту яблоню уже тысячу лет.

В следующие выходные Анна и Мария поехали в Гётеборг. Мария занялась домом старухи у моря — она убиралась, болтала, готовила еду. Анна почти все время провела с матерью в доме престарелых. Они говорили о Ханне.

— Мне кажется, что я как будто живу с твоей мамой. Кажется, я начинаю ее понимать.

— Знаешь, мне, например, трудно составить представление о тебе и твоей жизни. Ты стоишь слишком близко, и я не могу рассмотреть тебя целиком. Получается, что мы меньше всего понимаем тех, кого больше всех любим.

— Я всегда понимала, что ты очень таинственный человек, и поэтому думаю, тебе стоит рассказать о себе. Ты очень хороший рассказчик, мама.

На обратном пути Анна рассказывала Марии о Ханне из Дальслана.

— Это была твоя прабабушка.

Они вернулись домой. Начался следующий рабочий день. Анна бродила по комнате, переходя от одной книжной полки к другой, и читала названия книг на корешках, ища значимые для нее слова.

Она искала образец?

Нет, задачи ее были сейчас куда более практичными. Она думала о том, что все это надо упаковать и отвезти в домики у озера. Рикард уже сказал ей, как когда-то Рагнар Ханне:

— Здесь масса старого хлама, надо убрать его отсюда.

Она в ответ подумала то же, что подумала Ханна: «Неужели все, что я собирала и копила годами, — всего лишь никому не нужный хлам?»

Она задержалась у полки с лирикой — Экелёф, Стагнелиус, Мартинсон, Бойе. До Анны вдруг дошло, что она охотится за стилем, за маминым стилем. Она подумала и о том, что у каждого человека есть собственный, уникальный и неповторимый стиль. Ясно, что сама она пока его не нашла, да и невозможно найти его здесь. Было бы самонадеянностью с ее стороны думать, что мелодия снова зазвучит сама по себе, как это случилось однажды.

Но если она проявит терпение, если у нее хватит сил ждать, то, возможно, она найдет и свою неповторимую тональность.

Юханна

Родилась в 1902-м, умерла в 1987 году

Моя жизнь отчетливо делится на две части. Первая часть — это восемь первых лет детства. Эта часть кажется мне такой же долгой, как и следующие семьдесят с лишним лет. Оглядываясь на эту вторую половину, я вижу четыре события, изменившие меня как личность.

Первое событие произошло, когда невидимая рука помешала мне открыть дверь. Это было чудо, позволившее мне прожить осмысленную жизнь.

Следующее решающее событие произошло, когда мне удалось найти работу, которая нравилась, работу, благодаря которой я стала самостоятельным человеком и вступила в социал-демократическую партию.

Потом были любовь и замужество.

Четвертое событие произошло, когда я родила дочь и назвала ее в честь старой повитухи с Норвежских водопадов. Это событие имело продолжение, когда она родила ребенка, а у меня появилась внучка.

То, что происходило между этими событиями, можно назвать обычной женской жизнью: много волнений, тяжелая работа, великое счастье, много побед и еще больше поражений. И, разумеется, заботы и горести, которыми была полна вся жизнь.

Я много думала о горестях, ведь именно из них рождается понимание. Заботы сменялись радостями. Мы никогда не стали бы людьми, если бы у нас не было печалей, если бы они не составляли основу нашего бытия.

Еще одно должна я сказать, прежде чем перейду к повествованию. Я всегда стремилась к правде, будучи по-детски убежденной в том, что она неделима и существует. Когда же эта истина раскололась на сотни не похожих друг на друга истин, мне стало труднее их обдумывать.

У меня нет слов, какими я могла бы описать первые восемь лет моей жизни в Дальслане. Возможно, я покончила с воспоминаниями о ней после рождения Анны, порвала с ними ради нее. Я сделала это для того, чтобы нам было весело и радостно. Но также и для того, чтобы она чувствовала себя как дома в мире, который возникает в пространстве между ребенком, нашими рассказами и природой. Теперь я не знаю, смогла ли чего-то этим добиться. Во всяком случае, Анна не стала счастливым человеком.

С годами и я утратила связь с детством. Это стало особенно ясно, когда Анна свозила меня в Дальслан. Я узнала все — пороги, озера, деревья и тропинки. Но они меня забыли. Это было очень горько, и я горько плакала.

Не стоит возвращаться в святые места.

* * *

Городское дитя родилось из Юханны в швейной мастерской на углу Хага-Нюгатан и Пороховой улицы. Там приятно пахло новыми тканями, там было тесно, как в кукольном шкафчике, там была масса коробок, полных тайн. Ленты, пружинки, иголки, булавки — все то великолепие, которое можно было разложить на темно-коричневом полированном столе. Больше всего мне нравились коробочки с мотками шелка.

— Надо чисто вымыть пальцы, — говорила мне Лиза, и я терла руки до тех пор, пока кожа на кончиках пальцев не сморщивалась.

Я всегда начинала с фиолетовой коробочки, потом доставала нитки с искоркой розово-голубого цвета. Затем следовали светло-лиловые и темно-синие с проблеском красного.

— Это королевский цвет? — спрашивала я.

— Наверное, ты права, — отвечала Лиза и улыбалась.

Смеялась Лиза редко и никогда не кричала от удивления или гнева. Она была тихой и одинаковой, и поэтому мне было с ней очень спокойно. В первые дни я гуляла по магазину, а Лиза сидела в маленькой задней комнатке за швейной машинкой и шила мне платье из хлопковой ткани в мелкую серую и белую клетку.

— Нам придется быть осторожнее с цветом, чтобы не тревожить твою маму, — говорила Лиза.

Но все же она пришила к платью манжеты, воротник и кармашки из светло-зеленой ткани с розочками.

Когда Лиза сшила мне новое платье, я вдруг почувствовала себя другим человеком, далеким от папы и его водопадов. Мне было нелегко привыкать, и часто я думала, что Лиза ни за что меня не найдет, если я уйду к Розенлунду.

Сначала был полный ужас с произношением. Привычные слова срывались с моих губ, прежде чем я успевала подумать. Я хорошо училась в школе в Дальслане, и на мне было новое платье, когда я первый раз пошла в городскую школу. Понятно, что я боялась, но мне казалось, что я ничем не отличаюсь от других. Наверное, так и было, но произношение слов меня погубило. Боже, как они надо мной смеялись.

Мне сказали прочитать несколько предложений в книге. Я никогда не думала, что смех может так больно ранить. Учительница сказала:

— Юханна, ты никогда не думала, что слова надо произносить так, как они написаны? Именно так и надо делать — как пишется, так и произносится. Иди домой и крепко это запомни.

Она нисколько на меня не злилась, но и не знала, каково мне приходилось, когда я возвращалась домой к неубранным постелям, горе грязной одежды и немытой посуды. К этому надо еще прибавить грязные ботинки моих братьев, которые мне предстояло почистить. При этом мне оставалось полчаса до прихода матери из пекарни, откуда она всегда возвращалась злая и до предела измотанная. «Ты маленькая сучка, отец тебя с мальства избаловал!» — кричала она. Однажды она так сильно ударила меня по лицу, что наутро я не смогла пойти в школу.

С того дня я каждый день убегала к Лизе до того, как мать возвращалась с работы. Я видела, что Лиза чем-то расстроена, но она молчала и ничего не рассказывала. Наверное, она расстраивалась из-за сплетен о Рагнаре.

В комнатке за магазином я изо дня в день упорно читала вслух. Я скоро убедилась, что учительница была не права. Многие слова на самом деле произносились не так, как были написаны, даже в те времена. Но с помощью Лизы я все же научилась говорить как городские жители.

Я была уверена, что это был литературный шведский. Много лет спустя во время какой-то политической встречи одна женщина сказала мне:

— Очень приятно разговаривать с гётеборжцами, но вам все же стоит немного поработать над языком.

Господи, как же я была удивлена.

* * *

Школьные успехи постепенно стали лучше, но среди одноклассников друзей у меня не было — они все продолжали надо мной смеяться. Дома мне становилось все хуже и хуже. Братья бросили работу, сидели дома и пили. Я старалась спрятаться от них в кухне, но слышала, как они говорили о бабах, проститутках, о том, как они трахались, о своих членах и женских щелках. Я мыла посуду, слушала и тихо их ненавидела.

Именно тогда я сделала первый в своей жизни осмысленный вывод: никогда не выйду замуж, никогда не буду иметь дело с мужчинами.

Дело зашло так далеко, что был вынужден вмешаться Рагнар, который избил их, поломав при этом мебель, а я стояла в углу и радовалась. Мать стояла рядом и причитала от страха, и видит Бог, я радовалась и ее страху. После этого я ушла жить к Лизе и Рагнару, и на меня снизошло великое успокоение. После школы я, правда, по привычке заходила домой и убирала самое худшее. Однако я внимательно следила за тем, чтобы успеть уйти до того, как мать повернет ключ в замочной скважине.

С того времени я стала презирать мать. Она вела себя как какая-то татарская старуха, говорила я Лизе. Она одернула меня, но сказала одну вещь, которую я никогда не забуду:

— Понятно, что она немного… первобытна.

Первобытна. Как туземцы, подумала я. В школе я читала о дикарях Африки, где Стэнли нашел Ливингстона.

После разговора с Лизой я приняла еще одно решение: я стану цивилизованным и образованным человеком.

В квартире Лизы, расположенной прямо над садом, было, в сравнении с нашим домом, много книг. Их было не меньше десяти, может быть, даже пятнадцать. Я прочитала их. Все они были о любви, и это показалось мне очень странным. Когда я сказала об этом Лизе, она так удивилась, что долго молчала, прежде чем ответить:

— Они такие, какие есть, Юханна. Я, например, безнадежно влюблена в Рагнара. Эта любовь истощает меня, но я не могу от нее избавиться.

Должно быть, у меня был совершенно глупый вид. Помню, что я сидела на стуле в магазине с открытым ртом и не могла произнести ни слова. Я хотела сказать Лизе, что Рагнар очень добрый, отличный парень, мне хотелось утешить ее.

Утешить?

— И поэтому ты так горюешь? — спросила я, удивившись, что никогда прежде не думала о том, что теперь кажется мне очевидным. Теперь мне понятно, почему Лиза была так печальна.

Не помню, что она ответила. Лишь спустя много лет поняла я связь между разговорами о многочисленных бабах Рагнара и хвастовством моих братьев о членах в щелях проституток с Железного рынка.

Лиза научила меня очень важным вещам: понимать других, терпению и упорству и работе в магазине.

Анна говорит, я слишком хорошо усвоила первый урок, что помешало мне понять и оценить, что такое грех.

Моя мать никогда этого не понимала, она судила, приукрашивала и уклонялась, чтобы избежать огорчений.

Но когда Лиза стала говорить о моих пьющих братьях, о том, как они напуганы большим городом, с каким трудом избавляются от своей чужеродности, я уловила в ее рассказе что-то очень знакомое, узнала мелодию, которую когда-то, давным-давно, уже слышала. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что отец научил меня этому так давно, что я уже не могла вспомнить слова. Это было чистое чувство, которое всегда сильнее разумных высказанных истин.

В остальном я согласна с Анной — тот, кто многое понимает, должен многое терпеть. По сути это очень верно. Нас разделяет отношение к основным ценностям. Я хочу сказать, что поэтому жизнь должна причинять человеку боль. Анна же считает, что жизнь должна доставлять удовольствие. Это и делает ее желчной и голодной. Мне тяжело думать об этом, ибо я знаю, кто научил ее ожидать для себя большего и лучшего.

Лиза была все понимавшим человеком, которому пришлось пережить немало страшных ситуаций, многие из которых выходят за разумные рамки. Отец Лизы был алкоголиком, бившим жену и детей. Два ее брата умерли в детстве, один уехал в Америку, а сама она сбежала из дома в Гётеборг, когда ей было всего двенадцать лет.

Она не любила вспоминать о пережитом, но из того немногого, что рассказала, я поняла, что ей приходилось нищенствовать и спать в портовых подвалах. Это продолжалось до тех пор, пока она не нашла работу на прядильной фабрике, где пылью испортила себе легкие. Мне было тяжело слышать кашель, досаждавший ей в течение всей долгой и влажной гётеборгской осени. Рагнар не мог этого терпеть и, как только у Лизы начинался кашель, убегал из дома в город, как будто за ним гнался черт. Я понимаю, что его мучило, но понимаю и огорчение Лизы.

Когда в деревне умерла мать Лизы, отец покончил с собой. Лиза одна унаследовала усадьбу, так как никто из братьев и сестер не приехал делить наследство. После этого выяснилось, что у Лизы есть способности и склонности к торговле. Она продала на аукционе скотину, землю распродала соседям, лес — одному предприятию, а дом — богатому купцу, которому захотелось иметь летний дом на Аландском берегу.

На вырученные деньги Лиза купила швейную мастерскую и магазин, расположенный на границе двух районов — рабочей Хаги и аристократического Вазастада. Она, несомненно, была свободным и самостоятельным человеком до того момента, когда встретилась с Рагнаром и безнадежно в него влюбилась.

Была ли она счастлива до этого? Я не знаю.

Но она была счастлива, когда вышла замуж и стала уважаемой женщиной. Как сама Лиза говорила, главная заслуга в том, что Рагнар в конце концов пошел с ней под венец, принадлежала Ханне Бруман. За это Лиза была ей благодарна до конца своих дней. Помнится, я долго ломала голову, размышляя, что могла мама сказать Рагнару. Мне самой никогда не приходилось видеть, чтобы Рагнар всерьез воспринимал слова матери. Обычно Рагнар лишь смеялся над ней.

Я никогда не смеялась над матерью. Я ее ненавидела, я с ней ругалась и стыдилась ее.

Во время войны, когда с едой было совсем плохо, у меня начала расти грудь и пришли месячные. Мать сказала, что время сейчас плохое и мне надо опасаться, как бы чего не вышло. Я очень отчетливо помню, что мама стала бледной как полотно, когда учила меня делать прокладки.

— Пообещай мне, что будешь осторожной, — сказала она. — Берегись.

Я попыталась спросить, чего мне надо беречься, но она в ответ лишь фыркнула, покраснела и промолчала.

Как всегда, когда мне было трудно, я пошла к Лизе. Но на этот раз она мне не помогла. Она странно изменилась в лице и, запинаясь, сказала, что ей надо посоветоваться с Рагнаром. Я поняла, что плоха не сама по себе противная кровь, которая текла из меня. Было что-то хуже.

На следующий день Рагнар, смущаясь, коротко сказал, что мне надо быть осторожнее с парнями. Вот и все, что мне было положено знать. Остальное я узнала и поняла сама. Я вспомнила дурные слова, слышанные от братьев, о членах и влагалищах. Помогли мне, как всегда, воспоминания детства. Я вспомнила, как мы с трудом гнали через лес корову, чтобы повязать ее с быком в усадьбе моего деда. Мы тащили корову с Эриком, и когда привели ее на место, тетя угостила нас пирожками и соком.

Потом я смотрела, как бык оседлал корову. Тогда я подумала, что она совершает грех.

Я узнала, как это происходит.

Летом Лиза родила своего первого ребенка, и мне пришлось всерьез поработать в магазине. Мне нравилась эта работа, я считала и отмеряла, резала ткань и болтала с покупательницами. Лиза увидела, что я очень прилежна, несмотря на мой юный возраст. Однажды днем она пришла в магазин с ребенком, принесла мне поесть и заглянула в кассу. Лиза просто не помнила себя от радости:

— Господи, ну теперь я знаю, куда тебя пристроить. Я тебя найму.

Благородные дамы с Вазы говорили, что у меня хороший вкус. Это была неправда. Я тайком смеялась над ними — они не понимали, что я просто всегда соглашалась с покупательницами, говоря: о да, здесь лучше всего подойдет желтая лента, а госпоже Хольм очень идет голубое.

Я многому научилась, и о людях я узнала в магазине гораздо больше, чем о тканях и лентах. Но лучше всего я постигла искусство работы в магазине.

Мать радовалась деньгам, которые я зарабатывала. Но ей очень не нравилось, что в магазине я все время была одна, без присмотра.

— Как только окончишь школу, пойдешь в служанки, — сказала она однажды. — Тогда тебя займут по-настоящему. Надо только найти приличную семью.

— Нет! Никогда!

Я выкрикнула эти слова. Я продолжала кричать свое «нет» все последние школьные годы, но это мне нисколько не помогло. Мать была упряма как вошь. Лиза тоже пыталась ее переубедить, но тщетно. Даже Рагнару не удалось ее поколебать. Попытался сказать свое слово и Эрик:

— Это глупость, мама. Девочка слишком умна, чтобы идти в прислуги.

— Она не умнее других.

Я попала в превосходное семейство, жившее на улице Виктории. Особенно хорош был господин. Его называли доктором, и он писал статьи в газеты. Только много позднее я поняла, что именно там стала социал-демократом. Они были выше меня настолько, что просто меня не замечали. Да что там, меня просто не существовало. При мне они портили воздух, разговаривали через мою голову, произносили непристойности, оставляли на простынях грязные пятна и странные резиновые напалечники.

Поначалу мне показалось, что эти люди начисто лишены стыда. Но потом, когда я увидела, как они ведут себя с приходившими к ним гостями, все поняла. Я не была для них человеком. Я была животным, чем-то вроде собаки.

Работать меня заставляли, как скотину, с шести утра, когда вставали их дети, и до позднего вечера, когда мне надо было убрать стол. Мою жалкую зарплату они пересылали матери. Каждые две недели меня отпускали домой на один вечер. Я шла не домой, а к Лизе. Я пробыла у господ два года, и могу сказать, что никогда не чувствовала большего одиночества.

Однажды ночью господин доктор сидел в столовой, писал статью и пил коньяк. Вдруг я услышала, как он, пьяно пошатываясь, идет через кухню к кладовке, которую они называли комнатой для прислуги. Когда он с трудом открыл дверь, я выскочила из кровати, а когда бросился на меня, ударила его ногой в пах. Хозяин взвыл. Прибежала разъяренная хозяйка. Пока они ругались, я надела свое пальтишко и опрометью бросилась вниз по лестнице. Сломя голову примчалась к Лизе и Рагнару. Никогда я не видела его в таком бешенстве, когда он прямо среди ночи побежал на улицу Виктории.

Что он сказал благородному семейству, погрозил ли он им побоями или полицией, я не узнаю уже никогда. Но, должно быть, он изрядно их напугал, потому что хозяева выдали мне выходное пособие — целых пятьдесят крон.

— Спрячь деньги от матери, — сказал Рагнар.

Я не знаю и того, что он сказал матери на следующее утро. Но после этого разговора она заболела и целых три дня пролежала в лихорадке. Когда мать на четвертый день встала, чтобы идти на работу, — в пекарне нельзя было болеть больше трех дней, — она попыталась поговорить со мной. Но ее слова были мне безразличны. Я знала, что ее победила.

— Ты тощая как привидение, — сказала она, вернувшись домой после обеда.

— Я уже не помню, когда хорошо ела, — ответила я. — Только объедки с хозяйского стола, а они редко оставляли объедки.

— Это всегда тяжело — есть хозяйский хлеб, — согласилась она.

Мать сделала мне бутерброд. Я бросила его ей в лицо и убежала к Лизе. Там я отъелась, там было хорошо с едой, невзирая на войну. В доме шушукались, что Рагнар проворачивает какие-то дела на черном рынке, но я не знала тогда, что это такое, да, впрочем, меня это и не интересовало. Я ела как безумная, а когда я уже не могла есть, Лиза отправляла меня гулять с детьми.

У нее были хорошие дети, спокойные и послушные. Вместе с ними мы открыли для себя Замковый лес. Он напомнил мне о доме своими порогами, но отличался большим изяществом, заросшими травой пологими холмами и большими, неизвестными мне деревьями. А какие там были цветы!

Вечерами, когда я ворочалась на диване в Лизиной кухне, я раздумывала о том, что же произошло в ту ночь, когда доктор был пьян. С волнением думала я о том, что ни капельки его не испугалась, — мысль о собственном мужестве доставляла мне неизъяснимое наслаждение. Только постепенно до меня дошло, что в ту ночь я просто не осознала своего страха.

Именно тогда я впервые всерьез задумалась о своей щели, из которой каждый месяц течет кровь.

Я решила исследовать эту щель. В принципе в ней не было ничего особенного, она расширялась точно так же, как расширяется рот, если вставить в него палец. Необычным было нечто иное — вставление пальца в щель доставляло мне удовольствие, горячило и возбуждало меня. Начав это занятие, я не могла остановиться и начала играть с этим естественным отверстием каждую ночь перед сном.

Полгода я помогала Лизе с детьми и подрабатывала в магазине. Потом получила работу у Ниссе Нильссона, который держал магазин деликатесов на рынке «Альянс». Ниссе был другом Рагнара, у них были какие-то общие дела, а каждую осень они вместе охотились. Это был добрый, поистине солнечный человек, особенно по вечерам, когда он выпивал полбутылки водки.

— Мне надо немножко выпить и расслабиться, — говорил он.

Но он никогда не напивался. Бутылки водки ему хватало на два дня.

Наступил тысяча девятьсот восемнадцатый год, и очереди за хлебом постепенно стали исчезать. Голод ослабил свою хватку. Но теперь люди стали умирать от испанки, то есть от обычного гриппа. Умирали в первую очередь истощенные голодом, умерли дети в квартире под нами, умерли некоторые старушки, жившие в верхнем этаже, и многие другие. Я сама жила в постоянном страхе, очень тревожилась за детей Лизы и за мать, которая все больше и больше уставала от своей работы.

Но все страхи и волнения исчезли, когда я начала каждое утро в восемь часов ходить на свою новую работу. Я пересекала Южную Аллейную улицу, потом шла по аллее вдоль канала Розенлунд, переходила его по Базарному мосту и шла к валу Королевского рынка, где стояли большие торговые здания. Впервые увидела я, как красив этот город с блестящими каналами и высокими деревьями, обрамлявшими набережные. Я была лишь одной из множества людей, спешивших в этот час на работу.

Так постепенно пришла весна с солнцем и теплом, и мы надеялись, что испанка скоро закончится. Но лето словно вселило в болезнь новую силу, и в подвалах рабочего квартала Хаги продолжали умирать бедные люди.

В большом крытом рынке мы громко перекликались друг с другом, пока открывали люки складов и выкладывали на прилавки деликатесы. Грета, торговавшая сырами, обычно первой справлялась с делом и кричала, не выпить ли нам кофе.

Мы стоя пили кофе и ели ломти хлеба с сыром, и едва успевали сделать последний глоток, как открывались двери и появлялись первые покупатели. Утром людям были нужны в основном свежий хлеб на завтрак, свежее масло и пирожные. В первые часы после открытия работы у меня обычно было немного, только к обеду жители Гётеборга вспоминали про деликатесы. К вечеру ко мне выстраивалась очередь.

Там я очень многому научилась: тончайшими ломтиками нарезать копченую лососину, разбираться в сортах сельди, сдирать кожу с угрей, готовить тонкие соусы, определять готовность вареных крабов, хранить живых омаров и многому, многому другому. Я научилась взвешивать товар и рассчитывать цену. Я справилась с застенчивостью и научилась разговаривать. Я научилась открывать пасть, как говорил Ниссе Нильссон.

— Это самое важное, Юханна, не забывай.

По утрам Ниссе наведывался в рыбную гавань и в коптильни. До вечера он успевал побывать везде. В конце концов я научилась почти всему — я закрывала кассу, подсчитывала выручку и оформляла банковские документы.

— Вот это девка, — сказал Ниссе Рагнару, когда тот однажды заглянул на рынок.

Я стала расти.

Но что еще лучше, у меня появились приятели. Некоторые из них остались со мной на всю жизнь — Грета из сырного отдела, Айна из мясной лавки и Лотта из кондитерской.

И, разумеется, Стиг, сын торговца мясом. Он был ко мне неравнодушен, это было видно. Но я не стала углубляться в эти отношения, и мы смогли остаться друзьями.

Здесь, на рынке, я узнала, что меня считают хорошенькой и привлекательной. Первая красавица крытого рынка, говорил Ниссе, как всегда преувеличивая. Но когда бы я ни торопилась пройти вдоль рядов, парни всегда свистели мне вслед, хотя я не видела в этом ничего хорошего или приятного. Это стало привычной шуткой. Они даже пели: «Умеешь ли ты свистеть, Юханна?» Когда-то, еще на родине, один двенадцатилетний парень научил меня оглушительно свистеть, засунув два пальца в рот. Я свистела так талантливо, что кошки в страхе взлетали на деревья.

Я стала свистеть на рынке всякий раз, когда слышала хвастовство этих ребят. Все весело смеялись, но Ниссе мое поведение не понравилось.

— Кончай с этим свистом, — сказал он. — Порвешь свой красивый рот.

Однажды, в самом начале, я встретилась на рынке с доктором с улицы Виктории. Уверенным шагом он направился прямо к моему прилавку. У меня от волнения пересохло во рту, а сердце бешено застучало, но я знала, что Ниссе сидит в своей каптерке у меня за спиной, и успокоилась.

Впрочем, причин волноваться не было. Доктор меня не узнал. Он заказал два омара, двадцать тонких ломтиков лосося, килограмм креветок и полкило салаки горячего копчения.

Я взвесила товар, посчитала сумму. Эта сумма в кронах была ровно вдвое больше моей месячной зарплаты.

Доктор попробовал торговаться.

— Я очень сожалею, но у нас фиксированные цены.

Ниссе, слышавший наш разговор, вышел из своей каморки и поддержал меня, решительно, но дружелюбно. Потом он сказал:

— Как ты побледнела, девочка. Пойди выпей чашку кофе.

Я сидела в кафетерии и пыталась переварить явную нелепицу: этот негодяй меня даже не узнал.

Я уже говорила, что работа служанкой сделала меня социал-демократом. Но я, как всегда, просто стараюсь, по привычке, слишком хорошо о себе думать. Не работа, а семья с улицы Виктории научила меня ненавидеть буржуазию.

Стоял ветреный апрельский день тысяча девятьсот двадцатого года, когда это произошло. Прямо перед часом пик.

Я была одна в магазине, прилавок был липким, так как перед этим я разделывала угря для покупателя. Он жаловался, что на улице настоящий ураган и что каналы вышли из берегов. Когда покупатель ушел, я собралась было вытереть прилавок, но обнаружила, что у меня кончилась вода.

В наших лавках водопровода не было. Но под большим стеклянным куполом в центре рынка находился круглый павильон с колонкой. Я попросила подружку Грету из отдела сыров присмотреть за моим прилавком и побежала с ведром за водой.

— Беги, только поскорее! — крикнула она мне вслед.

Я кинулась к колонке со всех ног. Но как только я собралась открыть тяжелую дверь в павильон, ведро вдруг выпало у меня из руки и с грохотом упало на каменный пол. Страшно разозлившись, я попыталась наклониться, чтобы поднять ведро, но у меня ничего не вышло.

Я подняла правую руку, чтобы все же открыть дверь, но и это у меня не получилось, и я поняла, что окаменела. В первый момент подумала о детском параличе. Но нисколько не испугалась. Вокруг был такой покой, да и я сама ощущала полную безмятежность. Этот сверхъестественный покой не давал мне ни думать, ни бояться. Откуда-то лился чудесный свет. Все было значительно, торжественно… и светло.

Прошла нескончаемая минута, прежде чем я вспомнила, что мне надо поторапливаться.

В это мгновение раздался страшный треск, стеклянный купол не выдержал натиска бури и рухнул вниз с шумом, который мог бы разбудить и мертвого. Дверь слетела с петель и ударила меня по голове. Этот удар отшвырнул меня к стене. От двери полетели осколки стекла, вонзившиеся в мои руки, но ладонями я успела прикрыть глаза, и осколки не поранили мне лицо. Люди бросились от павильона врассыпную. Кто-то закричал: «Слава богу, Юханна жива! Она не успела войти… но она вся в крови! Звоните в полицию и в скорую!»

Добрый врач в Сальгренской больнице извлек из руки осколок и зашил рану.

— Вас, фрекен, сберег ангел-хранитель, — сказал он. Потом он обратился к полицейскому и начальнику пожарной команды: — Нет, фрекен не видела и не слышала ничего необычного.

— Я так спешила, — сказала я.

Они мне поверили.

Об этом несчастье много говорили, потому что грохот от падения купола был слышен на другом конце города. Обо мне даже написали в газете: «Девушка, которую спас ангел-хранитель». На рынке меня дразнили:

— Как же ты рассчиталась со своим ангелом?

Для одного дня это было слишком. Я расплакалась. Стиг утешал меня как мог, и скоро разговоры об ангельской охране стихли.

Мама тоже прочитала газетную статью обо мне и сказала очень странную вещь:

— Я надеюсь, ты понимаешь, что это правда.

Я ничего ей не ответила, но впервые за много лет мы посмотрели друг на друга с пониманием. Едва заметно улыбнувшись, она спросила:

— Это был твой отец, Юханна?

— Не знаю, мама.

Правда ли это, я не знала. Не знаю я этого и сегодня. Мне не были нужны никакие объяснения — ни тогда, ни теперь.

Единственное, что я знаю, — произошло чудо, и только после этого я смогла вспомнить отца, лес, гремящие пороги, кричащих в сумерках гагар, рассказанные им сказки, песни, которые я пела вместе с ним. Раньше я не осмеливалась это вспоминать. Теперь картины детства заливали меня бурным потоком — сначала в снах, а потом и наяву. Во мне как будто открылись какие-то шлюзы.

Мне снилось, как мы летим — папа и я, как мы плывем под парусом по Ульвклиппану. Мы добрались до вершины скалы только к ночи и остановились передохнуть. Папа протянул руку к звездам и сказал, что каждая из них — это далекий, чужой мир. Когда я спросила, кто живет в этих мирах, в ответ я услышала, что звездные дома пусты и в них никто не живет.

Летали мы и над озерами — над Длинным озером и над Норвежскими водопадами, — и над тысячами лесных заводей.

Сны с полетами наполняли мою душу несказанной радостью, ощущением победы. Чувством власти — да, чувством чистой власти и силы.

Днем все было по-другому. Днем я вспоминала. Теперь я могла вспомнить все-все. Вот в проулке в стороне от Аллеи поет птичка. Я останавливаюсь, слушаю и узнаю — это зяблик. Я здороваюсь с пекарем Эрнстом и вдруг понимаю, что от него пахнет мукой из бочки, и я явственно вижу светящие в окна мельницы лучи солнца, в которых пляшет мучная пыль. В воскресенье мы с Гретой ходили к озеру Дель, сидели на мысе, заросшем лесом, отражающимся в глубоком пресном озере. У берега стоят ивы и березы. Там, дома, росли клены, ронявшие свои поздние светло-зеленые соцветия в воду северных озер.

— Ты чувствуешь, что здесь пахнет медом?

Но Грета не улавливает запахи.

Почти те же самые странности происходят и с мамой. Я была уверена, что полностью освободилась от нее. Теперь она вернулась со всей своей материнской властью. Она — единственное существо, которое всегда со мной.

Я стала вести с ней долгие разговоры. Это были немые, воображаемые разговоры, но для меня они были реальными. Мы сидели за обеденным столом первого мая, я приехала поездом с маевки, где слушала боевые песни и треск реющих на ветру красных знамен.

Я сказала:

— Как вы можете видеть грех в том, что бедные люди требуют своих прав?

Она ответила:

— Все беды приходят, когда народ перестает покоряться своей судьбе. Кто будет делать то, что должно делаться, если не бедные люди? Ты же сама не веришь в то, что богатые и могущественные сами придут и будут работать и копаться в грязи.

— Мама, вы должны понять, что настали новые времена.

— Я это поняла. Люди полны ненависти.

— В этом-то все и дело, мама. Ненависть созревает и скоро принесет свои плоды.

— И каков вкус у этих плодов?

— Думаю, что он будет терпким, как у терна, но вы же сами говорили, мама, что терн очень полезен.

— На одном терне не проживешь.

— Нет, прожить можно на достойную зарплату за надежную работу. Это что-то новое, мама, но об этом новом вы и сами всегда мечтали и думали.

— И что же это будет?

— Справедливость, мама.

— В этом мире нет никакой справедливости. Бог правит всем миром без нее.

— Думайте, что Бога не существует, злого Бога, в которого вы верите. Лучше подумайте о том, что это мы должны править.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. Некоторые слепнут, заболевают, их разбивает паралич. Умирают невинные дети. У многих жизнь кончается до того, как они начинают думать.

— Люди станут жить дольше и сохранят здоровье, если будут лучше питаться и жить в человеческих условиях.

— Точно так. Но потом придут новые господа.

— Нет, мы построим мир, в котором каждый человек будет сам себе господином. Я сегодня слушала речи об этом на Железном рынке.

Мать горестно покачала головой:

— Господами будут такие, как Ларссон из трешки. Он богатый человек, у него есть мастерская, он ни перед кем не гнет спину, но зато бьет своих детей и пьет как свинья. Люди не становятся лучше, когда им становится лучше. Вспомни богатую семью, в которой ты служила. Они были не лучше, чем самые нищие крестьяне, которых я знала в детстве.

Я долго вспоминала потом об этом разговоре. Несчастье мамы состояло не в том, что она была глупа, — нет, она не была такой, ей просто не хватало слов.

* * *

Рагнару исполнилось сорок лет. Длинный стол с закусками поставили в саду под высокими деревьями. Погода стояла прекрасная, Лиза испекла хлеб, а мама торт. Ниссе Нильссон привез большую коробку селедки, лосося, паштеты и другие лакомые деликатесы.

— Это подарок твоему брату ко дню рождения, — сказал Ниссе. — Ну а пиво и водку он пусть выставляет сам.

Народа ожидали много — у Рагнара было полгорода друзей и приятелей.

Когда стол был накрыт, мы, женщины, смотрели на него с гордостью. Он был украшен цветами, березовыми веточками и широкими зелеными лентами. Нас совершенно не смущало то, что белая скатерть на самом деле была обычно простыней, а разностильный фарфор мы заняли у соседей.

Когда мы с мамой убежали в квартиру, чтобы переодеться в праздничные платья, пришли музыканты и начали упражняться. Загремел вальс. Я закрываю глаза и вижу пары, кружащиеся в вихре веселого танца.

Мама морщится. Она надевает свое старое шерстяное платье — черное, до земли.

— Неужели вы не можете хотя бы один раз одеться по-современному. Ну, например, надеть зеленое?..

Но я наперед знаю, что она проявит свою обычную непреклонность. Она хочет выглядеть достойно. Старой и безупречной.

Праздник начался, люди пели и ели, водка плескалась в бутылках и стаканах, голоса становились все громче и громче. Мама встревожилась, но успокоилась, когда Лиза шепнула ей, что Рагнар совершенно трезвый и следит, чтобы никто не напился и не подрался. Мать встала из-за стола очень рано, тихо сказав мне, что сильно устала и у нее очень болит спина. Я поднялась в дом вместе с ней, помогла ей лечь на кровать и укрыла теплым одеялом.

Это вызвало у нее сильное раздражение. Она никогда не выносила, чтобы ей помогали или выказывали дружеское участие.

— Так, теперь начинаются танцы. Иди вниз и повеселись.

Я прошла круг с Ниссе Нильссоном. Но никакого веселья не чувствовала, а все время думала о матери, испытывая одновременно злость и грусть. Почему она не может разделить веселье и радость с другими людьми, как те женщины, которые сидят здесь за столом в лучах заходящего солнца, болтают и смеются? Многие из них старше мамы, а ведь ей всего пятьдесят три года.

Ей пятьдесят три!

В голову закрались неясные нехорошие мысли, которые сразу захотелось отогнать.

Нет!

Да! Ей пятьдесят три, а ее сыну сорок.

Она всего на тринадцать лет старше собственного ребенка.

Я отняла девять месяцев и дошла до октября.

Ей тогда было двенадцать.

Она же была совсем дитя!

Нет, это невозможно. Наверное, она ему мачеха.

Нет, они очень похожи!

Я всегда знала, что у Рагнара другой отец, не тот, что у меня с остальными братьями. Кто он? Говорили, что в юности мама влюбилась в двоюродного брата, но это было невозможно. Двенадцатилетняя девочка не может влюбиться так, чтобы лечь в постель с мужчиной. Кто-то говорил, что она очень переживала, когда этого двоюродного брата случайно застрелили на охоте. Кто это сделал? Надо спросить Лизу. Но, собственно, откуда она может знать?

Я тоже рано встала из-за стола и сказала Лизе, что мне надо подняться к маме.

— Она заболела?

— Не знаю, но мне как-то неспокойно.

Я взбежала вверх по лестнице, зная, что не смогу удержаться от вопросов.

— Мама, вы спите?

— Нет, я просто лежу и отдыхаю.

— Я только сейчас подсчитала, что вам было двенадцать лет, когда вы забеременели, и тринадцать, когда родили.

Она села, и, несмотря на сумерки, я увидела, что лицо ее вспыхнуло. Помолчав, она сказала:

— Ты всегда была очень умной. Странно, что ты не подсчитала этого раньше.

— Да, это странно. Но кто-то говорил, что вы были влюблены в отца Рагнара и что сильно переживали, когда он умер. Поэтому у меня никогда не было желания ни считать, ни спрашивать.

Мама начала смеяться. Это был страшный, злобный смех. Она хохотала так, как будто потеряла рассудок. Увидев, что я покраснела, она умолкла и прижала ладонь ко рту. Наступила тишина.

Потом мама заговорила:

— Отец Рагнара — насильник и сволочь. День, когда его убили, стал самым счастливым днем моей жизни. Я всегда боялась его. Я перестала его бояться, когда вышла замуж за Брумана и он в церкви выправил документы об усыновлении мальчика.

— Как долго вы были одни с Рагнаром до того, как встретились с папой?

— Четыре года я была шлюхой и бесстыдницей.

Я не осмеливалась смотреть на нее, пока мы раздевались и укладывались спать. Но потом тихонько легла с ней рядом и плакала, пока не заснула. С улицы доносился веселый гвалт, играла музыка, люди танцевали вокруг стола и деревьев, туалета и сарая.

Как же я танцевала тем летом, когда город в честь своего трехсотлетия подарил себе парк Лизеберг! Теперь люди думают, что это всего лишь место для развлечений с каруселями и американскими горками. Но я бы посоветовала прежде всего обратить внимание на красоту этого места.

Для нас, свидетелей строительства, это была сказка, ставшая реальностью. Дома, прекрасные, как храмы, стоящие в парке с зеркальной и лилейной плотиной, ручьи, поющие в камнях, играющие оркестры, театры в колоннаде и тысячи, нет, сотни тысяч цветов.

За несколько недель я до дыр проплясала три пары туфель. Я запомнила первую половину двадцатых годов как самое счастливое и беззаботное время в моей жизни.

И ведь у нас был не только Лизеберг.

Мы добились восьмичасового рабочего дня. Это пошло на пользу маме, у которой стала меньше болеть спина. Мы — Айна, Грета и я — взяли отпуск и на поезде поехали в Карлстад. Оттуда мы пешком поднялись по долине Фрюксдаль к Сунду и Мербаке. Само это путешествие уже было приключением, и не только для нас, но и для жителей озерных селений. Три молодые женщины в брюках (!), путешествующие без мужчин, — это было неслыханно в то время.

Да, я забыла нечто очень важное: Сельму Лагерлёф. Айна прочитала о ней в газете и взяла в библиотеке «Перстень Лёвеншёльдов». Мы читали ее втроем, мы истрепали книгу до дыр, как туфли тем праздничным летом. Господи, какое сильное впечатление она на нас произвела!

В этой книге я узнавала саму себя. Там было оно, колдовское очарование детства. Я читала и перечитывала, и мир вокруг меня становился глубже. Это был рассказ человека, знавшего, что ничто на самом деле не является точно таким, каким видится снаружи, что все на свете имеет скрытый смысл. Я стала откладывать деньги из каждой зарплаты и покупать ее книги со скидкой от издательства «Гумпертс». Это были красивые книги в комбинированном переплете. Боже, как я была горда, когда мне удалось собрать все ее книги и поставить их на свою маленькую книжную полку.

Мербаку я помню плохо — думаю, это связано с тем, что я была разочарована. Вероятно, я ожидала увидеть сверкающую огнями господскую усадьбу, подернутый дымкой парк, Ёсту Берлинг и Шарлотту Лёвеншёльд, Нильса из Скролюкка и девушку из Стормирторпа, прячущихся под высокими деревьями.

От Сельмы Лагерлёф я узнала, что любовь — это великая сила, неодолимая и фатальная, но к тому же невероятно светлая. Такого я себе раньше не могла даже и представить. Я и сейчас думаю о том, что сделала фрекен Лагерлёф с нами, молодыми девчонками, опьяненными танцами и, кроме того, родившимися в условиях, где не было места таким высоким чувствам.

Как бы то ни было, мы — Айна, Грета и я — стали мечтать о принце.

Но я буду ссылаться не только на книги. Когда мы — одна за другой — нашли каждая своего единственного и вышли замуж, достигнув цели, к которой стремились, в обществе стали проявляться и более мощные движущие силы. Мы просто не видели связи между ними.

К концу двадцатых жизнь в Гётеборге перестала бить ключом. У людей стало хуже с деньгами, в крытом рынке закрыли два павильона и выставили на продажу, по улицам стали слоняться безработные мужчины.

Так пришла Великая депрессия. Но тогда, в самом ее начале, мы не чувствовали всего ее значения, всей разрушительной силы.

В газетах писали, что женщины отбирают работу у мужчин. Требовали принятия нового закона, который бы запретил замужним женщинам получать профессию. Из всех магазинов исчезли девушки-продавщицы. Теперь за прилавками стояли владельцы. Меня, привыкшую к самостоятельности, привыкшую самой о себе заботиться, такая ситуация все больше и больше пугала.

Почти невозможно объяснить современным молодым женщинам, как жажда любви, переплетаясь со страхом, превращается в отчаянную охоту. Для нас это был вопрос выживания. Мы оказались в том же положении, что и наши матери, с той лишь разницей, что крестьянскую девушку в поисках жениха, способного ее содержать, поддерживала вся ее родня.

Если бы вы захотели увидеть впечатлительную, безумно влюбленную девушку, то вам стоило бы посмотреть на меня, когда я встретила Арне. Он работал мастером на большой судоверфи. Неужели кризис доберется и туда? Но я гнала прочь эти мысли и, когда мама сказала, что «это стоящий парень, который всегда сможет позаботиться о семье», вспылила:

— Я бы вышла за него, даже если бы он был уличным бродягой.

Я уже говорила, что имею несчастную привычку выставлять себя лучшей, чем я есть на самом деле. Так сказать, приукрашивать себя. Голая правда заключалась в том, что я была просто вынуждена влюбиться именно теперь, когда Ниссе Нильссону с трудом удалось продать достаточно лосося, чтобы выплатить мне зарплату, а Грета, владелица сырного магазина, разорилась и пошла в служанки.

Но я и в самом деле была влюблена. Мое тело тосковало по Арне Карлбергу с нашей первой встречи. У меня потели ладони, сердце сильно стучало, а между ног становилось мокро. Впервые я поняла, что находящаяся там щель может испытывать неутолимый голод, а кровь — кипеть от желания.

Мы познакомились на митинге социал-демократического объединения. На трибуну один за другим выходили ораторы — одни мужчины, — говорили привычные слова о несправедливости и о том, что, невзирая на трудные времена, мы должны твердо стоять на своих требованиях. Под конец на трибуну взобрался какой-то великан и сказал, что женщины не только отнимают у мужчин рабочие места. Из-за них зарплаты становятся ниже, так как женщины соглашаются выполнять ту же работу, но не смеют требовать за нее такую же оплату.

Я так разозлилась, что забыла всю застенчивость, попросила слова и спросила, как собрание смотрит на жен спившихся мужиков, незамужних женщин, на всех вдов и одиноких матерей. Что прикажете им делать, чтобы накормить себя и своих детей?

Собрание зароптало.

Вот тогда на трибуну поднялся Арне и сказал, что он согласен с предыдущим оратором. Арне говорил, что проф союзы просто обязаны привлекать женщин на свою сторону и, безусловно, требовать, чтобы они работали на тех же условиях, что и мужчины.

Равная оплата за равный труд, сказал он. Именно тогда я впервые услышала эти слова.

Теперь собрание принялось неистово свистеть.

Я смотрела на него и испытывала уже описанные мною чувства. Он был невероятно хорош. Высокий, светловолосый, с чувственным и одновременно волевым лицом, синими глазами и мощным подбородком.

Наконец-то!

После собрания он подошел ко мне и предложил выпить с ним кофе. Мы пошли в кафе на Сёдра-Аллегатан, и там обнаружилось, что мы оба не любители кофе. Мы решили прогуляться по Аллее вдоль каналов. Мы бродили по городу полночи, обошли все набережные и все порты — Западный, Северный и Восточный. В конце концов мы устали и присели отдохнуть на цоколь памятника королю-воину у рынка Густава Адольфа. Арне сказал, что этот король был разбойником и несчастьем для народа и что не мешало бы честно сказать об этом современным людям.

Я рассмеялась. Я долго смотрела на Арне, вспомнив, как отец говорил о Карле XII, что тот был хорошо нацеленным пушечным ядром, покончившим с героической эпохой.

Ночной холод пробирал до костей, мы замерзли, и Арне проводил меня до дома. У подъезда он сказал, что ему никогда в жизни не приходилось видеть ничего красивее горящей неподдельным гневом девушки.

У Арне была парусная лодка, которую он построил сам. В пятницу, перед самым закрытием, он вдруг появился на рынке и спросил, не хочу ли я в субботу прокатиться под парусом. Мы выйдем из шхер в открытое море и пройдем на север до Марстранда, а там поищем место для стоянки.

Он испытующе посмотрел на меня и сказал:

— Это путешествие потребует времени. Так что рассчитывай на то, что придется заночевать на судне.

Я кивнула. Я все поняла. Я была готова.

Он сказал также, чтобы я взяла теплую одежду. Он возьмет яйца, хлеб, масло и колбасу. Если я хочу чего-то еще, то это тоже можно будет взять.

Днем в субботу, закончив работу, я подобрала все остатки. Я видела, какими голодными глазами он смотрел на наши деликатесы, разложенные на прилавке.

Что я сказала матери? Этого я не помню.

А лучше всего я помню из тех выходных не Арне и не любовь на гамаке в каюте. Лучше всего я запомнила море и лодку.

Это было очень странно. К тому времени я прожила в Гётеборге много лет. Я все время чувствовала соленый запах моря, особенно когда дул западный ветер, но ни разу не видела море. Во все наши походы мы отправлялись в леса и в горы, то есть в глубь суши, а не на побережье. Естественно, я, как и другие, ходила в гавань, глазела на иностранные корабли и вдыхала запах пряностей, пеньки и экзотических фруктов. Как и все прочие жители Гётеборга, я часто стояла на набережной, там, где у Кунгсхольма неторопливо швартовались большие суда.

Но американские корабли с их наклонными трубами, мощные и элегантные, не принадлежали моему миру. Они предназначались для богатых.

И вот теперь я сидела в лодке с поднятыми парусами, в лодке, которая раскачивалась среди бесконечного простора. Синева простиралась до самого горизонта. Свист ветра, ощущение риска и нестерпимый блеск воды, от которого резало в глазах.

— Тебе надо было запастись кепкой с козырьком, — сказал Арне.

Но я не хотела никакой кепки, я хотела широко открытыми глазами смотреть на море и небо.

— Набрось на плечи рубашку, чтобы не обжечься на солнце, — сказал он.

Но я не хотела и накидывать рубашку. Я хотела впитывать это великолепие всем телом. Однако с рубашкой Арне не сдавался, и мне пришлось подчиниться. Я была ему за это очень благодарна, потому что, когда наступил вечер, кожа на лице и шее начала нестерпимо гореть.

— Слева по борту — вон там, видишь? — маяк Бэттё, — сказал Арне. — А вон там, вдали, Винга. Когда дойдем туда, сделаем поворот и поплывем на север по фарватеру между Инвингой и Вингой. Лодка там немного накренится, но это не опасно.

Я кивнула, и, когда Арне заложил поворот, лодка действительно накренилась так, что я вскрикнула, но не от страха, а от чувства головокружительного восторга.

— Тебе нравится?

«Нравится» было не самым подходящим словом, и я засмеялась, как ребенок.

— Это чудесно! — крикнула я.

Мы вышли из шхер в открытое море и пошли вдоль берега к северу при сильном бейдевинде. Ветер пел в парусах, шумели волны, окатывая нас солеными брызгами.

— Если тебе страшно, то я могу зарифить парус.

Я не поняла, что это значит, но засмеялась и крикнула, что мне ничуточки не страшно.

— Тогда я правлю на Большой залив и с подветренной стороны подойду к Кловерёну! — закричал он. — Там есть удобная бухта. Она называется Утчефтен.

Все это звучало так, словно он читал стихи. Ветер усилился, и Арне снова закричал:

— Теперь надо убрать фок!

Я нарисовала в воздухе большой знак вопроса, и он, от души расхохотавшись, крикнул:

— Тебе придется править лодкой, пока я на носу буду заниматься парусом!

Я взялась за румпель, Арне показал мне направление — прямо к какому-то клочку земли, видневшемуся вдали. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы научиться держать прямой курс.

Когда фок был убран, лодка вздрогнула и замедлила ход. Еще немного, и мы скользнули за островок, стало тихо, как в царствии небесном.

— Тебе придется снова взяться за румпель, пока я буду убирать грот.

Грот-парус резко надулся, сложился и упал на палубу. Потом наступила полная, оглушительная тишина. Слышался лишь тихий шелест лодки, скользящей по воде. Иногда звучал крик чайки, после чего тишина становилась еще более глубокой. Потом раздался громкий плеск — Арне бросил якорь и одним прыжком выбрался на берег, держа в руке канат.

— Здесь мы отлично устроимся, — сказал он, вернувшись на палубу. — Ты плачешь?

— Это от восторга.

Потом мы стояли на палубе, целовались и обнимались.

— Боже, — сказал он, — ты — девушка, о которой я мечтал всю жизнь.

Потом он показал мне свою лодку. Вниз, в каюту, вела лестница, ступеньки которой заканчивались у больших ящиков. В ящиках были кухонные принадлежности, стаканы, фарфоровые чашки и тарелки, ножи, столовые приборы и кастрюли. Еду Арне готовил в трюме под каютой, как он выразился, в кильсоне. Он показал мне керосинку и рассказал, как ей пользоваться.

Я готовила еду, пока Арне зачехлил паруса. Еда пахла восхитительно — яичница, жареная колбаса. Мы уписывали ужин так, словно не ели целую вечность.

— Море высасывает, — сказал Арне.

— Что ты имеешь в виду?

— В море всегда чувствуешь голод.

Я помню остров, цветы, которых прежде никогда не видела, помню тепло камней под босыми ногами и чаек, которые вились вокруг нас с безумными криками.

— Они охраняют свои гнезда с яйцами, — сказал Арне. — Не будем их тревожить.

То же самое говорил мне отец, когда весной мы с ним ходили в Ульвклиппан.

Мы вернулись на лодку и снова принялись ласкать друг друга и целоваться. Я чувствовала, как пространство между нами сгущается, насыщаясь электричеством, а кровь закипает в жилах.

Потом я помню, что мне стало больно, а вскоре все кончилось. Для меня это было разочарованием. Ничего сногсшибательного я не ощутила.

В то время мы с мамой уже жили в квартире одни, и в ней теперь всегда был идеальный порядок. Я принесла домой герань, оставшуюся после закрытия на рынке цветочного магазина, а мама стала за ней ухаживать, и теперь весной на нашем подоконнике цвели цветы. В гостиной мы украсили стол вышитыми салфетками.

Настроение у мамы улучшилось, и не только потому, что наладились и стали более задушевными наши отношения. Нет, на самом деле мама просто перестала тревожиться за братьев. Все трое нашли хорошую работу и удачно женились.

Теперь мама часто бывала разговорчивой и даже болтливой. Мы могли часами сидеть вечерами на кухне и говорить о старине. Прошлое мы вспоминали вместе. Я лучше помнила леса и озера, соколов Ульвклиппана и вечернее пение птиц. Мама помнила людей — жену кузнеца с дурным глазом, самого кузнеца, который спаивал отца водкой. Помнила она и Анну, повитуху.

— Ты тоже должна ее помнить. Она жила у нас, когда ты была маленькая, — говорила мама, и я действительно вспомнила этого светлого человека, женщину, которая учила меня рукоделию, готовке и поиску лекарственных трав.

— Она была очень хорошим человеком, — говорила мать. — Добрым.

Она была как ангел, подумалось мне. Почему, как я могла ее забыть?

— Ее умению ты обязана жизнью, — сказала мама, и я услышала рассказ о тяжелых родах: «Младенец никак не хотел появляться на свет. Он держался за меня так крепко, что Анне пришлось разрезать меня».

Я была потрясена и старалась не вспоминать о субботнем свидании на лодке Арне.

Чаще всего мы говорили об отце и его сказках.

— Вы не помните сказок о Смерти, у которой в пещере горели свечи по числу живых людей?

— Да. Эта сказка была связана с Юханнесом.

Так я услышала рассказ о целителе, о смерти бабушки, о предсказанной смерти отца.

— Он точно предсказал год.

Рассказала она и об Ингегерде, мой тете, своей сестре, которая так и не вышла замуж и была свободным и самостоятельным человеком. Посреди рассказа она замолчала, а потом произнесла нечто удивительное:

— У нее была своя жизнь. Она всегда знала, как поступить умно и честно.

Я долго молчала, а потом рассказала маме об Арне. Она покраснела, как всегда, когда волновалась.

— Он сможет обеспечить тебя и детей?

— Да.

Она надолго задумалась, а потом спросила:

— Он тебе нравится?

— Думаю, что да.

— Вначале это не так уж и важно. Хорошего мужа начинаешь ценить не сразу, а только с годами.

Как далеко это было от понятий, усвоенных мною у Сельмы Лагерлеф. Но я не смеялась, я надеялась, что мама окажется права.

Скоро настала суббота, когда Арне должен был прийти к нам в гости. До этого я успела рассказать ему о Дальслане, об отце, о братьях, которые с трудом привыкли к жизни в большом городе, о Рагнаре, заменившем нам отца. «Он необыкновенный, немного сумасшедший, но у него сейчас три грузовика, и он прекрасно себя чувствует, как всегда».

Пока я рассказывала о Рагнаре, у Арне был очень серьезный вид, но, когда я заговорила о маме, о том, что она очень добрая, но иногда бывает несдержанной и говорит что думает, как малое дитя, Арне просто просиял.

— Я люблю честных людей, — сказал он, — и не люблю лжецов.

— Господи! — воскликнула я. Я никогда не задумывалась о том, что мама и Рагнар — честные.

Мы шли в это время по улице. Я остановилась и обняла Арне. Люди, шедшие мимо, засмеялись, а Арне немного смутился.

Дома все было очень красиво. На стол были выставлены самые дорогие чашки, постелены самые красивые салфетки, а к кофе было подано семь сортов печенья. Мама надела черное шерстяное платье, шарфик с люрексом, гофрированный воротничок и белый передник.

— У нас такая же квартира, только зеркальная, чтобы вам было понятно, — сказал Арне.

Тут он увидел вермланский диван:

— Вот это мебель! Какая работа.

Он провел рукой по швам и углам, сказав, что такого уже давно не делают, а такую инкрустацию он вообще никогда не видел.

Ни мама, ни я не знали, что такое инкрустация, я была сильно удивлена, а мама просто зарделась от удовольствия:

— Арне, ты должен знать, что всю жизнь надо мной насмехались из-за этого дивана.

В тот день все прошло как по маслу. Арне рассказал, что работает на «Ётаверкен», где руководит столярной мастерской, в которой изготовляют отделку для корабельных кают. Опять ни я, ни мама не представляли себе такой отделки.

— Ты имеешь в виду мебель?

— Да, но это не совсем обычная мебель. Она почти вся встроенная. Как в моей лодке. Да и материал получше — красное дерево, орех и все такое.

— Наверное, это очень красиво, — сказала мама.

После обеда к нам заглянул Рагнар, и мужчины оценивающе оглядели друг друга, как перед схваткой. Но, обменявшись взглядами, они пожали друг другу руки, как подобает приличным людям, и, пожимая Арне руку, Рагнар оглушительно рассмеялся. Я не говорила этого, но теперь настало время сказать, что ни один человек не мог устоять против смеха Рагнара. От этого смеха звенели чашки, этот смех проникал в сердца, и люди заражались им и принимались смеяться сами. Арне вначале удивленно посмотрел на Рагнара, но потом рассмеялся и сам, и они дружно хохотали так, что с герани стали осыпаться лепестки.

— Я не понимаю, чему они так радуются, — сказала мама. — Но пойду сварю еще кофе.

Тут Арне произнес нечто удивительное:

— У твоего брата прекрасное чувство юмора.

Я увидела в глазах Рагнара одобрение, прежде чем мужчины снова засмеялись. Потом они заговорили о машинах. Рагнар начал было объяснять, что это такое, но вскоре выяснилось, что Арне тоже неплохо разбирается в моторах. Потом разговор перекинулся на лодки, и здесь Рагнар признался:

— В этом я ничегошеньки не понимаю, я сухопутный краб.

— Ну так давайте прокатимся.

Тут же было решено, что на следующий день мы все выйдем в море под парусом, если будет благоприятный ветер и хорошая погода. Но мама взбунтовалась:

— Я боюсь моря.

У меня на следующее утро должны были прийти месячные, поэтому я тоже отказалась. Но по виду мужчин, вернувшихся на следующий день домой в превосходном настроении, я поняла, что они просто счастливы, так же как я была счастлива из-за пришедших месячных.

В тот вечер были сказаны две очень важные вещи. Во-первых, Рагнар сказал, что я всегда была умной девочкой и по заслугам нашла себе достойного мужчину.

Арне просто светился от гордости, прощаясь с Рагнаром.

Но в разговоре мама выяснила, что Арне продолжает жить в родительском доме, хотя он старший из братьев, и, не задумываясь, сказала:

— Значит, ты из тех птенцов, которые боятся покидать родное гнездо.

Сначала Арне покраснел, потом побледнел. Тогда я не знала, что это является у него признаком сильного гнева. Но в той ситуации он не мог ни закричать, ни стукнуть кулаком по столу. Он промолчал.

Много лет спустя он рассказал мне, что именно эти слова моей матери в тот вечер заставили его определиться. И в конце концов он решился. Но сделал это только после того, как я забеременела. Потом я познакомилась с его матерью и только тогда все поняла.

* * *

Она сидела посередине дивана в муниципальной квартире в Майорне. Одна. Это была маленькая женщина, требовавшая большого пространства.

Она была красива, как китайская статуэтка из слоновой кости. Такие статуэтки продают в дорогих магазинах на Авеню. Прямая спина, длинная шея, красивые черты лица, синие глаза. Она была очень похожа на сына. Но холоднее, намного холоднее. Я сделала книксен и протянула ей руку. Руки она мне не подала.

Я пожалела о книксене.

Была здесь и еще одна женщина — моложе и дружелюбнее.

— Это Лоттен, жена моего брата, — представил ее Арне.

— Густав скоро придет, — сказала Лоттен. — Ему надо закончить одно дело.

Лоттен пожала мне руку. Ее пожатие было долгим и теплым. Она словно желала меня подбодрить. Эта женщина мне понравилась.

Прошло довольно много времени, прежде чем пришел отец Арне, высоченный верзила, которому в комнате вообще не нашлось места. Он сел в углу у двери в кухню и принялся читать газету. Вид у него был какой-то испуганный, когда мы с ним здоровались, он отвел взгляд в сторону. Но руку мне протянул. Я сразу поняла, что он смертельно боится жену.

— Это Юханна, которая хочет выйти замуж за нашего сына. Она уже беременна, — изрекла Снежная королева.

— Это не совсем так, насколько я знаю, — заметила я. — Между прочим, и он хочет на мне жениться.

Лицо из слоновой кости покраснело, а затем побелело — как у сына.

— Мама, — умоляющим тоном произнес Арне.

Она ничего мне не предложила, даже чашку кофе. Все молчали, и вообще обстановка была какая-то призрачная. Я осмотрелась. Квартира эта была более старой и ветхой, чем наша. Темно-коричневые ковры. Стены увешаны фотографиями и блестящими литографиями с изображениями Христа. Как только мы переступили порог этого дома, я сразу ощутила затхлый запах, как будто здесь живут люди, писающие в кухонную раковину. Потом в квартиру ворвался брат Арне и тотчас заключил меня в объятия.

— Боже, какую красивую девушку ты отхватил, — сказал он брату. Потом обратился ко мне: — Не бойся нашей матушки, она не так грозна, как кажется.

Дама из слоновой кости принимает все слишком близко к сердцу, сказала Лоттен, так что мы, пожалуй, смотаемся. Густаву и Арне надо испытать новый парус.

Мы все вчетвером буквально скатились с лестницы. Никто даже не попрощался. Правда, я успела пожать руку старику.

Но пошли мы не на пристань, а домой к Густаву и Лоттен. Они жили в уютной двухкомнатной квартирке на Алльменнавеген. Там нас ждал накрытый кофейный столик. Меня даже собирались угостить тортом.

— Бояться тебе нечего, девочка, — сказал Густав.

— Испугалась я не сильно, больше, пожалуй, удивилась.

— Так Арне ничего тебе не говорил? — В голосе Лоттен прозвучали ледяные нотки.

— Но что, черт возьми, я должен был говорить? Не очень-то мне хотелось описывать, как ведет себя наша матушка.

— Ну конечно, — тем же ледяным тоном продолжила Лоттен, — ты не мог сказать, что она страшно эгоистична и страдает манией величия.

Я во второй раз увидела, как Арне сначала покраснел, а потом побледнел. Затем он ударил кулаком по столу и заорал:

— У нее только один недостаток, и он заключается в том, что она слишком много думает о своих детях!

— Успокойся! — крикнула в ответ Лоттен. — В нашем доме надо вести себя прилично.

Густав попытался сгладить ситуацию:

— Не так все просто, Лоттен. Она была доброй мамой до тех пор, пока у нее не заболело сердце.

— Но почему-то оно заболевает у нее всякий раз, когда ее сыновья решают жениться.

— Мы уходим, Юханна, — решительно произнес Арне.

— Ну нет, — взбунтовалась я. — Не хочу становиться причиной ссоры между вами. Но я не сомневаюсь, что вы сами видели, как она вела себя со мной. Мало того что не подала мне руки, она даже не предложила мне чашку кофе. Такого приема я не встречала ни разу за всю свою жизнь.

Только теперь я поняла, как мне плохо, с трудом проглотила застрявший в горле ком, но не смогла сдержать слез.

Густав и Лоттен бросились меня утешать. Арне был в полном отчаянии.

— Разве вы не можете мне все объяснить, прежде чем начать ссориться?

Этого они не могли, поэтому наступило молчание.

— Мне жаль вашего папу. Мне кажется, что он очень напуган и подавлен, — сказала я. — Почему он ничего не сказал?

— Он уже много лет ничего не говорит, — сказал Густав. — И это очень плохо и страшно.

— Но он мог бы постоять за себя! — выкрикнул Арне. — Почему он настолько малодушен, что пресмыкается перед ней и молчит?

— Он ее боится, — сказала Лоттен. — Как ты и как Густав.

— Ни черта я ее не боюсь.

— Так докажи это и не возвращайся домой до тех пор, пока она не попросит прощения, и женись на Юханне.

— Я уже не уверена, что хочу выходить замуж, — сказала я, встала, поблагодарила за кофе и пошла к двери.

Выходя, я слышала, как Лоттен кричала, что Арне позволяет матери ломать ему жизнь. Он выбежал вслед за мной на лестницу, но я, обернувшись, сказала, что хочу побыть одна и все обдумать.

Однако ничего хорошего из этого не вышло. Мысли хаотично кружились и путались у меня в голове.

Сейчас, читая то, что я написала о той первой и весьма странной встрече с матерью Арне, я вижу, что многое исказила. Я не могу вспомнить, как именно все произошло на самом деле, не помню дословно, что и как мы все говорили. Память действует избирательно и лжет помимо моей воли. Так получилось, что до конца жизни свекрови я испытывала к ней отвращение. С годами я возненавидела те черты Арне, которые напоминали мне его мать, — стремление всегда быть в центре внимания и непреодолимое желание всегда настоять на своем, его вспыльчивость, раздражительность и обидчивость.

Вернувшись домой, я рассказала маме, что никогда не встречала такого страшного человека, как моя будущая свекровь. Расплакавшись, я рассказала, как меня приняли.

— Она религиозная?

— Думаю, да, потому что по всем стенам развешаны лики Иисуса.

— Это самый худший сорт людей, — сказала мама. — Они совершают зло во имя Бога.

Вечером в понедельник Арне ждал меня у рынка в конце рабочего дня.

— Я ушел из дома, — сказал он.

— И где ты теперь живешь?

— В лодке. Пока стоит лето, буду жить там.

— Что же ты ей сказал?

— Ничего, просто пришел домой и собрал вещи. Теперь будет шелковая.

Понятно, что я обрадовалась. Еще бы!

— Мне нужно время, чтобы подумать, — сказала я и, попрощавшись с Арне, пошла домой.

Но времени у меня, как выяснилось, не было, как, собственно говоря, и выбора. Через три недели я окончательно убедилась, что беременна. Мы обменялись кольцами, поклялись друг другу, что никогда не расстанемся, и я убедила себя в том, что он добр и надежен.

Мама сказала:

— Тебе совсем не нужно выходить замуж. Мы с тобой прекрасно справимся с ребенком.

Это было бы великолепно.

Но мне пришлось рассказать, что дела у Ниссе Нильссона идут далеко не блестяще, что расходы стали намного превышать доходы.

В тот вечер я долго не могла уснуть. Я ворочалась и мучительно пыталась нарисовать правдивый портрет Арне. Этот мальчик мужественно повел себя на митинге, не побоялся быть освистанным за то, что выступил за справедливость в отношении женщин. Смелый мореход, выходящий в море на своей утлой посудине. Человек политически образованный, умный и знающий. Мастер, начальник цеха! И в то же время малодушный трус, пресмыкающийся перед матерью.

Не буду отрицать, что какое-то время я подумывала о Стиге, сыне мясоторговца, наследнике своего отца. Стиг был ко мне неравнодушен. С ним я сохранила бы свою работу, товарищей, уверенность в себе. Он был очень добрым и обстоятельным человеком. Его родители очень хорошо ко мне относились.

Но в присутствии Стига я никогда не испытывала телесного трепета.

Венчаться мы решили в Копенгагене, куда собрались пойти под парусом. Но оглашение надо было устроить дома у матери Арне. Он потратил уйму денег из своих сбережений на подвенечное платье, которое было бы в пору какой-нибудь городской аристократке, на тонкое белье и носовые платки ручной работы и на две штуки камки.

С квартирами было трудно, но мы положились в этом вопросе на Рагнара и его связи с хозяевами города.

Наступил наконец тот ужасный понедельник. Я была на третьем месяце, но по дороге на работу ощутила какую-то странную боль в низу живота. Обычно такая боль начиналась у меня перед менструацией. В лавке Ниссе Нильссона я упала от слабости — у меня началось сильное кровотечение. Айна вызвала такси и отвезла в какой-то частный родильный дом, где меня сразу положили на стол и усыпили. Проснулась я с ощущением жгучей пустоты в животе.

После обеда приехала мама, она была страшно бледна и говорила, что это судьба. Рагнар и Лиза прислали мне цветы. Чувствовала я себя плохо и очень хотела домой. Странное это было желание — ехать в незнакомое место, которое теперь должно было стать моим домом.

Меня окончательно пробудили от наркоза крепким кофе и бутербродом. В голове прояснилось, и к тому же у меня теперь было время привести в порядок свои мысли.

Когда придет Арне, я скажу ему, что теперь он может возвратиться домой, к матери. Я буду говорить спокойно, без гнева и раздражения, объясню ему, что так лучше для нас обоих. Его не будет мучить совесть, и не придется разрываться между мной и матерью. Я опять стану свободной, и мне будет хорошо, потому что я свободолюбивый и самостоятельный человек.

Но, придя в больницу, Арне взял меня за руки, посмотрел мне в глаза и сказал дрогнувшим голосом:

— Девочка, моя маленькая девочка.

Этого было достаточно, все стало ясно, я сразу поняла, что он настоящий мужчина. И я не ошиблась. Он всегда вел себя по-мужски, когда становилось трудно, когда угрожала опасность, болезнь, когда охватывал страх. В таких случаях он становился сильным и надежным, как отец.

— Это был мальчик, — сказал Арне, и я увидела, что у него, как и у меня, стояли в глазах слезы.

Когда его начали выпроваживать из палаты, он попытался сказать мне, что это лишь несчастный случай и что скоро у нас будет другой ребенок. Это вселило в меня надежду, и, засыпая, я прижимала руки к опустевшему животу и шептала: «Вернись».

Потом, после долгих размышлений я поняла, что именно тогда, в клинике, решилась моя судьба. Все последующие годы я постоянно возвращалась к одному и тому же вопросу: кто он? Постепенно я пришла и к другому вопросу: кто я? И уже позже я стала спрашивать: что он представляет для меня, а я — для него? Что между нами общего, кроме наших устремлений? Он, как и я, страстно хотел вырваться из дома.

Только теперь, состарившись, я поняла, что это стремление — не самое худшее основание для брачного союза. Это основание надежнее и прочнее, нежели та воображаемая действительность, которой я так жаждала, когда была молода. Теперь я вообще не верю в существование этой действительности, в то, что она заключается в охоте за человеком, которого мы затем принимаемся методично убивать.

Обед по случаю обручения состоялся в летнее воскресенье у моей матери. Мама Арне одиноко сидела на вермланском диване, который наконец получил свою награду. Они — дама из слоновой кости и неудобный, но элегантный диван — очень подходили друг другу. Свекровь мало говорила, но внимательно наблюдала. Свадебного подарка она не принесла, и, думаю, для нее было сущим мучением критически рассматривать изящные мамины покрывала и салфетки. Лиза, добрая душа, занялась отцом Арне. Они говорили о сельском хозяйстве. Глаза старика горели, у него прорезался голос.

Здесь он наконец получил право говорить.

Потом пришли Густав с Лоттен и принесли подарок — кофейный сервиз. Мы с мамой сразу заметили, что Лоттен даже не поздоровалась со свекровью. Последним пришел Рагнар. С его появлением мрачная сумрачность исчезла, как будто ее и не было. Завязался общий разговор. Рагнар принес бутылку белого игристого вина, громко хлопнул пробкой и провозгласил тост за нас.

— Тебе повезло больше, чем ты того заслуживаешь, — сказал он Арне. — Юханна не только самая красивая девушка в городе, она еще и самая умная и самая сердечная.

Арне не мог скрыть гордости, его мать держалась за сердце, а Рагнар превзошел самого себя в обаянии и искренности своего знаменитого смеха. Под таким натиском дама потеряла всю свою уверенность. Взгляд ее блуждал, рука, державшая бокал, дрожала. На какое-то мгновение мне даже стало ее жаль.

Рагнар, у которого теперь было такси, повез стариков домой, а я помогла маме помыть посуду. Арне ходил вокруг нас, явно желая что-то сказать, и наконец выдавил из себя:

— Она немного своеобразна, моя мама.

Но Ханна Бруман была не из тех, кто гладит людей по шерстке.

— Это очень мягко сказано. Мне жаль твоего отца.

Потом вернулся Рагнар, решивший обсудить с нами одну идею. Речь пошла о новых домах, которые теперь строились у моря, на месте старой рыбацкой пристани в какой-то полумиле от города. Один из пайщиков потерял работу и выставил дом на продажу. Его перекупил один делец с лесной биржи, которого как-то подвозил Рагнар. Дом под крышей, осталось только завезти мебель и покрасить стены. Биржевик хочет продать дом — быстро и дешево.

Щеки Арне раскраснелись, глаза загорелись.

— Сколько?

— Двенадцать тысяч, но можно поторговаться.

— У меня есть только половина этой суммы.

Огонь в синих глазах Арне потух, но Рагнар продолжал:

— Это уже хорошо. На остальное можно взять кредит в банке. Это пройдет, потому что у тебя есть работа, а я выступлю поручителем.

— Но я обещал матери, что никогда не буду одалживать денег.

— Что за чертовщина! — воскликнул Рагнар, теряя терпение, и Арне, поняв, что поставил себя в смешное положение, сказал:

— Когда можно посмотреть дом?

— Сейчас. Машина стоит на улице. Но, может быть, ты сначала спросишь, что думает Юханна?

— Посмотреть дом можно в любое время, — сказала я, но, когда мы спускались по лестнице, мною овладело такое нетерпение, что я изо всех сил стиснула руку Арне.

Это было месиво липкой грязи, утесы и плоские камни, живописная красота пейзажа и недостроенный дом — низкий и длинный. С тремя комнатами, кухней и местом под детскую на втором этаже. Дом понравился нам с первого взгляда, и я сейчас вспоминаю свои сны, в которых я стремилась к этому дому как к своему постоянному жилищу.

— Работы здесь, конечно, много, — произнес Рагнар.

— Кто бы боялся работы, — возразил Арне.

— Я хочу устроить здесь сад, — сказала я.

— Место здесь ветреное, так что будет нелегко, — не сдавался Арне. — Придется мне для начала построить каменный забор.

По лестнице мы поднялись на второй этаж и, как хотел Арне, увидели из окна море, гавань и покачивающиеся под солнцем рыбацкие лодки.

Потом мы долго сидели у мамы в кухне, рассчитывая проценты и сроки погашения долга. Будет трудно, но мы выкрутимся.

Теперь ни о каком путешествии в Копенгаген не могло быть и речи. Мы без всяких церемоний обвенчались у нашего пастора в Хаге. Потом принялись за работу — я на участке, Арне в доме. Только теперь я убедилась, что Арне хорошо ладил с товарищами и при этом обладал организаторскими способностями, умел руководить и принимать решения. С рабочими он расплачивался водкой, а я готовила обильную закуску. Воскресными вечерами в доме было весело, но работа стояла. Сам Арне к водке почти не притрагивался.

На близлежащих холмах в таких же недостроенных домах работали другие молодые хозяева. Я познакомилась с некоторыми недавно вышедшими замуж женщинами, которые точно так же сгорали от нетерпения поскорее въехать в новый дом.

В октябре мечта сбылась. Мы переехали, хотя дом пока был не покрашен и у нас не было почти никакой мебели. Но нам все равно было весело. Кроме веселья у нас была кухонная плита и две изразцовые печки, так что морозов мы не боялись.

Времена между тем становились все труднее. На шарикоподшипниковом заводе, где раньше работали пять тысяч человек, осталось от силы триста рабочих. Остальные, выброшенные на улицу, голодали и мерзли. В опустевших цехах шарикоподшипникового завода Хисинга стали собирать машины марки «вольво», и некоторые считали, что из этого может что-то получиться.

Опасность закрытия нависла и над верфью, говорил Арне, но она пока держалась за счет ремонтов.

Но, несмотря на все эти неприятности, я была счастлива. Я посадила сад и, не хвастаясь, могу сказать, что получился он просто великолепным. Ни у кого в городе не было таких яблонь, а более красивыми розами, чем у меня, не могли похвастаться даже в садовом объединении.

Сзади мой сад защищали горы, с юго-запада он был открыт, а от моря его отгораживала стена. Здесь, на западном берегу, замечательным было то, что, отгородившись от ветра с моря, можно было создать почти южный сад со всей его пышной красотой. Здесь можно было выращивать виноград и персики. Я уж не говорю о розах.

Я не стала говорить Арне, что дела у Ниссе Нильссона идут совсем плохо. Арне не должен был рассчитывать, что я стану сидеть дома и заниматься исключительно хозяйством.

Правда, я сама очень хорошо это чувствовала, особенно той осенью, когда в новом доме была масса разных дел. Взять хотя бы шитье. Я забрала у Лизы старую швейную машинку. Она была сильно изношена, и нитку часто заедало, так что я все время ругалась и строила рожи этому громоздкому механизму. Как-то увидев мои мучения, Арне рассмеялся, разобрал машинку на части, подвинтил ее тут, смазал там и собрал снова. Я стояла рядом, смотрела на это и гадала: неужели она заработает? И машинка заработала, и я шила на ней еще много лет.

Нашей первой мебелью стал старый, бывший в употреблении верстак. Его поставили в подвал. Когда Рагнар привез на машине этот гроб, я страшно разозлилась. Это надо же, купить верстак, когда у нас нет даже обеденного стола. Но я промолчала, и, как выяснилось, правильно сделала. Арне пропадал в подвале каждый вечер, и вскоре у нас появились стол, стулья, шкафы и полки, сделанные руками моего мужа.

Это была красивая, добротная мебель из дуба и красного дерева, а кухонные скамьи Арне сделал из тика.

— Где ты купил такой материал? — недоумевала я.

Он покраснел и раздраженно сказал, чтобы я больше не задавала ему таких вопросов. Как обычно, я не поняла, из-за чего он рассердился.

В ту осень много сил и времени у меня отнял маляр Андерссон. Это был один из бесчисленных друзей Арне. С этим маляром мне пришлось выработать особые правила: кружку пива каждый час, но не больше, иначе обои будут приклеены криво. Вечером горячий ужин и рюмка водки, но не больше, иначе он не появится на следующее утро.

Таким образом мне удавалось поддерживать Андерссона в рабочем состоянии, и наш дом с каждым закатом становился все светлее и светлее. Спальню мы покрасили в светло-зеленый цвет, пол в гостиной — в бледно-розовый, который хорошо гармонировал с красивой темной мебелью из красного дерева. Кухню нам пришлось красить самим, потому что в ту субботу Андерссон исчез, прихватив с собой ящик пива, который, как мне казалось, я надежно спрятала в кладовке.

Я сильно себя ругала, но Арне только посмеялся над этим забавным происшествием.

Пришло Рождество, и мы пригласили родственников на обед. Мама не желала даже слышать об этом, настолько ей не хотелось видеть новую родню. Тогда я пошла к Рагнару и сказала, что если они не приедут, то я его убью. И они приехали — мама, Лиза, Рагнар и дети. Приехали и другие мои два брата с женами. Мы позвали Густава и Лоттен, но они, поблагодарив за приглашение, отказались.

Снежная королева молчала, но губы ее на этот раз не кривились от злости.

— Видишь, — шепнул мне Арне, — она понемногу смягчается.

По правде сказать, я этого не заметила, но зато, прежде чем мы сели за стол, произошло нечто необычное. Стояла бесснежная зима. На улице было восемь градусов тепла, с моря дул мягкий ветер. Мы со свекром прошли по участку, и я рассказала ему о саде, который виделся мне в мечтах.

Старик преобразился, голос его окреп, движения стали быстрыми, походка пружинистой. Он сказал, что непременно мне поможет.

— Здесь можно устроить настоящий рай, — сказал он. — Надо поставить стену еще и на западе. Все остальное сделают Гольфстрим и солнце. Здесь будут расти картошка, брюква, клубника.

— И розы, — добавила я.

Он рассмеялся — точно так же, как Арне.

— Можешь рассчитывать на меня.

Когда гости ушли, я принялась мыть посуду, Арне носил остатки еды в кладовую. Потом я рассказала ему о разговоре со стариком. Арне широко улыбнулся, но быстро помрачнел:

— Он не придет, не придет из-за матери.

— Мы должны это поломать, — возразила я. — Он придет, что бы она ни говорила.

— Ты удивительный человек, — сказал Арне, и я покраснела. От радости и от давно возникшей уверенности в своем влиянии.

Вечером мы долго сидели за столом и чертили, эскиз за эскизом, планы нашего будущего сада. Я говорила о розах и фиалках, Арне о картошке и зелени.

— Нам надо экономить каждую крону, — говорил он.

— Я знаю, но у меня вдоль стен будут расти розы, а перед домом я разобью клумбу с флоксами и мальвами.

Потом, в один из дней начала января, я сказала Арне, что вечером мы поедем к его родителям. Возьмем с собой планы сада и обсудим их с его отцом. Арне обрадовался и испугался одновременно. Я притворилась, что ничего не заметила. Я не сразу поняла, что его все время мучает совесть из-за того, что он практически порвал с матерью. Когда мы вошли в дверь старого дома на Карл-Юхангатан, она обрадовалась. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы напустить на себя привычный недоступный вид.

— Входите, — сказала она. — Пойду приготовлю кофе.

Мы сели за кухонный стол, я вытащила отца из его привычного угла и сказала, что нам надо кое-что обсудить.

Все получилось как нельзя лучше. Старик снова ожил, стал изобретательным, он снова думал!

— Здесь, у края стены, растут сосны, — сказал он. — Дует не только с запада, штормы приходят и с юга. Стену надо поставить углом, чтобы у Юханны могли расти розы. Значит, стена нужна и на юге.

Больше всех удивилась не Снежная королева, а Арне.

Как он обрадовался, как обрадовался! Тогда я сделала следующий шаг:

— Я договорюсь с братом, чтобы он привозил и отвозил свекра.

— Я прекрасно доберусь на автобусе, — сказал старик.

— Если ты сильно устанешь, то всегда сможешь переночевать у нас.

Свекровь молчала, словно воды набрала в рот.

Той весной мы со свекром славно поработали в саду. У одного из местных крестьян мы одолжили лошадь и борону, и свекор управлялся с ними так ловко, как будто делал это всю жизнь. Мы вспахали участок и посадили картошку, вскопали грядки и посадили зелень, сделали клумбы и посадили цветы. Потом мы выкопали ямы и посадили яблони и смородину. Когда однажды мы решили передохнуть и сели попить кофе с бутербродами, свекор сказал:

— В моих жилах течет добрая крестьянская кровь.

В тот момент я впервые вспомнила, что тоже происхожу из крестьян.

Свекор был немногословен, но очень многому меня научил. Научил различать свежий и зрелый навоз. Научил оценивать почву, пробуя ее пальцами — надо ли добавлять в нее песок или торф. Он сказал мне, что анютины глазки говорят о недостатке в почве извести и что избыток глины убивает перегной.

Это был практический опыт, который он передавал мне, не тратя лишних слов.

Но были у него и собственные идеи.

— Розы, конечно, очень красивы летом, — сказал он однажды. — Но у стены и вот здесь, под окнами, я бы посадил еще и форзиции, а внизу — сциллы и крокусы.

Я кивала, живо представляя себе, как все это будет выглядеть на самом деле. Между стеной и кухонными окнами мы высадили гиацинты. Как они радовали меня в марте, когда я с чашкой кофе садилась у окна и смотрела, как цветы пробиваются сквозь снег, когда никто не рискует высунуть на улицу нос. Я же с удовольствием смотрела на золотистые кустики.

Свекор пытался учить меня и терпению.

— Для того чтобы разводить культурные растения, надо уметь ждать, — говорил он. — Мы не можем по желанию изменять погоду.

Это было правдой, но я никогда не могла заставить себя набраться терпения. Я страшно злилась, когда в мае на тюльпаны сыпал снег или когда коварный февраль ночными заморозками губил почки на кустах и деревьях.

Я ругала пионы, когда на третий год они вдруг увядали, хотя я добросовестно подкармливала их навозом и черноземом. На четвертый год я даже не смотрела на них, а просто перекопала клумбу и удобрила ее компостом.

Они проросли и покрылись большими упругими почками и с тех пор цвели каждый год в течение двадцати лет.

Впрочем, садом занимались не только мы со свекром. По выходным брат Арне, Густав, кирпич за кирпичом выкладывал стену. Он был каменщик и радовался, как жаворонок, когда они с отцом обсуждали глубину оттаявшей земли, высоту и толщину стены и стоит ли тратиться на ее кирпичное покрытие. Старик решил, что стоит, и сказал об этом сыну так, словно отдавал приказ.

Стену Густав сложил без углов, она шла плавной дугой на юго-запад и упиралась в гору, которая таким же плавным полукругом уходила на север. Таким образом, мой сад стал похож на круглую чашу, в середине которой стоял наш дом.

Однажды днем, когда все мы были заняты работой, приехал Рагнар. В кузове его машины лежали розы — вьющиеся розы, благородные розы, традиционные кустовые розы. Я прыгала вокруг брата и радовалась как младенец.

— Где ты все это купил? — допытывалась я. — И сколько это стоит?

— Это не твоего ума дело, сестренка, — сказал он, и вид у него был такой же, как у Арне, когда я спросила его, на какие деньги он покупал дорогой материал для мебели.

Хочу особо отметить, что я тщательно слежу за тем, чтобы хорошие воспоминания о прошлом не превращались в единственную истину. Происходит такое превращение очень легко. Это настоящий дар, помогающий нам переживать невыносимое, прекрасное свойство человеческой памяти — помнить хорошее и забывать плохое. Но очень многое утрачивается, если человек строит здание своей биографии на таком зыбком основании, как, например, Арне, когда говорит, что у него было счастливое детство.

Возможно, я несправедлива, ибо что может знать человек, как он, собственно говоря, отличает правду от лжи? Как это происходило раньше и как это переживают дети? Я не могу ответить на эти вопросы.

В любом случае я могу смело утверждать, что первые годы жизни в доме у моря были счастливыми годами. Я принимала дни своей жизни и моего мужа такими, какими они были. Я не верю, что любовь молодых женщин так слепа, как они пытаются внушить это себе и другим.

В первый раз увидев вспышку гнева Арне, я разозлилась почти так же, как он, показала ему на дверь и крикнула: «Уходи!» Тогда он разбил пару тарелок, и суп с кусками мяса и осколки фарфора разлетелись по всей кухне.

Я не стала ничего убирать, просто встала, пошла в спальню и собрала чемодан. Потом я села в прихожей и принялась ждать. Когда он вышел ко мне, на его лице не было ничего, кроме отчаяния и раскаяния.

— Юханна, прости меня.

Вот тут я испугалась, в первый раз задумалась о том, что в этих перепадах настроения есть что-то нездоровое, безумное. Я видела, что он с одинаковым удовольствием впадает и в раскаяние, и в бешенство.

— Я хотела уехать домой, к маме, — сказала я. — Если это повторится еще раз, то так и сделаю.

Я поднялась на гору, долго сидела на плоском камне, много плакала и смотрела, как солнце садится в море. Когда я вернулась, кухня была чисто убрана, а Арне был неестественно добрым и покладистым целую неделю.

В следующий раз он, вспылив, ударил меня. Это случилось летом. Я села в автобус и уехала в город, к маме. Она почти ничего не говорила — приложила к синякам пластырь и уложила меня в кровать. К этому событию, правда, она отнеслась сравнительно легко, она считала, что с женщинами такое порой случается.

— Ты хочешь сказать, что отец тебя бил?

— Да, бывало, и не один раз.

Мне стало грустно. Я знала, что она не лжет, но эта правда казалась мне хуже всякой клеветы.

Позже я поняла, что мама поговорила с Рагнаром, потому что, когда Арне приехал в Хагу, полный раскаяния и одновременно жалости к себе, он сказал, что мой брат угрожал донести на него в полицию, обвинить в жестоком обращении с женой.

— Это было бы хорошо, — сказала я. — Если он пожалуется в полицию, то мне будет легче с тобой развестись.

Две недели я искала работу на рынке, иногда мне удавалось поработать несколько часов там, несколько часов здесь. О постоянной работе нечего было и думать, лавки лопались и закрывались одна за другой. Я встретилась с Гретой, которая выучилась на парикмахера и открыла небольшой салон в районе Ваза. У тамошних жителей деньги еще были, и они могли позволить себе стричься и прихорашиваться. Я начала работать у нее в салоне, постепенно выучилась ремеслу и стала сама зарабатывать себе на жизнь. Но я успела вымыть лишь несколько женских голов, когда поняла, что беременна. Мама, как и следовало ожидать, сказала, что это судьба.

Вернувшись в дом у моря, я увидела, что сад зарос сорняками, а смородиновые кусты едва не обламывались под тяжестью ягод. Я была рада этой встрече и даже осмелилась признаться себе, что все это время скучала… по яблоням, цветам и виду на море.

Арне плакал как ребенок, когда, вернувшись с работы, увидел меня. Я сказала ему все как есть — что вернулась домой, потому что у нас будет ребенок. Он искренне обрадовался этой новости. Но я больше не верила его обещаниям, что такие безобразные выходки больше никогда не повторятся.

Отношения между нами были теплыми, несмотря на то что я все время была настороже. По-настоящему спокойно мне становилось только тогда, когда приезжал Рагнар, а приезжал он очень часто. Если Арне был дома, то Рагнар всегда первым делом громко спрашивал:

— Как дела, сестренка?

Это было унизительно — вначале я боялась, что, когда у Арне будет плохое настроение, он станет вымещать свою злость на мне. Но он больше не злился, и я поняла, что теперь он знает свое место.

Я никогда так и не смогла до конца понять своего мужа.

В сентябре у меня снова случился выкидыш. Я не могу, не в состоянии об этом рассказывать.

О чем я хочу вспоминать — это о яблонях и о долгих морских прогулках. Это были чудесные прогулки. В лодке Арне становился взрослым — предусмотрительным и надежным. Мы плавали в Копенгаген, бродили по улочкам, паркам и осматривали достопримечательности.

* * *

Следующим летом мы поплыли на лодке до Осло-фьорда, повидаться с родственниками.

Все мое детство было пронизано фантазиями о тете, красавице Астрид. У меня сохранились очень смутные воспоминания о ней, она представлялась мне красивой бабочкой, захватывающе интересной и необыкновенной. Потом я стала читать ее письма. Все эти годы Ханна и Астрид регулярно переписывались. Письма Астрид были длинными, полными веселых шуток и необычных мыслей. Маме всегда было тяжело писать, поэтому ответы стала писать я. Астрид часто спрашивала о Рагнаре, и я красноречиво описывала его успехи в Гётеборге и счастливую жизнь с Лизой и двумя сыновьями.

Она отвечала, что никогда не сомневалась в нем и знала, что в жизни у него будет все хорошо, что он — любимец богов, которые всегда будут осыпать его своими дарами.

Мне очень нравились ее изумительные формулировки и легкий, летящий почерк.

Когда я написала ей, что собираюсь замуж, она прислала мне жемчужное ожерелье. Жемчуг был настоящий, хотя и искусственно выращенный, а ожерелье — таким длинным, что доставало мне до живота.

Должна честно признаться, что я писала тете Астрид больше, чем мне диктовала мама, а ей читала меньше, чем было написано в ответных письмах.

Хенриксен перевел свою торговлю в Осло, и, насколько мы понимали, дела у них шли хорошо и там. Итак, в тот рождественский день, когда Арне пришвартовал свою лодку к гостевой пристани норвежской столицы, я совсем упала духом:

— Я чувствую себя как нищая родственница из провинции.

— Чепуха. Если тебе так неприятно, то мы можем выпить кофе и уехать, но, может быть, ты для начала позвонишь?

Я позвонила, и нежный голос в трубке так меня обрадовал, что по спине пробежал холодок.

— Сейчас я приеду и заберу вас.

Астрид приехала в порт на своем автомобиле. Она осталась такой же красивой, какой я ее помнила и представляла в своих снах. Годы не оставили следов в ее облике, не изменился и ее нрав. Светлая ткань словно облачко окутывала стройную фигуру, а пахло от нее персиками — такими же, что росли у меня возле стены. Она крепко меня обняла, потом отстранилась, сложила на груди руки и воскликнула: «Боже, какой же хорошенькой ты стала, Юханна!» Потом она обняла Арне, который покраснел от восхищения и испуга и сказал:

— Господи, как же вы похожи.

— Мы разные, — рассмеялась Астрид. — Это всего лишь старая наследственность. У меня двойная доза, как у Рагнара, но по другой причине.

Мы ничего не поняли, а Астрид печально наклонила голову. Уголки ее рта опустились.

— Мои сыновья пошли в Хенриксена — такие уродцы. Знаете, я хочу посмотреть лодку.

Она легко, как мотылек, вспрыгнула на борт, восхищенно осмотрела судно и поцеловала Арне, когда он сказал ей, что сам построил лодку и отделал ее.

— Хенриксен тоже хочет купить парусную лодку, — сказала Астрид. — Когда он увидит твою лодку, просто с ума сойдет.

Она глотала гласные, говорила быстро, и я вдруг сообразила, что плохо понимаю по-норвежски. К этому языку надо было привыкнуть.

Обедали мы в их большой квартире. Мы с Астрид оживленно болтали, а мужчины обсуждали Гитлера. Я вдруг услышала, как Арне воскликнул:

— Это правда?

У Хенриксена были дела с немцами, и здесь мы впервые услышали разговоры о том, что в Германии исчезают евреи, а душевнобольных убивают.

Хенриксен был в этом твердо уверен. За столом повисла тишина. Было такое ощущение, что стало нечем дышать. Потом Астрид сказала:

— Через несколько лет нацистские сапоги будут маршировать по улице Карла-Юхана.

Это прозвучало мрачным пророчеством. Арне запротестовал:

— Англия этого никогда не допустит.

Хенриксен тяжело вздохнул и сказал:

— Астрид давно это говорит, но она плохая предсказательница.

Потом Хенриксен и Арне катались на лодке, но рыботорговец был слишком стар, неповоротлив, и учение давалось ему с большим трудом. Арне потом сказал, что морехода из него уже никогда не получится. Мы еще раз пообедали в изящно обставленной квартире, и я, встретившись со своими двоюродными братьями, впервые в жизни на самом деле ощутила себя бедной родственницей из провинции.

Самым важным из всего, что происходило в Осло, я считаю один долгий разговор с Астрид. Мы сидели втроем — Арне, Астрид и я — в кафе музея Усебергского корабля и говорили о моем отце. Астрид многое помнила о нем и многое рассказала:

— Он был из числа людей, которые довольствуются тем, что у них есть. Вы же знаете, что люди такого сорта никогда не выпячиваются.

Я узнала, как он любил меня, свою маленькую дочурку, названную в честь девочки, родившейся у него в первом браке. Астрид рассказала, как он возился со мной, как носил меня на спине в коробе, учил слушать лес, смотреть на воду, небо и облака.

— Ханна, естественно, насмешливо фыркала, — сказала Астрид. — Ты была нежным, избалованным ребенком.

Я почему-то уже знала это — тело и чувства имеют собственную память.

* * *

В моей семье никто и никогда мне об этом не рассказывал, говорили только, что он сильно за меня переживал. Теперь я знала это наверняка.

Говорила Астрид и о его сказках и песнях. Но этот рассказ меня не удивил — о том же мне говорила и мать.

— Я часто думала о тебе, о том, какая это была потеря — его смерть, — сказала Астрид. Она помолчала, словно колеблясь, но потом снова заговорила: — Иногда мне почти хотелось, чтобы он умер. Когда мы с ним виделись в последний раз, он сказал, что жизнь всегда была слишком тяжела для него. Ему было трудно жить с самого детства.

Зимой мы с Арне участвовали в партийных собраниях, я много читала и училась, и нам было о чем говорить.

Арне собрал приемник, и я просто влюбилась в эту махину, пристрастившись слушать музыку. Заметив мой интерес, Арне стал ходить со мной на концерты. Он мирно спал рядом, пока я наслаждалась чудесными звуками.

Потом мы купили граммофон с заводной ручкой.

Это были хорошие годы.

Нас обоих сильно тревожили Гитлер и нацисты в Германии. Даже Рагнар, который ничего не понимал в политике, говорил, что этот дьявол, как волчок, раскрутился слишком сильно. Арне возражал, говоря, что наступят лучшие времена, так как Гитлера остановит гонка вооружений. Но он ошибся — вскоре разразилась война.

Арне мрачно пророчествовал, как Астрид, но я старалась отогнать страх.

Я снова забеременела. На этот раз ребенок должен был родиться во что бы то ни стало, я решила это твердо. Врач, лечивший меня во время прежних выкидышей, уверял, что с моим здоровьем все в порядке.

Патронажная сестра приходила ко мне раз в неделю. Она была чудесным человеком, говорила Арне, чтобы он заботился обо мне и ограждал от неприятностей. И он делал это — в критических ситуациях он всегда оказывался на высоте. Мне сестра велела быть счастливой и больше радоваться.

Я делала все, что в моих силах, чтобы следовать ее советам. Я думала о саде, о женских каталогах, думала об Арне, который стал милым и предупредительным, думала о маме, которая скоро выйдет на пенсию и сможет наконец отдохнуть. Я думала обо всем хорошем, что рассказывала мне Астрид об отце, и каждый вечер, засыпая, обещала папе, что рожу ему внучку.

Я почему-то была уверена, что у меня родится девочка. Удивительно, но Арне тоже так думал.

Я уже вскользь упомянула о том, что в старом рыбацком поселке у нас появились соседи, такие же молодые семьи, как наша. Это были приятные люди, которые могли стать нашими друзьями. Я подружилась с большинством из них, мы пили кофе друг у друга в кухнях и задушевно болтали на всякие женские темы. От некоторых мне приходилось отгораживаться — это были люди, с которыми нельзя было слишком сильно сближаться. Было бы весьма интересно и познавательно понаблюдать, как мы подсознательно воссоздавали образцы поведения, характерные для старых городов и деревень, где все знали друг и друга и у каждого были свои недостатки. Мы присматривались друг к другу, завидовали, помогали и мешали. Очень скоро в нашем обществе произошло расслоение — внизу оказались безработные и алкоголики, а наверху — удачливые.

Самой удачливой была семья учителя. За ней следовали лоцман, полицейский и таможенник. Нет, сразу после учителя шла фру Грен, владелица магазина. Не то чтобы у нее все шло совсем гладко, но она обладала реальной властью и влиянием. Именно у нее мы перехватывали деньги, когда они вдруг кончались к концу недели.

Прежнее население, рыбаки и их семьи, жили в своем отдельном мире и с нами не смешивались. Все они были пятидесятниками, во всяком случае по праздникам.

В субботу утром их лодок у пристани не было. Они уже находились в рыбацкой гавани, где рыбаки продавали свой улов. Потом они швартовали свои суда, переодевались в праздничную одежду и шли в кабачки в Майорну, где начинали весело пить в компании женщин определенного сорта. Правда, по воскресеньям, когда парни еще спали, эти женщины дружно бросались в свою церковь замаливать грехи и испрашивать у Бога прощения.

Арне находил это возмутительным, я — странным, а мама, которая часто навещала нас по выходным, говорила, что это нормально — так было всегда.

Была у нас, естественно, и сплетница, сплетница самого обычного типа, которая ничего не видела дальше своего носа, невероятно ограниченное создание, способное зато подмечать мельчайшие детали. Складывая их, она принималась толковать события в самом худшем свете.

Арне говорил, что Агнета Петерссон знает, что написано во всех получаемых нами письмах, до того, как они вообще были написаны. Он терпеть не мог эту женщину, испытывал к ней отвращение.

— Непонятно, откуда у Карлбергов деньги и на сад, и на лодку, — говорила она Ирене, нашей ближайшей соседке, которая немедленно передавала нам ее слова.

Я смеялась, но Арне страшно злился.

Той весной у нас появился телефон. А потом Арне купил у Рагнара подержанный автомобиль, ДКВ. Ради этой машины он совсем забросил лодку. Арне разобрал мотор, исправил неполадки и заново собрал автомобиль, чем заслужил высочайшую похвалу Рагнара.

— Можешь в любой день прийти, и я устрою тебя автомобильным механиком.

Но Арне не желал даже слушать об этом, он гордился своей работой на верфи, для которой наконец настали хорошие времена.

— Мы делаем лыжи для самолетов, — сказал он. — Это военный заказ. Такие самолеты нужны для обороны Нурланда.

— Господи!

В наше пестрое сообщество домовладельцев переехала вскоре одна еврейская семья. Агнета Петерссон внимательно к ним присматривалась, наблюдала, а потом возбужденно бегала по соседям, прожужжав им уши своими новостями — как называла это мама.

Ракель Гинфарб была похожа на птицу и выглядела очень робкой и стеснительной. Я вспомнила рассказы Хенриксена в Осло, пошла на садовый рынок, купила цветы и позвонила в дверь новых соседей.

— Я просто хотела поздороваться и сказать «Добро пожаловать».

От стеснения она потеряла дар речи, и я, дождавшись, когда она наконец улыбнется, отважилась продолжить:

— Если вам понадобится помощь или совет, то заходите, я живу ниже, в последнем доме.

— Спасибо, — ответила она. — Огромное спасибо.

Так началась наша дружба, которой было суждено сыграть в моей жизни важную роль.

В воскресенье мы пригласили их на кофе в саду. Собственно, мы приглашали их на обед в субботу, но ничего не получилось, потому что у соседей был Шаббат, как сказала нам Ракель.

— У нас тут одна проблема, — сказал Симон Гинфарб, выпив три чашки кофе и попробовав все мои пирожные. — Никак не могу справиться с книжными полками.

Он не просил о помощи, но Арне понял намек. Они с Симоном ушли на весь вечер, а мы с Ракель долго говорили, пока ее дети играли в нашем саду.

У нее был сын и две дочери.

— И еще один ребенок здесь. — Она погладила себя ладонью по животу.

— У меня тоже, — сказала я и безмерно удивилась своей откровенности. Из какого-то суеверного чувства я никому не рассказывала о своей беременности — о ней знали только мама и Арне.

Мы быстро подсчитали, что наши дети появятся на свет одновременно, и Ракель, просияв, сказала:

— Как это чудесно, иметь подругу-ровесницу. У меня будет девочка. Я твердо это знаю.

— Я тоже.

— Наверное, это знак свыше, — сказала она, и тут я испугалась.

— Что с тобой, Юханна?

Я впервые рассказала чужому человеку о своих выкидышах, о том, как это больно — терять детей, о том, какой неполноценной себя чувствовала.

— Я просто теряла веру в себя.

Ракель ничего не говорила, но она умела слушать. После моих слов мы долго сидели молча. Это было осмысленное молчание, глубокое и мощное. Детский смех, крики чаек, стук лодочного мотора — все это, прозвучав в тишине, вселяло в меня надежду.

Уходя, она прошептала, что будет молиться за меня, и я, не веря ни в какого Бога, который мог бы мне помочь, была ей за это благодарна.

Вернулся Арне и сказал, что, как он и думал, у этого парня руки растут не из того места. Они посмеялись над этим, и, пока Арне забивал гвозди, пилил и привинчивал полки, они говорили о политике.

— Знаешь, это все правда, что говорил Хенриксен. У Ракель и Симона в Германии остались родственники, и они страшно волнуются. Все время, каждый день. — У Арне, как всегда, когда ему становилось страшно, потемнели глаза. — Я вспоминаю пророчества Астрид, — сказал он. — Как ты думаешь, она может предсказывать будущее?

— Так говорят. У нас по материнской линии были ясновидящие.

Арне фыркнул:

— Это чистое суеверие.

Потом он сказал, что Астрид ничего не говорила о том, что немцы будут маршировать по Авеню. Она не произнесла ни слова о Швеции, сказал он и облегченно вздохнул.

Вечером, перед сном, он говорил о Гинфарбах:

— Ты не представляешь, как много у них книг. Он преподает в университете.

Мне стало немного не по себе, я подумала, что, наверное, эта семья — самая изысканная в нашем поселке. Подумала я и о своей необразованности и о ненависти к буржуазии.

Но еще больше я думала о тех чудесных мгновениях, когда мы с Ракель сидели в саду и молчали.

Осенью я помогала Ракель сажать розы в ее саду. Но больше всего ей нравилось бродить вместе со мной и детьми по высоким проходам в горах, мимо лугов, ручьев и лесов. Однажды я показала ей мое потайное, защищенное от западного ветра место в расщелине между скалами, откуда открывался потрясающий вид на море.

— Я скоро стану настоящим шведским натуралистом, — смеясь, сказала Ракель.

Именно она уговорила мужа купить дом за городом, на земле. Сама Ракель не любила города, считала их мрачными крепостями.

— Большие дома и нарядные улицы, — говорила она. — Такое впечатление, что люди хотят отгородиться от неприятной действительности.

Я же подумала о грязных переулках Хаги, о страшных условиях жизни за стенами муниципальных домов. Город Ракель не был моим городом. Но я ничего не сказала, я смалодушничала, боясь, что вскроется пропасть между нами.

Ракель было что дать мне. Во-первых, и самое главное, надежду, но, кроме того, и знания. Знания о детях, об их воспитании, о том, как важно уважать каждого маленького ребенка.

— Они все такие разные, разные с самого начала, — говорила она.

Однажды Ракель сказала, что всегда знает, когда люди лгут. Эту способность она унаследовала от своей бабушки. Потом она сказала, что не испытывает уверенности, когда дело касается меня, и я знала, что так и есть. Я лгала самой себе, порой сама этого не сознавая.

— Ты полна загадок, — сказала мне Ракель.

Муж ее был весьма изысканным господином, источавшим великолепное здоровье и запах сигар. Он был религиозен и, как каждый правоверный иудей, регулярно ходил в синагогу. Правда, его мировоззрение было разумным, а вера определялась в основном привычными с детства ритуалами, а не религиозным экстазом, говорил он. Мы с Арне, правда, считали, что он был чуточку высокомерным, но никогда об этом не говорили вслух. Новые соседи были евреями, а время для их критики было не самое подходящее.

Арне собрал новый приемник, и, как все, сделанное его руками, аппарат работал прекрасно. У нас был лучший в поселке приемник. Совершая моцион, Симон каждый вечер приходил к нам послушать новости из Берлина.

Ракель никогда не было с нами, когда мы слушали завывания Гитлера.

— Женщин надо беречь, — говорил Симон.

Но Арне возражал:

— Не думаю, что эти вопли смогут обмануть Юханну.

Симон рассмеялся. По опыту общения с ним мы уже знали, что он всегда смеялся, когда пребывал в нерешительности.

Потом пришла осень, за ней зима, и наши с Ракель животики значительно прибавили в размере. Мне стало трудно завязывать шнурки на обуви, и я подумала, что теперь у меня есть настоящий младенец, сформированный ребенок, который скоро попросится на свет.

Вот и наступил тот решающий, сумрачный мартовский день. Я никогда не думала, что это будет так тяжело. Это был крестный путь по нескончаемой боли. Хотелось наконец встретить долгожданную смерть, когда мне милосердно дали наркоз.

Весь этот ужас продолжался целые сутки.

Много лет после родов я с изумлением смотрела на всех мам.

Ты! И ты тоже, да еще много раз!

Господи, что же приходится терпеть женщинам, и как же мало об этом говорят, да и сами женщины, в большинстве своем, предпочитают об этом не распространяться.

Правда, когда все кончается, испытываешь ни с чем не сравнимую, безграничную радость. Эта радость стоит перенесенных страданий.

Когда я пришла в себя после наркоза, меня накормили супом и дали мне ребенка. Эти первые часы после родов описать труднее, чем боль. Мы смотрим друг на друга — он прямо, не отводя взгляда, а я вижу его смутно, сквозь слезы. Мы окружены ореолом света. Я снова вижу, как мы бродили с отцом вдоль озер до его смерти, вижу падение купола рынка, когда чья-то воля не позволила мне открыть роковую дверь.

В первые дни в голове нет места мыслям, я могла лишь улыбаться как дурочка, когда приходил Арне и пытался сказать мне, как он счастлив.

Когда на другой день ко мне пришла мама, я вспомнила ее рассказ о том, как она рожала меня.

— Мама, какая же вы сильная.

От похвалы она, как обычно, смутилась и принялась оправдываться: «Это не моя заслуга, что все кончилось хорошо, это заслуга повитухи».

Я вспомнила Анну, этого светлого человека. Не успев подумать, я сказала, что хочу назвать девочку Анной. Мама обрадовалась, я это ясно видела, но сказала, что мне надо прежде поговорить с Арне.

Арне сказал, что имя старинное и солидное, и хорошо, что такого имени нет ни у кого из наших родственниц.

— Ты заметила, какой умный у нее взгляд? — спросил он.

Понятно, что я немного посмеялась над ним, но в глубине души была с ним полностью согласна. Здесь он был совершенно прав.

Какая это была весна! Какое лето! Жизнь как будто решила вознаградить меня за все прошлые неприятности. Пришло молоко, Анна была здорова, ела, спала, росла, улыбалась и лепетала. Теперь я поняла, что Арне очень внимательно слушал в Осло рассказ Астрид о моем отце. Он тоже сделал корзинку и, посадив туда малышку, ходил с ней в горы. Он пел ей песенки! Оказывается, у Арне был неплохой голос — могу в этом поручиться. Выяснилось вдруг, что он знает все отцовские прибаутки и стишки.

Мое счастье было так велико, что я смогла с теплотой отнестись даже к своей свекрови.

— Смотри, Анна, это твоя бабушка!

Это была ее первая внучка, она вышла из своего привычного оцепенения, улыбалась ребенку и агукала с ним. Впервые я поняла, что за маской из слоновой кости прячется обычная человеческая беззащитность. Но когда она заговорила, то первое, что она сказала, была фраза о том, что Анна как две капли воды похожа на нее. Тут я испугалась.

И разозлилась.

Наверное, Арне тоже испугался. Он натянуто улыбнулся и сказал, что все пожилые женщины немного сумасшедшие.

— Вчера здесь была мама Юханны и сказала, что девочка удалась в нее и в ее родню.

Я благодарно посмотрела на Арне и улыбнулась. Мы же оба знали, что мама ни словом не обмолвилась о родне. Он научился сопротивляться, подумала я, и стал настоящим папой.

Свекровь презрительно фыркнула.

Много позже я поняла, что она была не так уж и не права. В Анне была какая-то уклончивость, гордость и боязнь открыться и расслабиться. Анна унаследовала от нее белизну кожи и точеные черты лица.

Только рот у Анны был мой — большой и чувственный.

Ракель вернулась из роддома через неделю после меня. Девочки у нас получились совершенно разные — моя светлая, сильная и упрямая, ее — темная, нежная и смирная.

Но на дворе стоял уже тысяча девятьсот тридцать седьмой год, и Франко обрушивал гитлеровские бомбы на испанские города. Оставалось совсем немного времени до того момента, когда мир померк вокруг нас.

Я не стану пытаться описывать, что сделала с нами Вторая мировая война, ибо мы, как трусливые зайцы, спрятались за хрупким нейтралитетом.

Я изо всех сил пыталась воздвигнуть стену между внешним миром и мной и ребенком. Я с самого начала поняла, что дочка хорошо чувствует колебания моего настроения, и принуждала себя не думать о войне, по крайней мере когда Анна не спала.

Когда вечером она засыпала, я садилась к приемнику. Спала я плохо. Мне было очень одиноко, потому что Арне находился где-то в «N-ском районе Швеции».

Очень трудно пытаться жить в двух мирах сразу, я старалась изо всех сил, и мне потребовалось какое-то время, чтобы признать свое поражение. Когда Анне исполнился год, Гитлер вошел в Австрию, когда исполнилось два, он присоединил к Третьему рейху Чехословакию, осенью наступил черед Польши, и началась мировая война.

Все это время мне удавалось держать в узде мои страхи, но, когда Анне исполнилось три года, последовало вторжение в Данию и Норвегию.

В горах вокруг нас то и дело трещала шведская зенитная артиллерия, и Анна с потемневшими от страха глазами однажды спросила:

— Куда они стреляют?

Я солгала, сказав, что они просто тренируются.

Но однажды мы увидели, как прямо над нашими головами загорелся самолет со свастикой на крыльях. Он вспыхнул, закружился на месте, а потом исчез на западе. Выпрыгнувший с парашютом немецкий мальчик долго горел как факел на фоне неба, пока милосердное море не поглотило его.

Мы стояли на горе, я прижимала Анну к себе и старалась прижать ее личико к своему плечу, но она высвободилась и обезумевшим взглядом посмотрела мне прямо в глаза, и я поняла, что теперь я не смогу скрыть от нее свой страх.

Она ни о чем не спросила, а мне нечего было ей сказать.

Арне приехал домой в краткосрочный отпуск. Изменившийся. Суровый. В форме. Он не стал уклоняться от немых вопросов Анны. Он посадил ее на колени и сказал все как есть. Сказал, что в мире творится великое зло и что все честные люди должны ему противостоять. Он стал солдатом, чтобы защищать нас, что зенитки стреляют по самолетам врага, если они нарушают наши границы, и что добро непременно победит зло.

Анна сказала:

— Но ведь солдаты убивают…

— Да, Анна, это их долг.

Мне он сказал, что картина на границе печальная — либо есть пушки, но нет снарядов, либо есть снаряды, но нет пушек.

— Ты боишься?

— Нет, но я очень злюсь.

Он не лгал, он был самим собой, став сильным в трудную минуту.

На следующий день он позвонил родителям:

— Привет, мамочка. У меня мало времени, дай трубку папе. — Потом он долго говорил с отцом об отъезде на семейную усадьбу в Биллингене. — Вам надо уехать туда, папа. Договорись с Юханной. Она поможет тебе туда позвонить. Попроси ее также помочь привести в порядок старый дом.

— Но что мне делать с мамой? — спросила я, когда он положил трубку.

— Если Рагнар не сможет о ней позаботиться, то возьми ее с собой.

Но Рагнара тоже призвали в армию вместе со всеми его автомобилями, и я не могла даже представить себе, как уживутся мама со свекровью в тесном деревенском доме. Это было неудачное решение.

Вечером Арне уехал. Перед уходом он долго стоял у двери с Анной на руках:

— Ты должна пообещать мне, что будешь послушной девочкой и станешь во всем помогать маме.

Это была ошибка, я всем своим существом понимала это. Но не хотела ссориться с Арне в минуту расставания. Все осталось как было, и беспокойство Анны сыграло здесь большую роль.

— Не бойся, мамочка.

— Я не боюсь, — сказала я и расплакалась, а трехлетний ребенок принялся меня утешать.

Война подползла к нам и с другой стороны. Через дом Ракель хлынул поток еврейских беженцев из Дании и Норвегии. Они появлялись вечером и ночью, спали, завтракали и исчезали. Для них из Торсланды открыли воздушный мост до Лондона.

Большинство беженцев ехали дальше, в Америку.

Некоторые из евреев выглядели так, как их изображали на нацистских листовках и в омерзительном журнальчике Альберта Энгстрема. Я считала, что это карикатуры. Но теперь я убедилась, что такие евреи и в самом деле существуют — мужчины в странных шляпах с длинными пейсами. Теперь, много лет спустя, могу признаться, что они меня напугали.

Один из них был раввином и никогда не смешивался с другими. Ясными вечерами он прогуливался по улице в обществе жены и сыновей. Анна проводила почти все свое время у Гинфарбов. Как и предсказывала Ракель, она сдружилась с девочками. Их было водой не разлить.

Однажды Анна вернулась домой с радостно сияющими глазами:

— Мама, меня благословил Бог. Он возложил руки мне на голову и что-то очень красиво сказал. Правда, я не поняла что.

Спасибо за это доброму Богу, подумала я и едва не шлепнула себя по губам за такую формулировку.

Потом на меня посыпались вопросы о Боге. Анна задавала вопросы, как инквизитор на судилище. Почему мы не молимся Богу? Кто он? Что значит — невидим?

Я отвечала как могла. За это, по крайней мере, я могу себя похвалить. Я говорила с Анной серьезно, как со взрослой. Она сильно разочаровалась, узнав, что раввин — не Бог, а всего лишь его представитель на земле. Но чем-то он все же поразил девочку. Потому что она долго еще светилась счастьем после еврейского благословения.

Ракель однажды сказала:

— Симон давит на меня. Говорит, что нам тоже надо уезжать.

— Куда?

— В Америку. У нас там есть родственники. Я возражаю, а он рассказывает мне о тех безумных евреях в Германии, которые досидятся до того, что будет поздно.

Через неделю шведские нацисты разрисовали окна и двери дома Гинфарбов свастиками и шестиконечными звездами. Я помогала Ракель отмывать эту мазню. Никогда в жизни не испытывала я такого стыда, как в тот вечер. Через две недели семья Гинфарб уехала в США. Один из столяров Арне, воспользовавшись ситуацией, купил дом за гроши. Это был позор, и я сказала об этом Арне.

Все имущество было свалено в сарай.

Я осталась одна.

Страшной холодной зимой тысяча девятьсот сорок первого года, после Рождества, я посчитала дни и поняла, что снова беременна. Я не уверена, что с самого начала знала, что потеряю этого ребенка, но уже в феврале я договорилась с Лизой, что Анна в марте недельку поживет у нее. Что-то должно было произойти.

Все прошло хорошо. Анна так ничего и не узнала. Пятнадцатого марта в животе постепенно начались тянущие боли. Я завезла Анну Лизе и отправилась в больницу. Очнувшись от наркоза, я подумала, до чего же Анне сейчас хорошо среди всех этих мотков шелка.

Конечно, мне было жаль и этого ребенка, но в то время в мире было столько смертей.

Арне получил отпуск и приехал забирать меня из больницы. Он сильно грустил. Ребенок был на этот раз мальчиком. Мы взяли Анну. Она была очень бледная, и Арне сказал: «Тебе нельзя жить в городе, малютка!»

Впервые я тогда подумала, что Анна все поняла. Что-то она поняла, хотя, конечно, она ничего не могла знать наверняка. У меня иногда случались кровотечения, и в такие дни я подолгу лежала в кровати, и весной у Анны появилась привычка уходить одной на гору и играть там в какие-то свои таинственные игры.

Она скучала по маленькой Юдит, как я скучала по Ракель, сказала я Арне.

Но, несмотря на все это, настроение у Арне стало лучше. Шведская оборона наконец наладилась, а Германия напала на Советский Союз.

— Дурные черти, — говорил Арне, — они не читали о Карле Двенадцатом и Наполеоне.

Ближе к Рождеству японцы совершили налет на Пёрл-Харбор, заставив Америку вступить в войну.

— Теперь ты видишь, что мы устоим? — спросил Арне.

Так и вышло.

В тысяча девятьсот сорок третьем году, когда немцы капитулировали в Сталинграде, у меня случился еще один, последний выкидыш. Он произошел внезапно — кровотечение началось, едва я успела оставить Анну у Лизы.

Говорить об этом я больше не хочу.

Я хорошо помню первую мирную весну. Дни искрились светом, подчеркивавшим каждую деталь пейзажа, придавая ей особую, неповторимую значимость.

Экзамены тысяча девятьсот сорок пятого года.

К школе ехал автобус с аккуратно причесанными мальчиками в белых рубашках, тщательно завитыми девочками в светлых платьицах и разодетыми в пух и прах мамашами с букетами цветов в руках. Анна сидела рядом со мной и была красива, как цветок яблони из нашего сада. И это несмотря на то, что светлые волосы вихрами торчали в разные стороны. Такую копну было невозможно взять никакими щипцами.

Я сидела и думала, что война омрачила все ранние годы моей дочки. Но в мирное время стало труднее что-нибудь от нее скрыть. Однажды весной по дороге из школы домой она купила газету с фотографиями освобожденного концентрационного лагеря.

Она пришла домой с позеленевшим лицом, бросила мне газету и скрылась в туалете, где ее долго рвало.

У меня не нашлось слов утешения. Я сидела за столом в кухне, смотрела на эти немыслимые фотографии и не могла даже заплакать.

Пришло время цветов.

Могла ли я во время войны представить себе светлую надежду, звучавшую в пении выпускников школы? Никто пока не слышал о бомбе, сброшенной на город с красивым названием.

Хиросима ждала нас осенью.

Колесо перемен завертелось с невиданной ранее скоростью, благосостояние росло, и страна стала наконец народным домом — не об этом ли мечтали мы так много лет? Теперь социал-демократы заседали во власти, и требования реформ, задержанных из-за войны, начали звучать уже в риксдаге. Были повышены налоги на крупные компании и большие состояния, и, бог ты мой, сколько злобы стало выползать из глоток буржуазных лидеров.

Мы с Арне торжествовали. Мне было хорошо, и мама, и мои подруги в один голос говорили, что у меня есть для счастья все, что только нужно женщине. У меня был всего один ребенок, у меня был муж, который каждую неделю приносил домой деньги, не пил и не изменял. Мама не сожалела даже о выкидышах, на каждого нерожденного ребенка она смотрела как на неизбежность, о которой не стоит сокрушаться. Но я не разделяла это мамино качество послушно принимать предписанную мне роль. Власть Арне росла, мои возможности возражать ему уменьшались.

Думаю все же, что именно выкидыши сломили меня. Но я не была в этом уверена. Ведь ребенок, который у меня был, лишь увеличивал мою уязвимость. Я угождала Арне, молчала и не возражала ему, лишь бы ее защитить. Никаких претензий, никаких ссор. В доме должно быть солнечно, спокойно и уютно.

Может быть, мне надо было иметь четверых детей, для того чтобы безропотно, в полном смирении ползать перед мужем по полу.

Или нет?

В чем же состояла его власть надо мной?

Почему я так легко уязвима и безропотна? Потому что я сама стала такой. Это я стала просить о сочувствии. Ясно, что тщетно. Я стала жертвой, одной из бессловесных домохозяек.

Как это отвратительно.

Это продолжалось до тех пор, пока я не нашла ответы на свои вопросы, это тянулось так долго, потому что я сама не желала этого видеть. Все было так низко и убого, потому что все упиралось в деньги.

Думаю, что тот, кто этого не пережил, не может себе представить, как чувствует себя человек, выпрашивающий каждую крону. Арне говорил, что его деньги утекают сквозь мои пальцы. Это была правда, но в этом не было моей вины. Я не транжирила деньги, просто они падали в цене. Послевоенное время несло на себе отпечаток веры в будущее и инфляции.

Я старалась убедить себя в том, что мое положение было справедливым. Я искала спокойствия — и вот извольте, я его нашла.

Я вижу и понимаю, что недооцениваю любовь, ибо она была. Я была счастлива с Арне. Все прошедшие годы я была счастлива, как бы мало ни было у нас любви. Но я не верю, что любовь не привела бы к подчинению и покорности, если бы я работала и зарабатывала свои собственные деньги.

Подчинение, которое так характерно для многих женщин моего поколения, не имело ничего общего с влюбленностью и сексуальностью. Совокупление было неизбежностью, необходимым дополнением к любви. Тем, что должны получать мужчины. В принципе я не нахожу это отвратительным. Но и не считаю это каким-то особым наслаждением.

Возможно, именно это его и уязвляло? Нет, не думаю, мне скорее кажется, что это его шокировало, и он полагал, что я веду себя как развратная женщина, если думаю об этом.

Мы с ним были таким невежественными. Мы не знали, как проявить нежность в сексуальности. Мы закрывали глаза и ждали, что все наступит само собой. О чувствах мы говорили, только когда ссорились. Говоря о чувствах, Арне порой становился тошнотворно сентиментальным.

Однажды в постели, после близости, он сказал, что родители его матери были распутниками. Он покраснел, а я сильно удивилась. Фактически я никогда не думала о том, какими были родители дамы с лицом точно из слоновой кости.

— Но они же были верующими, — сказала я.

— Религиозность никогда не мешала людям распутничать.

— Твоя бабушка изменяла мужу? — Я была изумлена так, что даже села.

— Нет, не изменяла, но дед был страшный бабник, и бабушка это одобряла.

— Откуда ты это знаешь?

Он вдруг взорвался:

— Какого черта ты ко мне пристала?

Как обычно, я испугалась его вспышки и замолчала. Скоро я услышала его ровное дыхание. Я же лежала без сна и думала.

Много позже я не раз размышляла о том странном разговоре, сомневаясь, что он сказал правду. Но если он сказал правду, то зачем это сделал? Лишь много лет спустя мне пришло в голову, что, возможно, он хотел оправдать свои представления о сексуальности. Или о сексуальности матери.

Нам всегда не хватало слов, когда речь шла не о практических вещах или политике.

Как, например, не хватило их мне, когда Анна, когда ей было одиннадцать лет, пришла однажды из школы домой бледная и оцепеневшая. Она рассказала, что одна одноклассница говорила, будто у мужчин есть одна ужасная штука, которую он может вставить в женщину и качать эту штуку внутри ее. Это так больно, что можно умереть. Я стояла перед дочерью и мяла в руках полотенце, вспыхнув до корней волос и не зная, что сказать. Потом я сказала ей то, что в таких случаях веками говорили наши матери, бабушки и прабабушки. Я сказала, что действительно есть такая штука, которую вставляют в женщин.

— Но это не больно, Анна. Многим это даже очень нравится.

— Ты тоже это делаешь?

— Да, я не имею ничего против этого.

Такое вот убогое объяснение. Но как я могла объяснить бесконечно запутанные отношения любви и секса, влюбленности и страстного желания, которые переплетаются друг с другом в своем великом разнообразии?

Однажды осенью, когда небо и море слились на горизонте в одну неразделимую серую массу, мне позвонил Ниссе Нильссон и сказал, что снова открывает свои магазины. Не могу ли я помочь ему в пятницу вечером и в субботу утром? Естественно, за приличное вознаграждение.

Я, не раздумывая, сказала «да».

Потом я долго стояла с трубкой в руке, представляя себе, какой концерт будет вечером. Я превзошла себя, готовя ужин, и Арне ел, как обычно нахваливая мои кулинарные способности.

Потом Анна ушла к себе в комнату на втором этаже, а Арне, как всегда, спустился в подвал. Это было хорошо: девочка ничего не услышит, если мы с Арне начнем ругаться.

В общем, я спустилась в подвал и рассказала Арне о разговоре с Ниссе. Сначала Арне удивился, потом кивнул, сказал, что Анна уже большая и может несколько часов побыть одна, и, если ты хочешь…

— Я хочу.

— Я понял — тебе невыносимо скучно сидеть дома.

Господи, как же я удивилась!

— Это не самое трудное. У меня полно домашних дел, шитья и всего прочего. Но это все равно что быть служанкой. Работаешь до изнеможения, а потом выпрашиваешь каждое эре.

Арне не рассердился, он помрачнел:

— Почему ты никогда мне этого не говорила?

Поистине это был странный вечер, скандал и ссору затеяла я, а не он. За какие-то десять минут я выплеснула все, что накопилось у меня в душе за многие годы: я говорила о лодке, которая пожирает уйму денег, о тратах на еду, по поводу которых он постоянно ворчал, ежедневной стирке и глажке его рубашек, полной уборке дома и угощении бесчисленных товарищей по работе.

— Я — служанка, — орала я, — и больше никто!

Выплеснув весь свой гнев, я опрометью взбежала вверх по лестнице из подвала.

Арне был в отчаянии, когда пришел ложиться спать.

— Я этого не понимал, — сказал он. — Ты могла бы сказать мне все это и раньше.

Позже я обдумала его слова и решила, что в чем-то он, безусловно, прав.

Тем вечером он сказал мне:

— Ты загадочный человек.

То же самое говорила мне и Ракель.

Да я и сама была согласна с этим.

С тех пор наши отношения наладились, мне стало лучше. И дело было не только в том, что теперь я испытывала радость, направляясь субботним утром вместе с другими по Рыночному мосту на работу, не только в том, что у меня снова появились товарищи по работе, возможность болтать, смеяться и проявлять интерес к самым разным вещам, разговаривать и даже ругаться с покупателями, раскрывая иногда пасть, как говорил Ниссе Нильссон.

Нет, речь шла и о моей самооценке.

Нильссону я сказала, что он спас мне жизнь. Матери я сказала, что нам не хватает денег, и это было откровенной ложью. И наконец, Анне я сказала, что не могу больше сидеть в четырех стенах.

Дочь поняла меня и стала готовить ужин по пятницам, убирать квартиру по субботам и поставила себе целью овладеть искусством домохозяйки. И это несмотря на то, что ей тогда было всего двенадцать лет.

— Она очень ответственная, — говорил Арне и не жаловался, если котлеты оказывались пересоленными, а рыба — плохо прожаренной. Но это было только в начале. Анна всегда была честолюбива и принялась учиться. Она взяла мою старую поваренную книгу и заслужила одобрение Арне.

Когда я вернулась домой со своей первой зарплатой, он сказал, что много думал о моих словах и признал, что вел себя как последний скупердяй.

— Я очень боялся, что стану таким же, как мой папаша, — сказал он. — Мать отнимала у него все до копейки и милостиво выдавала мелочь на нюхательный табак. Если он об этом просил.

Слава богу, что я была так поражена этим признанием, что не нашла что ответить и промолчала. Арне не грозила опасность стать таким, как его отец, но вот от матери он унаследовал многое.

Он предложил мне взять на себя заботу о семейном бюджете. Он был убежден, что у меня это получится лучше, чем у него. С того дня от стал отдавать мне свою зарплату, и закончились разговоры на тему «Ты решаешь, что делать с моими деньгами». И я действительно навела порядок в денежных делах. Весной он захотел поставить на лодку новые паруса, но я сказала «нет». На это у нас не было денег. На сэкономленные деньги надо было установить котел и провести паровое отопление.

Я наконец осознала то, что интуитивно знала всегда. Я поняла, что женщина никогда не добьется уважения, если не будет прочно стоять на ногах.

Теперь, много лет спустя, я начала в этом сомневаться.

Анна всегда сама заботилась о себе и своих детях. Она стояла на ногах крепче, чем я. Она этого добилась. Дело кончилось разводом, хотя и несколько позже. Нет ли в самой женской природе чего-то такого, чего мы не видим и не распознаем?

Теперь всего несколько слов о стариках.

Новое чувство уверенности в себе позволило мне наконец заняться жилищной проблемой матери. Квартира в Хаге была для нее слишком велика. Мало того, она была изношена, несовременна, отапливалась печью и продувалась сквозняками. Туалет был на улице, и матери приходилось, для того чтобы туда сходить, спускаться и подниматься на три этажа. Еще хуже мама стала себя чувствовать после того, как большинство соседей переехали в другие квартиры. Ее подруга Гульда Андерссон умерла.

В то время как раз строился дом для пенсионеров в Кунгсладугорде. Я договорилась с ней и с Рагнаром, что мы поищем однокомнатную квартиру, меньшую по размерам, но с центральным отоплением, ванной комнатой и горячей водой.

Мама согласилась, она надеялась, что попадет в рай.

Арне помог составить документы — пенсионный фонд требовал уйму всяких бумаг. На бюрократические проволочки всегда уходило больше времени, чем на строительство домов.

Однако нам удалось все же заключить договор об аренде, и мама переехала в новую квартиру со своим любимым вермланским диваном, на котором я поменяла обивку и купила к нему новые подушки. Она сидела на диване и была счастлива.

* * *

Со старухой на Карл-Юхансгатан случилось нечто страшное и совершенно неожиданное. Сердце дамы с лицом из слоновой кости продолжало работать как часы, но однажды она вышла на улицу и попала под несущийся трамвай.

Она умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Оттуда позвонили, когда я была дома одна. Мысли, одна другой беспокойнее, роились у меня в голове до прихода Арне. Я мучительно думала, как сказать ему о происшествии. Каюсь, я испытывала большое облегчение.

Услышав, что к дому подъехал автомобиль, я, накинув плащ, выбежала на крыльцо.

— Арне, произошло страшное несчастье. Нам надо срочно ехать на Карл-Юхансгатан.

Я рассказала ему о случившемся. Заметив мелькнувшее в его глазах чувство освобождения, я отвела взгляд, но он успел его перехватить и все понял. Этого он не простил мне никогда.

— Что будем делать с папашей? — спросил он, когда мы задним ходом выезжали со двора.

— Мы должны забрать его к себе.

— Но как тогда быть с твоей работой?

Я испугалась, но взяла себя в руки и сказала:

— Он наверняка может побыть один несколько часов.

Он и правда мог. Он был очень рад нашему приглашению, так как я всегда ему нравилась. Но при этом он хотел быть самому себе хозяином. Анна уступила ему свою комнату на втором этаже. Сделала она это безропотно и по собственной воле — она любила деда.

Арне отделал комнату, провел туда воду и построил туалет.

Тем летом дел у меня было хоть отбавляй. Я стала сильно уставать и с огорчением поняла, что я уже далеко не молода.

Вначале я думала, что старик испытает облегчение после смерти своего домашнего тирана, но я ошиблась. Он очень тосковал по жене, звал ее, когда по ночам его будил кашель, и плакал как ребенок, поняв, что она никогда не придет. Беда не приходит одна — старик заболел. Доктор назначил антибиотики, но они не помогли. Он сильно исхудал, а зимой умер от милосердного воспаления легких. Я сидела с ним, и он умер у меня на руках. От этого мне стало легче. Потом я поняла, что старик вылечил меня от страха смерти, мучившего меня после того, как в Дальслане моего отца задушил кашель от мучной пыли.

Анна поступила в среднее учебное заведение. Она убеждена, что помнит, что якобы мы обсуждали это решение, но она ошибается. И мне, и Арне было ясно, что Анна должна достичь того, чего не удалось добиться нам.

Самое главное — это образование.

Произошло то, чего мы никогда не ожидали и не предвидели. Анна утвердилась в другом, чуждом для нас мире, мире образованной буржуазии.

В первое время она много думала об этом.

— Не могу отрицать, что мне нравятся некоторые из моих новых товарищей, — сказала она.

— Мне очень приятно это слышать, — совершенно искренне ответила я.

Но Анна посмотрела на меня недоумевающим взглядом:

— Знаешь, во многих вещах они ужасно инфантильны. Ты можешь себе представить, что они почти ничего не знают о войне и уничтожении евреев?

— Почему, я очень хорошо могу себе это представить. В их домах не принято говорить о неприятностях. Когда-то я была служанкой в буржуазном доме.

Я сразу же вспомнила, что и сама я изо всех сил пыталась скрыть от Анны ужасный лик войны. Успела подумать, что, видимо, и я стала чуть-чуть буржуазной, прежде чем Анна спросила:

— Ты была служанкой? Но ты же никогда раньше об этом не рассказывала.

Я рассказала дочери все, вплоть до самых непристойных деталей — до попытки изнасилования.

Анна расплакалась от сочувствия. Я бы и сама с удовольствием расплакалась, так жалко мне было двух потерянных лет детства.

Анна восприняла мой рассказ очень эмоционально и сразу переключилась на личности, внезапно разозлившись на мою мать:

— Как она могла?

— Ты не понимаешь. Для нее это было чем-то само собой разумеющимся. Таково было устройство общества.

Сначала мне было трудно видеть отпрысков буржуазных семейств, которые теперь регулярно заполоняли наш дом и сад. Соученики Анны своей самоуверенностью напоминали мне противных детей доктора. Но потом я вспомнила о Ракель, изысканной и благополучной еврейской женщине.

Все время после ее отъезда мы переписывались. Хорошо помню, как я получила первое письмо с американским штемпелем. Я читала его, кружась в танце среди роз.

Писала и крошка Юдит. Она адресовала свои письма Анне, которая морщила хорошенький носик и жаловалась, что не может понять ни одного слова. Мы с Арне посмеялись и объяснили, что Юдит пишет по-английски, на языке своей новой родины. Через несколько лет Анна стала писать ответные письма по-английски — сначала с помощью учителя, а потом и самостоятельно.

В шестидесятые годы Юдит эмигрировала в Израиль, и Анна с Рикардом летали в Иерусалим на ее свадьбу.

* * *

Я не знаю, как Анна ухитрилась примирить мир своего колледжа с нашим миром. Об этом она не рассказывала, она, как и я, вообще полна загадок и тайн, и поэтому из нее всегда было трудно что-то вытащить. Но я видела, как нарастает отчуждение между нею, моей матерью и всей нашей родней. Анна стала сторониться даже Рагнара, которого она всегда безумно и восторженно любила.

Она стала исправлять мою речь.

Она стала отпускать в адрес Арне недопустимо иронические и язвительные замечания.

Когда речь пошла о поступлении в университет, Арне сказал, что соберет последние деньги и заплатит за обучение. Но Анна парировала: «Не тревожься, папочка, я уже взяла студенческую ссуду».

Она даже не потрудилась заметить, как расстроился Арне.

Дом опустел после того, как она уехала в Лунд, в студенческое общежитие. Но не скрою, что для меня это было одновременно и большим облегчением. Я перестала мучительно ощущать, как расширяется пропасть между нами, и мне не приходилось теперь балансировать на тонкой грани между ней и Арне. В последние годы ссоры между ними становились все более и более ожесточенными.

Но мне не хватало близости и задушевности, видит Бог, как мне этого не хватало. Я каждый день уговаривала себя, что нельзя привязывать детей к себе, что надо давать им свободу. Что, возможно, задушевная близость невозможна между живущими вместе людьми, так как очень велик риск задеть родного человека за живое. Как я могла сказать ей о том, что мне известны жуткие любовные истории с иностранцами, обучающимися в Лунде, истории об абортах?

Аборты.

Как могла говорить с ней об этом я, которая ничего не говорила ей о своих выкидышах?

Когда она летом приехала домой — бледная, тонкая и серьезная, — меня просто разрывало от нежности. Мы бок о бок работали в саду, но она ничего не рассказывала, а я так и не отважилась спросить.

Анна временно устроилась на должность корректора в газете.

Рикард Хорд.

Я думала о нем с самого начала.

Мои мысли о нем касались многих вещей, его светлосерых глаз, обрамленных ресницами, которым могла бы позавидовать любая женщина. Таким же чувственным был его рот. Многие считают глаза зеркалом души. Но я всегда понимала, что бархатистые карие глаза могут лгать так же, как светло-голубые. Я знала, что именно рот раскрывает образ мыслей и намерения. Не словами, которые текут из уст, нет, я говорю о его форме.

Никогда в жизни не видела я такого чувственного рта, как у Рикарда, — большого, с полными губами, с уголками, которые то и дело поднимались, когда он смеялся или проявлял любопытство. Он был очень молод, но в углах глаз уже были видны лучики симпатичных морщинок.

Он умел смеяться.

Умел он и рассказывать — одну захватывающую историю за другой.

Он отчаянно мне кого-то напоминал, но я никак не могла понять кого, потому что он не был похож ни на одного моего знакомого. Только несколько недель спустя, когда я сидела дома, пила кофе, и ко мне без предупреждения ворвался Рагнар, я поняла. Поэтому я нисколько не удивилась, когда мне однажды позвонила Анна и срывающимся от паники голосом сказала:

— Выяснилось, что он просто бабник, мама!

Я не помню, что я ей ответила, помню только, что долго сидела потом у телефона и думала, что Анна нисколько не похожа на Лизу, совсем не похожа.

Именно тогда, когда Анне исполнилось двадцать три года, в тысяча девятьсот шестидесятом году, я поняла, что мы ничего не можем сделать для наших взрослых детей.

Рикард мгновенно очаровывал всех — родственников, друзей и соседей. Хуже всего было с мамой. Она буквально таяла, когда видела этого парня. Было очень забавно видеть, что и он относился к ней с большой симпатией и уважением. Он никогда не смеялся над ней, как это делали мои братья, но, напротив, всегда слушал ее с большим интересом.

Мне он однажды сказал:

— О ней надо написать книгу.

— Не думаю, что она может многое рассказать!

— У нее древний образ мыслей и оценки. Ты никогда не думала, что она последний представитель исчезающего поколения?

Я удивилась, но была вынуждена признать его правоту и внезапно, повинуясь какому-то импульсу, рассказала Рикарду о дне рождения Рагнара и о сделанном мной открытии.

— Ее изнасиловали в двенадцать лет, а в тринадцать она родила. Ее считали шлюхой, — сказала я.

— Господи, какой ужас!

Я тут же раскаялась в своих словах, подумала, что предала маму, и попросила Рикарда никому об этом не рассказывать.

— Я не хочу, чтобы Анна знала, — пояснила я.

— Я не понимаю почему, — недоуменно произнес Рикард, но обещал хранить молчание.

В августе они обручились, Анна вернулась в университет, а Рикард уехал в Стокгольм, где получил место в крупной газете.

— Так вы собираетесь поселиться в Стокгольме?

— Я же должна следовать за мужем. Да и мне будет легче найти там работу.

Анна говорила, что ей грустно, но лгала, и я знала это. Она была рада переезду и новой жизни в большом оживленном городе, рада тому, что сможет бежать от меня и моих глаз, которые слишком много видели.

— В Стокгольм ходит много поездов. Сядешь в поезд и уже через несколько часов сможешь обнять меня.

Арне и я, как истинные гётеборжцы, побаивались столицы и считали, что она принадлежит какому-то другому, неправильному миру. Мы думали, что стокгольмцы злые и шумные — такими мы представляли их по радиопередачам и по отдыхающим, приезжавшим на лето провести время на наших островах.

Но нам пришлось изменить наше мнение и отношение. После первого же визита в Стокгольм мы преодолели страх. Народ в Стокгольме оказался в подавляющем большинстве вполне приличным. Одевались все скромно, а высокомерие им было свойственно меньше, чем иным гётеборгским задавакам. Город оказался очень красивым, мы слышали об этом и раньше, но он все равно нас очаровал. Мы гуляли с Анной вдоль Стреммена и смотрели на облепивших набережную рыбаков с сачками.

Но своим рассказом я опередила события. Сначала была свадьба, которую сыграли в нашем доме у моря. Там я познакомилась с Сигне, матерью Рикарда, и начала многое понимать.

Свадьба обошлась нам в копеечку — это надо признать. Как сказал Арне, родили дочь, да уж… Но я почти забыла свадьбу. Я едва помню, как целую неделю готовила еду, как дом постепенно наполнялся молодежью, танцами и музыкой. Хорошо запомнила я только Сигне.

На свадьбе я сразу поняла, на кого она похожа, хотя внешнее сходство было невелико. От сватьи пахло духами, лицо покрывал густой слой пудры, а губы были ярко накрашены. Она говорила о чем угодно, кроме действительно важных вещей. Но самое главное, у нее были такие же светло-голубые глаза и такой же взгляд, как у дамы в маске из слоновой кости.

— Поверхностная и глупая, — сказал Арне после свадьбы.

Хуже того, подумала я, она еще и холодна как лед.

— Мальчик — воск в ее руках, — заключил Арне.

Я согласилась, но не сказала, что таких мужчин вообще очень много.

— Наверное, у него был хороший папа.

Арне облегченно вздохнул — разумеется, у парня был отличный отец. Мы слышали, что отец Рикарда умер, когда сыну было двенадцать лет. Правда, мы тогда не знали, что он покончил с собой.

Прежде чем отправиться в свадебное путешествие в Париж, Анна решила поговорить со мной. Мы расставляли в подвале бутылки, когда она спросила:

— Мама, что думаешь о Сигне?

Я рискнула ответить начистоту:

— Она очень похожа на твою бабушку по отцу, Анна.

— Значит, я права, — сказала она. — Спасибо за откровенность.

Но я не была до конца откровенна. Я не сказала ей ни слова о том, что и сама она похожа на свою бабку, если не характером, то, во всяком случае, внешностью. Я думала о том, как сильно Рикард влюблен в Анну, и о том, что любовь часто является отражением внутреннего стремления находиться рядом с тем, кого любишь.

Мне было тревожно, пока их не было, и я успокаивала себя обманчивыми уверениями в том, что наступили времена новых, разумных молодых людей.

Думала я и о том, что не такая уж она и безумная, эта Сигне из Юханнеберга.

Я много думала и об обручении. Почему Рикард тогда не познакомил нас со своей матерью? Он нас стеснялся? Нет, это было не в его духе. Да и сам он не блистал происхождением, его отец был коммивояжером. Во всяком случае, по документам.

Теперь я поняла, что он стеснялся своей матери. Я читала это в его глазах во время свадьбы, когда он сильно смущался, боясь, что мы изменим к нему отношение из-за ее хвастливой болтовни. Но я также поняла, что он никогда в этом не признается и будет, как Арне, защищать и оправдывать ее.

Я еще больше утвердилась в том, что мужчины, которые не смогли победить своих матерей, впоследствии мстят за это своим возлюбленным, женам и дочерям.

Я старалась убедить себя в том, что Рикард не такой жестокий, как Арне, но мне все равно было не по себе. Хорошо, что они переехали в Стокгольм.

Но и это утешение не оправдалось. Через несколько лет Сигне тоже переехала. Она поменяла свою квартиру в Юханнеберге на квартиру в том же северном пригороде столицы, где жили Анна и Рикард.

— Сын — это все, что у меня есть, — сказала она, когда позвонила мне, чтобы сообщить о своих планах.

— Не волнуйся, мама, я сумею постоять за себя, — сказала мне Анна по телефону.

Две недели спустя она снова позвонила и поделилась радостью:

— Ты можешь себе представить, Рикард устроил ее на работу в редакцию газеты в Сёдертелье. Теперь ей придется переехать туда.

— Это просто здорово, Анна.

— Он понимает все гораздо лучше, чем признает.

— Пусть он и дальше пребывает в своем неведении и не знает, что ты все поняла, — сказала я, и мы посмеялись над нашей извечной женской хитростью.

Все эти годы мы поддерживали отношения — Грета, Айна и я. К сожалению, из нашей компании выпала Лотта — она вышла замуж за английского полицейского и уехала в Англию. Мы встречались раз в два месяца — зимой на квартире Айны в Эргрюте, а летом в моем саду. Это были приятные встречи, мы ели бутерброды и соревновались в искусстве их приготовления.

Айна была замужем и сидела дома. Ее муж служил на почте и не желал, чтобы его жена работала. Айна мало о нем рассказывала, но было понятно, что ей плохо.

Она как-то очень быстро растолстела. Потом принялась отчаянно худеть. В июле, сидя среди увивших стену роз, она сказала, что у нее рак и долго она не протянет. Мне до сих пор стыдно, что я тогда не нашла слов утешения, а просто расплакалась.

Осенью мы дважды навестили ее в больнице, где она медленно умирала.

Мы с Гретой стали встречаться чаще, чем раньше, став еще нужнее друг другу. Мы говорили о старости, о том, как тяжело с ней смириться. Грета бросила свой парикмахерский салон и снова занялась торговлей сыром в «Альянсе».

— Мне стало трудно работать, — сказала она однажды. — Нет сил, да и голова плохо соображает, мне стало трудно считать.

Я поспешила сказать ей, что и сама теперь все забываю. Прошло всего полгода, и я стала замечать, что Грета стала мыслить все менее и менее… связно. Вскоре она уже была не способна следить за простейшими мыслями. Ее сознание рассыпалось на куски и фрагменты. Через несколько месяцев ей пришлось лечь в психбольницу.

В августе Анна и Рикард приехали к нам в отпуск. Мы пошли под парусом в Скаген, как было условлено. Это было здорово, им страшно понравилось. Сразу по приезде за столом Анна сказала:

— Спасибо, но вина мне не наливать. Похоже, у нас будет ребенок.

Я была так рада, что расплакалась, и так испугана, что едва не упала в обморок.

— Ну, мамочка, ты уж, пожалуйста, держись.

Я посмотрела в глаза Арне и увидела, что он меня понимает, он и сам испугался.

Анна преподавала в университете, занимая конкурсную должность.

— Едва ли мне удастся сохранить место, — сказала она.

— Ты станешь домохозяйкой?

Я постаралась придать голосу твердость, но не помню, хорошо ли у меня это получилось.

За Анну ответил Рикард:

— Никогда в жизни! Мне совершенно не нужна домашняя хозяйка. Вот послушайте, что я вам скажу…

Потом они наперебой заговорили о книге, которую напишет Анна. Это будет популярная книга о Лунде.

— Рикард мне поможет.

— Это хорошо, — сказала я, но подумала, что книга едва ли принесет им большой доход.

Ребенок должен был родиться в марте, и Анна взяла с меня обещание, что я буду жить с ними.

Мария родилась точно в срок, и, как бы странно это ни звучало, я была рада этому ребенку, пожалуй, больше, чем Рикард и даже Анна. Когда я в первый раз взяла девочку на руки, мне показалось, что вернулось что-то очень дорогое, но давно утраченное.

Это был необыкновенный ребенок, послушный и солнечный. Внучка смотрела на меня голубыми глазками Анны и улыбалась губками Рикарда. Но больше всего она была похожа… да, да, на мою маму. Маленькая Ханна, думала я, но никому об этом не рассказывала. Я знала, как не нравилось Анне, когда ее сравнивали с бабушкой.

Они переехали в светлую и просторную трехкомнатную квартиру, которую обставили по вкусу Анны, скромно и строго. Но стоило мне войти в их дом, как я сразу поняла, что они оба расстроены. Анна была зла, а на лице Рикарда явственно читалось отчаяние.

Я-то думала, что они празднуют выход книги и радуются ребенку, но у них что-то случилось. Я не стала ни о чем спрашивать, да, честно говоря, мне и не хотелось ничего знать.

— Это не так легко, — вот и все, что сказала мне дочь.

— Это я поняла. Не хочешь рассказать?

— Не сейчас. Сейчас я хочу думать только о ребенке и о том, что все должно быть хорошо.

Она вела себя точно так же, как когда-то я, — занималась только новорожденным, а все остальное для нее ушло на второй план. Я собралась уходить, не спросив, что случилось.

— Ты знаешь, где меня найти, — сказала я на прощание.

— Речь идет о солидарности.

— Это я поняла.

В чем суть дела, я догадывалась давно. В первый же вечер в Стокгольме вспомнила тот телефонный разговор, когда Анна кричала в трубку: «Выяснилось, что он просто бабник, мама!»

Все время, что ехала поездом до Гётеборга, я старалась радоваться мыслям о Марии. Я знала, что мы обязательно станем добрыми друзьями. В воображении я рисовала себе сладостные картины — летом мы будем гулять у моря и в моем саду, я научу ее всему, что знаю сама, буду рассказывать ей сказки и петь на ночь колыбельные песенки.

Но что-то нарушало эту идиллию, колеса выстукивали: к черту мужиков, к черту мужиков, к черту мужиков…

Мой муж с кислым видом ждал меня на вокзале в Гётеборге, недовольный долгим отсутствием.

— Я чуть не умер с голода, — сказал он.

К черту тебя, к черту тебя…

— Ты не мог поискать еду в холодильнике?

Я приготовила еды на десять дней — ее оставалось только разогреть.

— Не понимаю твоей иронии.

Я промолчала.

Тогда Арне признался, что он, собственно, хотел сказать, что ему было без меня очень одиноко и что мне стоило бы прикусить язык и не думать о нем плохо. В гостиной был интимный золотистый полумрак, а на столе стоял букет лилий.

Той весной мама часто болела. В конце концов мы с Рагнаром почти силком отвезли ее к врачу.

Сердце, сказал он.

Врач прописал ей лекарство, и маме стало легче после первого же приема.

Однажды, когда я засиделась у нее и опоздала на последний автобус, со мной приключилась одна очень неприятная история. Я позвонила Арне, сказала, что на трамвае доеду до Кунгстена, и попросила встретить меня там на машине.

Я чувствовала сильную усталость, когда, идя вдоль вагона, подняла глаза и случайно посмотрела в зеркало заднего вида водителя. В зеркале я увидела женщину, настолько неправдоподобно похожую на мою мать, что даже отпрянула — такое же старушечье лицо и бесконечно грустные глаза. Я обернулась, чтобы посмотреть, что это за женщина.

В вагоне было пусто, я была единственным пассажиром.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я видела собственное отражение. Мне стало так грустно, что в зеркале по щекам старухи потекли слезы.

— У тебя страшно усталый вид, — сказал Арне, когда я садилась в машину.

— Да, я устала даже больше, чем мне кажется. Я старею, Арне.

— Ничего подобного, ты такая же молодая и милая, как всегда.

Я принялась внимательно рассматривать его в тусклом свете приборного щитка. Вот он точно был такой же, как всегда, молодой и красивый.

Глаза любви лгут. Ему было шестьдесят два, до пенсии оставалось три года.

Арне, как обычно, уснул сразу, как только голова его коснулась подушки. Я лежала без сна и пыталась убедить себя в том, что ошиблась, что это не может быть правдой. Я выскользнула из кровати и пошла в ванную, к зеркалу, и долго стояла перед ним в беспощадно ярком люминесцентном свете.

Нет, я не ошиблась. На верхней губе у меня, как у мамы, обозначились глубокие вертикальные морщины. Подбородок отвис, вокруг глаз сеть морщин, а сами глаза безнадежно потухли. Седина проглядывала в рыжевато-каштановых волосах, бывших когда-то предметом моей гордости. Ничего странного в этом не было — на будущий год мне должно стукнуть шестьдесят.

Странным было другое — я ничего не замечала, фактически я даже об этом не догадывалась. Я не чувствовала приближения старости. По ощущениям я осталась такой же, какой была всегда, таким же наивным ребенком. Но только внутри.

Но тело старело и говорило неприятную правду.

Я склонилась над раковиной, и слезы потоком потекли в зеркале по отражению еще больше постаревшего лица. Ты умеешь свистеть, Юханна? Нет, ты уже давно этого не умеешь.

Потом я вернулась в спальню, легла в кровать и плакала до тех пор, пока не уснула.

На следующее утро Арне, посмотрев на меня, сказал, чтобы я полежала в кровати и отдохнула. «Почитай, — добавил он, — книг у тебя много».

У меня всегда были книги, каждую неделю я брала по несколько штук в библиотеке. Но сегодня я не могла читать. Все утро я пролежала под одеялом, стараясь понять, что мне делать со старостью. Как мне с ней смириться?

Стареть достойно?

Но как это понимать? Какая глупость! В одиннадцать часов я решительно встала, позвонила в дамскую парикмахерскую и записалась на стрижку и окраску волос. Потом купила какой-то «чудодейственный» крем и — впервые в жизни — губную помаду. День я закончила прогулкой в горы.

Моцион омолаживает.

Вернувшийся с работы Арне сказал, что вид у меня просто потрясающе лучезарный, и это здорово, потому что утром он начал всерьез тревожиться за мое здоровье. Он умудрился не заметить, что я закрасила седые пряди и намазалась чудесным кремом.

Воспользоваться помадой я не решилась.

Но все эти ухищрения не помогли мне избавиться от осознания страшной истины.

Ты старуха, Юханна.

Я снова попыталась отвлечь себя радостными мыслями. У меня хороший, надежный муж, который жить без меня не может, у меня прекрасная дочь, у меня милая внучка. У меня есть сад, море, мама, друзья и родственники.

Но сердце подсказывало свои возражения по каждому пункту. Муж с каждым годом становится все больше похож на свою неприятную мамашу, кривляку и капризулю. Дочь несчастлива в браке, мать болеет.

Но крошка Мария?!

Да.

А сад?

Я подумала, что мне становится все тяжелее с ним управляться.

Море?

Да, оно пока сохраняет свою целительную силу.

Мама?

Думать о ней мне было тяжело — она предпочла рано состариться и никогда не была молодой.

Позже, когда приучила себя к мыслям о старости, я долго думала о том потрясении, какое испытала в тот жуткий вечер в трамвае. Тогда меня обуял почти смертельный страх. Но теперь я не думаю, что тот ужас был сродни страху смерти. Я никогда не думала о старости, но часто думала о смерти. Я думала о ней всегда, начиная с раннего детства.

Я не боялась ее давно, во всяком случае, после смерти свекра. Но у меня всегда была потребность понять, что это значит — не существовать. Иногда меня даже тянуло к смерти.

Вероятно, человек не учится стареть, если пытается подружиться со смертью.

В конце недели позвонила Анна. Голос у нее был радостный, она сообщила мне приятную новость. Рикард отправляется в командировку в Америку, и Анна поинтересовалась, не сможет ли она с Марией пожить лето у нас.

Она попала в самую точку!

Я так обрадовалась, что забыла о своей старости.

— Может быть, сначала ты поговоришь с папой?

— Но ты же понимаешь, что он будет счастлив.

— Я была не слишком добра к нему.

— Но, милое мое дитя…

И он действительно был счастлив, мой Арне. Я попросила его позвонить Анне и слышала, как он говорил, что очень по ней скучает и что просто мечтает побыть с крошкой.

— Мы будем ходить под парусом. Сделаем из нее настоящего моряка. Это не рано, — горячо сказал он. — Ты же знаешь, начинать надо в детстве.

Мне стало ясно, что Анна хохочет в трубку.

В субботу он едва не переломился пополам — перекрасил старую детскую на втором этаже. Мы купили Анне новую кровать, Арне сделал для Марии колыбельку и пеленальный столик. Потратились мы и на новые коврики, а я сшила воздушные белые занавески.

— Как хорошо, что мы тогда провели воду и устроили туалет для моего старика, — радовался Арне.

Они прилетели в ночь на первое мая, в Вальпургиеву ночь, самолетом. Арне это не понравилось. Он не доверял самолетам, а когда мы ехали за ними в аэропорт, дул очень сильный ветер, как всегда на Вальпургию.

Страх его оказался заразительным. Я стояла словно каменная, вцепившись в перила в зале прилета, пока стокгольмский самолет, качаясь на ветру, приземлялся, визжа колесами, на взлетную полосу. Рикард по телефону, правда, говорил, что лететь на самолете так же безопасно, как ехать поездом, но для ребенка намного комфортнее.

Я была уверена, что Арне обрадуется девочке, но не ожидала, что он будет просто вне себя от счастья. Он стоял с малышкой на руках, и по его лицу было видно, что он испытывает небесное блаженство. Когда мы получили багаж, нам с Анной пришлось нести его до машины, потому что счастливый дед не желал расставаться с внучкой.

— Ты не хочешь поздороваться со мной? — спросила Анна.

— Ты же видишь, что мне некогда.

Мы рассмеялись, но расхохотались еще громче, когда, дойдя до машины, Арне сел на заднее сиденье и сказал:

— Анна, машину поведешь ты.

Ехали мы дольше, чем рассчитывали, из-за праздничных шествий.

— Останавливаемся, — сказала Анна. — Я хочу посмотреть карнавал, как в детстве. Мама может посидеть в машине с ребенком.

— С ребенком посижу я, — возразил Арне. — Идите вдвоем.

Все вокруг праздновали. Мы с Анной смеялись и радовались, как малые дети, при виде кривляющихся и пляшущих ряженых. Потом мы поехали домой, к накрытому столу, к любимым блюдам Анны в духовке.

Пока я разогревала еду, Анна покормила малышку, девочка активно сосала, потом, как положено, срыгнула и тотчас заснула.

Арне спрашивал о Рикарде, и я заметила, что по лицу Анны пробежала тень, когда она сказала, что он уехал, хотя очень жалел, что первое лето ему придется провести вдали от Марии. Но отказаться от командировки он тоже не мог. Ему поручили сделать большую серию репортажей о расовых столкновениях в США, сказала она и отчего-то улыбнулась. Улыбка получилась вымученной.

— Эти месяцы пролетят незаметно, — утешая дочь, сказал Арне. — Пока ты побудешь у нас, а там, глядишь, и помиритесь.

— Не знаю, получится ли…

Впервые я тогда поняла, что Анна подумывает о разводе.

Она одним глотком выпила стакан вина, и я опасливо посмотрела на нее. Анна перехватила мой взгляд и сказала:

— Это последний, мама.

Первого мая Арне спустил свою лодку, вычищенную и заново выкрашенную, на воду. Все работы в саду были уже сделаны — весна в том году выдалась ранняя и теплая. Анна не привезла с собой коляску, так что я порылась в подвале и нашла ее старую коляску. Она, конечно, была потертая, но вполне годилась для дела. Я отмыла коляску. Мы застелили ее, положили туда девочку и поставили под цветущую вишню.

— Когда летишь самолетом, всего с собой не возьмешь, — сказала Анна. — Моя подруга, Кристина Лундберг, приедет на следующей неделе на машине и привезет все, что нам нужно. Она очень приятная женщина, социальный работник. Разведена. — Анна на мгновение умолкла, потом снова заговорила: — Она приедет со своими маленькими сыновьями. Надеюсь, им найдется место для ночлега наверху?

Меня покоробило от ее покорности.

— Ты же знаешь, что мы всегда с радостью примем твоих друзей.

— Я не знаю, что будет дальше, мама. Мне трудно с этим смириться… и все эти заботы, комната, которую вы для нас украсили как картинку… и…

Она заплакала.

— Анна, девочка моя, — сказала я. — Мы обо всем поговорим завтра, когда останемся вдвоем.

— Да, папе совершенно не обязательно это знать, во всяком случае пока.

— Да, да.

Вернулся Арне, и его чуть не хватил удар, когда он взглянул на коляску.

— Юханна, что за чертовщина?! Ты что, не видишь, что шплинты повылетали и колеса вот-вот отвалятся? Ты в своем уме?

Он разобрал коляску, возился с ней битый час, но в конце концов остался доволен работой и только временами беззлобно ворчал: «Ох уж эти бабы».

В кухонное окно светило солнце. Было очень тепло. Мы раздели девочку, и она, голенькая, радостно ползала по войлоку, которым мы застелили кухонный стол. Пришел Арне и долго сидел на диване, взяв на руки внучку и время от времени повторяя:

— Какое чудо.

Чудо пописало на деда и облегченно улыбнулось.

Арне просто растаял от умиления, а потом сказал:

— Она похожа на Юханну и на Ханну. Ты видишь?

— Да, — ответила Анна, — и я очень этому рада.

Хорошая погода держалась целую неделю. В понедельник мы снова сидели под вишней, и я наконец узнала правду. Все оказалось еще хуже, чем я предполагала.

Я не могла найти слов утешения.

После обеда мы, взяв Марию, пошли гулять на гору, и я рассказала Анне о Рагнаре и Лизе.

Анна слушала меня с широко открытыми глазами. Эту историю она не знала.

— Эти два человека очень похожи — теплые, остроумные, но… совершенно легкомысленные.

Синие глаза Анны потемнели, когда она, помолчав, сказала:

— Ты права, но очень печально, что я — не Лиза.

Я и сама об этом подумала.

Положение казалось мне отчаянным.

Но в конце недели мы получили первое письмо из Америки, и я, видя, с какой жадностью Анна его читала, поняла, что она никогда не уйдет от Рикарда.

Тем летом мы с Анной много говорили о мужчинах, об их непостижимой загадочности. Я рассказала Анне о том, как Арне ударил меня вскоре после свадьбы, а когда я ушла к маме, она, услышав мой рассказ, равнодушно пожала плечами.

— Я предполагала, что отец, мой чудесный папочка, не раз поколачивал маму.

— Это было совсем другое время, — возразила Анна. — Но почему ты вдруг заговорила об Арне?

— Просто я о нем подумала.

— Этого больше не повторялось?

— Никогда.

Я рассказала Анне, как меня защитил Рагнар.

— Думаю, что он пригрозил Арне либо сообщить в полицию, либо просто поколотить его. Он намного выше и сильнее моего мужа.

Мы надолго замолчали, думая о том, что сила — это единственный язык, который понимают мужчины.

Потом Анна заговорила:

— Я давно заметила, как он медленно душил тебя своей невероятной властностью. Поняла это, когда мне было двенадцать лет, — помнишь, когда ты устроилась на работу на неполную ставку.

От ребенка ничего не скроешь — мне следовало бы это знать. Сама мысль причинила мне боль.

— Все дело было в деньгах, — призналась я и рассказала Анне, что была в доме служанкой, выпрашивавшей каждую копейку. Я не стала говорить, что теперь постепенно возвращаюсь в это же состояние, — мне не хотелось ее тревожить. Но она, видимо, и сама это поняла. Во всяком случае, уловила смысл моего рассказа, так как заговорила о том, что у нее есть свой твердый доход за изданную книгу и есть заказ на следующую.

— Ну и, кроме того, я пишу статьи в газеты и журналы.

Поговорили мы и о матерях наших мужей. Анна сказала:

— Тебе никогда не казалось, что моя свекровь больна, психически больна? Мне иногда кажется. Но я не хочу так думать. Мне не нравятся современные теории, которые все зло объясняют психическими болезнями.

Когда мы вдоль берега возвращались домой, я спросила, не считает ли она такие болезни наследственными. Анна так не думала.

— Просто я никогда бы не решилась доверить дитя свекрови.

Анна несла Марию в висящем на груди рюкзачке, который Арне называл кенгурятником. Ею вдруг овладело отчаяние.

— То же самое касается Рикарда, как и его проклятой мамаши.

Она была менее уверенной в себе матерью, чем я — пугливой и неловкой. Ничего удивительного — я родила ребенка, когда мне было тридцать пять, а у Анны первенец появился в двадцать четыре. Но это меня нисколько не тревожило — неловкость с лихвой искупалась нежностью к дочери. Однажды вечером у Марии случилась желудочная колика, и Анна, взяв ее на руки, принялась ходить по комнате взад и вперед. Но девочка кричала так, что мы в конце концов уложили ее в кроватку. Я принялась успокаивать малютку, а Анна по телефону вызвала детского врача. Он пришел и сказал то же, что говорила и я: что это нормально и никаких причин для беспокойства нет.

Но Анна все равно была сама не своя от страха и дурных предчувствий.

С работы вернулся Арне, погладил внучку своими большими руками, поднял ее из кроватки, прижал к себе и тоже принялся расхаживать с ней по комнате, приговаривая: «Успокойся, малышка, не плачь, сейчас все пройдет». Через две минуты Мария умолкла и крепко заснула.

Анна плакала от счастья на груди Арне, говоря, что сейчас вдруг вспомнила, что чувствовала, когда была маленькая и пугалась, но папа брал ее на руки, и страх сразу куда-то исчезал.

Анна плакала еще горше до тех пор, пока Арне не сказал, что своим беспокойством она только пугает ребенка. Надо держать себя в руках, добавил он.

Я знала, почему Анна плакала, но промолчала.

Приехала на машине Кристина Лундберг и привезла все вещи Анны. Кристина была рослой некрасивой женщиной с большим крестьянским носом, тяжелыми веками и ироничным ртом. С ней приехали двое мальчишек, и эти хулиганы тотчас принялись носиться по дому и саду. Что еще хуже, они сразу нашли дорогу к гавани.

Чудесные мальчики.

Понравилась нам и их мама. На такого человека всегда можно положиться. Она была еще более красная, чем мы, — она была коммунисткой. По вечерам на кухне они с Арне до хрипоты спорили, обсуждая преимущества реформированного социализма и диктатуры пролетариата. В споре они переходили на повышенные тона и теряли голову. В выходной день они с Арне взяли с собой мальчиков и ушли кататься на лодке, оставив в покое Анну, Марию и меня.

В воскресенье, когда они вернулись, Кристина собрала вещи и поехала дальше, к своим родственникам, в какую-то деревню в Вестерётланде.

— Жалко, что ты не можешь задержаться у нас подольше, — искренне сказала я.

— Мне у вас тоже понравилось, — ответила она, — но ведь надо же иногда погладить по головке и родственников. — Кристина погрустнела, но потом решительно стряхнула с себя печаль. — Да и для мальчиков это неплохо. Всем будет легче, так как у мамы есть работники. Она уже наняла местную девушку, которая станет следить за детьми, так что маме будет не тяжело. — Должно быть, она заметила мое удивление и сказала: — Так, значит, Анна ничего вам не рассказала? Мой отец землевладелец и граф — голубая кровь, высокомерный и в целом довольно ограниченный.

Я так подробно описываю этот момент, потому что тогда я впервые поняла, что мир мы воспринимаем в полном соответствии с нашими предрассудками и предубеждениями. Крестьянская девушка исчезла. Длинный нос и тяжелые веки стали аристократическими.

Она сразу показалась мне изысканной и элегантной!

Письма из Америки шли непрерывным потоком. Как только приходило очередное письмо, Анне сразу становилось легче, у нее даже лицо делалось просветленным. Наступил июль с его обычными дождями. Теперь я часто оставалась одна с Марией, потому что Анна работала над книгой, а я пела малышке песенки и слушала треск пишущей машинки, доносившийся со второго этажа. При любой погоде я гуляла с коляской по улице. Это было полезно не только девочке, я сама стала гибкой и подтянутой.

Анна считала, что я нисколько не постарела.

Внезапно меня посетило еще одно отчетливое воспоминание. Это было во второй половине дня, на улице вечерело, в окна стучал дождь, и Анна вдруг сказала:

— Отчего бы нам не посмотреть украшения?

Я понимаю, что надеюсь впихнуть слишком много в это свое неуклюжее жизнеописание. Например, это воспоминание о нашей норвежской родне. Тетя Астрид умерла скоропостижно — она заболела после того, как немецкие сапоги стали маршировать по улице Карла-Юхана и дошли до Мёллергатан, 19, где жил рыботорговец Хенриксен. Мама получила короткое письмо от одного из сыновей Астрид, а я более пространное послание от его жены Нинне. Это были единственные родственники, с которыми мы встречались во время нашей поездки в Осло. Мы опечалились, но мама нисколько не удивилась. Она всегда знала, что Астрид уйдет из жизни, если та перестанет ее устраивать.

Через некоторое время раздался телефонный звонок. Звонил адвокат из Осло! Он сказал, что по завещанию Астрид оставила мне все свои украшения и драгоценности. Адвокат также сказал, что стоимость наследства не слишком высока и норвежские родственники хотели бы — просто для памяти — оставить их у себя.

Я рассердилась и коротко сказала, что речь идет о наших родовых ценностях, и я, конечно, хотела бы их получить. После этого я сразу отправилась к маме, которая тогда еще жила в Хаге. Мама высказала все, что она думала, сначала Богу на небе, а потом Рагнару по телефону, и Рагнар разозлился как черт. Благодаря ему вся эта круговерть продолжалась недолго и закончилась в адвокатской конторе на Эстра-Хамнгатан, у симпатичного пожилого еврея.

Я записала имя норвежца, который мне звонил, и вскоре наш гётеборгский юрист получил копию завещания и опись ценностей.

— Слава богу, этот норвежский адвокат оказался порядочным человеком, — сказал наш адвокат.

Я послала посылку с продовольствием моим норвежским кузинам и кузенам, но писем им больше не писала.

Я почти забыла об этом событии, оно казалось сущей мелочью в те тяжелые годы. Но в конце лета тысяча девятьсот сорок пятого года мой адвокат поехал в Осло и вернулся с большим коричневым пакетом, который вместе с квитанцией вручил нам с Арне в своей конторе. Арне не воспринимал это дело всерьез до того осеннего вечера, когда мы в присутствии мамы и Рагнара вскрыли коричневую бумагу, извлекли из пакета синюю шкатулку и открыли ее золоченым ключиком.

Там были броши и кольца, ожерелья с красными рубинами, браслеты и серьги. Но больше всего было старинных монеток разной формы. Серых. Из чего они могли быть? Из олова? Или они все же были серебряными? Анна молчала и смотрела на все это богатство широко раскрытыми от удивления глазами. Мама сказала, что это нечто большее, чем наследство. Она все покупала у Хенриксена и много лет расплачивалась этими монетами. Рагнар сказал, что их надо оценить, а Арне считал, что их надо надежно спрятать.

Были там и тяжелые золотые кольца.

— Карловы кольца, — сказал Рагнар.

Он рассказал историю об одном крестьянине из нашего рода, который нашел огромную монету, когда копал ямы под столбы для новой изгороди. Говорят, что этот дукат обронил Карл XII, когда останавливался в тех местах. Тот крестьянин верил в эту легенду. Монету расплавили и сделали из нее два обручальных кольца, которые с тех пор стали переходить из поколения в поколение.

— Это насколько я знаю, — добавил Рагнар.

Анна взвешивала на ладонях тяжелые кольца, и глаза ее светились золотистым отблеском.

Рагнар улыбнулся девочке и рассказал о великих богатствах, зарытых в этой нищей местности. Когда наконец принялись строить дорогу между Эдом и Нёссельмарком, землекопы нашли большой клад серебряных монет семнадцатого века.

Анна удивленно посмотрела на дядю, и он объяснил:

— Жить в этом пограничном районе было небезопасно. Западный край становился то норвежским, то шведским. Когда Карл Двенадцатый жил в Эде и планировал поход в Норвегию, многие богатые люди зарывали свои сокровища в землю.

Мама взяла одну из изящных монеток, и мы услышали необычную историю о норвежском златокузнеце, бежавшем из Бергена и обосновавшемся в маленькой деревушке близ Фремгордена.

— Это была настоящая глушь! — сказала мама.

Там кузнец жил много лет с женой и детьми, завел кузницу и делал броши, бусы и серебряные монетки. Он называл их тайным серебром.

— Вы же сами видите, что он смешивал серебро с дешевыми металлами, — сказала мама, — поэтому они такие серые.

Помню, что я хотела подарить одно из колец Лизе, но Рагнар воспротивился, сказав, что если Лиза захочет золотое кольцо, то ей его подарит муж.

Арне все выходные думал, как нам решить проблему — сохранить сокровища. Потом он купил несгораемый сейф и оборудовал тайник под полом кладовки. Мы не стали оценивать драгоценности, нас это не особенно интересовало. Мы считали спрятанные сокровища страховкой, средствами на черный день.

И вот теперь, шестнадцать лет спустя, Анна захотела посмотреть эти украшения, но я сказала, что она, конечно, имеет на это право, так как все эти побрякушки принадлежат ей, но нам придется дождаться папу, так как я не могу открыть тайник.

— Там находятся твои украшения, — сказала Анна.

— Мне не нужны излишества, — сказала я. — Я даже не имею понятия, как открывается этот тайник.

— Но, мама…

Это был настоящий праздник, когда мы обступили Арне в кладовке — Анна с Марией на руках и я. Арне показал нам путь к тайнику, где хранился сейф с заветной шкатулкой.

— Теперь вы все знаете на случай, если со мной что-нибудь случится.

Потом мы сидели там как и в первый раз, любуясь на весь этот блеск, а глаза Марии сверкали так же, как когда-то у ее матери. Анна взяла в руку одно из ожерелий — отчасти позолоченное, отчасти покрытое светло-зеленой эмалью и усыпанное мелкими камнями.

— Это модерн, — сказала она. — И я нисколько не удивлюсь, если эти камешки окажутся бриллиантами.

— Ты смеешься, Анна, — сказал Арне. — В конце концов, она была всего лишь женой рыботорговца.

— Ты можешь так думать, если тебе нравится, — сказала я.

Потом Анна задумчиво произнесла то же, что в прошлый раз сказал Рагнар:

— Да, материнское наследство нельзя разбазаривать.

В конце июля прекратились дожди, а в конце августа из Америки вернулся Рикард. Он возмужал, в углах рта появились глубокие складки, в глазах читалось страдание.

Я разговаривала с ним только один раз.

— Разве ты не понимаешь, Юханна?

Это был риторический вопрос, не требовавший ответа.

Он склонил голову набок, и я впервые вдруг отчетливо увидела, что он похож на кота, уверенного в своем достоинстве и своей красоте, кота, который ворует еду из кладовки и отчаянно верещит во дворе мартовскими ночами.

У меня всегда были коты. Кастрированные.

Я покраснела от своих мыслей. У меня даже сильнее забилось сердце. Этот мужчина просто сохранил всю свою чувственность, а я пытаюсь по этой поверхностной черте понять его сущность. Какие глупости!

* * *

Когда они уехали, дом опустел, и мне стало очень одиноко. Мне страшно не хватало Марии. Я много думала об Анне, о том, что она рисковала многое потерять. Я не совсем понимала, что именно она может потерять, потому что у меня самой этого просто никогда не было. Но есть вещи более важные, нежели удобства.

В следующие годы мы много занимались домом. Он обветшал и требовал ремонта. Как обычно, Арне почти все делал сам — вечерами и в выходные дни — или пользовался дешевой помощью своих друзей — жестянщика и электрика.

Как только Арне вышел на пенсию, он тотчас оборудовал на чердаке еще одну комнату.

Днем я шила занавески для заново покрашенных окон, не без влияния Анны это были простые белые шторки.

Но лучше всего я помню сны, которые снились мне в то время, особенно первый. Мне снилось, что я нашла дверь в стене новой комнаты на чердаке. Я открыла ее и вошла в длинный, узкий и страшный коридор. Ощупью я двинулась вперед, вокруг было темно, коридор становился все уже, но постепенно я стала различать впереди свет. Там находилась еще одна дверь. Она была слегка приоткрыта. Я долго колебалась, прежде чем постучать.

Из-за двери прозвучал до боли знакомый голос: «Войдите!» Этот голос я слышала каждый день тысячу лет. Наконец-то! Я открыла дверь и увидела отца. Он сидел за столом. Подняв голову, он закрыл лежавшую перед ним книгу. Комната была заставлена книжными шкафами, набитыми книгами. Полки, высившиеся до потолка, прогибались под тяжестью сотен томов. За ухом у отца торчала автоматическая ручка с золотым пером, а на столе лежала записная книжка. В углу стояла маленькая девочка и смотрела на меня лучистыми карими глазами.

— Хорошо, что ты пришла, Юханна. Ты поможешь мне в поисках.

— Что вы ищете, отец?

Я проснулась и теперь никогда не узнаю, что он мне ответил. Я села в кровати, немного испуганная, но счастливая. Я вспомнила еще, что библиотека доставала не до потолка, а до неба. Потом я подумала, что в этом сне не было ничего поразительного, все в нем было давно мне знакомо.

Сон повторялся, он изменял свою форму, но смысл его оставался прежним. В нем обязательно присутствовало ощущение чего-то очень хорошо знакомого. Один раз из коридора я поднялась по крутой лестнице, ведущей в лабораторию, где я снова обнаружила отца. Он сказал, что живет в ней и производит химические опыты. В лаборатории стоял сильный и резкий запах. Отец снова обрадовался моему приходу и попросил о помощи.

Эти сны вынуждали меня заниматься уборкой. Когда по утрам я долго не могла избавиться от ночных впечатлений, я вставала, вытряхивала половики и мыла окна.

Мой дом никогда не стал таким, каким я хотела его видеть. Он так и не был закончен. Самое лучшее, что здесь было, — это море, шумевшее за стеной. У меня вошло в обычай каждый день, в любую погоду гулять вдоль берега по старой рыбацкой деревушке. За время этих многолетних прогулок я многое узнала о море, я узнала, как оно звучит и пахнет в шторм и в штиль, в пасмурную и солнечную погоду, в тумане. Но я так и не смогла проникнуть в его намерения, во всяком случае, не могла выразить свои ощущения словами. Море было могучим и необъятным, это было как присутствие Бога.

На такие мысли меня навела София Юханссон. У меня появилась новая подруга, не похожая на Ракель так, как только могут быть не похожи два человека. София была женой рыбака из старой деревни.

Как я уже говорила, старое местное население не дружило с нами, новоселами. Но у Софии был очень красивый сад, и я однажды остановилась возле ее забора, чтобы полюбоваться на анемоны, большие темно-синие цветы с черными пестиками.

— Я просто любуюсь на ваши цветы и восторгаюсь ими, — сказала я подошедшей хозяйке.

Она одарила меня теплой улыбкой:

— Да, они красивы. Я могу выкопать для дамы несколько корешков.

Я залилась краской от радости и сказала, что с удовольствием возьму эти цветы.

— Я знаю, я видела ваш сад.

На следующее утро она пришла с узловатыми коричневыми корешками и помогла мне найти место, где цветы смогут приняться. Я предложила женщине кофе, и, так как погода была хорошая, мы сели у стены между розами. У меня была низенькая старинная белая роза, вьющаяся по земле. Эта роза невероятно понравилась моей гостье, и мы договорились, что ближе к осени я выкопаю для нее один куст.

— Думаю, мы можем перейти на «ты», — сказала я.

Она снова мило улыбнулась, и с тех пор мы часто встречались в ее или моем саду. Говорили, как всякие женщины, об очень многих вещах. Ее два сына владели одной лодкой, но мужа у нее не было, он погиб в море много лет назад.

— Как же это было тяжело, — сказала я сочувственно. — Сколько лет было тогда мальчикам?

Мальчики тогда ходили в школу, но лодка, на которой погиб отец, перешла в их собственность. Когда истек срок страховки, они получили деньги и купили новую лодку.

— Их не интересует земля, моих сыночков, — сказала она.

Была у нее еще и дочь, продававшая рыбу в «Альянсе».

Тут я заинтересовалась и рассказала, что я много лет там проработала, да, собственно, до прошлого года.

— Правда, в последнее время я работала только по субботам.

Она знала об этом, так как ее дочь видела меня на рынке и очень этому удивлялась.

— Почему?

— Ну ты же из образованных, — сказала София.

— Ничего ты не знаешь, — ответила я и, не успев даже подумать, рассказала ей, что росла в Хаге, рассказала о матери и братьях, об отце, который умер, когда я была еще ребенком. Ей понравилась моя история, и она в ответ рассказала свою — о детстве в рыбацкой деревушке, где отец, братья, двоюродные братья и соседи — все ходили в море, добывая хлеб насущный. Это был мужской мир, он целиком и полностью опирался на мужчин, на их силу и умение. Но я поняла, что она никогда не знала унижения и не страдала женскими обидами.

— Потом я была спасена, — сказала она, и лицо ее просияло.

Я была озадачена, но не отважилась задать вопрос, понимая, что она слишком умна, чтобы питать наивную веру в чудеса на Троицу.

Не говоря уже о предрассудках.

Я не помню, в каком году это было, когда весенний шторм превратился в ураган и море, выйдя из берегов, перекатывалось через мостки и дома, в щепки разбивало лодки и рвало причальные цепи. Слава богу, что наши съестные припасы находились не со стороны моря, а в хорошо укрепленном ларе с подветренной стороны, между домом и горой. Но брезент, которым он был укрыт, был сорван ветром и взлетел в воздух, как огромная черная птица.

Ураган свирепствовал трое суток, а когда он наконец ушел дальше, я обошла сад и пережила ужас. Старые яблони были сломаны. Розы стояли в соленой воде, которая во время урагана перелилась через стену и осталась на участке. Соседка крикнула:

— Ты слышала, что одну лодку унесло в море вместе с экипажем?

Я задрожала всем телом и, включив радио, услышала то, чего больше всего боялась. Это была лодка с сыновьями Софии. Я выкопала свои самые лучшие розы, пошла в рыбацкую деревню и постучалась в дверь Софии.

В доме было много женщин. Они молились за души ее мальчиков.

София была бледна и надломлена. Она не плакала, плакала я, когда, протянув ей цветы, прошептала сквозь слезы:

— Чем я могу тебе помочь?

— Ничем, они теперь у Бога, — ответила она.

Вернувшись домой, я расплакалась еще сильнее. Бог жесток, как всегда говорила моя мать, если он вообще существует.

Я так и не смогла помочь Софии. Но если бы ее не было в тот год, когда мама лежала у меня в доме и умирала, то, думаю, я бы не справилась.

Каждое лето Анна привозила к нам с Арне Марию, и между ней и мной установились отношения, о которых я всегда мечтала. Мы неторопливо бродили по окрестностям и открывали все новые и новые места в горах и на берегу моря. Господи, как же много на свете вещей, перед которыми можно застыть в благоговейном восхищении: огромные, красивые в своей дикости валуны, полевые цветы, которых мы никогда прежде не видели. Мы рвали их и украшали ими дом. Я уже не говорю о червях и насекомых. Головастиков мы ловили и пускали в тазик в подвале. Головастики потом куда-то исчезали, но я не говорила Марии, что их съедает кот.

Девочка очень его любила.

На каждое Рождество мы ездили в Стокгольм. Рикард и Анна успокоились, отношения между ними стали лучше. Но я по-прежнему не рисковала задавать вопросы. Анна ждала ребенка.

— В мае у нас будет еще одна девочка, — сказал Рикард.

— Откуда ты знаешь, что это будет не мальчик? — спросил Арне.

— Анна уверена. У женщин из дальсланского рода есть какие-то мистические способности.

Арне только покачал головой, но потом рассказал Рикарду, как Астрид еще в середине тридцатых сказала, что нацисты будут маршировать по улице Карла-Юхана.

Мы договорились, что заберем Марию весной к себе. Я приеду на поезде и возьму ее.

Но… человек полагает, а Бог располагает. В марте я забрала домой маму. Забрала умирать.

— Это не продлится долго, — сказала она.

Но мама ошиблась. Она хотела умереть, но не хотел ее организм. Он оказался сильнее ее.

Это было очень тяжело. Моя подруга, патронажная сестра, приходила три раза в неделю, обрабатывала маме язвы и помогала мне ее мыть. Я взяла в больнице сидячую каталку и подкладное судно. Потом пришел врач и выписал снотворное. Мне стало легче — по крайней мере, я теперь могла спать по ночам. Арне, как всегда, когда становилось тяжело, был рядом — сильный и неутомимый. Но он мало чем мог мне помочь, потому что мама сильно смущалась, когда он приходил, чтобы помочь ее поднять.

Это было тяжелее всего. Она была бесконечно стыдлива и одновременно не хотела никому причинять хлопот.

— Наверное, ты хочешь моей смерти, — сказала она мне однажды.

Но это было не так, это было не так, даже когда мне приходилось с ней очень тяжко. Я не испытывала к ней ничего, кроме нежности, нежности, которую я не могла выразить, а она не могла принять. Мне было жаль ее, всей ее темной, убогой и бедной жизни.

Единственным человеком, способным доставить маме хоть немного радости, была София Юханссон. Она приходила каждый день, садилась рядом с мамой и говорила ей о своем светлом Боге. Мама всегда в него верила, но ее вера была мрачна. Она слушала рассказы о другом Боге, и это ее утешало.

— Должно быть, это правда, — говорила мама. — Бог взял у нее мужа и сыновей. Она сама говорит, что он призвал их к себе на суд.

Мне же София говорила, что приходит не спасать и утешать. Она хотела, чтобы я днем погуляла или немного поспала — на случай, если ночь выдастся тяжелой.

В конце мая приехала Анна с новорожденной девочкой. Малин была другой, не такой миловидной, как Мария. Серьезнее, с колючим и проницательным взрослым взглядом. Такая же, как Анна в детстве.

В первый же вечер Анна рассказала, что получила развод. Она не стала скрывать это ни от Марии, ни от Арне. Он пришел в ярость, когда Анна рассказала о другой женщине, журналистке, с которой Рикард жил, пока она была беременной и лежала в больнице на сохранении. У нее был низкий гемоглобин, и роды протекали очень тяжело.

Арне собрался ехать в Стокгольм, чтобы поставить Рикарда на место.

— Тебе придется ехать в Гонконг. Он теперь работает там, — сказала Анна.

Меня резануло по сердцу от того, что сказала Мария:

— Это папин грех.

Мы ничем не могли ей помочь, мы даже не могли оставить у себя Марию. Когда Анна с детьми уехала, чтобы поменять квартиру на меньшую и найти постоянную работу, я позвонила Кристине Лундберг и попросила ее держать меня в курсе.

— Анна такая гордая, — сказала я, — и такая решительная.

— Я знаю. Буду звонить втайне от нее один раз в неделю. Но вы там не волнуйтесь, она сильная.

В июне Арне поехал в Стокгольм помочь Анне с переездом. Она получила двухкомнатную квартиру и место в садике для обоих детей.

Арне говорил то же, что и Кристина:

— Она у нас сильная, справится.

В октябре умерла мама. Умирала она тяжело, до самого конца кричала от боли.

После ее смерти я спала двое суток. Арне позаботился о похоронах, а я, вернувшись к повседневным делам, почувствовала облегчение. Мне стало спокойнее и за нее, и за себя. Хоронили ее в пятницу. На могиле Рагнар произнес речь.

В воскресенье он умер — случайный выстрел на охоте. Я заболела, меня тошнило и днем и ночью, потом начался кровавый понос, и я очень ослабла. Когда я уже не могла стоять на ногах, мы обратились к врачу, и через неделю я оказалась в больнице.

Язва желудка. Операция.

Думаю, что после той осени я так и не стала прежней.

Впрочем, я несколько преувеличиваю.

Просто хочу сказать, что после смерти мамы и Рагнара я стала старухой — окончательно и бесповоротно. Но теперь это было мне безразлично.

Чувствуется, далеко не все хорошо в этом моем рассказе. Беда в том, что я не могу сделать его правдивым. В свое время я читала много книг воспоминаний и всегда находила их неискренними. Очень скоро в любой из таких книг я начинала видеть, как автор выбирает лишь некоторые из воспоминаний, но почему он проливает свет именно на них? Очень быстро начинаешь понимать, что автор хочет спрятать во мраке.

Как поступила я? Уверена, что ничего не выбирала, во всяком случае осознанно. Память сама вела меня, останавливаясь то здесь, то там.

Думаю, что и я оставила в этих воспоминаниях множество пропусков и белых пятен. Но и сама не знаю, что это за пятна. Думаю, это касается вещей настолько тяжелых, что я не осмелилась их вспомнить.

Вот сейчас мне вспомнился день, когда Лиза пришла навестить меня в больнице после операции.

Это была первая, самая трудная послеоперационная неделя. Рана на желудке начала заживать, боль стала меньше, но я была так измождена, что спала и день, и ночь.

Я опасалась встречи с Лизой, мне не хотелось видеть ее скорбь. Вот я опять уклоняюсь от истины — мне просто не хотелось видеть человека, имевшего право скорбеть по Рагнару.

Лиза была бледна, но спокойна и приветлива. Я заплакала и сказала:

— Это так несправедливо, Лиза. Рагнар должен был быть бессмертным.

Она рассмеялась надо мной, и когда сказала, что это ребячество, я ее почти возненавидела. Но она продолжила:

— Ты так никогда и не стала взрослой в отношении к своему старшему брату, ты просто слепо его обожала.

Я действительно зажмурилась и подумала, что она на самом деле права. Я так никогда и не стала взрослой в том, что касалось мужчин. Сначала обожала отца, потом Рагнара. Арне тоже обращался со мной как с неразумным ребенком. Как я могла дойти до этого? Я упивалась своим унижением, как горько-сладкой карамелькой.

— Но Рагнар был превосходным человеком, — сказала я наконец.

— Ну да, — согласилась Лиза. — Он оставил после себя пустоту. Но она уже заполнилась — облегчением.

Заметив мою растерянность, она стала необычно красноречивой, что было для нее совсем не характерно:

— Ты не понимаешь? Мне не надо больше без сна лежать ночью в постели и ждать его возвращения, не надо думать, где он и с кем, не надо догадываться, кем от него пахнет на этот раз. Все, я в последний раз выстирала его испятнанные кальсоны. Хватит.

— Лиза, милая Лиза…

— Да, да, — сказала она.

Постепенно мы успокоились.

Полчаса она рассказывала мне о своих планах на будущее. Она купила большую квартиру в каменном доме на Спренгкулльсгатан, наискосок от своего магазина. Она переедет туда и приспособит одну из комнат под швейное ателье.

— Хочу расшириться, — сказала она. — Мы с мальчиками продаем транспортную контору и думаем купить большой магазин на углу — там, где в прежние времена Нильссон торговал одеждой. Мы его переоборудуем, сделаем красивым и изысканным. Анита занялась этим, придумывает выкройки. На следующей неделе мы с ней поедем в Париж, посмотрим новые модели.

Я внимательно ее слушала. У моей постели сидела новая, незнакомая мне прежде сильная Лиза. В тот момент она была мне отвратительна. Она плюнула на моего брата, да, это так. Но еще хуже было то, что она была на воле, а я — в клетке.

— Я помню, как мне позвонила Анна и рассказала о своем разводе. Я поздравила ее от всего сердца. Рикард Хорд — фокусник, такой же, как Рагнар. Господи, Юханна, если бы я смогла сделать то же, что она, когда была молода.

Это был единственный момент, когда она погрустнела.

Собравшись уходить, Лиза сказала:

— Сейчас идет полицейское расследование несчастного случая на охоте. Все говорит о том, что друг, застреливший Рагнара, невиновен. Рагнар покинул свое место и вышел из леса прямо за лосем. Это была его вина — нарушение правил и утрата бдительности.

Я изо всех сил старалась подавить мрачные мысли мыслями еще более мрачными. Например, об Аните, золовке Лизы, которую я страшно не любила. Она училась в швейном объединении и шила красивые платья, такие же красивые, как она сама. Эта особа способна вырвать то, что ей нужно, из глотки. Я уже знала, кто будет хозяином в новом предприятии Лизы, и от души надеялась, что их затея лопнет ко всем чертям.

Потом мне стало стыдно — я вспомнила, что говорил Рагнар: «Анита напоминает мне тебя в молодости, когда ты работала на рынке у Ниссе Нильссона».

Вечером у меня началась лихорадка, мне сделали укол, и я уснула. Я проспала ужин и проснулась только в четыре часа утра, без температуры и с совершенно ясной головой. У меня теперь была масса времени обдумать то, что сказала мне Лиза. О фокусниках, таких, как Рагнар и Рикард. Об Арне, который не был фокусником и во многих отношениях был еще более инфантильным, чем я. О том, что я знала это и сама сделала его сильным человеком, отдав ему власть в семье.

Потом я снова думала о Рагнаре. Может быть, он так покончил с собой?

Наступило время посещений. Пришел Арне. Лицо его сияло от радости. Он поговорил с заведующим отделением, и тот сказал, что на следующей неделе меня выпишут.

— Без тебя дома стало чертовски пусто, — признался Арне.

Звонила Анна, спрашивала, смогу ли я на следующее лето взять детей.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы тебе помочь, — сказал он, и я, улыбнувшись, уверила его в том, что конечно же мы сможем, и это будет чудесно и весело.

Я рассказала о посещении Лизы, о ее грандиозных планах и о полицейском расследовании. Но Арне все знал. Об этом писали газеты, а кроме того, циркулировали самые невероятные слухи о том, что транспортное предприятие Рагнара обанкротилось. Но потом сплетни утихли, контора была в порядке, а вдова получила большую сумму за продажу предприятия.

— Ты не думаешь, что Рагнар… покончил с собой?

— Нет. Если бы Рагнар хотел свести счеты с жизнью, он выбрал бы другой способ и не стал бы ставить друга в двусмысленное положение. Думаю, что он просто устал и к тому же горевал о Ханне.

Мне стало легче. В глубине души я знала, что Арне прав. Потом я долго думала о том, какие крепкие узы связывали «шлюху» и ее незаконнорожденного сына. Но никто, кроме меня, этого, кажется, не понимал.

Годы приходили и уходили, дети приезжали и уезжали. Самое ужасное в старости — это не утомление и недуги, самое ужасное — это время, которое, набирая скорость, несется к неизбежному концу, и ты никак не можешь замедлить его бег. Только что было Рождество, и вот уже Пасха. Не успел склониться к закату зимний день, как наступает теплый летний вечер. Между ними ничто, пустота.

Внучки росли и развивались. Развод родителей, кажется, не произвел на них никакого впечатления, во всяком случае, он их не потряс. Они нисколько не скучали по папе. Он жил на верхнем этаже того же дома и брал на себя свою долю ответственности за их воспитание.

— А мама?

— Кажется, она довольна. Там, где мы живем, много детей из распавшихся семей, но наши родители не такие, как все. Они никогда не говорят плохо друг о друге.

Так Рикард вернулся — к Анне и к нам. Они снова поженились. Мне было грустно, я не могла этого понять. Но Анна щебетала, как весенний жаворонок, когда позвонила и сказала, что они приедут к нам на Троицу — Рикард из Италии, а она из Стокгольма. Мне было странно снова видеть его, он стал старше, но выглядел еще красивее. Теперь он был еще больше похож на кота.

Труднее всех пришлось Арне. Они с Рикардом долго о чем-то говорили в подвале, и после этого разговора Арне сказал мне, что теперь он лучше понимает, что случилось. Я никогда не узнаю, что именно понял Арне, но я уверена, что фокусник снова взмахнул своей волшебной палочкой.

Анна родила еще одного ребенка, мальчика, но он умер. Тогда я еще могла ей помочь. Девочки успели вырасти, прежде чем ко мне подкралась болезнь. Вы, наверное, думаете, что она началась с забывчивости, с той забывчивости, когда человек приходит в кухню за какой-то вещью, но не помнит, за чем пришел. Такое случается чаще всего. Я боролась с такой забывчивостью, разработав для себя определенные привычки на все случаи жизни: сначала я делаю это, потом то… Это превратилось в ритуал и в целом работало. Я обслуживала себя и дом и держала в узде свой страх.

Этого хватило на несколько лет.

Но на самом деле болезнь началась намного раньше, когда у меня стали… нарушаться отношения и связи. Когда кто-нибудь говорил со мной, я не слышала слов, я лишь видела, как шевелятся губы. Когда говорила я, меня было некому слушать.

Я осталась в одиночестве.

Арне что-то мне бесконечно объяснял. Анна непрестанно бегала. Мама умерла, Рагнар умер, София ушла к своему Богу. Грета была в сумасшедшем доме, а Лизу я не хотела видеть.

Единственные существа, у которых пока было время и желание меня слушать, были мои внучки. Я так и не поняла, почему дети Анны получились добрее, чем моя дочь.

Но постепенно прекратились мои разговоры и с Марией, и с Малин. Я на много лет погрузилась в полное одиночество, и никто не мог теперь узнать, где я нахожусь.

Последнее, что я помню: все вдруг собрались и встали вокруг меня. У всех были широко раскрытые, испуганные глаза. Мне захотелось их утешить, успокоить, но слова, которые я нашла, не достигали моих уст. Потом была больничная койка с высокими ограждениями и дикий страх замкнутого пространства. Ночи напролет я трясла эти решетки, стараясь освободиться. Сначала Анна сидела со мной целыми днями и плакала. Она перестала бегать. Теперь сближение между нами было возможно, но я утратила все свои способности.

Было уже поздно. Слишком поздно.

Анна. Эпилог

За окнами высотного дома стояла сырая и холодная мартовская ночь. На рынке внизу было полно молодежи и гремела поп-музыка. Перед киосками визжали, тормозя, автомобили. В наши дни по ночам не спят и пригороды.

Задергивая шторы, Анна некоторое время смотрела на большой город, сверкавший огнями до самого горизонта. Угрожающее зрелище, подумалось ей. Где-то там пару недель назад какой-то неизвестный застрелил премьер-министра.

Но она не хотела сейчас думать об Улофе Пальме.

Она в очередной раз взяла в руки рукопись Юханны. Анна снова и снова ее перечитывала, испытывая щемящее волнение и благодарность. Правда, к этим чувствам примешивалось и разочарование. Некоторые вещи хотелось изменить. «Я вечно хочу чего-то поменять, — раздраженно подумала она. — Из-за моего идиотского непостоянства я хочу… чего?

Разгадать твою загадку.

Какая наивность! Жизнь не допускает толкований. Люди раскладывают свои карты как могут, а потом начинают все сильнее и сильнее беспокоиться — верно ли они их разложили? Многие начинают лихорадочно снова тасовать колоду. Но ты всегда была загадочной и таинственной, я хорошо это знала. И эта таинственность высвечивается в самых неожиданных местах твоего рассказа. Некоторые упоминания скользят по тексту легкой тенью и сразу же исчезают. Затем ты снова переходишь к обстоятельному, внятному и упорядоченному повествованию.

Я начну с простого, — подумала Анна, — и тогда смогу легче понять все остальное. Я напишу письмо».

Она села за компьютер:

«Стокгольм, март 1986 года

Дорогая мама!

Этой ночью я напишу тебе письмо, и скажу тебе то, чего до сих пор не отважилась сказать или написать.

Я прочла твою точную, добросовестную историю. Ты сразу вернулась с небес на грешную землю и заняла место среди прочих смертных.

В твоей жизни не было ничего сверхъестественного и неземного.

Само собой разумеется, что я, когда была молода, отнюдь не желала тебя растоптать за недостаточную образованность и самоуверенность. Ты вообще не вспоминаешь о тех временах, в рукописи они проходят мимо, не оставляя ни ран, ни следов. Наверное, ты поняла, что мне была нужна эта идиотская защитная стена учености, как всему моему карабкавшемуся наверх поколению, которое хотело победить, превзойти своих родителей, отрицая свое происхождение.

Я была тогда уверена, что превзошла тебя своим показным и поверхностным образованием. Но когда я сама стала матерью, ты снова заняла свое прежнее место. Помнишь ли ты, как Мария кричала от голода в коляске? Это было ужасно, но я читала — разумеется, в ученых книгах, — что младенца надо кормить строго по расписанию. Но ты сказала:

— Но, Анночка, дорогая…

Этого было достаточно, чтобы меня вразумить.

Сейчас уже поздно, я пишу это письмо в страшном волнении, я одинока, и мне очень тревожно. О, мама, какой здоровой ты была и какой больной стала. Какой ты была сильной и какой надломленной ты стала теперь.

Я помню, как пыталась защитить тебя, отвлекая на себя гнев папы. Так делают многие дети. Ты допускала это? Или ты просто ничего не замечала? Он говорил, что я очень похожа на его мать — такая же гордая блондинка. Может быть, это помогало хоть немного облегчить бремя, давившее тебе на плечи?

Я провоцировала его. Я была намного злее тебя и в этом походила на него. Когда же я стала девушкой и учение принесло плоды, я стала думать и находить слова быстрее, чем он.

Пренебрежение? Да. Классовое превосходство? Да, и это тоже. Это было невыносимо для него, человека, не терпевшего даже самой мягкой критики. Она оскорбляла его, унижала, и это унижение он должен был выплеснуть из себя — на других, то есть на нас.

В детстве ему крепко доставалось от родителей, и, как большинство людей того поколения, он с гордостью вспоминал об их жестоком отношении к себе. Были у него и свои садистские фантазии, потому что ни он, ни другие не понимали, что дать им выход можно в сексуальности.

Ненавидел ли он меня? Бог ему судья. Ненавидит ли он меня до сих пор? Не направлен ли теперь на меня весь его врожденный неизрасходованный гнев? Не потому ли мне так трудно ему звонить и навещать его?

Конечно, я упрощаю. У него множество хороших качеств. Он всегда подставлял плечо, когда становилось тяжело. Никогда не уклонялся от своего долга. Не дала ли ты папе право оскорблять тебя для того, чтобы он напоминал тебе об отце? И что знаешь ты о мельнике из Вермлана, о его темных сторонах, о его сущности? Он пробыл с тобой долго, и я понимаю все, что с тобой было. Несомненно, ребенок пугается таких отношений. Не перенесла ли ты свой страх на Арне?

А я сама? Я поступаю как ты, подчиняюсь и пускаю все на самотек. Рикард сейчас в Лондоне, в трехмесячной командировке. Там у него есть женщина, с которой он спит. Он думает, что мстит мне за «равнодушие», но на самом деле за этим постоянно маячит она, банальная и неинтересная, холодная как лед Сигне из Юханнеберга.

Ее нет уже пять лет. Но что значит смерть для того, кто нетвердо стоит на земле? Да и как может ребенок ощутить под ногами почву, если первая в его жизни действительность, его мама, оказывается обманщицей?

Рикард переменчив, мама, и в этом его неотразимость.

Работая над книгой, я поняла, что самым сильным человеком из нас троих была Ханна. Она обладала здравым смыслом и логикой. Она была реалистом. Когда я думаю о ее представлениях о Боге, я поражаюсь ее смелости, твердости ее мировоззрения. Она и жила в полном согласии со своей верой. Как говорил когда-то твой отец, она всегда рассчитывала на обиды и поэтому никогда их не копила.

Впрочем, как и мы с тобой.

Она могла быть злой, потому что не умела плакать. Но мы плакали так много, словно в нас скопился целый океан влаги.

Но это не помогло нам.

Я ни минуты не сомневаюсь в том, что как человек ты лучше меня, лучше и добрее. Но я сильнее и не склоняюсь перед обстоятельствами до полной от них зависимости. Понятно, что это обусловлено веянием нового времени, моим образованием, которое позволяет мне заботиться о себе и детях. Но силу свою я получила от тебя, мама, а не от отца.

Я очень удивилась, когда поняла, что ты завидуешь моему разводу. Раньше это даже не приходило мне в голову. Как ты говоришь, я не дотянулась до победы и рухнула вниз, как незадачливое ползучее растение.

Наверное, никакой независимости просто не существует в природе.

Когда ты рассказываешь о своей сексуальности, мне становится жалко тебя. Чувственность придает жизни радость, делает ее жизнью. Чувственность пронизывает жизнь, охватывает ее целиком.

Потому-то я так спокойно отношусь к неверности Рикарда.

Завтра я напишу ему в Лондон письмо: «Думаю, что мне не стоит тебя дожидаться…»

Как ты думаешь, стоит ли мне писать так?

Мама, вот и наступило утро. Я поспала несколько часов, и на душе у меня стало спокойнее. Стало меньше предчувствий? Есть одна простая и важная вещь, которую я хочу тебе сказать. То, что ты получила от своего отца, я получила от тебя. В какой-то степени я передала это дальше, Марии и Малин, и смею надеяться, что они обладают большим самоуважением, чем ты и я. Наверное, это не принесет им счастья, как ты думаешь? Но у них есть свои дети и одновременно самоуважение. Ты так и не познакомилась со Стефаном, парнем Малин и отцом Лены. Он был похож на Рикарда и на дядю Рагнара.

Сейчас я снова перечитываю твой рассказ в свете восходящего солнца. Как это странно: ребенок может что-то знать, не сознавая своего знания. Ведь я знала, что и у меня могли быть, должны были быть братья и сестры.

Господи, как ты это выдержала? Я знаю, каково это — терять детей. Я едва не сошла с ума, буквально. Я не рассказывала тебе, как долго находилась я тогда в пограничном состоянии. Мне не хотелось тебя пугать.

То же самое, но, пожалуй, в еще большей степени, относится к войне. Я никогда не думала, что она наложит такой неизгладимый отпечаток на мое детство, какой страх вызвало у меня ее начало. Я помню того немецкого летчика, горевшего над нами в воздухе, помню, как приезжал и уезжал папа. Он был одет в солдатскую форму и говорил о зле. Никогда не забуду я и иностранные журналы, которые я покупала на деньги, оставленные мне Рагнаром.

Но есть вещи, которых ты не видела и не хотела видеть. Они касаются твоих братьев. Ты смотришь на них как на гнусных свиней. Чувствуется твоя потребность в мести, когда ты рассказываешь об их пьянстве, о чистке их грязных ботинок и об их сексуальном бахвальстве. Это было тяжелым испытанием для красивой, умной и одаренной девочки, безусловной любимицы отца.

Я знаю это, потому что дядя Август однажды сказал мне: «Она была папиной куколкой, ради нее он был готов на все. Нас он просто не замечал». Ты можешь возразить, что ими интересовалась мать. Но я не думаю, что этот интерес многого стоил.

Отчасти потому, что после переезда в город она превратилась в живой анахронизм, в необразованную деревенскую женщину. К тому же ее забота душила твоих братьев.

Я не знаю, права ли я, просто я ощупью пытаюсь продраться сквозь джунгли предрассудков и психологических банальностей. Сегодня под утро мне приснился поезд. Я была одна в вагоне. Поезд стоял на каком-то боковом пути. Его прицепили не к тому паровозу. Обо мне забыли. Но здесь не было ничего тайного, ничего внушающего тревогу. Напротив, у меня было время подумать.

Мне пришло в голову, что, наверное, есть и главный путь, на который мы не попали.

Этот путь — любовь.

Наверное, мы обе — ты и я — пленницы любви.

Я вдруг вспомнила одно событие, происшедшее несколько лет назад, когда ты уже путалась, но была еще здесь, с нами. Ты еще могла говорить и радовалась, узнавая меня, когда я приходила навестить тебя. Папа тогда заболел, ему предстояла операция. Я тогда жила одна и металась между госпиталем в Сальгренска, где я навещала папу, и больницей, где находилась ты. Каждый день папа говорил мне:

— У тебя нет времени сидеть со мной. Езжай лучше к маме.

Я соглашалась и летела к тебе. Он улыбался и махал мне вслед рукой.

Через несколько недель его выписали домой, я посадила его в машину, и мы вместе поехали к тебе. Тебя везли в столовую в кресле-каталке. Увидев папу, ты взмахнула руками, как собирающаяся взлететь птица крыльями, и закричала:

— Это же ты, наконец! — Ты обернулась к сестре, которая тебя везла, и сказала: — Вот увидишь, теперь я скоро поправлюсь.

Я ощутила укол ревности.

Почему мужчины делают все, что в их силах, чтобы их было трудно любить?

И еще одна мысль: я уже писала, что я злее тебя. Но, как ни странно, я никогда не злюсь на Рикарда. У тебя же все было наоборот, вся твоя агрессивность была направлена на Арне. Была ли причина в том, что тебе не повезло с ним в сексе? Что ваша любовь не нашла выхода?

Чего я хотела, проследив путь трех женщин? Найти свой дом и вернуться туда?

В таком случае я потерпела неудачу. Никакого дома я не нашла. Может быть, его вообще невозможно найти, во всяком случае, на том пути, какой избрала я. Все оказалось намного сложнее, противоречивее, крупнее и темнее, чем может представить себе ребенок.

Я даже не знаю, удалось ли мне лучше в чем-то разобраться. Но я все же многому научилась и не стану, как ты, мама, проклинать себя и складывать руки, когда на моих глазах какая-то истина начнет раскалываться на тысячи разных истин».

Анна уже заканчивала письмо, когда раздался телефонный звонок. Она удивленно посмотрела на часы. Ровно семь. Кто это звонит в такую рань, да еще в воскресенье?

Страх появился, когда она протянула руку к трубке. Поэтому Анна нисколько не удивилась, услышав голос добровольной сиделки, которая ухаживала за папой в Гётеборге:

— Мы нашли его в квартире без сознания, вызвали скорую и отвезли в Сальгренска.

Анна оделась, торопливо положила в сумку самое необходимое и позвонила в больницу. Прошло довольно много времени, прежде чем ее соединили с отделением неотложной помощи. Утомленный дежурством врач сказал:

— Инфаркт сердца. Вам лучше приехать прямо сейчас, времени у нас не так много.

Она еще успела позвонить Марии: «Ты знаешь, куда я еду».

Анна схватила такси, приехала в Арланду, взяла билет на челночный рейс до Гётеборга, а там снова села в такси и доехала до Ландветтера.

Около десяти она уже сидела у койки отца. Он лежал в палате без сознания под капельницей.

— У вас есть отдельные палаты?

Старика перевезли в одноместную палату. Анна села на стул и вытянула уставшие ноги.

Пришел врач с усталым голосом, послушал Арне сердце и легкие:

— Присоединилось воспаление легких.

В голосе врача прозвучал вопрос. Анна все поняла и сказала:

— Он может поправиться?

— Нет, сердце уже практически отказало.

— Не делайте антибиотики.

Он кивнул и сказал, что сделает все, чтобы старик не чувствовал боли.

Она сидела, глядя на отца. Часы текли незаметно. В голове было пусто. Странно, но она не испытывала никаких чувств, душа была опустошена, Анной овладела полная апатия. Пришла медсестра и сказала, что посидит с больным один час, а Анна может пойти поесть. В холле есть буфет, и если понадобится, то они ее найдут, сказала сестра.

Только теперь Анна ощутила волчий голод.

Она взяла мясное рагу с яичницей из двух яиц и свекольный салат. Она успела позвонить в дом престарелых и сказать, что сегодня не приедет к Юханне. Когда она вернулась в палату, там ничего не изменилось. Она села на стул и снова взяла старика за руку. В семь часов вечера пришла сестра и сказала, что Анне звонят из Лондона.

Она почему-то ощутила громадное облегчение.

— Как дела, Анна?

— Все очень странно и… нудно. — Она устыдилась своих слов.

— Я вылетаю отсюда завтра рано утром, в полдень буду у тебя.

— Спасибо.

— Я говорил с Марией. Она попытается вылететь завтра, но пока не нашла няню для ребенка. До Малин мы не дозвонились, она в Дании, на каком-то семинаре.

Вернувшись к старику, Анна наконец заплакала. Теперь чувства захлестнули ее. Она снова взяла отца за руку и прошептала:

— Ты был таким хорошим папой.

Это правда, подумала она. Он всегда был рядом и всегда был готов прийти на помощь.

Ей мешал его редкий гнев, но в нем было лишь раздражение, но не ненависть.

В половине третьего утра он беспокойно зашевелился. Анна хотела было позвонить медсестре, когда заметила, что отец силится что-то сказать. Сухие губы шевелились беззвучно, Арне не смог произнести ни слова.

Она погладила его по щеке, прошептала: «Я все поняла, папа».

Он смотрел дочери прямо в глаза. Потом он испустил долгий вздох и перестал дышать. Все произошло быстро и незаметно, легко как никогда.

Анна нажала кнопку звонка, и только когда пришла медсестра и скорбно посмотрела на старика, Анна поняла, что он умер. Тихая, ненавязчивая боль переполнила ее. Анна поняла, что случилась беда, с которой отныне ей придется жить.

Плакать она не могла.

После бесконечно долгого минутного молчания сестра прошептала, что Анна может выпить кофе в сестринской комнате, ей все равно надо выйти, потому что сейчас они займутся телом. Послушно, как дитя, Анна вышла в коридор, зашла в сестринскую, выпила кофе и съела половину бутерброда. Потом она вернулась в палату — убранную и чистую. Сестры включили две лампы по обе стороны от койки, а на грудь покойного положили букетик цветов.

Анна сидела рядом с умершим и пыталась осмыслить происшедшее. В пять часов утра она позвонила Марии, рассказала о случившемся и добавила, что дочери пока приезжать не надо. Анна даст знать, когда будут похороны.

Над городом клубился серебристый туман, когда Анна взяла такси и поехала к дому у моря. Над скалистыми островками струилась густая дымка.

Домработница устранила все следы той ночи, когда она обнаружила Арне лежащим без сознания. Анна ходила из комнаты в комнату и, как много раз до этого, думала, что дом утратил свою неповторимость после того, как мама ушла от них в свой мир. Исчезли растения в горшках, не было ни покрывал, ни расшитых подушек. Был только убогий и скудный порядок, каким обычно окружают себя одинокие мужчины.

В доме было холодно. Анна спустилась в подвал, затопила котел, потом поднялась в свою комнату, достала из шкафа одеяло. Улегшись в кровать, она принялась думать о практических вещах, и ей стало легче.

В одиннадцать часов она проснулась. В подвале гудел котел, в доме стояла почти невыносимая жара. Но Анна не стала убавлять пламя, а лишь открыла окна и проветрила комнаты. Спина и руки болели после бессонной ночи, но она решила заняться неотложными вещами: позвонить в Ландветтер, чтобы Рикарда отправили сюда, а не в Сальгренска. Принять горячую ванну. Есть ли в доме еда? Наверное, есть.

Когда она лежала в горячей воде и скованность постепенно выползала из тела, Анна приняла решение: она останется. Она будет жить здесь — весной, а может быть, и круглый год. Она вышла в сад. «Мой сад», — впервые подумала она и устыдилась, увидев, какой он запущенный. Сквозь туман светило солнце, и в его холодном мартовском свете Анна смотрела на выродившиеся розы, которые не цвели уже много лет, на газон, заросший мхом, на полуметровые сорняки, торчавшие из клумб с прошлого года.

Потом она услышала шум подъехавшего автомобиля. Это был Рикард, и она тут же оказалась в его объятиях.

— Щеголяешь в халате на таком холоде и в деревянных сабо на босу ногу, — сказал он, отпустив ее.

— В доме очень тепло, — возразила она.

— Ты что-нибудь ела сегодня?

— Нет, здесь ничего нет.

— Глупышка, — сказал он, и прежде чем она успела что-то сообразить, они уже лежали на узкой кровати в верхнем этаже, и он страстно целовал ее глаза и грудь, и она понимала только одно — что она дома.

И это главное?

Но потом, когда он нашел жестяную банку со старым кофе, сварил и предложил ей выпить, она подумала, что нет ничего проще и лучше, чем то, что Ханна называла лежанием в постели.

Муж не спрашивал Анну об умершем, и она была очень благодарна ему за это.

— Надо ехать к маме, — сказала она.

Рикард взял в Ландветтере машину напрокат, и это сразу облегчило дело. Они составили список покупок и договорились, что он поедет в магазин, пока Анна будет в больнице. Потом они поедят где-нибудь в городе и поедут в похоронное бюро.

— Ты все раскладываешь по полочкам, как всегда, когда испугана, — сказал он, и голос его был теплым от переполнявшей его нежности.

Когда он высадил ее возле больницы для хроников, Анна вдруг впала в панику:

— Что я ей скажу?

— Ты должна сказать все как есть.

— Рикард, пойдем вместе.

— Да, конечно, я только припаркуюсь.

Он ждал Анну, пока она говорила с заведующей отделением. Врач тоже считала, что Анна должна сказать правду.

— Потом мы увидим, поймет она или нет.

Юханна, как обычно, витала в своем бесконечно далеком мире.

Некоторое время они молча сидели возле нее, глядя ей в глаза. Рикард держал ее за руку, а Анна, склонившись над матерью, сказала, стараясь придать голосу скорбную торжественность:

— Мама, послушай меня, сегодня ночью умер папа.

Кажется, она вздрогнула, кажется, она поняла. Нет, это всего лишь самовнушение.

Правда, когда они уходили, Рикард сказал, что рука у мамы дрогнула, когда Анна сообщила ей горькую новость.

Они пообедали в рыбном ресторане на Майнаббе, потом купили еды, потом пошли в похоронное бюро. Господи, как же много решений надо было здесь принять. Анна согласилась на дубовый гроб, отказалась от креста в объявлениях, согласилась на рассылку пригласительных писем, согласилась на какую-то урну. Теперь Анна поняла, что имели в виду люди, которые рассказывали, что заботы о похоронах заглушают скорбь всю первую неделю.

По дороге домой они зашли в любимый мамин магазин «Консум». Потом они поехали на садовую ярмарку и купили цветы для дома. Когда они наконец приехали, на ступеньках крыльца их ждала Малин. Анна улыбнулась, а Рикард рассмеялся от радости. Мария вчера разыскала ее в Копенгагене, друг отвез ее в Хельсингер, где Малин купила билет на паром.

— Мама, ты опять все держишь в себе. Может быть, попытаешься заплакать?

Но она не могла.

Анна лежала на спине и держалась за руку Рикарда, стремясь согреться его теплом. Она выбилась из сил, и возбуждение не давало ей заснуть. Он волновался за нее, она это чувствовала.

— Может быть, снотворную таблетку?

— Нет.

— Ну тогда виски?

— О’кей.

Она выпила виски, как дети пьют воду, и поразилась тому, как быстро пришло умиротворение. Она еще успела сказать, что может легко спиться, и мгновенно уснула. Проснулась она от кофейного аромата, доносившегося с кухни, где разговаривали Рикард и Малин. На дворе стояла чудесная погода.

«Я должна им все сказать», — подумала Анна, спускаясь вниз по лестнице. Она налила себе большую чашку кофе, добавила молоко и сделала глоток.

— Я подумала и решила остаться здесь… на какое-то время. Надо ведь навещать маму.

— Мне нравится эта идея. К тому же Гётеборг ближе к Лондону, чем Стокгольм, — сказал Рикард.

— Тебе будет здесь одиноко, — возразила Малин, — но мы будем приезжать к тебе всякий раз, когда сможем.

— Я подумала и решила позвонить Марии — попросить ее приехать сюда на моей машине, привезти компьютер, принтер, все записные книжки и мою одежду. — Подумав, она добавила: — Я охотно останусь здесь и буду писать.

Слова повисли под абажуром. Точно так же, как и много раз прежде.

Она уронила голову на стол, сдалась и расплакалась.

— Пойду полежу, — сказала она, взяла с собой свернутые в трубочку документы на дом и поднялась на второй этаж. — Я хочу побыть одна, — сказала она, видя их встревоженные глаза.

Она лежала в своей старой детской комнате, пока не перестала плакать. Только после этого она почувствовала, что ее трясет от холода. Боже, как она мерзла.

Она проснулась от вкусного запаха. Еда. Жареная ветчина, картошка, лук. Она встала и на трясущихся ногах пошла в ванную, ополоснула лицо холодной водой, посмотрела в зеркало и подумала, что выглядит старой и изможденной. Но когда она спустилась в кухню, Рикард сказал:

— Ну вот, теперь у тебя снова живые глазки.

— А не два пустых колодца, — сказала Малин и улыбнулась матери.

Анна почувствовала, что против воли улыбнулась ей в ответ.

— Все же это хорошо, что он умер, — сказала она.

— Да, это хорошо и для него, и для нас. Я считаю, что тебе надо думать о том, что он прожил долгую и богатую жизнь.

В этом высказывании не было ничего примечательного, но Анна так давно была погружена в беспросветную бессмысленность бытия, что с трудом понимала теперь слова. Любые слова.

— Долго ли вы здесь пробудете?

— До похорон, — ответили они в один голос.

— Как думаешь, не взяться ли тебе за продажу лодки, Рикард? Было бы неплохо от нее избавиться. К тому же нам нужны наличные.

Рикарду не потребовалось много времени, чтобы составить объявление и передать его в газету «Гётеборгс постен». Потом он уехал на лодочную верфь, откуда вернулся с человеком, который простучал весь корпус лодки и ощупал все ее шероховатости, а затем предложил вполне приличную цену.

— Кстати, о наличных. Не стоит ли нам посмотреть его счета и банковские книжки?

— Неплохая мысль. Я покажу тебе его тайник.

Они нашли потайную коробку, встроенную в заднюю стенку платяного шкафа.

— Хитро придумано, — удивленно произнес Рикард. — Но почему у тебя такой странный вид?

— Я сейчас думаю об одном деле.

— Малин, где мои цветы?

— В подвале. Ты отнесла их туда вчера вечером.

«В подвале!» — подумала Анна.

Малин и Анна помыли все окна в доме, постирали и погладили занавески и купили новую герань на подоконники. Рикард продал лодку — съездил в банк, договорился с оценщицей, спокойной женщиной, которая осмотрела дом и назвала минимально возможную цену.

— Подумайте также и о семейных драгоценностях, — сказала она.

Вечером в четверг приехала Мария. На машине с детьми. Анна едва не задушила их в своих объятиях. После обеда Рикард принес в дом компьютер и принтер.

— Мы оборудуем тебе рабочее место после похорон.

На похороны пришло много народа, больше, чем они рассчитывали: товарищи по работе, однопартийцы, любители парусников. Анна с семьей оказались на похоронах единственными родственниками. Отпевание в церкви и поминки показались Анне призрачным видением.

Она осталась одна. Дни летели, сменяя друг друга.

Каждое утро она садилась за работу над книгой. Дело продвигалось медленно и тяжело. Мысли разбегались. Анна могла, например, долго сидеть за столом и думать о матери Ханны, у которой от голода умерли четверо детей. Потом она задумалась о Юханне и ее выкидышах. Странно, но их тоже было четыре. Она сама пропустила одного ребенка, но, разумеется, она о нем знала.

Двое детей! Значит, был аборт. Как мама на него решилась? Что было за дитя — мальчик, девочка?

— Опомнись! — вслух одернула она себя. Не хватало еще разреветься над клавиатурой.

Она записала: «Думаю, что я никогда не жалела о том ребенке».

Потом Анна задумалась о даме с лицом из слоновой кости, о матери Арне и своей бабушке, и о том, что в описании, данном ей Юханной, не было даже попытки понять свекровь. Это было странно: мама всегда стремилась понять и простить. Должно быть, она слепо ненавидела свекровь, обвиняла ее во всех своих трудностях в отношениях с папой.

«Он все больше и больше становится похож на свою мать», — говорила мама в последние годы. Мне была неприятна фраза: «Анна все бегала и бегала».

Была ли какая-то тайна в жизни бабушки, матери отца, стыд, который выпал из поля зрения из-за ее сумасшедшей гордыни?

Около двенадцати она съела свои хлопья и поехала в больницу кормить мать. Старухи в палате перестали ее бояться. Как все, к чему привыкаешь, становится естественным. Анна познакомилась с другими посетителями — маленькой изможденной женщиной, которая приезжала каждый день кормить своего брата, старика, который ездил через весь город со своей больной ногой, чтобы повидаться с женой.

Было здесь много дочерей, ровесниц Анны.

Они здоровались друг с другом, обменивались замечаниями о больных, о погожей весне и принимались дружно вздыхать, обсуждая, сколько еще протянут эти одинокие старики, лежащие по пять человек в каждой палате.

Анна рассказывала Юханне о саде, о том, как она каждый вечер в нем работает, о том, как приводит его в порядок. Она теперь не задумывалась о том, понимает ли ее Юханна.

— Хуже всего дела с газоном, — говорила она. — Я повыдергивала мох и купила удобрения. Посмотрю, что получилось, когда начнутся дожди.

На следующий день:

— Принялась смородина. Я ее подрезала, обкопала и удобрила.

Однажды Анна пришла в больницу с радостной вестью:

— Представляешь, на розах набухли почки! Помогло, что я их подрезала, подсыпала земли и внесла удобрения.

— Все будет как раньше, как при тебе, мама, — говорила Анна. — Правда, летних цветов стало меньше, из многолетних выжили только пионы — помнишь, те, темно-красные?

В конце концов Анна однажды смогла с чистой совестью сказать:

— Почти все сделано, мама. Теперь все будет хорошо.

Когда сад был полностью приведен в порядок, Юханна умерла — ночью, во сне. Анна просидела с ней ее последние часы и, как папу, держала ее за руку.

Когда Анна утром вернулась домой и принялась обходить сад, она не испытывала скорби — она ощущала одну только свинцовую усталость.

Снова собралась вся семья и помогла с похоронами. Снова на похоронах было больше народа, чем они рассчитывали.

— Я побуду здесь еще немного, — сказала Анна.

— Но, Анна!

— Но, мама!

Рикард, чья командировка в Лондон закончилась, сильно опечалился, я видела это по его лицу.

— Надолго? — спросил он.

— До тех пор, пока мертвые не остынут в земле, — ответила я.

Было заметно, что он испугался, да и сама Анна поняла, что говорит как ненормальная. Все тела были кремированы. Они вместе с Рикардом захоронили урны в могилу Ханны, которая была единственной, кто всерьез готовился к смерти. На вырученные от продажи мельницы деньги она купила участок на кладбище в Гётеборге.

— Какое-то странное высказывание, — осторожно сказал Рикард.

— Ну да. — Анна кивнула, но продолжала стоять на своем: — Оно верное, при всей его несуразности. — Она попыталась объяснить: — У меня есть одна смутная идея: я должна научиться спокойствию. Привыкнуть к мысли о том, что теперь произошло то, что произойдет со всем.

— С чем, например?

«Например, с твоей лондонской женщиной, если говорить конкретно. Мне все равно, кто она и как она выглядит и что она делает в твоей жизни». Анна не сказала этого вслух, но громко рассмеялась, радуясь, что это и в самом деле так.

— Но надо быть реалистами. Я уже заплатил задаток за дом в Рослагене.

Анна кивнула, но была сильно удивлена. Рикард ни словом не обмолвился о покупке нового дома до отъезда в Лондон. Может быть, у него и не было там никакой женщины.

— Дайте мне время.

Малин подвела итог:

— Думаю, это правильно. Ты не готова бросить дом, и я думаю, что этого не произойдет до тех пор, пока ты не закончишь книгу.

Какое это невыразимое счастье — побыть в одиночестве.

Она сгребала граблями прошлогодние листья, складывала их высокими кучами, поджигала, а потом долго стояла у костра, смотрела на огонь и мысленно блуждала в иных мирах. Она гуляла по пляжам, иногда бегала, карабкалась на крутые склоны, бросала с обрывов в море мелкие камешки.

— Вид у тебя совершенно счастливый, — сказал Рикард, когда она встречала его в аэропорту вечером в пятницу. Это был вопрос, и Анна надолго задумалась.

— Нет, — сказала она, сама не понимая, что она хотела этим сказать. — Я просто ничего не жду, — добавила она.

Счастлива ли она? Этот вопрос занимал ее некоторое время после того, как Рикард вернулся в Стокгольм. Вопрос ее раздражал. «С меня хватит, никакого больше счастья», — думала она. Довольно всех этих прелестей, неуверенности и страхов. Счастье обречено, оно разбивается, и его осколки вечно причиняют страдание. Оно кровоточит, на раны накладывают пластырь, перевязывают и воображают, что они затягиваются.

Но мама верно говорила: «Все на свете оставляет следы».

Старые рубцы всегда ноют в непогоду.

Часто приезжала Мария. Она была ближе всех к истине, когда говорила: «Мама, ты впадаешь в детство».

— Да.

Наведывалась и Малин:

— Ты свободна, наконец, мама?

Да, в этом, пожалуй, тоже было зерно истины.

— Я на пути, — ответила Анна и хихикнула. — Как раз сейчас я нахожусь в городе-невидимке неведомого царства. Там люди видят все без слов. Самое главное, что в этой стране нет прилагательных. Я много лет ничего не видела, я не видела деревьев и моря, ни тебя, ни Марию, ни детей. Мне мешали прилагательные, они затемняли зрение.

Анна стала понемногу обживаться в своем неведомом городе. Во всяком случае, надеялась, что обживется. Но она не спешила и действовала осторожно, не проявляя излишнего любопытства. Надо прийти в себя и не жалеть времени и только потом начать задавать вопросы. В остальном она удовлетворялась тем, что задерживалась на интересных деталях.

Например, лица. Ее собственное лицо в зеркале. Лицо девушки с почты, письмоносца и серьезные детские личики в соседнем доме. Лицо Биргера — это был единственный из соседей, кто иногда приходил к Анне в гости. Его светлая улыбка действовала на Анну благотворно — она давно перестала бояться необычной темной глубины его глаз. Еще были мысли. Она стала обращать пристальное внимание на обстоятельства их появления. Мыслей было немного, они появлялись и уходили. Но они удивляли и радовали Анну, как почки, вдруг набухшие на старом, казалось, погибшем розовом кусте.

Когда зацвели яблони и в их цветах зажужжали пчелы, Анна сделала еще одно открытие. Оказывается, поток мыслей можно остановить, и тогда в мозгу умолкает их нескончаемый гомон. Анна вдруг попала в блаженную страну, куда всегда страстно пыталась попасть с помощью медитаций.

Эта новость очаровала и ошеломила ее. Валуны на диких пляжах. Камни. Анна любила их. Каждый камень радовал ее по-новому. Однажды она нашла отполированный морем камень с необычными прожилками. Камень напоминал плод внутри утробы. Анна долго смотрела на этот камень. Глаза ее увлажнились. Она даже хотела взять его домой, но передумала и бросила в море.

Никакое понимание не дается просто, думала она. Но и в малом может содержаться намек на великое.

Вернувшись домой, она увидела стоявших у ворот мужчину и женщину. Они принесли цветы — большой горшок с цветущими рождественскими розами. Женщина показалась Анне знакомой. Где-то она видела это широкое лицо и большие синие глаза.

— Мы с тобой виделись, правда, очень давно, — сказала женщина. — Меня зовут Ингеборг, я дочь Софии. Мы пришли выразить соболезнование и вернуть розы, которые твоя мама подарила моей, когда шторм унес моих братьев в море. Это мой муж, Руне, — добавила женщина, и Анна пожала его сильную руку.

Благодаря их, Анна не смогла сдержать слез.

— Как это мило, — прошептала она, порылась в карманах, достала платок, вытерла глаза и взяла себя в руки. — Я стала настоящей плаксой. Будьте добры, заходите, мы выпьем кофе.

Гости сели в кухне. Анна сварила кофе, добавила корицу и сказала:

— Наверное, никто не знает, что такое потеря, лучше, чем ты, Ингеборг.

— Да, это верно. Хуже всего было, когда погиб отец. Правда, я тогда была маленькая и не могла это понять.

— Твоя мама была ангелом. Знаешь, она приходила сюда каждый день, когда умирала бабушка.

— Да, она была рада, что могла чем-то помочь.

— Когда мама состарилась, она часто вспоминала дорогих ей покойников, говорила: этот умер, тот умер, а София ушла к своему Богу, — сказала Анна.

Теперь носовой платок достала Ингеборг, а Руне начал с беспокойством поглядывать на жену. Поерзав на диване и откашлявшись, он заговорил:

— На самом деле мы пришли не только для того, чтобы выразить соболезнования, но и по делу.

— Руне!

Ингеборг смогла его остановить, и обе женщины заговорили о том, что совсем не знали друг друга.

— Между нами разница в десять лет, а в детстве это много.

— Ты казалась мне такой взрослой и элегантной. Потом ты работала на рынке, как мама.

— А ты казалась немного странной со всей твоей ученостью.

Обе рассмеялись. Потом они вышли в сад, посадили розы на их прежнее место — у подножия горы.

— Ты все здесь так красиво обустроила.

— Да, я успела привести сад в порядок до маминой смерти.

— Она узнала, что твой отец… опередил ее?

— Хочу в это верить.

Они вернулись в дом. Руне сказал, что дом очень хорош и что настало время все-таки вернуться к делу.

— Дело в том, что мы хотим купить этот участок.

Мысли роем закружились в голове Анны.

— И однажды реальность постучала в ее дверь, — прошептала она, облегченно улыбнулась и сказала: — Я бы и сама не могла придумать лучшего решения: чтобы мамин дом и сад достались дочке Софии, которая сумеет о них позаботиться.

Руне говорил о рыночной цене и о том, что деньги у них есть. Анна энергично покачала головой и возразила, что самое важное — это чтобы дом не достался каким-нибудь краснорожим новым богачам, и Руне поспешил уверить Анну в том, что он столяр и сумеет сохранить дом в хорошем состоянии. Анна улыбнулась: «Ты, наверное, помнишь моего папу. Надеюсь, что вы будете здесь счастливы». Ингеборг сказала, что мечтала об этом доме с детства, от этого дома, от молодой семьи и их прелестной дочки исходил свет любви и счастья.

Вот все и решилось, не без удивления подумала Анна. Помолчав, она сказала, что ей надо поговорить с мужем и детьми, и Руне забеспокоился.

Но Анна сказала, что Рикард да и дети будут очень рады.

— Они хотят, чтобы я наконец вернулась домой. Рикард приедет на выходные, и тогда мы снова встретимся и все обсудим. Надо позаботиться о мебели…

— Об этой превосходной мебели из красного дерева?

— Да. Ее делал папа, и я не хочу, чтобы ее выбросили.

— Выбросили? — возмутился Руне. — Ты с ума сошла!

— Вы оставите ту мебель, которую мы не сможем увезти?

— Мы оставим все! — горячо воскликнул Руне, и Анна рассмеялась.

— Эту мебель нельзя вырывать из дома, она — его часть.

Потом она сказала, что есть одно маленькое препятствие — ей надо закончить книгу.

— Три недели, — сказала она. — Обещаю вам справиться за три недели.

Когда они ушли, Анна заглянула в компьютер. Со дня маминой смерти она не написала ни строчки.

— Еще рано, — произнесла она вслух. — То, что я нашла, я уже не потеряю.

Потом она позвонила Рикарду. Она, конечно, ожидала, что он обрадуется, но не думала, что будет кричать от счастья.

— Бог видит, как мне тебя не хватает.

— Мы увидимся в субботу, и ты сможешь познакомиться со столяром Руне.

— Я позвоню гётеборгским маклерам и уточню цену. Как работает принтер?

— Теперь нормально.

Положив трубку, Анна в глубокой задумчивости долго просидела у телефона. Постепенно она начала все понимать. В Лондоне не было никакой женщины. «Если бы я не пробыла здесь эти недели, то рисковала бы стать параноиком».

В семь часов следующего утра она сидела за компьютером и удивленно думала, что, несмотря ни на что, счастливый конец все-таки наступил.

Решение о продаже дома заставило Анну заняться тем, что она уже долго откладывала — разобраться в личных вещах. Она посвятила этому вечерние часы и начала с чердака.

Начав работу, она поняла, что в доме есть многое, о чем умалчивал рассказ Юханны. Например, книги, сложенные на чердаке. Все эти потрепанные книжки были спрятаны в старый матросский сундук. Некоторые книги были рваными. Может быть, мама сохранила их, потому что у нее не поднялась рука выбрасывать книги? Может быть, она рассчитывала их отремонтировать? Некоторые корешки были склеены лентами.

Всю свою жизнь Юханна жадно читала книги. Это чтение должно было оставить отпечаток. Юханна назвала явно меньше книг в своем рассказе — только в начале она написала о Лагерлеф, а потом вскользь упомянула, что каждую неделю брала из библиотеки несколько книг.

Здесь был Стриндберг, все его книги, насколько могла судить Анна. Книги были дешевые, в бумажных переплетах. Издания были разрозненные, страницы в пятнах. Многие места в текстах были подчеркнуты, там и здесь виднелись жирные восклицательные знаки. Самое сильное впечатление на Анну произвел «Идиот» Достоевского в твердом переплете. На полях были многочисленные пометки. Анне потребовалось некоторое время, чтобы разобрать, что писала Юханна на полях. Вынеся книгу на яркий свет, Анна поняла, что напротив каждого подчеркивания Юханна писала: «Это правда!»

Здесь были «Бабушка и Господь Бог» Ялмара Бергмана, «Каллокаин» Карин Бойе, стихи Харальда Форсса, Моа Мартинсона. Все книги были старыми и потрепанными.

Странно!

Произведения рабочих писателей — Лу-Юханссона, Гарри Мартинсона, Вильгельма Муберга стояли на полках в гостиной в твердых новеньких переплетах.

«Почему мы никогда не говорили о книгах? Мы могли бы найти в них наши общие интересы.

Ты не осмеливалась, мама?

Нет, это не объяснение.

Я не хотела слушать? Да.

Ты не интересовала меня как личность, я видела в тебе только маму. Только когда ты заболела и ушла от нас, когда стало слишком поздно, у меня возникли первые вопросы».

На следующий день Анна принялась разбирать мамину одежду, украшения, великолепные вышивки. Красивые, как и сама Юханна. Нашлась шкатулка с украшениями — одни только безделушки. Юханна не любила их, она не красилась, не выпячивалась, не соблазняла.

«Ты и без этого была красавицей, мама».

Она нашла неизвестную ей коробку со старыми фотографиями. Юханна и правда была необычайно красива. А это, наверное, Астрид, на каком-то мосту в Осло. У Анны сильно билось сердце, когда, взяв коробку, она села с ней на диван в гостиной. Вот еще фотография — Астрид и Юханна. Наверное, снимал Арне. Как же они похожи.

И обе не похожи на Ханну. Именно здесь, в хрупком промежутке между земной тяжестью и воздушной легкостью, скрывалось нечто таинственное. Что-то… не от мира сего.

Анна долго колебалась, прежде чем оставить это слово.

Но лучшего она не нашла.

«Было что-то такое, что вы знали, вы обе».

Очень давно под коньком крыши стоял громадный сверток, завернутый в старый парус. Анна потянула на себя тяжелую ткань, и в конце концов ей удалось ее снять.

Перед ней стоял вермланский диван Ханны!

* * *

Когда в пятницу приехал Рикард, он выглядел на десяток лет моложе. Он буквально летал по дому и восторгался: «Как же хорошо ты все разобрала!»

В ту ночь они почти не спали, и Анна впервые подумала: вот она, страна без мыслей и печалей.

Потом они занялись сугубо практическими делами — сортировали и отвозили на свалку мусор. Свалка оказалась на удивление современной. Все было продумано до мелочей — были отсеки для шкафов, старых ящиков, бумаги и металла.

Как они и договаривались, в полдень пришли Руне и Ингеборг. Разговор получился несколько натянутым, словно Рикард стеснялся и чувствовал себя не вполне уверенно.

— Я не коммерсант, — сказал он. — Но я позвонил маклеру, здесь, в Гётеборге, и он назвал цену, которая кажется мне совершенно умопомрачительной. Несколько миллионов.

— Так оно и есть, — подтвердил Руне.

— Нет! — воскликнула Анна. — Это бессовестно, Рикард.

— Согласен, я об этом и говорю.

— Это же квартира, — сказал Руне. — Большая, с видом на море.

— Самое большее — восемьсот тысяч, — сказала Анна.

Теперь смутился Руне:

— Знаете, я не собираюсь извлекать выгоду из того, что мне приходится иметь дело с финансовыми иди отами!

Все четверо оглушительно расхохотались.

— У нас есть деньги, Анна, — сказала Ингеборг. — Понимаешь, мы сохранили страховку за пропавшую лодку.

Руне и Ингеборг не находили ничего сверхъестественного в цене, но Рикард и Анна все равно чувствовали какую-то неловкость.

— Ну что ж, надо отметить сделку выпивкой, — сказал Рикард, перестав упираться. — Все остальное мы сделаем в банке в понедельник.

— Вот так лучше, — произнес Руне, а когда Рикард принес виски, добавил: — В общем, все получилось очень неплохо.

— Но, Рикард, — сказала Анна, когда гости ушли, — почему ты не сказал мне цену вчера или ночью? Или сегодня днем, пока они не пришли?

— Анна, нам было так хорошо. Я не хотел, чтобы мы поссорились.

— Ты меня боишься?

— Скорее твоей серьезности.

Анна почувствовала, что по щекам ее снова потекли слезы. Господи, какая глупость! Рикард рассердился и повысил голос:

— Почему мы не можем быть как все другие? Почему мы не радуемся свалившемуся на нас богатству? Почему бы нам не сесть и не распланировать покупку дома на острове Ри?

Анна рассмеялась и сказала, что Рикард совершенно прав. Жить с деньгами — это просто чудесно.

— Мне не придется платить налог на наследство, потому что дом уже много лет принадлежит мне. Правда, мы должны около ста тысяч.

— Уж если ты наконец в кои-то веки решила обсудить реальность, то я скажу тебе, что выручил за лодку девяносто тысяч. К тому же на сберегательной книжке твоего отца осталось пятьдесят тысяч.

Анна от удивления раскрыла рот:

— Он всегда жаловался на нехватку денег. Почему ты мне ничего не сказал?

— Анна, маленькая моя, почему ты не спрашивала?

«Он прав, — подумала Анна. — Нормальный человек должен интересоваться такими вещами. Я должна наконец спуститься с небес на землю».

— Меня ждет другой сад, — сказала она.

— Именно так.

Весь вечер они просидели за кухонным столом, обсуждая и планируя свое будущее. Анна на лету схватывала то, о чем Рикард долго думал.

— В северном углу мы построим большую современную кухню. В новом доме, понимаешь? Там останется место для ванной и прачечной, для гардероба и прочих хозяйственных помещений.

— А водопровод и канализация?

— Я поговорил со строителем. Он считает, что технически это возможно.

Анна радостно кивала.

— Там я поставлю бабушкин диван, — сказала она.

Они были так возбуждены своими радужными перспективами, что долго не могли заснуть. И это было неплохо, потому что в полночь зазвонил телефон.

Анна оцепенела от страха. «Нет, нет», — шептала она. Рикард побежал к телефону и снял трубку:

— Привет. У тебя совесть есть? Не видишь, который час?

«Кто это?» — подумала Анна, но страх прошел. Рикард был явно рад звонку.

— Да, хорошо, никаких проблем. Но подожди немного, мне надо переговорить с женой.

С лестницы он крикнул, что это Софи Рислюн, она летит из Лондона и хочет по дороге заехать и показать свои фотографии.

— Добро пожаловать! — крикнула в ответ Анна, которая от изумления едва не лишилась дара речи.

— Я же забыла спросить, как продвигаются твои дела с книгой, — сказала она, когда Рикард вернулся. — Это ужасно, что я стала такой странной.

— Теперь с этим покончено, Анна. Кстати, мне потребуется твоя помощь в компоновке и в… языке. Я хочу сделать нечто, отличающееся от сборника репортажей. Но об этом мы поговорим утром.

«Хорошо, что моя рукопись готова, — подумала Анна, когда Рикард заснул. — Но как я могла забыть, что во время командировки в Лондон Рикард писал книгу об этом городе?»

Вместе с Софи Рислюн.

Засыпая, она поняла, что ревновала его именно к ней, к известному фотографу. Паранойя. «Это самый точный диагноз для тебя, Анна», — подумала она и уснула.

— Она похожа на ворону, — сказал Рикард за утренним кофе.

Анна занималась наведением порядка, как всегда, когда нервничала.

— Я приготовила папину комнату. Постелила там для нее и убрала свои бумаги. Так что вы можете использовать для работы рабочий стол. Съезди в магазин у рыбацкой церкви и купи свежее тюрбо.

— Хорошо.

Софи была совсем не похожа на ворону, скорее на ворона. Маленькие проницательные глазки, изучающие и оценивающие. На лице резкие морщины, седые пряди в иссиня-черных волосах.

— Ты совсем не похожа на себя на фотографиях Рикарда, — сказала она. — Я сделаю новые.

— Берегись, — съязвил он. — Рекорд торопливости Софи, когда она делает портреты, — четыре часа.

— Но я все же соглашусь, — сказала Анна. — Я хочу знать, как я выгляжу на самом деле.

— Ты выглядишь собой, — сказала фотограф. — Вообще этим интересуются только тогда, когда становится грустно.

Последовал долгий поздний завтрак, после которого Софи сказала, что хочет отдохнуть.

— Еще бы, — насмешливо напутствовал ее Рикард, — скакала всю ночь неизвестно где.

Обычно Анна плохо понимала журналистский сленг и грубоватый репортерский юмор. Но сегодня он ее нисколько не смущал, и она рассмеялась вместе с гостьей.

Днем Софи распаковала свои фотографии. Рикард присвистнул от восхищения и простонал:

— Кто вообще возьмется писать тексты к таким снимкам?

Анна обошла вокруг стола, чтобы посмотреть фотографии, и Рикард с Софи не сразу заметили, как она побледнела и сосредоточилась.

Вот человек, который знает, подумала она. Софи задерживается на деталях, на мелочах, которые могут сказать все.

— Что случилось, Анна?

Не ответив на вопрос, она повернулась к Софи и прошептала:

— Ты всегда это понимала?

— Думаю, да.

— А я только недавно этому научилась. За три недели, что нахожусь здесь.

— Это хорошо, Анна. Ты этого уже не забудешь. Знаешь, кто увидел один раз…

— Я понимаю.

После долгого молчания Рикард сказал, что понимает, что такому простому человеку, как он, трудно понять подобные вопросы.

— Согласна, — ответила Софи, и Анна присоединилась к ее смеху.

— Женские штучки, — сказал Рикард, и Анна решила, по своему обыкновению, утешить мужа.

— Я тебе все объясню позже, Рикард.

— Он весь внимание, — сказала Софи, и Анна покраснела.

Софи уехала в тот же вечер в свое захламленное, как она выразилась, ателье в Стокгольме. «Увидимся», — сказала она, и Анна нисколько не усомнилась в том, что эти двое непременно увидятся.

В понедельник они, как и договаривались, встретились в банке с Руне и Ингеборг.

Во вторник из Стокгольма приехали дети. Они вместе осмотрели дом и окончательно привели его в порядок. Малин забрала себе письменный стол и два кресла, Мария, которой вечно было некуда ставить книги, отнесла в машину книжную полку. Обе взяли, кроме того, часть старого фарфора, а Рикард инструменты из подвала.

— А ты, мама? Ты ничего не возьмешь?

— Возьму — вермланский диван с чердака.

— Господи!

— Муки сентиментальности?

— Можно сказать и так.

В среду к вечеру все было готово. Утром в четверг должны были прийти Руне и Ингеборг за ключами. Потом нагруженные машины поедут по сороковому шоссе на восток, а потом по Е-4 на север.

Долгая дорога домой, подумала Анна. После легкого обеда, состоявшего из холодного мяса и лосося, Анна сказала:

— Теперь слушайте меня, все. Я расскажу вам одну сказку.

Глаза внучек загорелись, они любили бабушкины сказки. Малин передернула плечами и поморщилась:

— Я не выношу, когда ты становишься сентиментальной, мама.

— Ладно, садитесь смирно и слушайте, — не обратив внимания на язвительное замечание, сказала Анна.

Она рассказала о далеком старом хуторе на границе с Норвегией, о порогах и мельнице, о мельнике, который пришел из Вермлана и посватался к Ханне.

— Это была бабушка вашей бабушки, — сказала она детям.

Она продолжила свою повесть, рассказала о богатой усадьбе, которую предок Ханны получил от самого короля. Рассказала она и о тяжелых временах, о детях, умерших от голода, о хуторах, которые дробились на все более мелкие части.

— Когда последний крупный хозяин умер, усадьба была еще большая, — сказала Анна. — Дочери разделили наследство. Ханна получила мельницу и скотину, а ее братья — меньшие участки земли. Была у них еще одна сестра, похожая на эльфа девочка по имени Астрид, которая вышла замуж в Норвегию. Ей достались семейные драгоценности и все украшения. Говорили, что они стоили больше, чем вся земля.

Анна показала внучкам фотографию Астрид, и девочки в один голос сказали:

— Она похожа на бабушку Юханну.

— Я так и думала, что вы это заметите, — сказала Анна. — По старой семейной традиции украшения и драгоценности должны были переходить в роду от дочерей к их дочерям, — продолжала Анна, и маленькие девочки застыли от волнения. — Но у Астрид не было дочерей, и она решила оставить ценности моей маме. Астрид умерла, когда в Норвегии шла война, но летом тысяча девятьсот сорок пятого года сюда приехал адвокат. Тот день я не забуду никогда, — сказала Анна и повернулась к мужу. — Теперь, Рикард, будь любезен, вооружись нужным инструментом: тебе придется им воспользоваться, ибо сейчас мы достанем из подвала эти драгоценности.

Побледневшие от напряжения дети оцепенели в напряженном ожидании. У Марии расширились и потемнели глаза, а Малин, идя к лестнице, ведущей в подвал, изо всех сил старалась сохранить на лице скептическое выражение.

— Теперь, малютка, тебе придется посчитать, — сказала Анна одной из внучек. — Найди шестнадцатый от входа камень в северной стене.

— Вот он! — крикнула девочка.

— Вот там и стой. Ты, Лена, отсчитай четвертый камень от западной стены.

— Здесь стоит ящик из-под пива, — сказала девочка.

— Мы его сейчас отодвинем.

Кирпичный пол под ящиком выглядел аккуратным и абсолютно нетронутым, но Анна продолжала:

— Теперь ты, Рикард. Вставь долото в стык между кирпичами там, где стоит Лена.

— Но здесь кладка.

— Нет, это имитация.

— Да, черт меня побери.

Он поднял и вынул первый кирпич, за ним второй, потом третий.

— Здесь сейф! — крикнул он.

— Где ключ? — взволнованно воскликнула Малин.

— Ключ у меня. Отлично, а теперь мы отнесем шкатулку в кухню.

Все уселись вокруг стола и как зачарованные уставились на сверкавшие на нем украшения, и Малин сказала, что это глупо, что здесь нет ничего стоящего, но Анна ответила, что, хотя все это никто и никогда не оценивал, она лично считает, что большие красные камни в ожерельях — это рубины, а в брошах блестят бриллианты.

— Разумеется, самые дорогие украшения не принадлежат старому наследству. Они были подарены Астрид, или она сама покупала их в Осло. Ее муж с годами сильно разбогател.

Взяв в руки два тяжелых золотых кольца, Анна рассказала историю о монете, оброненной королем-воином, монете, которую крестьянин, ее нашедший, расплавил и сделал из слитка кольца для своих дочерей.

Потом Анна рассмеялась и сказала, что сказке конец.

— Осталось только одно. Я заказала дополнительные ключи к сейфу и теперь даю каждой из моих дочерей ее ключ.

Они взяли ключи, но от изумления не смогли даже поблагодарить мать.

— Мне кажется, что вы просто лишились дара речи, — сказала довольная Анна и снова рассмеялась.

Под конец Рикард сказал, что его все это нисколько не удивило. Он всегда знал, что женился на женщине из очень таинственной семьи.

На рассвете следующего дня они покинули дом. Ингеборг на прощание сказала, что они всегда будут здесь желанными гостями, и Анна, поблагодарив ее, подумала, как когда-то Ханна, уезжавшая с мельницы: «Я никогда сюда не вернусь».

Примечания

1

Игра слов. По-шведски «водяной» — nucken, «голый» — naken, fall — «случай» и «водопад».

Content

Мариан Фредрикссон
Анна, Ханна и Юханна

Анна. Пролог

Ханна Родилась в 1871-м, умерла в 1964 году

Анна. Интерлюдия

Юханна Родилась в 1902-м, умерла в 1987 году

Анна. Эпилог

Примечания